СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

ДВА НАДГРОБНЫХ СТИХОТВОРЕНИЯ СИМЕОНА ЛОГОФЕТА

Оба печатаемые здесь стихотворения заимствованы из кодекса Парижской национальной библиотеки № 1277 и до сих пор не были изданы. Они списаны С. П. Шестаковым.

Первое из них было мне давно известно по оглавлению означенного кодекса в каталогах и возбуждало мое любопытство именем автора, который тут назван Симеоном Логофетом. Возможно было предположение, что это тот самый (Симеон) Логофет, хроника которого послужила к продолжению и распространению Амартола, дошла до нас в целости на славянском, а также в греческих более или менее измененных редакциях с именами Льва Грамматика и Феодосия Мелитинского, одним словом — тот Логофет, трудом которого мы много занимались в статье Византийского Временника за прошлый год. В сей последней мы, однако, почти не касались вопроса о времени, когда жил и писал оный Симеон, хотя и сознавали, что старая проблема, раз нами некогда затронутая, требует пересмотра по новым накопившимся данным, к числу которых мы предположительно относили и надгробие царю Стефану. Теперь, благодаря обязательной любезности профессора Казанского университета, С. П. Шестакова, к которому мы обратились с соответствующею нашей потребности просьбою во время его занятий в рукописном отделении Парижской национальной библиотеки, стихотворение Симеона может быть обнародовано для всеобщего сведения. Но, кроме того, С. П. Шестаков списал и другое, стоящее в кодексе рядом стихотворение «на Мелитинского магистра Дисиния», принадлежащее, очевидно, тому же автору, то есть Симеону Логофету. Г. Шестаков замечает в письме к нам, что [575] обе пьесы помещены непосредственно одна вслед за другою и при том так, что заглавие второй стоит в строку с последним стихом первой. Поэтому С. П. Шестаков думает, что стоящее в заглавии перед первою слово ἐπιτύμβιοι (надгробные) относится как к первой, так и ко второй. Такое мнение может быть принято, хотя, как увидим ниже, второе стихотворение и относится к живому человеку, только в злом, ироническом смысле выдаваемому за мертвеца, которого не принимает ад. Текст, писанный в оригинале мелким шрифтом с частыми сокращениями, не всегда достаточно разборчив; особенно три последние строки второй пьесы возбуждают сомнения. Чтобы получить сколько-нибудь удовлетворительный смысл, мы отступили несколько в передаче их от предположений С. П. Шестакова, но не ручаемся за верность своего толкования.

Относительно содержания первого стихотворения нужно заметить следующее.

Царь Стефан был сын Романа Лакапина (920-944). Отец его захватил власть и престол в несовершеннолетие Константина Багрянородного, за которого он выдал свою дочь. Хотя Константин формально не лишен был сана и царского титула, но все-таки оттеснен на второй план — и даже ниже того, так как Роман венчал на царство и собственных сыновей, в числе их Стефана. Стефан оказался неблагодарным сыном; подобно Авессалому (сравнение принадлежит хронике), он восстал против отца и был главным виновником его низложения и ссылки на один из островов Принкипо (Принцевых). Стефан думал царствовать вместе с Константином, рожденным в порфире и потому наиболее законным государем, но едва минуло сорок дней после первого переворота, как последовал другой: Стефан с братом был схвачен, когда сидел за обедом, тоже отправлен в ссылку и пострижен в монахи. Возмужавший Константин рассудил, что сын, не пощадивший собственного отца, едва ли заслуживает доверия со стороны зятя (по сестре). Та же участь постигла и другого сына Романа Лакапина, участвовавшего в происках Стефана. Преступным братьям позволено было, по их просьбе, посетить низложенного ими отца; увидев его в монашеском облачении, они были поражены «несказанною печалью», говорит хроника. Затем Стефан проживал в изгнании сначала на острове Приконнисе, с [576] Приконниса был переведен на остров Родос, с Родоса в Митилину (Лесбос). Делалось это, вероятно, не без причины; есть известия о происках в столице, имевших целью возвращение одного из сыновей Романа на царство. Судьбы Стефана при жизни тщательно отмечает хроника Симеона Логофета; но о смерти Стефана в ней не говорится. Из другого источника мы узнаем, что она последовала в 963 году (Cedren. II, 346). Отсюда позволительно вывести такое заключение, что Симеон Логофет, относившийся к Роману Лакапину с большим сочувствием, а к его детям с снисходительным вниманием и состраданием, писал свою хронику ранее 963 года; иначе он отметил бы в ней событие, которому сам посвятил особое стихотворение; тем более, что и упоминание о разных местах ссылки выходит собственно из предположенных рамок его хроники, кончающейся низложением Романа в 944 году. Если есть другие известия, забегающие вперед еще более, чем сообщение о судьбе сыновей Романа, и касающиеся позднейшей участи второстепенных участников заговора, поведшего к низложению Романа, то, по нашим соображениям, высказанным в вышеупомянутой статье (Византийск. Времен. II, 133), они составляют позднейшее дополнение к первоначальному тексту хроники Симеона. В славянском переводном тексте их нет. В тождестве автора надгробия с составителем хроники не зачем сомневаться.

Стихотворение от имени покоящегося под памятником приглашает прохожего взглянуть на гробницу царя Стефана и подивиться его многопревратной судьбе. «Меня родил Роман, государь (нового) Рима; он дал мне скипетр и державу, но я, не боясь суда отчего, низложил родителя с престола и лишил его власти. И вот скоро постигла меня божья кара, вызванная отеческими горячими рыданиями; вместо дворца я попал на остров, течение нашей жизни повернуло вспять и излилась на нас буря безмерных бедствий. Прожив, подобно Танталу, много горьких лет, как неподвижная скала среди волн, я воротился из Пропонтиды и в виде мертвеца прихожу жить в своем отечестве; этот столб (стила) указывает на мою гробницу и на превратность моей судьбы«. Стихотворение заканчивается обращением к отцу, чтобы он склонил к милосердию высшего судию, «ибо до каких пор должны продолжаться мои страдания». [577]

Из второго стихотворения, имеющего резкий сатирический характер, видно, что Симеон Логофет, в хронике которого сообщаются очень отчетливые и подробные известия о враждебных и мирных сношениях Византии с арабскими эмирами при-евфратской Мелитены (Малатии), — интересовался ее положением и после покорения ее и обращения в византийскую провинцию, что у него в хронике описано в числе событий 927 года (Leo Gramm, р. 318. Theodos. Meliten. р. 226). Магистр Дисиний, которому посвящена пьеса, был византийским воеводою Мелитены, может быть, первым после присоединения эмирата к христианской империи. Принадлежность пьесы Симеону Логофету имеет значение в том смысле, что этим самым устраняется возможность из близкого знакомства с мелитинскими делами в хронике выводить предположение о каких-либо особых правах на авторство Феодосия Мелитенского, считаемого нами просто компилятором или даже переписчиком: и Симеон Логофет имел какие-то особые отношения к Мелитене.

Стихотворение преследует Дисиния резкою и даже грубою саркастическою бранью, как человека низкого происхождения, дурного судью и безжалостно жестокого правителя. Если все принимать буквально, то будущий магистр и воевода был сначала чем-то в роде фельдшерского помощника и кормился тем, что, переходя из одного богоугодного заведения в другое, из одной больницы в другую, ставил промывательные клистиры нуждающимся в том. Судьба возвысила и поставила его среди высших чинов синклита, но этим только более обнаружила его низкую природу. Он любит председательствовать в судах, но выказывает при том полное свое невежество в законах и возбуждает смех в среде законоведов. Он притворно почитает добродетель, но в сущности всем заправляет и все ведет ненависть, которая гнездится внутри его души, как госпожа. Долгие лета совсем иссушили его тело, но ад не принимает мертвенные останки, он отпущен на волю, чтобы все пожирать — не только чужие имущества, но и самые души людей.

Codex Paris, graec. № 1277, fol. 243. Συμεῶνος τοῦ λογοϑέτου ἐπιτύμβιοι.

Далее до стр. 578 следует греческий текст документов. Греческий тект опущен. OCR.