СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

ГИРАЛЬД КАМБРИЙСКИЙ

ТОПОГРАФИЯ ИРЛАНДИИ

TOPOGRAPHIA HIBERNICA

НАЧИНАЕТСЯ ТРЕТИЙ РАЗДЕЛ, ОБ ОБИТАТЕЛЯХ ЭТОЙ ЗЕМЛИ.

Далее, как кажется, пришло время нам обратить перо к первым обитателям этой земли, и по отдельности к каждому из нашествий различных народов; и изложить насколько возможно коротко и дельно, каким образом и из каких земель они сюда прибыли, сколько оставались на острове, или каким путем ушли. Ибо соответствующий порядок требует, чтобы после того, как мы утвердили в океане саму землю, изъяснили расположение и природу, и различные как свойства, так и недостачи ее животных, и необычайные явления, мы, наконец, ввели бы самого человека, как достойнейшую часть творения, ради которой мы и о прочем рассуждаем; и изложили бы его нравы и обычаи, и различные, вслед за превратностями судьбы, исходы событий, вплоть до нашего времени.

Чтобы, как достохвальным старанием древних приумножены знания нашего времени, так, хотя намного ниже лира и перо слабое, весьма неравное и отнюдь не сравнимое, ибо великому сопоставляется малое, и наше усердие было как-нибудь добавлено к знаниям потомков: чтобы мы не проводили времена досуга в праздности и беспечности, и словно не для общей пользы всех, а лишь для нас, не казались бы рожденными бесполезно и будто животные, без причины. О, сколь более прекрасным, сколь более возвышенным духом наделены те, кто не скрывает этот драгоценный дар Бога, то есть благородное и несравненное сокровище знания! Но с обильной и достохвальной щедростью полученное даром речами или писанием даром насаждают со своим приращением в умы всех; и яркий, весьма усовершенствованный многими ночными бдениями светильник мудрости выставляют на виду, чтобы он, извлеченный для всех, прекраснее горел. Так кажется достойным одобрения намерение и тех, кто, поскольку дни человека коротки и скоротечны времена, весьма охотно бодрствуют и стараются каким-либо славным деянием навек продлить память о себе и сделать ее долгой достойными добродетелей заслугами; или, вернее, поскольку мимолетна и привязана к смерти жизнь, в течение которой мы вдыхаем и выдыхаем, усердием добрых трудов подготовить себе вечную и совершенно не причастную смерти, то есть жизненную и бессмертную.

[I.] О первом прибытии; то есть Кесары, внучки Ноя, до потопа.

Согласно древнейшим историям ирландцев, внучка Ноя Кесара, услышав, что вскоре будет потоп, замыслила бегство на кораблях со своими близкими к отдаленнейшим западным островам, которые еще никогда не населял никто из людей; надеясь, что там, где никогда не совершался грех, не будет кары потопа. И после того, как сопровождавшие ее корабли были потеряны в крушении, а один корабль, на котором плыла она с тремя мужами и пятьюдесятью женщинами, уцелел, за один год до потопа она случаем прибыла к ирландским берегам. Но хотя, с весьма тонкой и похвальной в женщине сообразительностью, она полагала, что неизбежность миновала, однако, обычной и почти всеобщей гибели она избежать никак не смогла. Берег же, к которому впервые пристал тот корабль, зовется берегом лодок; а холм, в котором погребена упомянутая Кесара, до сего дня именуется холмом Кесары.

Однако же кажется весьма достойным сомнения, каким образом, если почти все было уже истреблено потопом, память об этих вещах, и о событии, и о прибытии, была сохранена после потопа. Впрочем, те, кто первым записывал эти истории, должны были сами позаботиться об этом. Ведь я собираюсь излагать истории, а не оспаривать.

Но может быть память об этом была сохранена записанной на каком-либо материале, каменном или кирпичном, как мы читаем об искусстве музыки, изобретенном до потопа.

[II.] О втором прибытии; то есть Бартолана, спустя триста лет после потопа.

На трехсотый же год после потопа Бартолан, сын Сера из рода Яфета сына Ноя, с тремя своими сыновьями и их женами, как сообщают, пристал к берегам Ирландии, то ли случайно, то ли намеренно, то есть, то ли сбившись с пути, то ли в поисках лучшей родины. Три же его сына были Лангвин, Салан, Рутуруг. Они обрели здесь себе вечную память и как бы постоянное присутствие, когда наделяли знаками своих имен существующие вещи. Ведь от первого сына именуется озеро Лагилина, от второго – высочайшая гора Саланга, которая возвышается над тем морем, что разделяет Ирландию и Британию. Поскольку у ее подножия долгое время спустя святой Доминик построил знаменитый монастырь, теперь ей обычное имя гора Доминика ¹⁷⁴. Рутуруг же, который третьим правил после двух, дал имя озеру Рутуруг.

При этом Бартолане мы находим немногие признаки деяний: почти ничего, кроме как четыре огромнейших озера, внезапно извергнувшихся из недр земли, четыре леса, вырубленных при занятии земледелием и вырванных под корень, и обращенных, не без великого пота многих, в чистоту полей. Ведь в то время чуть ли не вся земля, кроме некоторых нагорий, да и тех весьма немногих, была покрыта бесконечными лесами и густыми зарослями; а там, где трудились плуги, едва появлялась открытая равнина. Но даже вплоть до нынешнего дня, по сравнению с лесами, эти поля невелики. Бартолан же со своими сыновьями и внуками начал немало преуспевать как в ведении дел, так и в наследниках. Ведь когда после их прибытия прошел круг трехсот лет, число их потомства, как рассказывают, возросло уже до девяти тысяч человек.

Наконец, когда он одержал победу в большой битве, которую провел с гигантами, поскольку благополучие смертных не бывает вечным, и так как

1. Высшие блага легко вы даете, о боги, — но трудно

2. Вам этот дар защищать ¹⁷⁵;

и поскольку

3. Ограничила этим пределом

4. Воля богов благоденствия рост,

5. Рушат громады себя ¹⁷⁶; Не придется вершинам

6. Долго стоять, непомерно тяжек обвал под их весом ¹⁷⁷,

его почти со всеми его людьми погубила внезапная эпидемия, которая возникла, возможно, из-за порчи воздуха от трупов убитых гигантов.

Ведь говорят, что от этой смерти спасся только Руан. Именно тот Руан, который, как сообщают древние истории, сохранился в течение многих, и более, чем можно было бы легко поверить, лет, вплоть до времени блаженного Патрикия, и был им крещен. Этот, как говорят, верный рассказчик ирландской истории изложил святому Патрикию все деяния народа, исчезнувшие из глубин памяти из-за чрезвычайной древности. Ибо ничто не закрепляется в памяти так, чтобы не стерлось равнодушием или временем. Этот же Руан, хотя он и исторг у смерти некое жизненное перемирие, однако, не добился мира. Ибо хотя он отсрочил смерть далеко за общий и обыкновенный предел преходящей и мимолетной жизни, однако, не избежал надлежащей судьбы жалкой плоти.

Этот Руан, как может быть подсчитано в ирландских историях, намного более всей долговечности древних патриархов, хотя это кажется весьма невероятным и подверженным злоречию, прожил тысяча пятьсот лет.

[III.] О третьем прибытии; то есть Немеда из земель Скифии с четырьмя своими сыновьями.

Таким образом, когда упомянутый Бартолан со всем своим потомством был истреблен мечом свирепой и продолжительной эпидемии, долгое время земля оставалась лишенной своего возделывателя, пока к берегам обезлюдевшей земли не приплыл Немед, сын Агноминия, родом из Скифии, с четырьмя своими сыновьями. Сыновьями он имел Стария, Гербанела, Аннина и Фергусия. Во времена этого Немеда от внезапного и неожиданного прорыва возникли четыре озера, многие леса и чащи были обращены в поля и равнины. С пиратами, которые имели обыкновение тяжко опустошать Ирландию, он провел четыре жесточайшие битвы. И всюду одержал победу. Умер же он на некоем острове на юге Ирландии, который и сделал вечным преемником своего имени.

Потомство же сыновей, внуков и правнуков Немеда за немногие поколения столь возросло, что наполнило почти весь остров по всем его углам, намного обильнее, чем было обыкновенно.

Но поскольку

7. Более веса в вещах, что прибывают не сразу;

8. и

9. Редко надежным слывет то, что внезапно пришло ¹⁷⁸,

как неожиданно они увеличились до такого множества, так, в результате неожиданных и внезапных событий, и угасли гораздо более быстрым падением, чем было восхождение. Ибо большая их часть была за короткое время истреблена в частых битвах, что они вели с гигантами, которыми тогда изобиловал остров, и в различных напастях и несчастьях. Оставшаяся же часть, уклоняясь от столь неминуемых в те дни тягостных зол при помощи бегства, устремились на кораблях частью в Скифию, частью в Грецию. Так что двести шестнадцать лет род Немеда владел Ирландией. И двести лет после этого она оставалась пустой.

[IV.] О четвертом прибытии; то есть пяти братьев и сыновей Делы.

После того, как все это таким путем совершилось одно за другим, наконец к Ирландии пристали пять вождей, родных братьев, то есть сыновей Делы, из потомков упомянутого Немеда, которые ушли в Грецию. И найдя ее пустой, разделили между собой на пять равных частей, концы которых сходятся у некоего камня в Медии, возле крепости Килайр; этот камень и зовется пупом Ирландии, как помещенный в центре и средоточии страны. Поэтому та часть Ирландии, что расположена в центре острова, и называется Медией. Однако она не является никакой из пяти знаменитых частей Ирландии, имена которых мы называли выше.

Ибо когда упомянутые пять братьев, то есть Гандий, Генандий, Сангандий, Рутерайг и Сланий, разделили остров на пять частей, любая из тех частей имела в Медии свою долю, доходящую до упомянутого камня; поскольку земля эта изначально была наилучшей, как гладкостью полей, так и богатым изобилием плодов. Поэтому никто из этих пяти не хотел быть этому непричастным.

[V.] О первом монархе Ирландии, то есть Слании.

С прошествием же времени, когда судьба меняла ход, и, как водится, в короткий срок многое перевернула, Сланий один получил царство над всей Ирландией. Поэтому он и именуется первым королем Ирландии. Он впервые объединил пять частей Медии и, слив их в одно, предназначил для королевского стола. Поэтому Медия, посредством Слания, как уже было многократно сказано, до сего дня лежит сама по себе, отдельно от тех главных пяти частей.

Однако эта содержит земли не столько же, сколько каждая из тех пяти, но лишь половину. Ибо тогда как со времени Слания любая из тех пяти частей содержала тридцать два кантреда, Медия ограничивалась шестнадцатью.

Следовательно, число всех кантредов Ирландии 176.

Кантредом же, составным и просторечным словом, как в британском, так и в ирландском языке называется такой участок земли, который обыкновенно содержит сто усадьб.

Хотя из этих братьев и из их потомства наследовали девять королей, однако, правили они мало и лишь примерно тридцать лет. Сланий же погребен в некой горе в Медии, которая и приняла имя от его имени.

[VI.] О пятом прибытии, то есть четырех сыновей короля Милесия из земель Испании. И как Эримон и Эбер разделили между собой страну.

Когда же народ этот по большей части погиб и в большинстве обессилел, и от различных столкновений между собой, и, в особенности, от той войны, которую они с тяжким ущербом вели с другими потомками Немеда, что появились из земель Скифии ¹⁷⁹; наконец, из земель Испании с флотом из шестидесяти кораблей прибыли четыре благородных сына короля Милесия. Они тотчас потребовали себе весь остров, и никто не сопротивлялся.

С прошествием же времени двое наиболее именитых из них, то есть Эбер и Эримон, разделили между собой царство на две равные части. Эримону досталась южная часть, Эберу же северная.

[VII.] О раздоре братьев между собой; и как, когда Эбер был убит, Эримон был первым монархом из ирландского народа.

И хотя они довольно долгое время довольно благополучно и счастливо были вместе, поскольку

10. Верности нам не знавать в соучастниках власти, и каждый

11. Будет к другим нетерпим ¹⁸⁰;

слепое тщеславие, матерь зол, постепенно расстроив братский союз, в короткое время расторгло все узы мира и, подмешавшись к приятным вещам, все опрокинуло и смутило раздором.

Вследствие этого, после различных столкновений братьев и всегда переменных исходов битв, наконец Эримону досталась победа; и когда в некой битве погиб его брат Эбер, Эримон один получил все царство. И из ирландского народа, которые по сей день населяют остров, он был первым монархом.

От имени же упомянутого Эбера, согласно некоторым, ирландцы получили свое название; или скорее, согласно другим, от испанской реки Ибер, откуда они произошли.

Называются также гайделами; называются и скотами. Ибо, как рассказывают древние истории, некий Гайдел, внук Фения, после смешения языков у башни Немврода, был в различных языках искуснейшим. За это умение царь Фараон сочетал ему супругой свою дочь Скотию. Поскольку же ирландцы, как говорят, ведут свою изначальную линию от них, от Гайдела и Скотии гайделы и скоты, как рождены, так и именуются.

Этот Гайдел, как говорят, создал ирландский язык. Он и называется Гайделах, будто бы составленный из всех языков.

Скотией также называется северная часть острова Британии, ибо известно, что эту землю населяет народ, изначально выделившийся из этого. Что родство как языка, так и внешности, как оружия, так и нравов показывает до нынешнего дня.

[VIII.] О короле бритов Гургунтии, который отправил басклензов в Ирландию и разрешил им поселиться в ней.

Как рассказывает Британская история ¹⁸¹, король бритов Гургунтий, сын благородного Белина и племянник славнейшего Бренния, возвращаясь из Дакии ¹⁸², которую, покоренную некогда его отцом, и вновь мятежную снова себе подчинил, возле Оркадских островов обнаружил флот, который доставил туда из земель Испании басклензиев. Когда же их вожди обратились к королю и изложили ему, откуда они сюда прибыли, и причину прибытия, то есть, чтобы населить какую-либо землю в западных областях; и когда они всячески настоятельно просили, чтобы он предоставил им какую-либо землю для заселения, король в конце концов по совету своих дал им для заселения этот остров, который ныне называется Ирландия, и который был тогда или совершенно необитаем, или заселен им самим. И присоединил к ним своих проводников для плавания.

Из чего явствует, что по некоторому праву, хотя и древнему, короли Британии имеют отношение к Ирландии.

Мы читали также, что тот знаменитый король бритов Артур имел ирландских королей данниками; и что некоторые из них прибыли к его великому двору в Городе легионов.

[IX.] О новом тройном праве.

Кроме того, город Баон граничит с Гасконией, и находится под той же властью. Это также столица Басклонии, откуда происходят ирландцы. Ныне же Гаскония и вся Аквитания довольствуется тем же управлением, что и Британия.

[Помимо этого,] короли Британии также пользуются новым двойным правом на это; ибо любой волен заявить о своем праве, как из-за добровольной сдачи и охотного изъявления верности правителей этой земли, так и из-за особого подтверждения верховного понтифика. Ведь когда в западных пределах океана прогремел Юпитер, и король англичан Генрих совершил туда второй поход, западные царьки, оглушенные его громом, предупредили испрошенным миром удар молнии. Но об этом скажем полнее в своем месте.

[X.] О природе, нравах и облике этого народа.

Я счел нелишним кратко рассказать о складе как тела, так и ума, именно о каждом, как внешнем, так и внутреннем, облике этого народа.

Люди эти, когда рождаются, не опекаются бережно, как обыкновенно бывает. Ибо кроме питания, которым, чтобы они совсем не погибли, их поддерживают суровые родители, почти во всем остальном они предоставлены природе. Их не устраивают в колыбелях, не стягивают пеленами, не омывают нежные члены частыми купаниями, или не формируют с помощью искусства. Ибо повивальные бабки не выпрямляют посредством горячей воды им носы, не понижают лица, не вытягивают голени. Одна лишь природа, без участия какого-либо искусства, члены, которые она создает, и формирует, и располагает по своему усмотрению. И таким образом, словно бы испытывая, на что она способна, не перестает ваять и формировать до тех пор, пока не возведет и не возвысит этих людей до совершенной крепости, с весьма красивыми и стройными телами, с правильными и весьма румяными лицами.

Впрочем, хотя они вполне украшены дарами природы, однако, варварский облик и бород, и одежд, а также и умов, без сомнения делает их дикими. Ибо они едва носят шерстяное, и то обыкновенно все черное, поскольку овцы этой земли черные, и сшитое по варварскому обычаю. Ведь для них обычны небольшие тесные капюшоны, продолжающиеся за плечами до локтя и как правило сшитые из разных родов ткани, и под ними, наподобие плаща, фаланги. Носят также то ли сапожные брюки, то ли брючные сапоги из шерсти, как правило окрашенные краской.

Кроме того, при езде на лошадях они не используют ни седел, ни стремян, ни шпор. Лишь прутом, загнутым наверху, который держат в руке, и погоняют лошадей, и направляют их на путь.

Уздечками же пользуются, которые служат и как уздечка, и как удила. Лошадям, привычным к траве, они не мешают пастись.

Помимо этого, на битвы они выходят нагие и незащищенные. Ибо оружие считают бременем; сражаться же без защиты почитают за храбрость и честь.

Используют они только три вида оружия: не длинные копья и по два дротика, в чем они подражают нраву басклензиев; также и широкие топоры, великим мастерством ремесленников сделанные из стали, которые они заимствовали у норвежцев и остманнов, о которых будет сказано позже.

Топором они бьют лишь одной рукой, а не обеими, вытянув большой палец в длину поверх рукоятки и направляя им удар, от которого ни конический шлем не спасает голову, ни железное покрытие панциря – остальное тело.

Поэтому и случилось в наши времена, что целое бедро воина, надежно закрытое с обеих сторон железом, было отсечено одним ударом топора, так что с одного бока лошади упало бедро с голенью, с другого же – умирающее тело.

Когда остальное утрачено, они берут в руки и камни величиной с кулак, в столкновении весьма опасные для врагов, проворнее и быстрее другого народа.

Народ же этот – народ лесной, народ неприветливый; живущий лишь от животных и по-животному; народ, не ушедший от первоначального пастушеского образа жизни.

Ибо, тогда как движение человеческого рода совершилось от лесов к полям, от полей к деревням и сообществам горожан, этот народ, пренебрегая трудами земледелия и мало стремясь к городским богатствам, совершенно отвергая законы горожан, от жизни в лесах и на пастбищах, к которой до сих пор привык, ни отойти, ни отучиться не может.

Таким образом, поля повсюду используются как пастбища, скудно цветущие, мало обработанные, еще менее засеянные. Ибо, при небрежении возделывателей, весьма немногие поля обработаны; большинство, однако, по своей природе плодородны и изобильны. Бездействует нежеланная сила пашен, пока и лучшим полям недостает земледельца,

12. И рук не хватает для пашни ¹⁸³.

Плодоносных же деревьев здесь найдешь лишь немногие виды, и причиной этому не свойство почвы, а малое усердие возделывателя. Ведь праздный земледелец не выращивает иноземные сорта деревьев, которые эта почва прекрасно бы содержала.

[Отсутствуют же здесь четыре сорта деревьев, которые британский остров производит сам, без труда возделывателя: плодоносящие каштан и бук, aralus и букс, не приносящие плодов, но дающие рукоятки и чаши. Намного изобильнее, чем во всех землях, которые я посещал, здесь распространен тис с горькой смолой; большей же частью множество этих деревьев увидишь на старых кладбищах и в священных местах, некогда посаженные руками святых мужей для красоты и нарядности, которую они могли придать.

Леса Ирландии изобилуют также и елью, матерью смолы и фимиама.]

И разнообразные виды металлов, которыми богаты подземные жилы, из-за того же порока праздности не открываются для употребления и не приносят пользы. Даже золото, которого они хотят в изобилии и к которому до сих пор на испанский манер стремятся, сюда привозят купцы, ради торговли бороздящие океан.

И не уделяют они времени ни обработке льна или шерсти, ни какому-либо роду товаров, ни какому-либо виду механического мастерства. Только лишь праздности преданные, только бездействием занятые, считают высшей утехой не знать труда, высшим богатством – наслаждаться свободой.

Народ этот, следовательно, варварский, воистину варварский. Ибо не только варварским видом одежд, но подобно последним нововведениям, и буйно растущими волосами и бородами, дичайший; и все их нравы крайне варварские.

Но, тогда как нравы воспитываются обществом, поскольку они в этих крайних пределах, словно в некоем ином мире, от общего (обычного) мира столь удалены, и столь отделены от благоразумных и сдержанных народов, конечно приучаются и привыкают только к варварству, в котором и рождены, и вскормлены, и содержат его в себе словно вторую природу.

Таким образом, что в них от природы, то наилучшее; все, что от деяний, то наихудшее.

[XI.] О несравненном мастерстве этого народа в игре на музыкальных инструментах.

Лишь в игре на музыкальных инструментах я нахожу похвальное усердие этого народа. В ней он сведущ несравненно более всякого племени, которое мы видели. Ибо ритм в ней, не как в британской игре на инструментах, к которой мы привычны, медленный и тяжелый, но проворный и стремительный, звучание, однако, приятное и привлекательное.

Дивно, что при этой столь стремительной быстроте пальцев сохраняется музыкальная пропорция; и с не терпящим ущерба мастерством, во вьющихся мелодиях и многоразлично смешанных инструментах, со столь приятной подвижностью, столь разнообразным единообразием, столь несогласным согласием, создается и производится гармоничный напев.

Звучат ли струны квартой или квинтой, однако, они всегда начинают с B molle и к нему же возвращаются, чтобы все заканчивалось с прелестью привлекательного звучания.

Столь тонко начинают и завершают мелодии; и, под приглушенное гудение более низкой струны, так вольно играют звуки высоких, скрыто услаждают и игриво ласкают, что большая часть искусства, как кажется, – скрывать искусство, будто

13. Скроешь искусство свое – молодец; а выдашь – досадуй ¹⁸⁴.

Поэтому бывает, что то, что более тонко вникающим, и более остро распознающим тайны мастерства доставляет глубокую и невыразимую отраду души, то не внимающим, но, будто смотря, не видящим и, слушая, не понимающим, скорее обременяет уши, чем услаждает; и словно неясный и беспорядочный шум, вызывает у вынужденных слушателей тягостное отвращение.

Стоит отметить, что Скотия и Валлия, вторая благодаря распространению, первая – взаимным посещениям и родству, силятся подражать Ирландии подобным умением в мелодиях. Ирландия же пользуется и услаждается только двумя инструментами, то есть арфой и тимпаном. Скотия тремя: арфой, тимпаном и кротой ¹⁸⁵. А Валлия – арфой, флейтами и кротой.

Используют также медные струны, а не сделанные из кожи. По мнению же многих, теперь Скотия не только сравнялась с наставницей Ирландией, но даже намного превзошла ее в музыкальном мастерстве. Поэтому уже там и ищут источник этого искусства.

[XII.] О пользе и воздействии музыки.

Сладость музыкального звучания не только радует напевами, но даже и пользу приносит. Так, она немало развлекает печальные души, проясняет хмурые лица, разглаживает бровь, отгоняет угрюмость, призывает веселость. Среди всех наиприятнейших вещей ничто более нее не веселит и не развлекает людские сердца.

Ибо двумя снадобьями возвращается и восстанавливается душа к радости, то есть приятностью запахов и звуков. Ведь пища ее – как сладкозвучная мелодия, так и приятнейший запах.

Какому бы занятию ты не предавался, музыка укрепляет способности; и неощутимым действием, но с ощутимым результатом, усиливает ощущения. Поэтому она поддерживает и умножает в людях смелых смелые стремления, в людях религиозных – благочестивые. Оттого и случалось, что епископы и аббаты и святые мужи в Ирландии повсюду носили с собой арфы и имели обыкновение благочестиво услаждаться, играя на них. Вследствие этого и арфа святого Кейвина до сего дня состоит у местных в весьма большом почете, как великая и ценнейшая реликвия.

Кроме того, боевая труба с шумом гудения издает музыкальное созвучие; поскольку громогласное гудение подает всем знак начать бой, и гармоничное звучание поднимает отвагу у смелых.

Подчас она также творит противоположное в противоположных. Ведь иногда своим воздействием она умножает как страсти у порочных, так и доблесть у доблестных и сильных.

Написано об Александре Македонском, что на некоем собрании соратников, услышав сладкозвучную арфу, он рассек ее струны. Когда же его спросили, почему он это сделал, он ответил, что лучше струнам быть рассеченными, чем сердцам. Ибо он чувствовал, и в этом заботился о человеческой немощи, что его дух, хотя и против воли, весьма ими воспламеняется; и их гармоничным напевом более устремляется к изнеженности, которой тогда уже он был пристрастен, чем к воинственности, к наслаждению, чем к твердости, к любви, чем к доблести, к сладострастию, чем к усердию. Ведь наши страсти нашей власти никак не подчиняются.

К тому же музыка унимает болезни и недуги; так как внешним звучанием в глубине делает так, чтобы либо совершенно прошло то, что обременяет, либо, во всяком случае, стало легче то, что беспокоит. Таким образом, полезна она всем, исцеляет многих; так как тесноту страданий всегда смягчает, а порой и исцеляет.

Лира Давида удерживала нечистый дух от терзания Саула; ибо, когда он играл, прекращалось терзание; когда же прекращал он, оно не знало прекращения.

С другой стороны, этому кажутся противоречащими слова Соломона: Музыка в скорби неуместный рассказчик ¹⁸⁶. Ибо тот, кто посреди стенаний добровольно заводит песню и в самый момент скорби изображает радость и, распевая ликующим голосом, пляшет, кажется бесчувственным, либо слабоумным. Но все же, как любое страдание, пока оно еще свежо и возрастает, не допускает утешения, так, смягчаясь со временем, и утешение не отвергает, и понемногу теряет силу скорби. Ведь долгий срок, как правило, притупляет продолжительную скорбь, что ни рассудок не умеряет, ни медицина не лечит: так как время кладет конец всякому злу. Ибо так устроена природа людей, что человеческие вещи всегда либо прибывают, либо убывают, всегда либо возрастают, либо слабеют, поскольку никогда не остаются неизменными; и когда достигают вершины, намного быстрее, чем возрастали, спешат к спаду. Таким образом, если ты различаешь времена, и соблюдаешь меру, в каждом случае являясь и музыкантом (modulator), и соблюдающим меру (simul et moderator), то, быв неуместным рассказчиком, сможешь стать уместным.

14. Кто запретит, чтобы мать рыдала над прахом сыновним?

15. Над погребальным костром ей поученья не в прок ¹⁸⁷.

Следовательно,

16. Коль умножается скорбь, открой для скорби дорогу ¹⁸⁸:

17. Время ослабит ее – вновь за леченье берись.

Таким образом, музыка имеет словно бы изменчивую природу. Ибо ее действием, если напрягаешь дух, – воспламенишь, если ослабляешь, – успокоишь. Поэтому народ Ирландии и Испании, и некоторые иные народы, вместе с горестными рыданиями похорон исполняют музыкальные плачи: либо они так усиливают свежую и недавнюю скорбь, либо, быть может, умаляют уже ослабевшую.

Музыка также умиротворяет дух для перенесения тягот и гармоничностью звука облегчает усталость от различных трудов ¹⁸⁹. Поэтому работники механических искусств, как правило, ищут себе облегчение от работы с помощью пения.

Даже и зверей, а также пресмыкающихся и пернатых, да и морских тюленей музыкальная гармония побуждает к слушанию своего звучания ¹⁹⁰.

И, что более всего достойно изумления, улетевшие рои пчел также призываются назад и удерживаются музыкальным благозвучием.

Иногда мы видели, когда совершали плавание, как морские тюлени в течение долгого морского пути следуя по пятам за кораблем, от звука арфы или даже трубы поднимали туловище над волнами и напрягали уши для слушания. Кроме того, как говорит Исидор, без музыки никакое образование не может быть совершенным. Ибо без нее не обходится ничто. Ведь сказано, что и сам мир создан в соответствии с гармонией, и само небо, как говорят, вращается с гармоничным созвучием ¹⁹¹.

Известно, что всякий из звуков, составляющих песни, имеет троякую природу. Первый вид – гармонический, который происходит от пения голосов; второй – органический, который получается от дуновения; третий – ритмический, который производится ударом пальцев. Ведь звук издается либо голосом, как посредством горла; либо дуновением, как посредством трубы или флейты; либо ударом, как посредством арфы или всего прочего, что производит звук от удара ¹⁹².

Я счел уместным поместить сюда и то, что написал Кассиодор о достоинствах арфы. Ибо он говорит, что достоинства арфы суть таковы: Она веселит вредную тоску; умеряет бурную ярость; кровавую свирепость делает дружелюбной; подавляет слабость; рассеивает сонливую усталость; бессонным приносит целительный сон. Погребенных в позорной страсти призывает к достойному влечению целомудрия; лечит пресыщенность ума, всегда противящуюся добрым мыслям; губительную ненависть обращает в помощницу дружбу; и, что есть блаженнейший род врачевания, сладчайшим наслаждением изгоняет душевные страсти; телесно усмиряет бестелесную душу, и одним лишь слушанием приводит к тому, чего хочет; что немой не в силах выразить словом, высказывает руками, говоря без помощи уст, и через повинование нечувственных вещей способен осуществлять господство над чувствами. Божественная милость повсюду рассеивает благодать, когда создавала все свои творения весьма достойными хвалы. Давидова же лира прогоняла диавола; звук властвовал над духами; и при игре на арфе трижды обрел свободу царь, которым постыдным образом владел изнутри враг ¹⁹³. Сделано приятное отступление, однако, не напрасно, ибо всегда благодатно поговорить о науке со сведующим.

[XIII.] О первых изобретателях музыкального созвучия ¹⁹⁴.

Изобретателем музыкального созвучия, как читаем в книге Бытия, был Иувал, из рода Каина, до потопа. О нем сказано, что он был отец играющих на арфе и кифаре ¹⁹⁵. И поскольку он слышал Адама пророчествовавшим о двух судах, чтобы не пропало найденное мастерство, он записал его на двух колоннах, полностью на каждой, одна мраморная, другая кирпичная, из которых одна не была бы размыта водой, другая не была бы разрушена огнем. В философских же учениях рассказывается, что первым начала этого искусства открыл Пифагор, от стука молотов и удара по натянутым струнам. Некоторые же говорят, что первыми музыкальным искусством прославились Лин Фивиец, Зет и Анксеон. После них эта наука постепенно до того развилась, что стало столь же позорным быть несведущим в музыке, как и в грамоте.

[XIV.] О выдающемся усовершенствователе и украшателе музыкальных инструментов.

Царь же Давид был выдающимся и усовершенствователем, и украшателем музыкальных инструментов; многие из них он создал, и все дополнил. Он изобрел десятиструнную псалтирь и некоторые иные инструменты. Весьма сведующий в силе музыки, он научил славить Господа на музыкальных инструментах, поскольку и Творец не отверг быть многоразличным образом прославляемым тварями, и сама игра более воспламеняет чувства играющего к божественной любви. Поэтому и говорит Августин в Книге Исповеди: всякий раз, когда меня более увлекает звучание, чем значение, я каюсь в достойном наказания прегрешении ¹⁹⁶. Однако в церкви установлено наилучшим образом, что то, что в ней произносится во славу Бога, возглашается с пением голоса, чтобы внутреннима действием пения сильнее воспламенить сердца верующих для благочестивых трудов. И там же: Сколько плакал я над Твоими гимнами и песнопениями, горячо взволнованный голосами, сладостно звучавшими в Твоей церкви! Звуки эти вливались в уши мои, истина отцеживалась в сердце мое, я был охвачен благоговением, слезы бежали, и хорошо было мне с ними ¹⁹⁷.

[XV.] О названии музыки.

Называется же так музыка от Муз. А Музы так именуются от греческого maso, то есть, от нахождения; поскольку через них, как полагали древние, обреталась сила песен и голосов ¹⁹⁸.

Но довольно об этом. Далее возвращаемся к истории.

[XVI.] Сколько царей правило от Эримона до прихода Патрикия. И что остров обращен им в веру.

От первого царя этого рода, то есть Эримона, до прихода Патрикия в Ирландии правил 131 царь из того же рода.

Патрикий же, британец по рождению, муж, знаменитый своей жизнью и святостью, пришел на остров в правление Лаегирия, сына великого Нелла; и, обнаружив народ идолопоклонник, обманывавшийся различными заблуждениями, первый, с помощью божественной благодати, проповедал и насадил в нем христианскую веру. Когда же люди были толпами крещены, и весь остров уже обратился в Христову веру, он выбрал себе место в Армакии, которое даже сделал как бы метрополией и особым местом главенства всей Ирландии. Поставил он также епископов в подходящих местах, чтобы, призванные разделить попечение, то, что он насадил, они бы орошали, Господь же давал рост.

Кажется также необходимым здесь отметить, что когда упомянутый Нелл царствовал над Ирландией, шесть сыновей короля Ултонии Муреда с немалым флотом заняли северные части Британии. Отсюда народ, произошедший от них и зовущийся особым именем Скотов, до сего дня населяет этот край ¹⁹⁹.

Но по каким причинам они туда прибыли; каким образом и сколькими более предательствами, чем походами, они изгнали из тех мест могучий и намного превосходящий их оружием и мужеством народ Пиктов, – это будет ясно рассказано, когда мы изложим примечательную топографию Британии.

Однако об этом в свое время появится другое благодеяние, быть может похвальное своим достоинством и желанное для старательных умов.

[XVII.] О том, что в Ирландии не было архиепископов до прихода Иоанна Папирона, который насадил в Ирландии четыре паллия.

Архиепископов же в Ирландии не было, но лишь епископы посвящали друг друга, пока Иоанн Папирон, легат римского престола не прибыл сюда не много лет тому назад.

Он доставил в Ирландию четыре паллия. Один из них он поместил в Армакии, другой в Дублинии, третий в Кассилии, четвертый же в Коннакции в Туемии ²⁰⁰.

Умер же святой Патрикий и упокоился в Господе в сто двадцатый год своей жизни, от Воплощения же Господа 458, от прибытия ирландцев 1800.

[XVIII.] О том, что три тела, то есть Патрикия, Колумбы и Бригиды, в Ултонии, в городе Дуне были в наши дни обнаружены и перенесены.

Святой же Колумба и святая Бригида были современниками Патрика ²⁰¹. И три их тела были скрыты в Ултонии, в одном городе, то есть Дуне ²⁰². И поэтому в наши дни, то есть в год, когда господин Иоанн впервые прибыл в Ирландию ²⁰³, как бы в тройной пещере, Патрикий лежащий посередине, двое других по сторонам, когда Иоанн де Курси, тогда там управлявший, этим руководил, три славных сокровища по божественному откровению были найдены и перенесены.

[XIX.] Об ирландцах, весьма невежественных в начатках веры.

Но хотя со времени Патрикия на протяжении всех лет вера на острове была утверждена и почти непрерывно разрасталась, дивно, что народ этот до сих пор оставался столь невежественным в начатках веры.

Ибо народ этот – народ отвратительнейший, народ, весьма опутанный пороками, народ, из всех народов в начатках веры невежественнейший. Ибо ни десятину, ни от первых плодов не платят; ни браков не заключают; не избегают кровосмешений; не посещают церковь Божию с должным почтением. И даже, что весьма гнусно, и не только вере, но и любой благопристойности весьма противно, во многих местах Ирландии братья вдов умерших братьев, не скажу берут замуж, но позорят; даже вернее совращают, когда постыдно и так кровосмесительно их познают, следуя в этом не сути, но оболочке Ветхого Завета и охотнее желая подражать древним не в добродетелях, а в пороках.

[XX.] Об их подлостях и предательствах.

Кроме того, они более всякого другого племени всегда подвержены предательствам, никогда не держат данное кому бы то ни было слово. Обязательство обещания и клятвы, которое они всячески хотят видеть соблюдаемым в отношении себя, данное другим ежедневно не стыдятся и не боятся нарушать. Поэтому, когда ты применишь все предосторожности, когда всеми способами, с помощью как клятв и заложников, так и твердо заключенной дружбы и многоразлично уплаченных даров, позаботишься о твоей безопасности и сохранности, тогда в первую очередь и надлежит тебе бояться, ибо тогда особенно бодрствует их коварство, когда почувствуют, что от избытка безопасности не бодрствуешь ты. Тогда-то они прибегают к лукавству подлости, тогда прибегают к привычным орудиям обмана, чтобы, когда израсходован запас безопасности, смочь неожиданно нанести ущерб.

[XXI.] О топоре, который они всегда носят в руке как бы вместо посоха.

По старинному, а вернее опасному обычаю, они всегда как бы вместо посоха носят в руке топор, чтобы чувство вражды скорее перевести в действие. Куда бы они не направлялись, они несут его с собой. И когда появляется повод и подворачивается случай, он не вытаскивается из ножен как меч, не натягивается как лук, не выставляется как копье. Безо всякого приготовления, невысоко поднятый, наносит смертельную рану. И под рукой, и даже всегда в руке и наготове то, чего достаточно для смерти. Так что от топоров никакой безопасности: если считаешь себя в безопасности, изведаешь топор. Ты добровольно подвергаешь себя опасности, если допускаешь топор и отбрасываешь безопасность ²⁰⁴.

Так что, когда они присматривают возможность для совершения злодеяния, лучше бы они или не всматривались, или, скорее, ничего не видели.

Ибо ведь народ этот народ непостоянный, народ переменчивый, народ лицемерный и лукавый: народ постоянный лишь в непостоянстве, верный лишь в неверности:

18. То соблюдающий твердым, что никогда не тверд;

19. Верно сохраняющий лишь то, что никогда не верен.

Так что их лукавства надлежит бояться гораздо больше, чем битвы; их мира больше, чем огня; их меда больше, чем желчи; коварства больше, чем войска; измены больше, чем похода; ускользающей дружбы больше, чем презирающей вражды. Ибо вот высказывание о них:

Что мы ищем во враге: лукавство или доблесть? ²⁰⁵

Вот их нравы: Ни в войне не сильны, ни в мире не верны ²⁰⁶.

[XXII.] О доказательстве подлости и о новом роде союза.

Среди многих прочих образцов неумеренного лукавства один как бы особенно доказателен. Под видом доверия и мира они собираются в каком-либо святом месте с тем, чьей смерти они жаждут. Сначала они заключают союз побратимов, затем друг за другом трижды обходят вокруг церкви, после того, войдя в церковь, при мощах святых, выложенных перед алтарем, разнообразно данных клятвах, наконец служении мессы и речах священников, словно неким обручением заключают нерушимый союз. И для последнего, для наибольшего утверждения дружбы и как бы довершения дела, каждый из двух добровольно пьет пущенную для этого кровь другого. Это у них до сих пор остается от обычая язычников, которые имеют обыкновение использовать кровь для упрочения союзов. О, сколько раз в самый момент этого обручения кровавыми и коварными людьми так коварно и чрезмерно проливается кровь, что один из двоих остается совершенно обескровленным! О, сколько раз в тот же самый час кровавый развод или предшествовал, или следовал после, или даже неслыханным образом прерывал саму помолвку!

[XXIII.] О том, что воспитанников и молочных братьев они любят, а братьев и родственников преследуют.

Горе братьям в варварском народе. Горе и родственникам. Ведь живых они преследуют до смерти, за мертвых и убитых другими мстят. Если и имеют какую-то любовь и доверие, то только к воспитанникам и молочным братьям.

[XXIV.] О пришельцах, запятнанных этим пороком.

Итак, настолько кажется, что дозволено все, что бы ни захотелось, и забота у всех о том, что освобождает, а не о том, что в чести, хотя, однако, ничто полностью не освобождает, кроме чести; настолько зараза предательства здесь усилилась и как бы пустила корни; настолько возобладало долгое злоупотребление порочным обычаем, обратившимся в природу; настолько нравы формируются совместной жизнью, и кто прикасается к смоле бывает ей испачкан; настолько велика сила зла; ведь к большому количеству меда малое добавление полыни скоро делает его горьким, а если и вдвое больше меда добавить в полынь, не может удержаться его сладость ²⁰⁷; настолько, говорю, дурные сообщества развращают добрые нравы ²⁰⁸, что даже чужеземцы, приходящие сюда, почти неизбежно проникаются этим словно бы врожденно присущим стране и весьма заразным пороком. Место здесь либо получает святых, либо создает. Ведь, тогда как покат путь к удовольствиям, и природа – подражательница пороков, кто бы усомнился в святости того, кого столькие примеры святотатства, столькие образцы дурных вещей, столь частое нарушение клятв, такая неверность обещанию заранее наставляют и учат, и подражательная наука дурного постоянно побуждает к тому же.

[XXV.] О неслыханном и необычном способе утверждения власти и господства.

Есть и вещи, о которых, если бы их не требовал ход рассказа, стыд побуждал бы умолчать. Ведь описание безобразных деяний, хотя и показывает искусство, однако, как кажется, позорит художника. Впрочем, поскольку грубость рассказа не позволила уклониться ни от истины, ни от стыдливости, постыдное могло бы быть краткими устами показано при помощи изящной услужливости слов.

В северной и дальней части Ултонии, то есть в Кенелкуннил, есть некий народ, который весьма варварским и отвратительным обычаем имеет обыкновение так ставить себе короля. Когда все люди той земли собраны вместе, на середину выводится белая лошадь. И тот, кому надлежит быть возвышенным не до властителя, а до скотины, не до короля, а до беззаконника, перед всеми звериным образом к ней приступая, не менее бесстыдно, чем невежественно себя также являет зверем. И после того, как лошадь тотчас убивается и кусками отваривается в воде, в той же воде приготовляется ему ванна. Сидя в ней, он ест подаваемое ему то мясо, и народ его стоит вокруг и участвует в трапезе. И похлебку, в которой он омывается, он не сосудом каким-либо, не рукой, но только ртом вокруг хлебает и пьет. И когда таким образом по обряду, не по истине это совершено, его власть и господство утверждено.

[XXVI.] О множестве никак не крещеных на острове, до которых еще не дошло учение веры.

К тому же, хотя столько времени произрастала утвержденная в этой земле вера, однако, в некоторых удаленных ее частях многие до сих пор не крещены, и из-за пастырского нерадения до них никак не дошло учение веры. Ибо я слышал от некоторых моряков, что, когда однажды во время Четверодесятницы они были отброшены силой бури в северные и неисследованные пустыни Коннактского моря, наконец они оказались у некоего небольшого острова, где едва удержались при помощи цепкости якорей и крепости тройных, или даже более, канатов. После того, как менее трех дней продолжалась буря, и восстановилась ясность погоды и спокойствие моря, невдалеке открылся вид некой земли, до того им совершенно не известной, от которой они вскоре увидели плывущий к ним челнок, узкий и продолговатый, при том плетеный и стянутый и обшитый снаружи шкурами животных. Были в нем два человека с почти обнаженными телами, кроме широких поясов из сырых шкур животных, которыми они были обернуты. Были у них также, по ирландскому обычаю, длинные золотистые волосы, за плечами вниз, в значительной части покрывающие тела. Когда о них услышали, что они были из некоей части Коннакции и говорили на ирландском языке, их привели на корабль. И всему, что они там видели, они словно незнакомому принялись удивляться. Ведь, как они утверждали, они никогда до того не видели большого деревянного корабля, даже людской одежды. Когда же им предложили для еды хлеб и сыр, не зная ни того, ни другого, они отказались. Сказали, что имеют обыкновение питаться только мясом, рыбой и молоком.

Они не пользовались никакой одеждой, лишь иногда при большой необходимости шкурами животных. И когда расспрашивали у моряков, нет ли там для завтрака мяса, и получили ответ, что в Четверодесятницу мясо есть нельзя, они о Четверодесятнице ничего не знали. Также ничего о годе, или о месяце, или о неделе. Они совершенно не знали также, какими именами называются дни недели. И когда их спросили, христиане ли они и были ли крещены, ответили, что до сих пор о Христе ничего не слышали и не знали. Возвращаясь, они унесли с собой один хлеб и сыр, чтобы от удивления показать своим, какими продуктами питаются чужеземцы.

Впрочем, мужи, которые пользуются церковным иммунитетом, и которых называют церковными мужами, однако, мирские и женатые, также с длинными волосами, распущенными за плечами, только не использующие оружие, посредством епископского возложения имеют на голове большую тонзуру в знак защиты.

Также народ этот, от прочих весьма отличный и неправильный, отрицает телесным знаком рук и головы, который делает. И делает знак головой, когда велит кому-либо уйти.

Кроме того, мужчины в этом народе испускают мочу сидя, а женщины стоя.

К тому же, более всякого другого народа этот народ страдает пороком ревности. Также как мужчина, так и женщины имеют обыкновение ездить верхом расставив ноги и вытянув обе ноги.

[XXVII.] О клире Ирландии, во многом достойном похвалы.

Ну а теперь повернем перо к клиру. Клир этой земли вполне достоин одобрения за благочестие; и среди прочих добродетелей, которыми он обладает, он выделяется и отличается преимуществом целомудрия.

Также они неутомимо служат псалмы и часы, чтения и молитвы. И, заключая себя в ограду церкви, не уклоняются от божественных служб, для которых предназначены.

Также они весьма привержены воздержанию и умеренности в пище. Так, что большая их часть почти ежедневно, пока не совершили все дневные службы часов, до сумерек постятся.

Но если бы после долгих постов они были так же трезвые, как поздние, так же верные, как суровые, так же чистые, как выносливые, были такими же, какими кажутся.

Среди такого множества едва найдешь одного, который, после непрестанного усердия в постах и молитвах, вином и различными напитками, гораздо более, чем приличествует, не искупал бы ночью дневные труды.

Так что, словно бы деля сутки пополам, и посвящая светлое время духу, а ночное плоти, как на свету предаются делам света, так в темноте обращаются к делам тьмы.

Отсюда и то может считаться за чудо, что где владычествует вино, не правит Венера. [Ведь этому с трудом мог бы поверить Иероним, и с еще большим трудом апостол. Второй из них запрещает упиваться вином, в котором распутство ²⁰⁹, первый же учит, что чрево, воспламененное вином, легко низвергается в похоть ²¹⁰.]

Однако есть среди них некоторые наилучшие и без закваски непорочнейшие. Ведь этот народ неумерен почти во всех делах и весьма неистов во всех чувствах. Отсюда как ужасны плохие, и хуже их нет, так и лучше хороших не найдешь.

Но среди овса и плевелов редка пшеница. Бесспорно, много обнаружишь званных, но мало избранных; весьма мало зерна, много соломы.

[XXVIII.] О прелатах, достойных порицания за пастырское нерадение.

В епископах и прелатах я то лишь нахожу достойным неодобрения, что они весьма ленивы и нерадивы в исправлении столь безмерно грешащего народа. Таким образом, что они не проповедуют и не порицают, оттого я им самим проповедую порицание; что не обличают, я обличаю; что не радеют об осуждении, я осуждаю. Поскольку, как говорит Григорий, всякий, кто восходит в степень священства, принимает служение глашатая. Следовательно, если священник не способен проповедовать, какой возглас собирается издать немой глашатай? ²¹¹.

Ведь если бы прелаты со времен Патрика в течение такого числа лет по долгу службы стойко предавались проповедованию и научению, а также брани и порицанию, они и искоренили бы в какой-то степени упомянутые чрезмерности народа, и, без сомнения, запечатлели бы в них некий образ добродетели и благочестия. Но не было среди них того, кто возвышал бы голос, подобно трубе ²¹²; не было того, кто шел бы на приступ и ограждал бы себя стеной за дом Израилев ²¹³; не было того, кто вплоть до изгнания, тем более до крови сражался бы за церковь Христову, которую Он приобрел себе Своей драгоценной кровью. Поэтому все святые этой земли исповедники, и нет ни одного мученика. В другой христианской стране такое было бы трудно найти.

Итак удивительно, что там, где народ жесточайший и жадный до крови, а вера утверждена с давних времен и всегда горячая, нет ни одного венца мученичества за церковь Христа. Следовательно, не нашелся в этих местах тот, кто укрепил бы основание возводящейся церкви пролитием крови, не было того, кто сделал бы это добро, не было ни одного ²¹⁴.

Ведь есть пастыри, которые стремятся не пасти, а пастись; есть прелаты, которые жаждут не служить, а главенствовать; есть епископы, которые принимают не предназначение, а имя, не бремя, а честь.

Так что прелаты этой земли, по старинному обыкновению заключая себя в ограды церквей, почти постоянно предаются лишь созерцанию. И так они там услаждаются красотой Рахили, что брезгуют подслеповатостью Лии. Поэтому происходит так, что ни слово Господа народу не проповедуют, ни возвещают им об их злодеяниях, и ни искореняют во вверенной пастве пороки, ни насаждают добродетели.

[XXIX.] О том, что все епископы Ирландии избираются из монастырей.

Ведь поскольку почти все прелаты Ирландии избираются в клир из монастырей, как монахи они все тщательно исполняют, как клирики же или прелаты пренебрегают почти всем. Ведь пекущиеся только о своем и как бы озабоченные собой, нерадиво оставляют и откладывают заботу о вверенной им пастве, или вовсе не зная, или пренебрегая тем, что писал Иероним монаху Рустику: Так живи в монастыре, чтобы оказаться достойным быть клириком; долгое время учись, чтобы затем учить; и среди хороших всегда следуй лучшим; и когда будешь выбран в клир, делай то, что надлежит клирикам. И ему же: Если прельщает желание священнослужительства, прежде выучи то, чему смог бы научить. Не будь солдатом прежде, чем новобранцем, или учителем прежде, чем учеником ²¹⁵.

Но плохо о себе заботятся, плохо пекутся о своем, когда у тех, для сохранения которых, согласно принятому служению руководства, они предназначены, по небрежности и нерадению отнимают и похищают заботу и попечение. Ведь они намного тяжелее чем их и постыднее развращают себя самих.

[XXX.] Чем клирики отличаются от монахов и превосходят их.

Следовательно, они обязаны знать, что, как заявляет Иероним Элевтерию, поскольку «одно дело монахи, другое – клирики; клирики пасут овец, монахи – пасомые», то монахи таковы по отношению к клирикам, как стадо по отношению к пастухам. Ведь монах, что означает «хранитель одного», «отдельный», имеет заботу о себе одном. Клирик же удерживается беспокойством у заботы о многих. Так что монах – как зерно пшеницы, остающееся одно; клирик же как зерно прорастающее и приносящее много плода ²¹⁶ в житницы Господа.

Следовательно, такого рода двоякие прелаты что-то должны брать от монаха, и что-то от клирика. От монаха пусть они возьмут голубиную простоту, от клирика же змеиную мудрость; отсюда мудрость, оттуда красноречие; отсюда слова, оттуда дела; отсюда совесть, оттуда знание; отсюда пусть будут плодовиты, оттуда красноречивы. И пусть так совершают и то, и другое служение, чтобы среди входящих в скинию священников их одеяния были бы окружены бубенцами ²¹⁷, и в их устах слышалось звучащее слово поучений и упреков. Ведь глупых и косноязычных прелатов, оказывающихся более монахами, чем клириками, ясно обличил Иероним, говоря: Безгрешный, и бессловесный, образ жизни сколь приносит пользу примером, столь вредит молчанием. Ведь волков следует отгонять лаем собак и посохом пастухов ²¹⁸. Подобным образом и его в первом предисловии к Библии: Ибо святое простодушие приносит пользу лишь себе; и сколь достоинством жизни созидает церковь Божию, столь же вредит, когда не противостоит разрушающим ²¹⁹. Ведь заблуждение, как говорит Иннокентий, которому не противостоят, одобряется; а истина, когда ее совсем не защищают, подавляется ²²⁰. Также Элевтерий: Не стараться приводить в замешательство превратных, когда можешь, – есть ничто иное, как поощрять их. И не лишен толики тайного соучастия тот, кто прекращает противиться явному преступлению ²²¹, особенно если обязывается к этому по должности.

[XXXI.] О том, что некоторые кажутся находящимися внутри, кто брошен вовне; и напротив.

Но удивительно, когда они всегда являлись столь совершенно праздными в служении, столь безразличными к спасению подчиненных, что столькие из них на земле считаются святыми и словно святые столь благоговейно чтятся и почитаются местными. Отчего неминуемо не избежать одного из двух. Или ясно, что многое, относящееся как к обязанностям пасторского служения, так и к поучению о любых других вещах, было выдвинуто нашими агиографами для страха, и поскольку милости Господней полна земля ²²², больше надлежит ожидать снисхождения, чем бояться правосудия; или, скорее, воинствующая Церковь во многом заблуждается. Торжествующую же не провести. Поэтому некоторых, которых принимает эта, презирает та; которых хвалит эта, отвергает та; и напротив. Та среди избранных незаслуженно чествует многих, которых эта, однако, совершенно не ведает. Ведь некоторые кажутся находящимися внутри, которые выброшены вовне; и некоторые – выброшенными вовне, кто, однако, находится внутри. Ибо по большей части что высоко у людей, отвратительно перед Богом; и напротив.

[XXXII.] О двусмысленном ответе Кассилийского епископа.

Когда я однажды выговаривал за это и подобное ему Кассилийскому архиепископу Маврикию, мужу ученому и рассудительному, в присутствии клирика Римской церкви Герарда, направленного тогда в те края обязанностью некоего посольства, и особенно возлагал вину за столь великие чрезмерности той земли на прелатов, приводя как сильнейшее доказательство, что никто в той стране никогда не получал венца мученичества за церковь Божию, он ответил весьма двусмысленно, и обращаясь к человеку, а не к речи: «Это верно», сказал он, «ибо хотя наш народ кажется весьма варварским, и диким, и жестоким, однако, он всегда имел обыкновение выказывать церковным мужам великую честь и почтение и ни при каком случае не поднимать руку на святых Божиих. Но сейчас в страну пришел народ, который и умеет делать мучеников, и привык. Отныне Ирландия, как и другие земли, получит мучеников».

[XXXIII.] О колоколах, посохах и других такого рода реликвиях святых, которые в большом почете у народа как Ирландии и Скотии, так и Валлии.

Полагаю, что не надо умалчивать и о том, что народ и клир как Ирландии и Скотии, так и Валлии имеет обыкновение держать в большом почете переносные колокола и посохи святых, загнутые в верхней части и покрытые золотом, серебром или бронзой. Так, что и давать, и нарушать клятвы на них они боятся больше, чем на евангелиях. Ведь какой-то неведомой силой, как бы божественно им присущей, а равно и местью, которой, кажется, особенно жаждут те святые, по большей части караются пренебрегающие и тяжко наказываются нарушающие.

[XXXIV.] О посохе исключительных достоинств, который называют посохом Иисуса, и о священнике, пораженном двойным страданием.

Среди всех посохов Ирландии и деревянных реликвий святых вполне заслуженно считается первым и главнейшим тот исключительный и знаменитый, который называют посохом Иисуса. Им, по простонародному убеждению, святой Патрикий изгнал с острова ядовитых пресмыкающихся. Ведь его происхождение столь же неясно, сколь весьма очевидны достоинства. А в наше время, и усилиями наших, это славное сокровище было перенесено из Армахии в Дублинию.

Также мы видели в Валлии, отчего весьма сильно удивлялись, ирландского бедняка и нищего, носившего на шее как реликвию некий бронзовый рог, о котором говорил, что он был святого Патрика. И говорил, что из почтения к тому святому никто не слышал, как он звучит. Когда же, по ирландскому обычаю, протягивал рог окружающему народу для целования, некий священник по имени Бернард выхватил его из его рук и, приставив его к краю рта и вдув воздух, начал трубить. В тот же час, на глазах у многих, когда его рот вывернулся параличом до уха, он был поражен двойным страданием. Ведь, тогда как прежде он обладал бурным красноречием и, клеветник, имел язык обвинителя, он тотчас потерял способность к какой-либо речи. Поэтому он был так поврежден в этой части, что все время до сих пор имеет неповоротливый язык. Перенеся после этого летаргию, он тотчас настолько предал все забвению, что даже едва помнил, что имеет имя. В самом деле, он был столь сильно поврежден в памяти, что псалмы, которые прежде знал наизусть, много дней спустя мы видели его запоминающим, словно в первый раз; и дивились, что и в литературе, которой прежде знал довольно много, вновь был скуден, словно приступающий к учению старец.

Наконец к нему, отправившемуся на чужбину в Ирландию к святому Патрику по поводу этого случая, полнее вернулось здоровье, но не полностью.

[XXXV.] Об ущербных телом, многочисленных в этом народе.

К тому же, в другом народе мы не видели столько слепорожденных, столько хромых, столько ущербных телом и лишенных милости природы. Ведь как те, кто хорошо сложен, сложены превосходнейше, и как нигде лучше, так и те, кто плохо – как нигде хуже. И как отлично получаются те, кого вытачивает благосклонность природы, так уродливыми оказываются те, кого она обходит благосклонным вниманием.

И не стоит удивляться, что в народе прелюбодейном, народе кровосмесительном, народе, незаконно рождающемся и сочетающемся, народе беззаконном, злым и невиданным искусством постыдно оскверняющем саму природу, природа подчас производит таких против закона природы. И кажется достойной Божьей карой, что те, кто не обращаются к Нему внутренним зрением ума, по большей части страдают, лишенные дара внешнего телесного зрения.

[XXXVI.] Сколько королей правило от времени Патрикия до прихода Тургесия.

От прихода Патрикия до времени короля Федлимидия в течение четырехсот лет из этого народа в Ирландии правило тридцать три короля. В их правление Христианская вера оставалась здесь невредимой и непотревоженной.

[XXXVII.] О том, что во время короля Федлимидия Норвежцы под предводительством Тургесия завоевали Ирландию.

Во время же этого короля Федлимидия Норвежцы пристали к ирландскому берегу с большим флотом. Занимая страну твердой рукой и неистовствуя в языческой ярости, они разрушили почти все церкви. Их вождь, называемый Тургесий, во многих и различных столкновениях и жестоких битвах за короткое время подчинил себе весь остров, и, обойдя границы всей страны, со всех сторон в подходящих местах окружил всю землю замками. Поэтому до сего дня среди тех остатков и следов старины найдешь здесь бесчисленные рвы, довольно глубокие, круглые и по большей части тройные, а также обнесенные стеной замки, до сих пор невредимые, но пустые и покинутые. Ведь ирландский народ не интересуется замками. Ибо использует леса как крепости, а болота как рвы.

Итак, Тургесий некоторое время мирно управлял ирландской страной, пока не погиб, обманутый уловкой девушек ²²³.

[XXXVIII.] О том, что англичане говорят, что Ирландию подчинил Гурмунд, а ирландцы – Тургесий.

Среди прочего то мне кажется достойным удивления, что наш народ англичан утверждает, что Ирландию подчинил Гурмунд, и соорудил упомянутые замки и рвы, совершенно не упоминая о Тургесии. Ирландцы же и их записанные истории называют Тургесия, Гурмунда же совершенно не знают. Поэтому некоторые говорят, что остров первый раз был подчинен Гурмундом, второй раз Тургесием. Но ирландские истории этому противятся. Они заявляют, что ирландский народ был завоеван до нашего времени лишь один раз и только Тургесием. Другие же утверждают, что это был один и тот же, но имеющий два имени, и что мы зовем его Гурмундом, а ирландцы Тургесием. Но это не позволяют принять их непохожие смерти и их разный конец.

Более верной и правдоподобной кажется рассказ, что когда Гурмунд уже правил в британском королевстве, которое подчинил себе, этот Тургесий с избранной молодежью переправился с немалой частью своего флота для завоевания этого острова. И поскольку Тургесий был и предводитель этого похода, и долго оставался в подчиненной земле под властью Гурмунда словно управитель страны и сенешаль, ирландский народ его одного, которого лично и видел, и знал, и от которого перенес столько зла, имя и славу предал вечной памяти.

[XXXIX.] Откуда Гурмунд прибыл в Ирландию или Британию.

В Британской истории написано, что Гурмунд прибыл в Ирландию из Африки, и, призванный оттуда саксами в Британию, осадил Кирекестрию, и, когда она была взята, и сожжена огнем, как говорят, из-за вреда воробьев ²²⁴, а недостойный король бритов Кередикий изгнан в Камбрию, быстро захватил господство над всей страной.

Следовательно, был ли он был африканец, либо, что кажется вернее, норвежец, или он никогда не был в Ирландии, или сделал в ней небольшую остановку, оставив там Тургесия.

[XL.] О том, как, когда Гурмунд был убит в Галлии, Тургесий в Ирландии погиб, обманутый уловкой девушек.

Когда же Гурмунд был убит в Галльских землях, и этим случаем с британских шей было сброшено иго варваров, ирландский народ с небезуспешным усилием тотчас прибег к привычным западням злого искусства.

И когда в ту пору Тургесий возгорелся любовью к дочери Медийского короля, то есть Омахлахелина, король тот, скрывая яд в сердце, уступая ему свою дочь, обязался отправить ее с пятнадцатью высокородными девушками на некий остров в Медии, на озере Лохерин. Обрадовавшись, Тургесий с таким же числом знатных людей из своего народа пришел на встречу с ними в назначенный день и место. И найдя на острове пятнадцать безбородых юношей, храбрых и отобранных для этого, скрывавших уловку под обличием девушек, от ножей, которые они тайно принесли с собой, Тургесий со своими тотчас погиб в их объятиях.

[XLI.] О норвежцах, которые правили около тридцати лет, изгнанных из Ирландии.

Когда известие на быстрых крыльях облетело весь остров, и исход дела, по обыкновению, стал общеизвестным, норвежцы повсюду убиваются. И за короткое время совершенно все, или силой, или хитростью, либо предаются смерти, либо вынуждаются снова плыть в Норвегию и на острова, откуда они пришли.

[XLII.] О лукавом вопросе Медийского короля.

Упомянутый король медийцев спросил у Тургесия, и с уловкой, уже замыслив подлость, каким образом или искусством могут быть уничтожены и истреблены некие птицы, недавно прилетевшие в страну, вредоносные для всей земли и отечества. Когда же получил ответ, что следует повсюду разрушить их гнезда, если они уже угнездились, ирландцы, истолковывая это о замках норвежцев, когда умер Тургесий, единодушно поднялись по всему острову на их разрушение.

Таким образом, около тридцати лет длилось в Ирландии торжество норвежцев и тирания Тургесия; и после этого ирландский народ, сбросив рабство, и восстановил прежнюю свободу, и вновь принял управление страной.

[XLIII.] О приходе остманнов.

Спустя немного времени из области Норвегии и северных островов как бы из остатков прежнего народа, и поскольку либо видели своими глазами, либо из сообщения родственников знали, что земля прекрасна, не с военном флотом, но под видом мира и как бы под предлогом ведения торговли, вновь некие прибыли на остров. И тотчас заняв морские порты Ирландии, наконец, с согласия правитилей земли построили в них различные города. Ведь поскольку из-за порока присущей ему праздности ирландский народ, как мы говорили, ни в какой степени не хотел ни исследовать море, ни заниматься торговлей, по общему решению всей страны показалось весьма полезным, чтобы какой-либо народ, чьим трудом сюда могли бы прийти товары из других стран, которых эта земля была лишена, был допущен в некоторые области страны.

Их вождями были три брата, Амелав, Ситарак и Ивор. Когда же сначала были построены три города, Дублиния, Ватерфордия и Лимерик, главенство в Дублинии досталось Амелаву, в Ватерфордии Ситараку, в Лимерике Ивору. И постепенно, с прошествием времени, они размножились, чтобы построить другие города Ирландии.

Народ же этот, который сейчас зовется остманнским народом, сначала был весьма уступчив королям этой земли и миролюбив. Но с тех пор, как они уже безмерно увеличились числом народа, и наилучшим образом окружили города рвами и стенами, у них вошло в обычай воскрешать старинную враждебность, затаенную в глубине души, и ожесточенно восставать.

На своем языке они назывались остманны, неким искаженным саксонским «восточные люди». Ведь по отношению к этой земле, откуда бы они сюда ни прибыли, прибыли из восточных областей.

От этого и предыдущего нашествия норвежцев, от которых они были слабо защищены, ирландцы переняли употребление топоров; и зло, которое они приняли от других, по соревновательному знанию злого они во много раз более распространили на других.

[XLIV.] Сколько королей правило в Ирландии от кончины Тургесия до последнего монарха Ирландии Ротерика.

От времени короля Федлимидия и кончины Тургесия до правления Ротерика Коннактского, который был последним монархом из этого народа и до сего дня управляет Коннакцией, а также в правление которого и кем король Лагении Дермиций сын Мурхарда был изгнан из страны, в Ирландии правило семнадцать королей.

[XLV.] Сколько королей было от первого Эримона до этого последнего Ротерика.

Таким образом, число всех королей, которые правили Ирландией от первого короля этого народа Эримона до этого последнего Ротерика – 181. Их имена, деяния и сроки я здесь пропускаю, во первых, поскольку мало нахожу в них примечательного и достойного упоминания, затем, чтобы бесполезная многословность не запутала наш рассказ.

Упомянутые же короли стали монархами всего острова ни через церемонию какой-либо коронации, ни через таинство помазания, ни даже по наследственному праву или какому-либо обладанию преемством, но только силой и оружием, и взяли управление страной на свой лад.

[XLVI.] О том, что от первого своего прибытия до Тургесия, и от кончины Тургесия до короля англичан Генриха Второго ирландский народ оставался нетронутым.

Таким образом, ирландский народ от первого времени своего прибытия и правления того первого Эримона до времени Гурмунда и Тургесия, которые возмущали их покой и долго нарушали их спокойствие, и снова от их кончины до этого нашего времени оставался свободным от всякого нападения других народов и нетронутым; пока не был вновь подчинен в наши дни вами, непобедимейший король, и смелостью вашей отваги.

А именно, в сорок первый год вашей жизни, в семнадцатом году вашего правления, от воплощения же Господа 1172 ²²⁵.

[XLVII.] О победах короля англичан Генриха Второго.

Ведь ваши победы состязаются с кругом земель, ибо ты, наш западный Александр, протянул руки от гор Пиренеев до западных и крайних пределов северного океана. Сколько природа в этих областях произвела земель, столько ты произвел и побед. Если искать пределы твоих походов, прежде иссякнет мир, чем покажется конец. Ведь для храброго сердца может не хватить земель, но победы не знают конца; и не триумфы могут иссякнуть, но поводы для триумфов.

[XLVIII.] Краткий перечень различных его заслуг и триумфов.

Каким образом ирландский мир присоединился к вашим заслугам и триумфам.

Сколь большой и похвальной доблестью ты проник в тайны океана и скрытые хранилища природы.

Как преждевременно и неуместно, как поспешно и преступно, по внутреннему сговору ты был отозван от смелого благородного предприятия; когда победа была уже одержана, но страна еще не приведена к устройству.

Как западные царьки, потрясенные блещущим сиянием вашего прихода, словно птахи на огонь, тотчас слетелись под вашу власть.

Как противоестественно и бесславно сговорившиеся против чрева внутренности, как восточные в Азии, так и в Испании ваши победы, которые вы уже замыслили возвышенным духом продолжить западными и преславно распространить веру Христову, по столь злому и вредному совету, задержали с таким ущербом для всего сообщества верных.

Сколь великую милость и какое похвальное в правителе и смертельно оскорбленном короле милосердие, достойное вечной памяти и образца, к побежденным королям и правителям проявил ты, король и победитель, когда дивной доблестью были попраны шеи гордых и высокомерных, и повсюду одержан верх над врагами. И воистину король победитель, управляющий дух доблестью и побеждающий гнев благоразумием; призывающий на память это из «Героид»:

20. Победи свои страсти и гнев, побеждающий все остальное ²²⁶;

и обдумывающий возвышенным умом то известное изречение Гая Цезаря: Погиб бы весь мир, если бы гневу не клала предел милость ²²⁷.

Также и книжечку Сенеки «О милосердии к Нерону» часто имеющий в руках, и всегда – под рукой, и хорошо знающий тот высокий совет, данный Августу: Делай, говорит он, то, что обыкновенно делают врачи. которые, когда обычные лекарства не действуют, пробуют противоположные ²²⁸.

Как прекрасно и ярко ты воплотил делами слова величайшего магистрата и наилучшего оратора: Храброму мужу присуще тех, кто борется за победу, рассматривать как врагов, а тех, кто побежден, считать людьми. Чтобы храбрость могла уменьшить войну, а человечность умножить мир ²²⁹.

Со сколь великим старанием, со сколь великим и сколь похвальным в королевской крови усердием с раннего возраста и детских лет ты был захвачен изучением наук, хорошо помня слова Иеронима: Корень знаний горек, плод же сладок ²³⁰, и слова царя и пророка Давида: Научитесь, судящие землю ²³¹; также, второй Соломон, призывающий в сердце и слова Соломона: Изучением наук готовится содержание старости, и образованная молодость содействует плодотворной жизни ²³².

Как, по примеру этих и подобных им, став образованным правителем, подобающим образом наставленным в нравственных дисциплинах, ты засверкал среди всех правителей мира словно сияющая драгоценность, и, как дарованием ума и богатой одаренностью, так и силой образования и учености, должен был бы вскоре сравняться с великими философами, если бы от обучения наукам ты не был столь несвоевременно оторван земными заботами. Однако, при том, что в обоих служениях, то есть в обоих занятиях и Марса, и Минервы, ты добился славы в юные годы, слава была до срока суждена прекрасным способностям и цезареву роду ²³³.

Сколь великой и сколь несравненной на земле милостью, но данной свыше и по Божьей воле, ревнитель и поборник мира, ты умиротворял враждующие страны, собственные доблестью, другие советом и увещанием.

Как слава и известность вашей исключительной бодрости, такого имени и устрашающего прихода, озаряя мир, гораздо менее заслуженного, укротила неистовствующую ярость язычников Азии и Европы и прекрасно установила мир и спокойствие церкви Христовой.

Как, к большей полноте славы, щедро радушие и расточительна приветливость к иноземцам и пришельцам; и не без чрезмерного ущерба для домашних, всегда слепа щедрость к чужим.

И поскольку

21. Никто не рождается без пороков; лучшие те,

22. кто отягощен наименьшими ²³⁴,

1. сколь великим различием белизну вашей блистающей славы омрачают некие пятна, и сияние столь великой и прекрасной славы, словно лицо солнца, пересекают пять туч ²³⁵.

И как с молодых лет как бы направляя ваши пути и сглаживая все неровности, тяжко наказывая захватчиков власти и возмутителей вашего мира, королю-миротворцу, который должен был быть столь полезным для всего народа верных, что все произошло по вашему желанию, всегда улыбалась божественная благосклонность; [кто, говорю я, вполне объяснит каждое из этого?]

[XLIX.] О заслугах сыновей; и сначала о короле англичан Генрихе Третьем.

Но поскольку

23. У человека всегда есть то, от чего застонет глубина сердца,

24. не может он наслаждаться полным благополучием;

25. радости сменяет скорбью, горечь сменяет удачей

26. нечаянный жребий, поворачивая человеческие судьбы;

27. удачи обыкновенно приходят по одной, с трудом и поздно;

28. горести всегда изливаются вместе и вдруг;

настолько, говорю я, благотворствуя успешным исходам, чуть ли не во всех делах тебе всегда улыбалась божественная благосклонность (о, если бы она упорствовала до конца!), что, словно срезая до кости, и как лекарство, превышающее меру, справедливо свирепствуя и несправедливо лелея, когда собственные сыновья ярились против отца и прежде срока покушались на отцовские годы, она, однако, из-за отцовского везения, не пожалела отца чуть ли не больше, чем тех, кто был ему дороже всего ²³⁶.

Из всех выдающийся и, без одного, старший, обладающий и именем, и владениями отца, от великого величайший, от света светлейший, и словно второй приамов Гектор, честь своих, ужас врагов, любовь всех. В вооруженном строю, словно сияние, исходящее от огня, для всех душ единственная надежда или единственный страх,

29. Честь всякой чести, краса и слава города и мира;

30. блеск, слава, светоч и венец воинства;

31. Юлий умом, доблестями Гектор, Ахилл

32. мощью, Август нравами, ликом Парис.

Ибо безоружный и вдали от дел, – мягкий и приветливый, кроткий и любезный; благочестиво прощающий любые обиды, как только предоставляется случай, гораздо более склонный оправдать сколько угодно виновных, чем осудить. Он так воспитал дух, что никогда не отказывал кому-либо ни в чем, достойном быть даром, считая, что подобает, чтобы никто не ушел от него печальным, никто не ушел не получив желаемое. Одним словом, он считал, что для него прошел потерянным тот день, когда не привлек к себе многих многообразным радушием, и различной щедростью даров не приобрел как сердца, так и тела многих.

В сражении же и в военных делах, уже с покрытой шлемом головой, величественный, необузданный, грозный, неукротимее любого зверя. Повсюду почти одерживающий верх более доблестью, чем везением, и ярко представляющий Гектора Приамида, за исключением того, что тот сражался за отца и отечество, а этот, по совету нечестивых, – о горе! – против.

То было его единственной волей и главным желанием, смочь получить повод и случай применения столь большой деятельной силы, чтобы могла достойно блистать доблесть мужа.

Отсюда и потому, что ничто человеческое не может быть совершенным во всех отношениях, завистливая природа, не желая, чтобы столь великая благодать природных достоинств была сосредоточена в одном, наконец, однако, добавила к снежной белизне пятно, ославив блистательнейшего мужа пороком лишь неблагодарности и доставления страдания превосходнейшему отцу.

Среди прочих его чудес то могло считаться чудом, что почти весь мир следовал за человеком, совершенно лишенным земель и богатств. Он, как надеялись, скоро восстановил бы и мировую монархию, если бы неблагоприятная череда несчастий столь поспешно, столь преждевременно, столь нежданно не сорвала бы в весеннее время распускающийся цветок.

То есть на двадцать девятом году своей жизни, на четырнадцатом году коронации, от воплощения же Господа 1182 ²³⁷.

[L.] О заслугах графа Пиктавийского ²³⁸.

Следующий же, подобающую хвалу достоинств которого голос хвалящего не утаит, по предусмотрительному установлению отца тотчас получивший отцовское имя, владения же материнского рода, землей до сих пор не укрощенной в юном возрасте правил и владел с такой доблестью, что не только гораздо полнее и спокойнее обыкновенного умиротворил ее во всех ее закоулках, но даже восстанавливая до того отделенное и рассеянное, деятельной доблестью вернул все в прежнее состояние.

Приводя в порядок беспорядочное, возвращая в норму все, что помимо нормы, сокрушая препятствия и устраняя трудности, он восстановил старинные границы и право Аквитании.

Ибо хватая идущую удачу и обращаясь к прошлой, подчиняя себе обстоятельства и всегда добиваясь успеха, и, второй Цезарь,

Полагая, что не сделано ничего, когда что-то еще оставалось сделать ²³⁹,

и в военных делах неистовый в битве, не любящий ходить ни по каким дорогам, кроме политых кровью; натискам храброго сердца которого, как искусным, так и смелым, то высоким и устремленным ввысь, то подземным, не в силах помешать ни крутые склоны гор, ни высокие башни, искусством и расположением до сих пор неприступные.

Но поскольку всегда

Плохое соседствует с хорошим; по ошибке
добродетель часто получает упреки как порок ²⁴⁰,

горя ревностью о мире и правосудии, чтобы сначала сдержать дерзость необузданного народа и оградить невинность от опасности среди злых, неистовствуя против злодеев всей суровостью закона, отчего должен был снискать достойную похвалу от достойных, лаем недоброжелательных он начал обвиняться в общей жестокости. Это обвинение он навлек без причины, что ясно из того, что, как только основания начали ослабевать, постепенно утихла и эта свирепость, он усвоил мягкость и умеренность и приблизился к золотой середине, без жестокости, но и вдали от слабости.

Кроме того, Тот, Кто дал природу, присоединил и страдание природы. Ведь для сдерживания неукротимейших порывов его духа, этот наш лев, и более чем лев, мучим, на львиный манер, жалом квартаны. Он так почти непрерывно содрогается от нее, и не трепещет от страха, что своим содроганием заставляет весь мир содрогаться и страшиться.

Среди различных добродетелей, которыми он выделяется, три признака, неким личным преимуществом, несравненно делают его замечательным; исключительная бодрость и мужество; безграничная щедрость и изобильность; более чем похвальная в правителе и украшающая остальные добродетели твердая незыблемость слова и духа.

И, чтобы заключить кратким изречением и увенчать многие хвалы высшей, – после славного брата он второй лишь по возрасту, а не по достоинствам.

[LI.] О различии между двумя.

И хотя эти двое, произошедшие из одного ростка и одного корня, различны и нравами, и устремлениями, однако и тот и другой заслужил славу непрестанной хвалы и память вечности.

Оба высокого роста, несколько выше среднего, и облика, подобающего властителю. Их бодрость и величие души почти равны, но весьма различен путь добродетели. Тот достоин хвалы за мягкость и радушие, этот замечателен строгостью и твердостью ²⁴¹; тот достоин одобрения за любезность, этот за суровость (серьезность, солидность); тому снисходительность принесла хвалу, этому постоянство; тот заметен милосердием, этот справедливостью; тот для презренных и недостойных прибежище, этот - наказание; тот щит для злых, этот - молот; тот привержен к военным играм, этот - к военным делам; тот к чужеземцам, этот - к своим; тот ко всем, этот - к достойным; тот великодушием обнимал мир, этот небезуспешно домогался подобающего ему по праву.

Но зачем я перечисляю все по отдельности? Ни нынешний век, ни какая-либо древность не помнит двух таких властителей, произошедших от одного, и столь различных.

Действительно, эти разные люди могли полно и изобильно усвоить различные столь выдающиеся и столь разнообразные ростки достоинств, и гораздо более великие, если это возможно, от благородного ствола. И какое бы из достоинств ты ни нашел в каждом из них, увидишь, что оно перешло в ветви из корня. Ведь кто более милостив к благочестивым или более суров к злым, чем их прославленный отец? Гораздо более, однако, в своем благочестии склонен к милости, при каждой почти победе считая высшей карой, что смог покарать. Кто более решителен в доспехах? Кто более изыскан в тоге? Кто когда-либо был более приветлив с кроткими и более степенен со строгими?

И, - чтобы повествование не было обделено правдой; хотя подчас вредно говорить всю правду; ведь опасно, не важно в каком случае, писать против того, кто может покарать; страшно подстрекать против того, кто может сослать; - кто благороднее среди простых, кто проще среди благородных? Кто более возвышал униженных? Кто более унижал возвышенных? Опять же, кто более уважаем среди чужих? Кто более тягостен для своих? Кто, говорю я, более чужд к друзьям и более дружествен к чужакам?

Так, то уподобляясь чужому, то утаивая свое, он, благодаря высшему благоразумию, сделал свой характер столь гибким, что, многоликий для многих, и став всем для всех ²⁴², сообразно месту и времени подчинял все себе.

[LII.] О Бретонском и Ирландском.

Области армориканской Британии и Ирландии провозгласили заслуженные хвалы двум следующим. Оба они невысокого роста, немного ниже среднего, и сложения для своего роста вполне ладного.

Один из них уже знаменит доблестями и возвышен подвигами, и другой будет таковым. Тот сполна обучен военным делам, этому надлежит учиться; тот в колосе, этот еще зелен; тот велик в делах, этому быть возвеличенным в надеждах. Тот, не выродок на славном стволе, в меру сил сравнялся доблестью с благороднейшими братьями; доблесть двух домов ²⁴³, от рождения сочетавшаяся в этом, не сможет выродиться со временем.

Тот - муж красноречивый и хитроумный; и, поскольку не мог быть легко обманут, - если бы не обманывал сам - благоразумнейший. В двух служениях ²⁴⁴ и в различных свойствах (предпочитающий) являющий как Улисса, так и Ахилла; и – о горе! – всегда неблагодарный в отношении отца, и идущий по весьма в этом явным следам великого (старшего) брата; имеющий внутри больше горечи, чем меда ²⁴⁵, снаружи же изливающий речь нежнее масла, сладким и убедительным многословием способный разбивать прочнейшие союзы, и могущий языком разорить два королевства; во всем с удивительным усердием переменчивый мастер лицемерия и притворства ²⁴⁶. Но поскольку человек злоречивый и неблагодарный не управляется на земле ²⁴⁷, Господь не направил его пути [и не умножил его дни].

Другой же - приманенный силками и опутанный жалами непостоянной и пылкой юности,

податливый, чтобы склониться к пороку, и жесткий к укоряющим; ²⁴⁸

сообразующийся со временем ²⁴⁹ и не противящийся влечениям природы. Ибо, по причине возраста, до сих пор более преданный распущенности, чем военной службе, утехам, чем тяготам, Венере чем доблести; [ибо, конечно, все еще более юношеской ветрености, чем мужеской зрелости, которой пока не достиг]. Более всего поглощенный (искусный) той ратной службой, которой служит всякий влюбленный ²⁵⁰; которой юноши хорошего нрава имеют обыкновение по большей части воодушевляться на военные дела, и от крепости Купидона возноситься к цитаделям и искусствам Паллады. Таким образом, как (он следует) свойствам зеленой юности, так будет следовать и законам последующих лет. Отсюда, и потому что

не забавляться постыдно, а не останавливаться в забавах, ²⁵¹

простительна юношеская ветреность, когда возмужалость достойна похвалы:

тогда безупречен ранний возраст,
когда годы кладут предел забавам.

Тот, дерево, обращающее ветви против корня, не смог пустить глубоких корней. Этот, последний из братьев, - и хоть бы он стал не последним по доблести, - почти всегда повинующийся обоим родителям, заслужил быть долголетним на земле и счастливым. [О, если бы общеизвестное пророчество Мерлина Амброзия, сказанное о том, кто низвергнет стены Ирландии, действительно так соответствовало его описанию, как кажется правдоподобно соответствующим: Его начало, сказал, подчинится переменчивой страсти, его конец вознесется к вышним].

[LIII.] О раздоре братьев между собой и с отцом.

Благие боги! Если бы такие братья обратились друг к другу братским союзом, и сыновья – к отцу сыновним чувством,

если бы они только были связаны друг с другом двойными струнами доброй воли и природы, как прекрасна и несравненна в сем веке была бы слава их отца и триумф сыновей. Сколь достойной могла бы быть их история, достойной гения Марона, чтобы запечатлеть ее. Какое бесстрашие могло бы противостоять их доблести, какие короли – таким принцам, какие владения – таким полководцам? Сам мир мал, чтобы предоставить границы для того, чтобы применять подобную храбрость, и земная поверхность едва ли была бы достаточной, чтобы вобрать триумфальные летописи подобной отваги. До какого величия, высоты и силы доросло бы дерево, если бы ветви естественным образом были бы связаны друг с другом, и если бы оно тянуло соки от корней, то избежало бы преждевременного упадка и тяжкого падения того, что было столь драгоценным. Ибо как ветви, обрезанные со ствола дерева, не могут вновь соединиться, так и дерево, лишенное сучьев, предательское насилие, лишается и достоинства, и красоты.

[LIV.] О герцогинях Саксонии, Испании и Сицилии.

Как три благородных побега выросли из одного слабого корня на западе, или скорее, как три блистательнейших луча одного солнца, которое встает на Западе, воссияли ярко на три противоположные стороны Европы, будет подобающим продолжением моей настоящей темы.

Я постараюсь составить полную и правдивую, но краткую историю этого важного и сложного предмета, которое достойно пера куда более высокого дарования, если я только получу твое повеление на применение моего к данному предмету. Ибо ни о чем нельзя и не должно говорить как о тяжелом задании, если оно предписано таким величием.

Завершается.