СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

ЗАПИСКИ СЕГЮРА (1785-1789)

Граф Луи-Филипп де Сегюр (1753-1830) был типичным французским дворянином века Просвещения. По происхождению он — аристократ, выходец из сановной семьи; его отец перед Французской буржуазной революцией конца XVIII в. был военным министром; самому Сегюру после возвращения его из России в 1789 г. Людовик XVI предлагал пост министра иностранных дел. Он верно служил как дипломат феодальной Франции, защищал ее интересы на международной арене. Перед его глазами прошла Великая французская революция, Наполеон, реставрация. Сегюр умер после революции 1830 г., но до самой старости, когда он писал свои сочинения, в частности «Записки» (1825-1826 гг.) ¹, ему вспоминалась дореволюционная Франция, аристократические традиции, которые он противопоставлял буржуазному укладу жизни. «Нынче люди похожи на старого хозяина, думающего только о пользе, который выбросил из своего сада цветы, чтобы в нем росла только рожь, да травы, да плодовые деревья» ², — писал он с горечью. Граф в нем никогда не умирал.

Но граф эпохи Просвещения хорошо понимал, что идеи, рожденные XVIII в., неодолимы: «Люди против своей воли живут среди атмосферы своего века, невольно увлекаются его вихрем; и те именно, которые более всего огорчались его прогрессом, первые содействовали его ускорению». Просветительские идеи исповедывали даже монархи. «Дворяне следовали их примеру... и те и другие позабыли, что разум человеческий... постоянно идет вперед и никогда не отступает... прошедшее возродиться не может; это не что иное для нас, как тень, которая существует только в наших воспоминаниях» ³.

Молодой граф де Сегюр в 1776 г. отправляется в Америку, чтобы принять участие в войне североамериканских колоний за независимость против Англии. Объяснялось это весьма просто. Франция, у которой были неприязненные отношения с Англией, находилась на стороне восставших, и немало аристократической молодежи, особенно той, которая была захвачена просветительскими идеями, отправилось за океан. За участие в боевых действиях Сегюр был награжден орденом. Из Америки он слал во французское министерство иностранных дел сообщения о ходе событий. Донесения в значительной мере помогали французской дипломатической службе ориентироваться в американских делах; они настолько понравились тогдашнему министру иностранных дел Верженну, что Сегюру по возвращении из Америки в 1783 г. был предложен крупный дипломатический пост посла Франции в Петербурге.

Сегюр очень дорожил своим участием в войне североамериканских колоний, а встречая потом своих соратников по этой войне, всячески старался им помогать. В [155] начале русско-турецкой войны 1787-1791 гг. в России появился Поль Джонс — контр-адмирал, известный морской командир американцев, — он поступил на службу в русский флот. Англичане, находившиеся в Петербурге, а в особенности английские офицеры, состоявшие в российском флоте, заявили протест против Поля Джонса как «изменника, мятежника и морского разбойника». Но Джонс был оставлен на службе, отличился в морских сражениях в русско-турецкой войне. В то время США еще не были признаны Россией и не имели своего посла в Петербурге; единственной опорой Джонса оказался Сегюр. Как только американец прибыл в Петербург, он представил его Екатерине II , помог получить назначение в Черноморский флот. Когда потом Джонс был его противниками ложно обвинен в уголовном преступлении, Сегюр вновь выступил ходатаем за товарища перед Екатериной II, и американец уехал из России, получив орден и «приличную» пенсию.

* * *

Таким Сегюр появился в Петербурге. Новый французский посол может служить примером того, как представлялась Россия западному интеллигенту века Просвещения. Взгляды человека Западной Европы на Россию складывались по мере роста международных связей. Прогресс этот не был прямолинейным. Парадокс состоит в том, что о Киевской Руси на Западе знали гораздо больше, чем потом знали о Руси в столетия феодальной раздробленности. на «финишную прямую» знакомство Западной Европы с Россией выходит во времена Петра I и с тех пор уже идет прямолинейно, набирая все большую скорость ⁴.

В годы Сегюра Россия для западного человека была великой европейской державой, игравшей первостепенную роль на международной арене, но державой, которая всего сотню лет тому назад выступила «из мрака веков». Эталоном для суждения об успехах России для Сегюра служил Запад. он то и дело прикидывает: в какой мере Россия сумела догнать Запад? Насколько Россия приближается к привычным для Сегюра представлениям?

Это была проблема многих поколений — «Россия и Запад», которая именно в эти годы рождается и в самой русской историографии. Исторически сложилось так, что Россия отстала от передовых стран Западной Европы. Неизбежно перед русской интеллигенцией, и прежде всего перед историками, вставали вопросы: каким образом России предстоит догонять Западную Европу? Придется ли ей повторять зады Запада или ей предстоит собственная дорога, отличная от путей Запада? В научном плане этот вопрос был поставлен официальным направлением — М. М. Щербатов, И. И. Болтин, — получив свое развитие в полемике между H. М. Карамзиным и декабристами, между славянофилами и западниками, и потянулся затем через весь XIX и XX век.

Проблема «Россия и Запад» специально интересовала Сегюра. Впечатления от столицы и от тех мест, по которым он ехал, были первыми по приезде в Россию. «Я был приятно поражен, когда в местах, где некогда были одни лишь обширные, бесплодные и смрадные болота, увидел красивые здания города, основанного Петром и сделавшегося меньше, чем за сто лет одним из богатейших, замечательнейших городов в Европе» ⁵.

Взгляд приезжего прежде всего упал на привилегированную часть петербургского общества, куда он попал. он присматривался к нему внимательно, ему бросились в глаза как новизна, так и старина в петербургском бомонде. «Когда я прибыл в Петербург, в нем под покровом европейского лоска еще видны были следы прежних времен. Среди небольшого, избранного числа образованных и видевших свет людей, ни в чем не уступавших придворным лицам блистательнейших европейских дворов, было немало таких, в особенности стариков, которые по разговору, наружности, привычкам, невежеству и пустоте своей принадлежали скорее времени бояр, чем царствованию Екатерины» ⁶. [156]

Общий вывод, к которому приходил Сегюр, решая проблему о России и Западе, был в пользу России. Двор Екатерины «был местом свидания всех государей и всех знаменитых лицее века... В ее царствование Россия стала державою европейскою. Петербург занял видное место между столицами образованного мира, и царский престол возвысился до ранга престолов самых могущественных и значительных» ⁷.

Но наблюдения Сегюра вовсе не ограничивались двором и петербургскими верхами. Его взгляд простирался гораздо дальше. Он сразу же увидел социальные контрасты, бросавшиеся в глаза уже в самой столице. «Петербург представляет уму двойное зрелище... С одной стороны, модные наряды, богатые одежды, роскошные пиры, великолепные торжества, зрелища, подобные тем, которые увеселяют избранное общество Парижа и Лондона; с другой — купцы в азиатской одежде, извозчики, слуги и мужики в овчинных тулупах, с длинными бородами, с меховыми шапками и рукавицами, а иногда с топорами, заткнутыми за ременными поясами». Вид простого люда ассоциируется у Сегюра с народами средневековья, которые закладывали основания современной Европы. «Кажется, слышишь тот же язык, те же крики, которые раздавались в Балканских и Альпийских горах, и перед которыми обращались вспять полчища римских и византийских цезарей. Но когда эти люди на барках или на возах поют свои мелодические, хотя и однообразно грустные песни, то вспомнишь, что это уже не древние, независимые скифы, а москвитяне, потерявшие свою гордость под гнетом татар и русских бояр, которые однако не истребили их прежнюю мощь, и врожденную отвагу» ⁸.

Эти строки свидетельствуют о том, что Сегюр был достаточно знаком с русской историей. В данном случае наш автор пытается нащупать причины отсталости России по сравнению с Западной Европой. В качестве таких причин он называет татарское иго и феодальную власть. На эту попытку стоит обратить внимание. Разве не эти причины называл, скажем, П. Я. Чаадаев, говоря об отсталости России. К этому он, как известно, прибавил еще господство церкви. Француз века Просвещения был недалек от истины.

Социальные контрасты, наблюдаемые в Петербурге, были для Сегюра, естественно, неотъемлемой частью контрастов во всей России. Здесь наш автор не всегда последователен. В крепостном праве он был склонен видеть порой не только социальную жестокость; между барином и крепостным Сегюр усматривал и патриархальные отношения. Он восхищается случаем, когда жители одной деревни, узнав, что их барин собирается для уплаты долгов продать деревню, вскладчину собрали для него деньги — они не хотели от хорошего барина попасть под власть плохого. Помещик «после некоторого сопротивления принял дар, с удовольствием сознавая, что его хорошее обращение с крестьянами вознаградилось таким образом» ⁹.

Этот случай достоин упоминания, потому что такого рода взгляды были характерны для феодальной . аристократии, проникнутой антибуржуазными настроениями. Это было характерно особенно для Франции, где в то время капитализм шел в наступление на старый феодальный порядок. Особенно ярко это сформулирует после Великой французской революции А. Токвиль, который противопоставил добрые, патриархальные отношения между людьми в дворянских гнездах безжалостным отношениям людей на капиталистической фабрике, где они подчинены суровым законам чистогана. Помещик не выгонит старого лакея или престарелую няню на улицу — они доживут свой век в его поместье и даже на его счет. А буржуа может выбросить из своей фабрики на улицу сотни людей, до которых ему нет никакого дела. Сегюр, по-видимому, не был чужд таким настроениям.

Но крепостного права во всей его наготе нельзя было не заметить. Оно било в глаза повсюду, ибо простому люду «нет никакой опоры в законах». Произволу помещика были подвержены даже иностранцы, «свободные, но неизвестные, по несчастным обстоятельствам принужденные служить в стране, где господствует рабство».

Положению крепостных наш автор противопоставлял роскошь господ. Это относилось прежде всего к аристократии. Русское хлебосольство, например, в этой среде обычно превращалось в пиры, которые изумляли иностранцев. Сегюр описал один из таких пиров П. Б. Шереметева в его имении Кусково под Москвой. Изумленный [157] француз должен был признаться: «Никогда я не видывал такого множества золотых и серебряных сосудов, столько фарфора, мрамора и порфира. Наконец (что многим покажется невероятным) весь хрусталь на столе на 100 приборов был изукрашен и осыпан дорогими камнями всех цветов и родов и самой высокой цены». Вывод французского наблюдателя был не менее выразителен. «Так-то русские вельможи лишь только вступили на путь просвещения, как уже начали подражать патрициям Рима; в то время в Москве можно было встретить не одного Лукулла» ¹⁰. Эта роскошь тем более поражала, что пребывание Сегюра в России совпало со страшным неурожаем, когда положение народа было особенно тяжелым.

Французский посол обнаружил также, что в Россию наехала изрядная масса всякого рода проходимцев из Франции. Он рассказал, что тогда «в Россию приезжало множество негодных французов, развратных женщин, искателей приключений... лакеев, которые ловким обращением и умением изъясняться скрывали свое звание и невежество. Скорее можно было винить самих русских, потому что они с непонятною беспечностью принимали к себе в дома и даже доверяли свои дела людям, за способности и честность которых никто не ручался. Любопытно и забавно было видеть, каких странных людей назначали учителями и наставниками детей в иных домах в Петербурге и особенно внутри России» ¹¹.

* * *

Сегюр, как и многие его современники, близко знавшие Екатерину, отдавал себе отчет в слабых сторонах ее личности. По словам Сегюра, Екатерина была малообразованным человеком. У нас нет оснований не верить нашему автору, что Екатерина в узком кругу друзей из иностранных послов сама об этом говорила в минуту откровенности и выслушивала замечания собеседников. Как-то она выразила недовольство учеными, которые на поставленные ее вопросы вынуждены были отвечать незнанием. Но вот Екатерина сама заговорила о сюжетах, требующих эрудиции, она стала распространяться о законодательстве в древнем мире. И Сегюр пишет: «Я заметил ей, что она после этого, кажется, потеряла право смеяться над учеными по старой своей привычке». Другой собеседник прибавил, что после всего услышанного «мы, по совести говоря, принуждены включить вас в число ученых, на которых вы так нападаете». В ответ последовала неожиданная, казалось бы, для амбициозной императрицы сентенция: «Да, я знаю... вы хвалите меня, но разбирая меня поподробнее, осуждаете во мне многое. Я беспрестанно делаю ошибки против языка и правописания. Сегюр знает, что у меня иногда претупая голова, потому что ему не удалось заставить меня сочинить шесть стихов. Без шуток, я думаю, несмотря на ваши похвалы, что если бы я была частною женщиной во Франции, то ваши милые парижские дамы не нашли бы меня достаточно любезной для того, чтобы отужинать с ними». Екатерина увлеклась этим разговором: «Как вы полагаете, кем я была бы, если бы родилась мужчиною и частным человеком?» Все наперебой стали доказывать, что и в этом случае ее ждало бы великое будущее. «На этот раз вы ошибаетесь, — заявила она, — я знаю свою горячую голову; я бы отважилась на все для славы, и в чине поручика в первую кампанию не снесла бы головы» ¹². Свою смелость Екатерина всегда подчеркивала.

Такое поношение собственной персоны могло бы быть принято как неправдоподобное, если бы не было и других свидетельств. Известно, что Екатерина изъяснялась по-русски с трудом и с грубыми ошибками. На это намекал и Н. И. Новиков в своей полемике с некоей высокопоставленной дамой, в которой все угадывали Екатерину. Но обращает на себя внимание другое: Екатерина делала ошибки и в письме на французском языке, который был для нее обиходным с детства и на котором она вела свою переписку. Общеизвестно, что Екатерина не делала секрета из своих погрешностей во французском языке. Она говорила, что ей нужна «прачка», которая бы «стирала» написанное императрицей. Вся ее переписка проходила через руки какой-либо «прачки». В обычных случаях это были ее секретари; возможно, что в случаях более важных не последнюю роль играл А. П. Шувалов. Если говорить о письмах Екатерины к Вольтеру, то черновики [158] этих писем она предварительно посылала в Париж русскому посланнику Д. Л. Голицыну; тот, отредактировав присланное, отсылал обратно Екатерине, и только после этого письмо Вольтеру она переписывала набело.

Обращает на себя внимание следующий факт. В 1783-1784 гг. княгиня Дашкова издавала журнал «Собеседник любителей российского слова». Большое место в журнале заняла «Всякая всячина»; шуточное повествование велось от неизвестного мужского лица; но все знали, что автором «Всякой всячины» была Екатерина. И вот в предисловии к этим литературным упражнениям (книга вторая за 1783 г.) мы читаем: «Уверяю, что хотя ни единого языка я правильно не знаю, грамматике и никакой науке не учился». Видимо, на этот раз автор сказал о себе сущую правду.

Если иметь в виду слова Екатерины о том, что у нее «претупая голова» к поэзии, то об этом рассказывает тот же Сегюр. Он сопровождал императрицу в Крым. В Киеве долго пришлось дожидаться вскрытия Днепра, чтобы двинуться дальше по воде. Огромная свита императрицы развлекалась от скуки как умела. «Однажды государыне вздумалось учиться писать стихи. Целых восемь дней я объяснял ой правила стихосложения. Но когда дошло до дела, то мы заметили, что совершенно напрасно теряли время. Нет, я думаю, слуха, столь нечувствительного к созвучию стиха. Ум ее, обширный в политике, не находил образов для воплощения мечты. Он не выдерживал утомительного труда прилаживать рифмы и стихи». Сегюр уныло заключает: «Итак, я отказался от этих уроков поэзии и объявил августейшей моей ученице, что ей надо ограничиться одной прозой» ¹³. Сегюр убедился также, что Екатерина была «нечувствительной к музыке», в отличие, например, от Потемкина, большого охотника до музыки.

Но не эта слабая сторона личности Екатерины интересовала Сопора; на первый план выступало восхищение нодюжинпым государственным умом Екатерины. В «Записках» Сегюра мы не найдем никаких указаний на то, какую цену заплатил за все это народ России. Автор рассказывает о крепостном праве на российской земле, но ни слова не говорит о том, что народ при Екатерине был отдан на поток и разграбление помещикам, крепостное право распространилось и на те области, где его раньше не было. Сегюра, как дипломата, интересует прежде всего мощь России среди других европейских государств. Это закрывает собою все остальное. Два момента в истории России XVIII в. привлекают внимание французского посла — Россия при Петре I и Россия при Екатерине II, все остальное теряло свое значение.

В «Записках» встречается немало мест, где автор подчеркивает возросшее влияние России в Европе. Подобного рода факты он наблюдал и в самой России. Когда Екатерина ехала по Днепру в Крым, по дороге ее в Канове встретил польский король Станислав, а севернее Херсона императрицу ожидал австрийский император Иосиф II, который и сопровождал ее в путешествии по Крыму. Но французский посол видел и другую сторону дела. Россия встретила на Западе и враждебное отношение. Особое место в этой неприязни занимало то обстоятельство, что российское государство, по словам Сегюра, лишь «недавно выступило из мрака и вдруг стало мощно и грозно при первом порыве своем к просвещению» ¹⁴. Он рассказывает, какой протест эта неприязнь вызывала у самой Екатерины. Иностранка по происхождению, Екатерина должна была защищать перед иностранцами ее новое отечество. Сегюр старается показать, как Екатерина всякий выпад против России воспринимала как личное оскорбление. Наш автор утверждал это на основании личных наблюдений.

Он пишет, что в своем отношении к недоброжелателям Екатерина походила на Вольтера. «Малейшие насмешки оскорбляли ее самолюбие; как умная женщина, она обыкновенно отвечала на них улыбкой, но в этой улыбке была заметна некоторая принужденность. она знала, что многие, особенно французы, считали Россию страной азиатской, бедной, погрязшей в невежестве, во мраке варварства, что они с намерением не отличали обновленную, европеизированную Россию от азиатской и необразованной Московии. Сочинение аббата Шаппа, изданное, как думала императрица, по распоряжению герцога Шуазеля ¹⁵, еще было ей памятно, и ее самолюбие беспрестанно уязвлялось [159] остротами Фридриха II, который часто со злой иронией говорил о финансах Екатерины II, о ее политике, о дурной тактике ее войск, о рабстве ее подданных и о непрочности ее власти».

В ответ на это Екатерина, желая подчеркнуть силу России, называла свою страну «моим маленьким хозяйством», которое понемногу устраивается. Сегюр уверял императрицу, что мнение Франции о России выражает не кто-нибудь, а Вольтер. «Слова Вольтера как нельзя лучше и яснее выражают вашему величеству наши мнения и наши чувства. Скорее вы можете быть недовольны тем, что необычайное возрастание вашего маленького хозяйства внушает некоторым образом страх и зависть даже значительным державам» ¹⁶.

С именем аббата Шаппа была связана нашумевшая тогда история. Аббат Жан Шапп д’Отрош (1722-1769) был астрономом. По поручению Парижской академии наук отправился в Тобольск, чтобы наблюдать прохождение Венеры по диску солнца. В 1768 г. выпустил книгу «Путешествие в Сибирь в 1761 г.», где изобразил Россию в резко отрицательных тонах. Выпады Шаппа против России не остались без ответа. В 1771 г. появилось сочинение «Антидот, или разбор дурной, но великолепно напечатанной книги, озаглавленной «Путешествие аббата Шаппа»», которое брало под защиту Россию и показывало слишком слабую осведомленность Шаппа в российских делах и истории ¹⁷.

Кто был автором этого сочинения? Традиция приписывает авторство Екатерине. «Антидот» (противоядие) неизменно значится в числе исторических сочинений Екатерины II. Но дело обстоит несомненно сложнее. Екатерина не могла обладать теми знаниями, которыми оперирует «Антидот». Дело явно не обошлось без «прачки», и ею был, наверное, все тот же А. П. Шувалов.

Кроме того, Сегюру было известно и другое сочинение — 6 томов «Записок касательно российской истории» (1787-1794), которое традиция также безоговорочно приписывает Екатерине. Считается, что Екатерина написала этот труд для обучения внуков Александра и Константина. Речь идет о древней истории Русского государства. Книга написана в патриотическом духе и явно нацелена против поношений России иностранцами. И в этом случае можно сомневаться в самостоятельном авторстве Екатерины, ибо сомнительна ее эрудиция в области истории. Позволительно предполагать помощь соавтора, и, может быть, не одного.

Несомненно следующее. Екатерина, завладевшая престолом путем переворота, обороняла его всеми доступными ей средствами. В самой России это достигалось сравнительно просто — дворянство Екатерина одарила всякими милостями, а крестьянство было отдано в полную власть помещиков. Сложнее дело обстояло с Западной Европой. Екатерина чутко прислушивалась, что о ней там скажут. Одной из главных причин заигрывания императрицы с французскими просветителями была попытка заполучить на свою сторону людей, которые имели огромное влияние на общественное мнение в Западной Европе.

При этом Екатерина настойчиво реагировала не только на выпады против нее лично, но и на выпады против России, от которой она уже не отделяла свое имя. Она не оставила без ответа книгу Шаппа; больше того, она сама перешла в наступление, старалась показать, что уже в древности Россия имела свою славную историю, что и было целью «Записок касательно российской истории». Если сомнительно ее авторство, то несомненно, что книги эти были созданы по ее инициативе: у нее были широкие возможности привлечь к их созданию сведущих людей, ее идеи оказали прямое на них влияние — они написаны в откровенно абсолютистском духе.

Все это показывает, что к историческим сочинениям Екатерины II, как это принято по установившейся традиции, нельзя относиться свысока, пренебрежительно. Это были произведения, созданные официально-дворянским, абсолютистским течением российской исторической науки второй половины XVIII в. Не случайно Екатерина была милостива к И. Н. Болтину — одному из тогдашних столпов этого течения. Исторические сочинения Екатерины II должны быть поставлены в этот ряд. Для [160] утверждения идей официального направления Екатерина использовала государственную власть. Пьеса Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский», проповедовавшая антиабсолютистские идеи, была сожжена рукой палача.

На исторические сочинения Екатерины II поэтому должна быть распространена и оценка, относящаяся к официально-дворянскому течению в русской исторической науке. Это течение апеллировало к древней русской истории для обоснования законности феодальной монархии в России, против чего боролась демократическая и революционная мысль в русской историографии, начиная с декабристов. Но нельзя забывать и о другой стороне дела. Во второй половине XVIII в. в западноевропейской исторической науке порой появлялись безграмотные сочинения о России и ее истории. Типичной для такой литературы была книга Леклерка «Древняя и современная история России» ¹⁸. Русская историческая наука, в частности ее официально-дворянское течение, внесла свой вклад в разоблачение этих искажений. Большая заслуга в этом отношении принадлежит Болтину.

Но Сегюр пишет об отношении Екатерины не только к аббату Шаппу. Круг знакомства Екатерины с французскими авторами был гораздо шире. Больше всего Сегюр заинтересовался историей с Мерсье де ла Ривьером. Это был видный физиократ, известный тогда главным образом своей книгой «Естественный порядок политических обществ» ¹⁹. Когда Екатерина занималась своим «Уложением», то среди прочих французских авторов, с которыми она намерена была консультироваться, оказался и Ривьер. Его порекомендовал Екатерине тогдашний русский посланник в Париже Д. А. Голицын. Рекомендовал его Екатерине и Дидро. Для Екатерины Ривьер имел двойной интерес — это был не только ученый француз, модный в век Просвещения, но и ярый сторонник абсолютизма. В 1767 г. Ривьер прибыл в Москву, где в это время была Екатерина — там шло заседание комиссии по составлению «Уложения». Рассказ Сегюра о миссии Ривьера в Россию весьма обстоятельный, Сегюр знал об этой истории со слов самой Екатерины.

Мерсье де ла Ривьер «по приезде своем немедленно нанял три смежных дома, тотчас же переделал их совершенно, и из парадных покоев сделал приемные залы, а из прочих — комнаты для присутствия. Философ вообразил себе, что я призвала его на помощь мне для управления империей и для того, чтобы он сообщил нам свои познания и извлек нас из тьмы невежества. он над всеми этими комнатами прибил надписи пребольшими буквами: департамент внутренних дел, департамент торговли, департамент юстиции, департамент финансов, отделение для сбора податей и пр. Вместе с тем, он приглашал многих из жителей столицы — русских и иноземцев, которых ему представили как людей сведущих, явиться к нему для занятия различных должностей, соответственно их способностям. Все это наделало много шума в Москве, и так как все знали, что он приехал по моей воле, то нашлись доверчивые люди, которые уже заранее старались к нему подделаться» ²⁰.

Екатерина рассказывала об этом с возмущением: «Я приехала и прекратила эту комедию. Я вывела законодателя из заблуждения. Несколько раз поговорила я с ним о его сочинении, и рассуждения его, признаюсь, мне поправились, потому что он был не глуп, но только честолюбие немного помутило его разум. Я как следует заплатила за все его издержки, и мы расстались довольные друг другом. Он оставил намерение быть первым министром и уехал довольный как писатель, но несколько пристыженный как философ, которого честолюбие завело слишком далеко» ²¹.

Более откровенно Екатерина высказалась о проектах этого гостя из Франции в широко известном письме к Вольтеру, которое также приводит Сегюр. «Г. де ла Ривьер приехал к нам законодателем. Он полагал, что мы ходим на четвереньках, и был так любезен, что потрудился приехать из Мартиники ²², чтобы учить нас ходить на двух ногах» ²³. [161]

Записки Сегюра раскрывают характер отношений Екатерины со знаменитыми французскими просветителями. Свидетельства Сегюра ценны тем, что все это он слышал из уст самой Екатерины. Как известно, Екатерина состояла в оживленной переписке с просветителями, особенно с Вольтером и Дидро. Сегюр не без удовольствия писал: «Все были поражены, когда гордая монархиня, преклоняясь перед философией, вздумала пригласить в Россию д’Аламбера, чтобы поручить ему образование наследника престола». Сегюр удивился, что «философ отказался от случая распространить свои идеи влиянием своим на такого питомца» ²⁴. Российская императрица щедро черпала для своего «Уложения» идеи просветителей. «Уложение», первоначально написанное Екатериной по-франпузски, было вполне доступно любопытному французскому послу, державшему в руках эту книгу. «Мне показывали ее в петербургской библиотеке, и мне приятно было увидеть, что это было довольно полное извлечение из бессмертного Монтескье» ²⁵.

Наиболее красноречив у Сегюра рассказ об отношении Екатерины к Дидро. По свидетельству Сегюра, «Екатерине понравилась в нем живость ума», речь Дидро «поражала, потому что она была блестяща и картинна; это был гений на парадоксы и проповедник материализма». И все это, разумеется, было пущено в ход. Екатерина относилась к Дидро подчеркнуто благосклонно. Как выразился Сегюр, Дидро был «более обязан России, чем Франции». Здесь имеется в виду, что во Франции Дидро был посажен в тюрьму, а Екатерина всячески старалась ему помогать. Она купила за 50 тыс. фр. его библиотеку, отдав затем ее Дидро в пожизненное пользование. Кроме того, она купила для Дидро дом в Париже. Однако, что практически использовала Екатерина из советов Дидро?

Сегюр весьма подробно рассказал об этом. «Я долго с ним беседовала, — говорила мне Екатерина, — но более из любопытства, чем с пользой. Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовать всю мою империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами. Однако, так как я больше слушала, чем говорила, то со стороны он показался бы строгим наставником, а я скромной его ученицей. Он, кажется, сам уверился в этом, потому, заметив, наконец, что в государстве не приступают к преобразованиям по его советам, он с чувством обиженной гордости выразил мне свое удивление. Тогда я ему откровенно сказала: «Господин Дидро, я с большим удовольствием выслушала все, что вам внушал ваш блестящий ум. Но вашими высокими идеями хорошо наполнять книги, действовать же по ним плохо. Составляя планы разных преобразований, вы забываете различие наших положений. Вы трудитесь на бумаге, которая все терпит; она гладка, мягка и не представляет затруднений ни воображению, ни перу вашему; менаду тем как я, несчастная императрица, тружусь для простых смертных, которые чрезвычайно чувствительны и щекотливы». Я уверена, что после этого я ему показалась жалка, а ум мой узким и обыкновенным. Он стал говорить со мной только о литературе, и политика была изгнана из наших бесед» ²⁶.

В этих словах самой Екатерины откровенно выражено ее отношение к идеям французского Просвещения. Идеи нужны были ей вовсе не для того, чтобы им следовать, а лишь для того, чтобы приспособить их для укрепления абсолютизма в России. Так Екатерина говорила, так она во всех случаях поступала.

Сегюр одно время был дружен с Потемкиным ²⁷ и оставил нам характеристику вельможи. Это — результат личных и довольно длительных наблюдений. Потемкин предстает человеком крайне противоречивым. «Если представить очерк этой личности, — [162] писал Сегюр, — то можно быть уверенным, что никто не смешает его с кем-нибудь другим. Никогда еще ни при дворе, ни на поприще гражданском или военном не бывало царедворца более великолепного и дикого, министра более предприимчивого и менее трудолюбивого, полководца более храброго и вместе нерешительного. Он представлял собою самую своеобразную личность, потому что в нем непостижимо смешаны были величие и мелочность, лень и деятельность, храбрость и робость, честолюбие и беззаботность» ²⁸. Он мог хвататься за самые неожиданные, даже самые несбыточные проекты; «он воображал себя то курляндским герцогом, то королем польским, то задумывал основать духовный орден или просто сделаться монахом. То, чем он обладал, ему надоедало; чего он достичь не мог, возбуждало его желания. Ненасытный и пресыщенный, он был вполне любимец счастья, и так же подвижен, непостоянен и прихотлив, как само счастье» ²⁹.

Эта характеристика светлейшего князя ничуть не расходится с тем Потемкиным каким он вошел в историю.

Но особенно близко и долго Сегюр наблюдал Потемкина во время путешествия Екатерины в Крым — иностранные послы были приглашены принять участие в поездке. Путешествие началось в январе 1788 г. Пока ехали до Киева, Сегюр с интересом изучал тогдашнюю российскую действительность без прикрас. Торжественный кортеж на отдых чаще всего останавливался в деревнях, в господских домах, которые «совершенно нежданно делались местопребыванием величественного двора. Бедные поселяне, с заиндевевшими бородами, несмотря на холод, толпами собирались и окружали маленькие дворцы, как бы волшебной силой воздвигнутые посреди их хижин, дворцы, в которых веселая свита императрицы, сидя за роскошным столом и на покойных широких диванах, не замечала ни жестокости стужи, ни бедности окрестных мест; везде находили мы теплые покои, отличные вина, редкие плоды и изысканные кушанья» ³⁰.

Но вот, дождавшись в Киеве вскрытия Днепра, императрица со свитой в апреле 1788 г. двинулась водным путем, и картина всего окружающего резко изменилась. Сегюр стал свидетелем пресловутых «потемкинских деревень». «Множество народа громкими кликами приветствовало императрицу, когда, при громе пушек, матросы мерно ударяли по волнам Борисфена своими блестящими, расписанными веслами. По берегам появлялись толпы любопытных, которые беспрестанно менялись и стекались со всех сторон, чтобы видеть торжественный поезд и поднести в дар императрице произведения различных местностей. Порой на береговых равнинах Днепра маневрировали легкие отряды казаков. Города, деревни, усадьбы, а иногда простые хижины так были изукрашены цветами, расписанными декорациями и триумфальными воротами, что вид их обманывал взор, и они представлялись какими-то дивными городами, волшебно созданными замками, великолепными садами. Снег стаял; земля покрылась яркой зеленью; луга запестрели цветами; солнечные лучи оживляли, одушевляли и украшали все предметы» ³¹.

Но не в весне было дело. Главным были рукотворные красоты, созданные велением Потемкина. «Удовольствие Екатерины, при ежедневном виде новых, занимательных предметов высказалось ясно. Потемкин, необыкновенный всегда и во всем, явился здесь столь же деятельным, сколь ленив был в Петербурге. Как будто какими-то чарами умел он преодолевать все возможные препятствия, побеждать природу, сокращать расстояния, скрывать недостатки, обманывать зрение там, где были лишь однообразные песчаные равнины, дать пищу уму на пространстве долгого пути и придать вид жизни степям и пустыням... По лугам наслись многочисленные стада... нас окружало множество шлюпок с парнями и девушками, которые пели простонародные песни, одним словом, ничего не было забыто». Из всего увиденного Сегюр делал вывод: «Надобно согласиться, что хотя Потемкин был плохой полководец, своенравный дипломат и далеко не великий государственный человек, но зато был самый замечательный, самый ловкий царедворец» ³². [163]

Словом, «потемкинские деревни» не обманули Сегюра, несмотря на то, что доставили ему немало удовольствия. Он отдавал себе полный отчет, что это была всего лишь показная сторона. «Позаботились все украсить, нарядить, оживить на срок, на показ императрице; но лишь Екатерина уедет, то вместе с нею исчезнут все прикрасы этого обширного края. Я знаю князя Потемкина» ³³.

О других сановниках времени Екатерины (Воронцове, Безбородко и некоторых других) Сегюр говорит настолько отрывочно и кратко, что нельзя составить сколько-нибудь связное представление об этих людях. Немного больше он пишет о А. В. Суворове, с которым ему довелось встречаться. Мнение Сегюра показывает, какое впечатление производил знаменитый полководец на иностранца. «В бытность мою в России Суворов еще не достиг высших военных чинов. Мы видели в нем славного воина, генерала, отважного в армии и весьма странного при дворе». Большое внимание автор уделил вопросу об известных чудачествах Суворова, которые потом стали непременной принадлежностью его биографии. Сегюр не склонен считать их простыми странностями характера, он пытается найти им объяснение, видит в них совершенно сознательный и притом вынужденный прием Суворова. «Своей отчаянной храбростью, ловкостью и усердием, которое он возбуждал в солдатах, он умел отличиться и выслужиться, хотя был не богат, не знатного рода и не имел связей. Он брал чины саблей. Где предстояло опасное дело, трудный или отважный подвиг, начальники посылали Суворова. Но так как с первых шагов на пути славы он встретил соперников, завистливых и сильных настолько, что они могли загородить ему дорогу, тот решился прикрыть свои дарования под личиной странности. Его подвиги были блистательны, мысли глубоки, действия быстры. Но в частной жизни, в обществе, в своих движениях, обращении и разговоре он являлся таким чудаком, даже можно сказать, сумасбродом, что честолюбцы перестали бояться его» ³⁴.

* * *

Когда Сегюр появился в Петербурге, положение его, как дипломата, было довольно трудное. У России были напряженные отношения с Османской империей, которую поддерживала Франция. Не налаживались русско-французские связи и в самой Европе. Россия старалась укрепить связи с Австрией и Англией, которые были в натянутых отношениях с Пруссией, а это сталкивало с Пруссией и Россию, а на стороне Пруссии была Франция. Над Сегюром в Петербурге всегда тяготела эта отчужденность между Францией и Россией, но Сегюр умел выходить из этого затруднительного положения. Он вошел в круг друзей Екатерины, а одно время, как уже говорилось, был дружен с Потемкиным. Это удивляло дипломатический корпус. Дипломаты терялись в догадках — уж не назревает ли новая расстановка сил в Европе, уж не готовится ли союз России, Австрии и Франции против Пруссии?

В то время Россия превратилась в большую силу в Европе. Успехи России на международной арене оценивались Сегюром настолько высоко, что он начинал подумывать, к добру ли все это? Не последует ли за этим стремительным взлетом столь же стремительное падение? Напрашивались различные исторические параллели, когда «нежданные неудачи расстраивают самые обдуманные предприятия и внезапно омрачают царствования самые славные. Неудачи Людовика XIV в старости, потери Карла XII, затруднительное положение Петра Великого при Пруте, истребление армии Наполеона — это великие уроки, которые гении всех веков испытывали в превратностях войны, но которым они, к несчастью, не внимали, полагаясь на свою силу и на свое счастье» ³⁵. Но с современной Сегюру Россией такого не произошло.

Немалые трудности Сегюру пришлось преодолевать и в сфере русско-французской торговли. С давних пор во внешней торговле России преобладала Англия. В русские порты ежегодно прибывало до 2 тыс. английских судов, в то время как французских можно было насчитать не более двух десятков. В Петербурге была целая английская колония, английские купцы были организованы в мощную корпорацию, в то время [164] как Сегюр мог назвать всего лишь один французский торговый дом Рембера. Англичане предоставляли русским купцам кредит и рынок сбыта, в то время как французы этого дать не могли. Сегюр сделал вывод: «Русские считали торг с англичанами необходимым для сбыта своих произведений и находили мало выгод в торговых сношениях с французами, которые покупали у них мало, а продавали много и дорого» ³⁶.

Французский посол даже в столь безнадежной ситуации все же пытался начать борьбу с англичанами. Именно в этих целях он сблизился с Потемкиным. Дело в том, что светлейший князь — властелин юга России, собиравшийся «населить, просветить, обогатить и подчинить правильному устройству» этот край, носился с мыслью развивать торговлю между Херсоном и Марселем. Потемкин пустил в ход все свое красноречие, чтобы убедить французского посла в выгодах торговли через южные моря. Но из затеи Потемкина ничего выйти не могло. Французы не видели выгод от торговли с малонаселенной Новороссией, их внимание было устремлено на север, на борьбу с англичанами. К тому же екатерининские министры — и прежде всего А. Воронцов и Безбородко, не любившие Потемкина и опасавшиеся его усиления, — чинили ему всяческие препятствия.

Торговля с Россией через Балтику и борьба с английской торговлей по-прежнему оставались первоочередной задачей Сегюра. В этой связи заслуживает внимания докладная записка одного французского купца, составленная и отосланная по предложению самого Сегюра генеральному контролеру финансов Франции Неккеру. В этом документе излагается взгляд французского дипломата на международную роль торговли. Речь идет об истине, которую «не худо бы повторять чаще. Мы смотрим на торговлю как на дело второстепенное в политике, тогда как англичане заботятся о ней по преимуществу; в этом отношении они постоянно воюют с нами в мирное время. Эта борьба, искусно ведомая, составляет источник их богатства и основание их кредита; она дает им, к сожалению, возможность замедлять нашу промышленность, обессиливать нашу навигацию и поддерживать свое влияние на севере огромным сбытом товаров. Вместе с тем, они приобретают себе значительное число испытанных матросов, опасных для нас в случае войны» ³⁷.

Из этих размышлений Сегюр делал вывод, что необходим договор, который создавал бы более благоприятные условия для русско-французской торговли. Даже путешествие Екатерины по Волге, в котором принимал участие дипломатический корпус. Сегюр использовал для переговоров о торговом договоре. Потом, правда, они затянулись на 19 месяцев, но тем не менее завершились успешно. В январе 1787 г., перед самым началом путешествия Екатерины в Крым, договор был подписан.

Нужно сказать, что во время путешествия в Крым положение Сегюра оказалось довольно щекотливым. он только что заключил торговый договор с Россией, состоял в друзьях Екатерины и Потемкина, но было известно, что в Очаков по совету Сегюра прибыли французские инженеры для подготовки города к обороне. В устье Днепра появилась турецкая эскадра, вскоре началась русско-турецкая война 1787-1791 гг. Деятельность Сегюра возбудила «в русских министрах и придворных неудовольствие, возраставшее до негодования. Как понять, говорили они, что именно в то время, когда только что подписан был дружественный трактат с Францией и французский посол сопровождает императрицу, которая оказывает ему внимание и доверие, мы видим, что французские инженеры занимаются устройством артиллерии, флота и приготовлением к войне» ³⁸ с Россией. На этот счет Сегюру пришлось объясняться с Потемкиным, холодность к нему проявила и Екатерина.

Следует, однако, прибавить, что лично Сегюр не разделял политики французского правительства по отношению к Османской империи, которая держала под своей властью обширные, захваченные ею территории. В частности, речь шла о Балканах, он сочувствовал борьбе балканских народов за национальную независимость. В Крыму Екатерину сопровождал австрийский император Иосиф II — представитель просвещенного абсолютизма. В Бахчисарае один из участников путешествия не без иронии сказал Сегюру: «Знаете ли, чем заняты наши царственные путешественники — могущественный император Римский и знаменитая самодержица всея России? Я уловил несколько [165] слов из разговора двух великих монархов. Кто бы мог подумать, любезный друг? Они откровенно беседуют о прекраснейшем предприятии — о восстановлении греческих республик!»

Вынужденный действовать официально как представитель французского абсолютизма, Сегюр в частной беседе заговорил как просветитель. Он ответил собеседнику: «Вы меня не так удивляете, как думаете — нельзя не жить духом своего времени, его впитываешь в себя невольно. В нашем веке веет философией и свободой и в дворцах и в хижинах. Нельзя удержать этого стремления, а если захотят это сделать, то подымут бурю, как англичане в Америке... Мы и не думали тогда, что слова эти сделаются предсказанием» ³⁹, — заключал Сегюр.

* * *

В конце 1787 г. Сегюр получил первые вести о надвигавшейся революции. «Я был чрезвычайно озабочен письмами, полученными мной из Франции. Все предвещало Франции великий переворот» ⁴⁰. В эту оценку Сегюра нужно внести существенную поправку. Дело в том, что Сегюр писал свои «Записки» уже много времени спустя после революции, и поэтому иногда встречаются оценки, которые могли сложиться только на опыте самой революции. Так случилось и на этот раз. Ведь в начале революции никто не предполагал масштабов событий. Да в этом признается и сам Сегюр. «Уму человеческому не суждено предвидеть происшествий самых близких. В то время никто не думал о последствиях легких смут, тогда волновавших Францию. Все, напротив того, полагали, что ее внутренние беспокойства, происшедшие от дурного состояния финансов, ослабят вес ее в европейских делах, так что всех тревожил лишь Восток» ⁴¹. Речь шла о русско-турецкой войне.

Екатерина тоже не придавала поначалу большого значения начинавшимся событиям во Франции. Двор, отправившийся в Крым, находился в Киеве, когда Сегюр получил из министерства иностранных дел известие о решении короля Людовика XVI созвать Генеральные штаты. Когда французский посол довел это до сведения Екатерины, «императрица, — пишет он, — выразила мне свое удовольствие и с увлечением восхваляла эту меру; она видела в ней несомненный залог будущего восстановления наших финансов и учреждения общественного порядка... Все иностранцы, находившиеся в Киеве, какой бы нации они ни были, поздравляли меня по этому случаю» ⁴². В это я:е время Сегюр получил письмо от отца — тогдашнего военного министра Франции. Тот в созыве Генеральных штатов видел начало самых крупных потрясений.

Мнение нашего автора было вполне определенным. «Я тогда чистосердечно разделял блестящие надежды большей части моих современников и не понимал темных предчувствий». Он не был согласен и со своим отцом. Последующие события «оправдали предсказания старого министра. Но тогда они показались мне внушенными духом старины и предрассудков, который противился всяким нововведениям, даже полезным» ⁴³. Но в эти восторги, вызванные первыми известиями о событиях во Франции, врываются оценки Сегюра, навеянные ходом революции. Автору оставалось только вздохнуть по поводу несбывшихся надежд на лучшую долю старого порядка во Франции. «Счастливые дни, которые миновали навсегда. Какие благородные мечтания лелеяли нас в ту пору нашей неопытности! ⁴⁴ В этих двух аспектах — что Сегюр ждал от революции во Франции и что она дала в действительности — он и будет вести свое повествование о революции.

Высказывания Сегюра касаются всего лишь начала событий во Франции, и он возвращается к ним в «Записках» много раз. Но если собрать эти высказывания воедино, они дают ясное представление о его взглядах на революцию и о тех первых откликах на нее в России, которые ему довелось наблюдать. [166]

Каковы были истоки революции по мнению Сегюра? Он считает, что революция была следствием глубинных причин и была неотвратима. Поэтому «как несправедливо теперь обвинять французов в бедствиях, насилиях и пороках революции, которые подготовлялись временем, которые нельзя приписать только известным лицам, и которые, наконец, ни у нас, ни в других странах не были ни ожидаемы, ни предвидены. Дело в том, что с одного конца Европы до другого просвещение, философия и разум так далеко шагнули в последние два века, что идеи права, порядка и свободы распространились повсюду, начала нравственности и справедливости торжествовали над предрассудками, и умы были расположены к замене произвола и насилия законным порядком».

Так назревала революция. «Поэтому сначала приговоры парламентов, оппозиция их, проекты Тюрго, действия и сочинения Неккера, речи Мальзерба, слова, произносимые в академиях, возбудили всеобщее одобрение и удивление. Это сочувствие было естественно; это была жажда разумной свободы. Но когда стремление к равенству взяло верх и частные интересы пришли в столкновение, то все переменилось, и везде высшие, владычествующие классы были или считали себя в неприязненном положении к народу. Таковы были настоящие причины долгих бурь, теперь еще едва утихнувших; можно ли было ожидать их или отвратить? Точно ли можно указать тех, которые их возбудили или усилили своими пылкими страстями, своим неразумным сопротивлением? Пристрастие отвечает утвердительно, но разум говорит — нет» ⁴⁵.

Сегюр в «Записках» о 1789 г. различает два главных этапа революции. Первый — когда речь шла о реформах в рамках старого порядка, т. е. по терминологии автора, о «разумной свободе». Второй — когда «стремление к равенству взяло верх и частные интересы пришли в столкновение». Эти этапы имели разное значение не только во Франции, но и за ее рубежами. Год 1789-й начался в самой Франции «так, что ни один из министров не ожидал страшного удара». Правда, уже несколько месяцев перед этим «загорались молнии, предвещавшие грозу, но никто не предвидел ее. Думали, что полезные преобразования устранят затруднения, тревожившие правительство. Это была эпоха заблуждения» ⁴⁶.

Тем более такое впечатление создавалось в других странах, а там революция поначалу встретила широкую поддержку. «Монархи начинали несколько беспокоиться; но народы с радостною надеждой смотрели на страну, где заботились об облегчении их участи. Во многих странах дворяне, вспоминая прежнюю свою силу, ослабленную правительствами, с удовольствием смотрели на сопротивление власти и министерству, не предвидя для себя опасности в преобразованиях, и втайне им сочувствовали. Только одно духовенство страшилось философского движения, противилось ему. Но оно так гордилось крепостью своих основ, что совершенно полагалось на их непоколебимость» ⁴⁷.

Еще не было ничего тревожного и в международных отношениях. Партнеры Франции не сомневались, что затруднения Людовика XVI с Генеральными штатами временные, Франция принималась в расчет при всех дипломатических комбинациях. Россия была поглощена войной с Турцией, а в Европе хлопотала над созданием четверного союза — Россия, Австрия, Франция, Испания — против Пруссии. Людовик XVI еще не покидал мысли об активной внешней политике, как только Генеральные штаты закончат свою работу и разойдутся.

Такова была картина в первой половине 1789 г. Но вот Сегюра вызывают к русскому вице-канцлеру. «Он объявил мне, что все население Парижа восстало и взяло Бастилию, что короля заставили войти в городскую ратушу и надеть революционную кокарду, что беспорядок дошел донельзя; везде нарушают законы, надругаются над дворянами, грабят замки» ⁴⁸. Характерно, что известие о падении Бастилии Сегюр получил от российского правительства; что же касается французского министерства иностранных дел, то оно, боясь огласки, ничего не сообщило своему послу. «Мне ничего не написали, — жалуется Сегюр, — и я не мог дать дельного ответа и отличить [167] в этих известиях правду от прикрас. Слухи эти скоро разнеслись... При дворе тревога была сильная, неудовольствие общее» ⁴⁹.

Это событие уже не было похоже ни на одно предыдущее — восстал народ. Сегюр считал, что революция одержала победу над аристократией во Франции 4 августа, когда дворянство «принесло в жертву народу свои старинные права и преимущества... дворянство произнесло немногие, но торжественные слова, откликнувшиеся во всем мире «феодальные права уничтожены». На происшествия 14 июля можно было смотреть как на временное восстание, но 4 августа высказалась целая революция. Новый общественный порядок устраивался на развалинах старого... Воображение мое и надежды возбуждались рвением к свободе, той свободе, которую я полюбил на примерах и уроках древности, которую н так давно видел с завистью в Англии и за которую дрался в Америке» ⁵⁰.

«Но с другой стороны, — восклицает Сегюр, — сколько грустных мыслей примешивалось к этим приятным заблуждениям!» Далее французский посол, просвещенный аристократ высказывал сожаления по поводу тех бед, которые несла ему французская революция.

На этом заканчиваются «Записки» Сегюра. Он уехал из России в октябре 1789 г. Прощаясь с ним, Екатерина сказала: «Грустно мне расставаться с вами. Лучше бы вы остались со мной, чем подвергаться опасностям, которые примут, может быть, размеры, каких вы и не ожидаете. Ваше расположение к новой философии и к свободе заставит вас держать сторону народа; мне это будет досадно, потому что я останусь аристократкой, это уж мой долг. Подумайте-ка — вы найдете Францию больную, в лихорадке» ⁵¹. Предсказания Екатерины сбылись, но лишь отчасти. Сегюр действительно принял участие во Французской буржуазной революции, но на самом правом ее фланге, а затем нашел свое место во Франции реставрированных Бурбонов. На закате дней он все же еще раз мог убедиться, что возврата к прошлому ожидать не приходится — во Франции он увидел революцию 1830 г.

В этом плане написаны и его исторические труды, хотя Сегюр не был чужд и сожалений по поводу минувшего старого времени. Он был видным французским историком, несмотря на то, что на первые десятилетия XIX в. падает начало научного творчества целой плеяды историков эпохи реставрации (Тьерри, Тизо, Минье и другие), которые составили вершину буржуазной исторической мысли.