СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

ГЕОРГ ФОН-ГЕЛЬБИНГ

РУССКИЕ ИЗБРАННИКИ И СЛУЧАЙНЫЕ ЛЮДИ В XVIII-М ВЕКЕ

RUSSISCHE GUENSTLINGE

Предуведомление

[от автора].

Некогда Россия была тою страною, в которой наиболее встречалось «избранников». Эта особенность часто представлялась мне, когда я, во время моего многолетнего пребывания в этом государстве, прочитывал новую русскую историю. Я открыл тогда такое множество выскочек, случайных людей, что мне показалось любопытным составить поименный список их. Позже я прибавил к этому списку, из того же побуждения, несколько замечаний об их жизни, и таким образом мало-по-малу образовался основной мотив этого сочинения. Потом я воспользовался устными, письменными и печатными известиями, переработал их по своим понятиям и оформил в особую книгу. Предлагая ее читающему миру, я надеюсь заслужить одобрение некоторой его части. Хотя в этой книге нет (и не должно быть) связной истории России новейшего времени, но в период более, чем сто лет, именно, от начала царствования Петра I до конца царствования Павла I, не встречается, насколько я помню, ни одного замечательного, отмеченного в русских летописях, события, о котором не было бы рассказано довольно обстоятельно в этой книге, уже и потому, что в этих событиях всегда принимал более или менее участие какой-либо избранник. В книге упомянуты многие великие подвиги, как они того заслуживали, но, вместе с тем, в ней разоблачены и многие мерзости и жестокости.

Понятно, что устные н письменные источники, из которых я черпал, не могут быть указаны. Печатные же книги, содействовавшие моему труду, по крайней мере главнейшие, мне хотелось бы переименовать, хотя я и не в состоянии теперь привести точный их заголовок. Приблизительно, они следующие: Вебера «Преобразованная Россия», Бюшинга «Исторический Магазин», Манштейна [14] мемуары, Штелина «Анекдоты о Петре Великом», Рюльера «Русская революция 1762 года», «Жизнь Екатерины II», «Жизнь Орлова», «Анекдоты о Потемкине», «Секретные записки о России», Реймерса «Петербург в конце первого столетия своего существования», и различные оригинальные и устарелые биографии и книги, точное заглавие которых я запамятовал.

Мне остается еще сказать кое-что о самом выборе тех избранников и случайных людей, о которых я предлагаю здесь краткие биографические очерки.

Само собою разумеется, что я не мог указать всех временщиков, когда-либо появлявшихся в России. Это повело бы меня слитком далеко, так как число их необыкновенно велико. Я поэтому избрал только тех, которые принимали страдательное или деятельное участие в важнейших событиях государственных или общественных. Вследствие этого объяснения удивятся, быть может, встретив в книге много лиц, кажущихся на первый взгляд довольно незначительными; но при ближайшем рассмотрении заметят, что какое-либо обстоятельство в их жизни, в их сношениях, в их деяниях, хотя не вполне, то по крайней мере отчасти оправдывает мой выбор.

Некоторых баловней счастья я прохожу молчанием. К ним причисляю я имена многих служащих, медиков, ремесленников, солдат и других людей, которые хотя и играли короткое время, в своем небольшом круге деятельности, некоторую роль, но или возвращались к своему прежнему ничтожеству, не имев никакого влияния в государстве, или же оставались в среднем слое общества.

Между тем, в число избранников я включил другой класс людей, которые, не смотря на свое быстрое возвышение, все таки не принадлежат собственно к избранникам счастья. Я разумею немногих просвещенных любимцев императриц Елизаветы и Екатерины II, не достигавших ни чрезмерно высокого ранга, ни особенного влияния на государственные дела и, тем не менее, бывших, по своему рождению, более близкими к высокому положению, ими занимаемому, чем люди совершенно низкого происхождения, которые по своему прошлому и по своим малым заслугам не могли бы дойти и до половины того пути счастья, который они действительно прошли, если-б им не посодействовали побочные обстоятельства.

Писано в июле 1808 года.

I. ФРАНЦ ЯКОВ ЛЕФОРТ.

Если нация справедливо превозносит блистательные подвиги государя и его благодетельные усилия к просвещению своих подданных, погруженных во тьму невежества; если благодарное потомство выражает атому государю свою признательность, которую он заслужил тем рвением, с которым он постоянно, в продолжение всего своего царствования, трудился над достижением одной цели — исторгнуть нацию из варварства, завещанного ей прошлым, и тем облегчить усовершенствование настоящего — то она также не должна забывать выразить свою признательность памяти человека, который первый возжог светоч просвещения и пробудил в государе, восприимчивом на все великое и полезное, стремление делать людей счастливыми, которое еще бессознательно дремало в его юной душе.

Франц Яков Лефорт, родом из Женевы, был послан своим отцом, негоциантом, в Амстердам для изучения там торговли. Склонность молодого человека к солдатчине сделала то, что он, вопреки намерениям отца, поступил в военную службу. Впрочем, он скоро оставил ее и отправился, в 1680 году, неизвестно чем побуждаемый, чрез Архангельск в Москву. В то время там дорожили иностранцами для военной службы; Лефорт, поэтому, очень скоро определился на службу. Его пребывание в России в первые года было довольно незавидное. Но, наконец, молодой царь ¹⁵, Петр Алексеевич, увидел его совершенно случайно у одного чужестранного посланника ¹⁶; Лефорт полюбился ему. С этой минуты между [16] Петром и Лефортом возникла связь, не прекращавшаяся до самой смерти Лефорта и не нарушавшаяся даже никакою случайностию. Одинаковость характеров, согласие идей и сходство склонностей навсегда связали государя и его любимца. Их связь не была, однако, случайною: в обоих заключались зародыши великих предприятий, и союз этот развивался мало по налу, по мере того, как они ближе узнавали друг друга. Петр сознавал, что ему нужен учитель и помощник; Лефорт чувствовал, что его таланты дают ему право надеяться, что он в состоянии оказать своему государю ожидаемое им от него содействие. В 1688 году Лефорт представил юному царю первое и существеннейшее доказательство своего служебного усердия. В то время были довольно часты возмущения стрельцов, бывших тогда телохранителями царей и лучшею частью русского войска. Повод к этим возмущениям давала красивая, умная, одаренная высокими государственными талантами, но властолюбивая царевна София ¹⁷, сводная сестра Петра. Возмущение 1688 года было особенно жестокое — целью его было умерщвление молодого государя. Лефорт воспрепятствовал совершению этого изменнического плана, последствия которого были бы неисчислимы, судя по известному нам значению царствования Петра I. С довольно сильным отрядом Лефорт поспешил в тот монастырь, в котором Петр был уже заключен, чтобы в нем же быть убитым; Лефорт занял все входы в монастырь и охранял Петра до тех пор, пока не миновала опасность. Этим великим подвигом пленил он сердце царя, который стал единым повелителем России и награждал своего приверженца величайшею благосклонностью и неограниченным доверием. С этих пор становились с каждым днем очевиднее последствия советов, даваемых Лефортом. Он ввел иностранное военное искуство, и хотя он только мимоходом, так сказать, поверхностно изучил в Голландии морское дело, все таки собственно он был основатель русского флота, который Петр I возвел [17] впоследствии на такую высокую степень совершенства. Лефорт уничтожил многие злоупотребления, устроил много полезных, хороших н мудрых учреждений в государстве, призвал иностранцев в Россию, и сопровождал царя в путешествиях по Европе, чтобы убедить его, примерами европейской промышленности и благосостояния, в необходимости следовать тем порядкам, которые он ему указывал. Кто не знает истории оригинального путешествия в Лифляндию, Пруссию, Бранденбург, Люнебург, Голландию, Англию, Саксонию, Австрию и Польшу, которое предпринял Лефорт, в 1697 году, как посол царя, при чем его повелитель находился в его же свите, инкогнито, в качестве обер-командора? Это путешествие было чрезвычайно полезно для Петра I и было бы продолжительнее, если-б новое восстание в Москве не потребовало ускоренного возвращения. Летом 1698 года царь явился опять в свою резиденцию и тогда были применен ы целесообразные и сильные, но, без сомнения, слишком строгие меры к полному подавлению восстания.

Уже с самого начала благоволения царя к Лефорту, русские вельможи с завистью смотрели на возрастающее значение чужестранца и довольно громко заявляли свое неудовольствие, на вводимые им новшества. Вначале Петр и Лефорт относились равнодушно к этим заявлениям, но когда порицание этих недовольных и неучей становилось все громче, Лефорт полагал, что пришло время силою заставить их замолчать. По его совету, Петр I уже с 1692 года стал притеснять фамилии выдающихся по рождению и чину нарушителей спокойствия и отдавать иностранцам, если они того заслуживали, значительные места в государстве, так что часто русские и иностранцы пользовались одинаковыми преимуществами. Таким образом, равноправные с русскими иностранцы служили Лефорту противовесом русских. Но неудовольствие русских было лишь подавлено на короткое время, но не уничтожено. Оно казалось лишь умаленным и его пробуждение было ужасно.

Путешествие царя и его любимца подало повод к новым беспорядкам; долгое отсутствие царя и Лефорта поощряло эти беспорядки. Стрельцы перешли на сторону недовольных и помогали восстанию. Мы знаем, что при первом известии о возмущении Петр и Лефорт поспешили в 1698 году возвратиться в Москву. Они тотчас же решили казнить восставших стрельцов. В этих видах на лобном месте, предназначенном для казни, были положены балки, на которые преступники должны были власть свои шеи. Царь, Лефорт и Меншиков, который уже несколько лет пользовался милостию своего государя, взяли каждый по топору. Петр приказал [18] раздать топоры своим министрам и генералам, и даже предложил два топора двум иностранным послам, которые находились при его дворе и из которых один был из Голландии, но оба они отклонили от себя эту честь. Когда же все были вооружены, всякий принялся за свою работу и отрубал головы. Меньшиков приступил к делу так неловко, что царь надавал ему пощечин и показал ему, как должно отрубать головы. Бытописатель и читатель отворачиваются от подобных ужасающих сцен и не могут быть успокоены мнимым мотивом, будто эти кровавые меры были вызваны необходимостью.

Лефорт оказал бы еще многие важные услуги своему государю в его заботах об улучшении своего народа, если-б смерть не поразила его. Он умер в 1699 году, на 46 году жизни. Этот замечательный выдающийся человек, которого даже побаивался его же повелитель, был тогда наиболее доверенным статс-министром, первым генералом, первым адмиралом и кавалером ордена св. Андрея Первозванного ¹⁸.

Бесспорно гениальны дарования этого любимца; его заслуги для России неисчислимо велики. Он обладал обширным и очень образованным умом, проницательностью, присутствием духа, невероятною ловкостью в выборе лиц, ему нужных, и необыкновенным знанием могущества и слабости главнейших частей российского государства; это знание было ему необходимо при обтесывании этого громадного камня. В основе его характера лежали твердость, непоколебимое мужество и честность. По своему же образу жизни он был человек распутный и тем, вероятно, ускорил свою смерть.

Его упрекают, что он склонял царя к большим строгостям, неверности своей супруге и неправильному образу жизни. Нет, однако, недостатка в мотивах, чтоб ослабить или вовсе устранить эти три обвинения. Представьте себе обширнейшее государство на земле, погруженное в моральную тьму всякого рода. Это было болото, в котором только в правление царей Ивана Васильевича и Алексея Михайловича кое-где возникал луч просвещения, но, как блуждающий огонек, тотчас же угасал за недостатком поддержки. Это-то болото хотели очистить Петр и Лефорт, но при каждом шаге, ими делаемом, они встречали противодействие своим предприятиям в злобе и предрассудках. Только терпеливым мужеством, разумностью и строгостью удалось им преодолеть эти затруднения. Эти средства, конечно, не выдержали бы оценки строгой морали, но [19] необходимо делать различие между выдающимися качествами повелителя и значительнейших мужей в его совете и на войне с одной стороны, и гражданскими добродетелями ¹⁹ с другой. Что можно было сделать тогда кротостью и добротою? Не сердце управляет народами, а разум; многие государи, государственные мужи, многие герои не блистали бы, как метеоры, в неизмеримых областях истории, если-б.... они были бы справедливы и человечны. Но также и не Лефорт разрушил согласие в тогдашней семейной жизни царя. Союз Петра с Авдотьею ²⁰, дело приличия, был уже по крайней мере, условлен, прежде чем Лефорт достиг исключительного благоволения этого государя. Царица была старее своего супруга. Ея прелести уже поблекли, когда силы Петра только еще расцветали и потом достигли полной зрелости. Сверх того, этой паре недоставало согласия характеров, этой единственной прочной связи счастливых браков. Отвращение государя было естественным последствием этих физических и моральных различий. К этому присоединилось еще то обстоятельство, что Авдотья вовсе не обладала искусством вести себя как следовало. Невозможно было неловким и неуместным своеволием втиснуть дух Петра, мощный чувством своей самостоятельности, в рамки стародавних доморощенных брачных обязанностей; дух Петра не мог стерпеть, чтоб его супруга, которая должна бы разделять с ним его усилия сделать своих подданных счастливыми, присоединилась, вследствие предрассудков к его противникам, чтоб уничтожить исполнение его планов. Неудовольствие Петра, усиленное живостью его характера и горячностью молодости, достигло высшей степени. Проявления этого неудовольствия были ужасны. Лефорт вступился за государыню; он не мог воспрепятствовать разрыву царя с своей супругой, но он спас ей жизнь ²¹. Она была заточена в монастырь и там было уж, конечно, необходимо обращаться с нею довольно строго, чтоб показать ее [20] приверженцам, что для них утеряна самая сильная их опора. Однако Лефорт не допустил, чтоб Петр, обуреваемый юношескою опрометчивостью, дозволил убить ее. Разумные основания, приведенные Лефортом, ради укрепления славы Петра, против этого намерения, пустили в сердце этого государя столь глубокие корни, что их не могли вполне уничтожить никакие старания могущественнейших врагов Авдотьи. Наконец, не один только Лефорт подавал царю пример неправильного образа жизни. Подобные примеры государь часто встречал в своей нации. Излишество в употреблении вина было очень велико; оно составляло характеристическую черту тогдашнего времени. Эта черта обнаруживалась не только в одной России, но встречалась и в других государствах, считавшихся культивированными. Лефорт, в начале принявший нравы и обычаи русских, получил вскоре вкус к подобному распутству, и потом уже предавался ему по склонности. Но сила этой безнравственности никогда не была столь значительна, чтоб затруднить или царя, или его в исполнении их великих планов.

Лефорт был женат, но мы не знаем фамилии его супруги. От этого брака у него был сын, которого он послал, за несколько лет до своей смерти, в Женеву для образования. Насколько нам известно, молодой человек возвратился в Москву только по смерти отца и умер уже в 1702 году, прежде чем успел развить свой характер и свои дарования. Вот что воспрепятствовало Петру I исполнит относительно сына священный долг благодарности, которым он был обязан относительно отца.

Фамилия Лефорта в мужской линии, вероятно, вымерла; по крайней мере мы не слышали ни о ком из этой фамилии. Племянник (сын брата) знаменитого любимца вступил еще юношей в саксонскую службу, выказал большие способности и, в то время, когда Россия при Петре I вступила в определенные дипломатические сношения с европейскими державами, был постоянным послом ²² Фридриха Августа I при русском дворе. Во времена Петра I был еще генерал-майор Лефорт, но мы никогда не могли узнать степень его родства с знаменитым Лефортом. Быть может, этот генерал-майор Лефорт есть именно тот, который в качестве секретаря сопровождал большое посольство 1697 года. В 1719 году этот Лефорт командовал пехотным полком, носившим его имя — предпочтение совершенно особого рода, потому что в то [21] время, и значительно позже, все полки русской армии носили название русских провинций. Этот именно генерал-майор Лефорт был один из первых, занимавших почетный караул при гробе Петра у в 1725 году. Сын саксонского посланника вступил в русскую службу и был церемониймейстером при дворе императрицы Елизаветы. Если мы не ошибаемся, он был замешан в несчастное дело о лоттереи, которое причинило ему много горя. Мы слышали, что он покинул Россию и умер в Варшаве. Его вдова, урожденная фон-Шметтау ²³, жила еще в 1807 году, в Берлине. Делает большую честь государям, если они заслуга верных слуг своих предков вознаграждают в лице даже побочных потомков этих слуг. Великодушию императора Павла I, столь благородного и благомысленного в своих намерениях и столь непонятого и несчастного в их исполнении, было предоставлено доказать свое уважение в памяти имени Лефорта: он назначил жене Лефорта в Берлине пожизненную пенсию, с тем, чтоб по смерти матери пенсия выплачивалась ее дочери.

Примеч. переводчика: Франц Яковлевич Лефорт, 1654-1699. Письма Лефорта (Устрялов, II, 441, 443, 445; III, 403; IV, I, 561); Бумаги Петра В. (I, 112 126, 137, 143, 156, 157, 168, 167, 170, 291, 302, 824, 331, 333, 339, 340); Gordon, The history of Peter the Great, I, 187; Bouvet, The present condition of the Moscovite Empire, 1699, 37; Дипломатические документы (Сборник, III, 320, 337; V, 303; XVIII, 9; XX, 3, 8; XXXIX, 106, 116, 166, 252, 291, 340, 402; Бассевич, 236, 349; Weber, III, 15,132, 220; Nachrichten von dem Russischen Reich (Buesching, X, 297); Clausen, 36, 38; Reimers, I, 24; Казанова, 539; Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 282; XXIII, 262; XLII, 252;) Письма Екатерины II (Осмнадцатый век, I, 82, 83, 86, 87); Письмо князя Голицына (Россия, 1876, 1, 199); Рескрипт имп. Елизаветы (Архив 1870, 1418); Бумаги Шереметева (Сборник, XXV, 147); Карабанова рассказы (Старина, 1871, IV, 689); Шутки и потехи Петра I (Старина, 1872, V, 884); Поленов, Присяга иностранцев (Архив, 1869, 1753); Письмо Олсуфьева (Архив, 1883, III, 49); Погодин, Петр I (Архив, 1879, I, 15); Костомаров, Царевич Алексей Петрович (Россия, 1875, I, 32); Соловьев, Школа Посошкова (Библиограф. записки, III, 129); Александров, Лефортовский дворец (Архив, 1875, III, 482); Корсаков, Лефортовский дворец (Архив, 1882 I, 355); Соловьев, Птенцы Петра В. (Рус. Вести. 1861, VII, 25); Posselt. Der General and Admiral Franz Lefort, 2 Bde, 1866; Поссельт, Адмирал русского флота Лефорт (Морск. Сборн., 1863, III); Villemin, Pierre 1е Grand et l’amiral Lefort, Lausanne, Bergmann, 1867; Peter der Grosse, VI, 163; Устрялов, I, 396; II, 7, 20, 121, 186, 228, 231, 319, 354, 361, 382, 443, 444, 446; III, 191, 263, 387, 413, 572; IV, 1, 555; Соловьев, XIV, 132, 202; ХVШ, 357; Herrmann, IV, 30, 34, 91; Пекарский, Ист. акад. наук, 1,17; Бантыш К. Словарь, II, 269; Список, 297; Russica, II, 678; Карабанов-Долгоруков, 107; Карнович, Богатства частных людей, 173. — В. Б..

II. АЛЕКСАНДР МЕНШИКОВ.

Время Петра I было эпохой великих людей в русском государстве. Ни в одно из последующих царствований не встречается столько даровитых людей, сколько действительный творец русского государства определил в государственное управление, в военную и морскую службу, в департамент иностранных дел, в ведомства финансов, юстиции и полиции. Иных нашел он в старых фамилиях своего государства, других — среди знатных иностранцев, появлявшихся при его дворе. Многие вышли ив чужеземной черни; многие — из самых пивших слоев русского народа. Еще прежде, чем Петр I достиг зрелого возраста, когда его испытанный ум мог отыскивать наиболее подходящие субъекты, случай благоприятствовал ему и наталкивал на юношей, сделавшихся знаменитыми по своим высоким дарованиям. Он редко ошибался в них; они же в нем — никогда. Большинство их соответствовало его ожиданиям, и он возвышал их и щедро награждал. Но не многие ив них были счастливы до конца своей жизни.

Вершина земного счастия составляет самый опасный пункт для большей части выскочек. Редко кто умеет удержаться до конца своих дней на высоком посту, на который его вознес смелый гениальный полет и с твердостью проведенная тенденция. Он колеблется на непривычной высоте, и — падает.

Александр Меншиков родился 17 ноября 1674 года. Отец его был крестьянин ив окрестностей Москвы и прозывался Данило Меншиков.

В России многие крестьяне отдают своих сыновей в большие города ремесленникам на выучку; также точно и Александр был отдан пирожнику ²⁴. Как ученик, он должен был на [23] улицах Москвы выкрикивать для продажи пироги, лежавшие на лотке, который он носил на голове. Он делал это так забавно, что обратил на себя вникание знаменитого Лефорта. Этот государственный человек зазвал его к себе, много разговаривал с ним и, найдя его ответы смышл?нными, а черты лица ²⁵ — умными и миловидными, взял его к себе в услужение. Здесь Александр имел случай часто видеть юного царя, который был всего лишь на два года старше его, разговаривать с ним и приобрести его благоволение. Лефорт, основательный оценщик духовных способностей, с удовольствием заметил проницательный ум своего слуги и решил сделать его пригодным для государственной службы. Конечно, заслуживает глубочайшей благодарности человек, который, будучи чужд всякой зависти, приготовил такого образованного воспитанника своему государю и государству; но заслуживает не меньшее удивление и тот воспитанник, который выработался по идеям своего великого предшественника и согласно с намерениями своего государя.

Лефорт определил Меншикова на царскую службу, взял его с собою в заграничное путешествие 1697 года, обращал на все его внимание, научил его уничтожать злоупотребления и заводить новые учреждения, преподал ему военное искуство и так старался привить ему свои собственные взгляды относительно государственного хозяйства и иностранных дел, что умный и восприимчивый Меншиков совершенно усвоил их себе. Однако, можно полагать, что еслиб Лефорт остался в живых, он, прозревавший уже притязательный характер молодого человека, никогда не допустил бы его так возвыситься, как он впоследствии действительно возвысился. Но Лефорт умер и личный состав русских государственных учреждений принял совершенно иной вид.

Петр I, хотя и был окружен придворными, чувствовал себя одиноким. Почти все приближенные были против его мудрых предначертаний, по крайней мере до тех пор, пока убеждение не делало их лучшими. Только один Меншиков безусловно разделял высокие принципы своего государя. Он стал преемником умершего [24] любимца относительно милости своего государя и, мало-по-малу, но в очень короткие промежутки, получил все те важные места, которые имел Лефорт. Теперь-то Меншиков выказал, что он принадлежит к выдающимся личностям, умеющим составить себе имя в истории. Он был гений настолько, насколько это возможно в деспотической стране, повелитель которой не знает для себя закона. В полной моральной и физической зрелости развил он свои высокие дарования, во всем верно поддерживал своего государя, как в начертании благодетельных реформ, так и в точном и покорном исполнении приказаний императора. Изображение важных заслуг этого государственного человека и полководца принадлежит истории великого монарха, которого он, по крайней мере отчасти, прославил своими талантами.

Уже в самом начале в Меншикове были открыты зародыши государственного мужа, который в состоянии удивить современников и потомство своими подвигами; но в последующие годы увидели также, с сожалением, что его многообещавшее влияние не всегда направлено на выгоднейшее для государства и наиболее полезное для подданных. Петр назначил его, между прочим, гофмейстером к своему, впоследствии столь несчастному, сыну Алексею. Меншиков самым непростительным образом пренебрег воспитанием царевича. Ему было все равно, прилежен ли царевич во время уроков или ленив; он даже одобрял, замечая, как попы внушали принцу бесполезные церковные обрядности, воспитывали его в нелепых предрассудках и старались внушить ему отвращение ко всем новшествам его отца.

Можно думать, что уже тогда Меншиков имел намерение отстранить царевича от престолонаследия по воле самого же императора. Но этот проект оставался еще на заднем плане. Меншиков находился в тесных дружеских отношениях с Екатериной ²⁶, которую он уступил своему монарху. Из этого проистекали взаимные обязательства. Он относился к ней с почтением и старался возвышать ее; она поддерживала его, когда он шатался. Она должна даровать государству наследника престола, и он хотел, по смерти Петра, управлять государством и малолетним государем. Но чтоб привести все это в исполнение, необходимо было возбудить в отце подозрение против сына и, таким [25] образом, отстранить царевича от престола. Как известно, все это и случилось, много лет позже, когда уже царевич был женат и имел от своей супруги сына и дочь. Петр был окончательно восстановлен против Алексея, который своим неблагоразумным, ненадежным, низким, упрямым и возмутительным против отца и государя поведением дал повод к той печальной участи, которая постигла его ²⁷. Против несчастного царевича был составлен смертный приговор и князь Меншиков первый подписал его.

Обхождение Петра I с его любимцем было оригинально. Император ничего не делал без совета Меншикова. Во всех событиях своей правительственной деятельности и частной жизни он выказывал ему такое доверие, выше которого быть не может. Можно было бы сказать, что монарх и его любимец были сердечными друзьями, еслиб любимец, всегдашнее игралище своих страстей, не сделался, вследствие этого, недостойным высокой чести быть другом своего государя. Почти постоянно Меншиков должен был сопровождать императора и если Петр иногда оставлял его, то этот любимец, с согласия императора, управлял всем государством. Этот скипетр можно было тогда назвать действительно железным. Вследствие этого росло число врагов, которых Меншиков создавал себе ежедневно своим своекорыстным поведением. Враги следили за каждым его шагом и извещали императора обо всем, что узнавали относительно корыстолюбивых поступков первого слуги государства. Вследствие этого, Меншиков находился три раза в царствование Петра I под строжайшими следствиями, из которых мы приведем один только пример, бывший в 1719 году. Князь Меншиков был обвиняем в том, что дурно управлял финансами империи, которые были поручены ему одному, и что многие суммы обратил в свою пользу. От него была взята шпага, ему было запрещено выходить из дому и он должен был ожидать наказания, которое наложит на него император. Были причины полагать, что дело примет очень дурной оборот, и уже начали поговаривать, что Меншиков будет приговорен к вечному заточению. Однако, радость его врагов была слишком поспешна. Монарх позвал к себе Меншикова. Едва он вошел, как бросился [26] в ноги императора, просил о помиловании и обещал исправиться Петр тотчас же забыл его преступление и думал уже только о заслугах своего слуги. Он опять почтил его своею милостию, и только возложил на него большой денежный штраф, который Меншиков должен был немедленно уплатить.

За небольшие проступки были и штрафы небольшие. Рассказывают следующее: однажды, вечером, император наверное узнал о многих обидах, нанесенных Меншиковым равным лицам. На следующее утро, Петр отправился на Васильевский Остров ²⁸, к Меншикову, который тогда жил в своем дворце, нынешнем кадетском корпусе, вошел в спальню, где Меншиков еще спал, выговорил ему все его проступки и поколотил без шума, но весьма чувствительно своего любимца, который был настолько низок, что выносил подобные побои. После этого император отправился домой. На возвратном пути, Петр встретил толпу людей, которая, на его вопрос, заявила, что идет на Васильевский Остров поздравить Меншикова с днем ангела. Император тотчас же возвратился вместе с ними. Меншиков страшно испугался, думая, что Петр вернулся, чтобы еще поколотить его. Но монарх ободрил его, сказав при самом входе в комнату: «я услышал, что сегодня твой праздник; я пришел с этими добрыми людьми, чтобы поздравить тебя и откушать с тобою». Так оканчивались почти всегда жалобы, приносившиеся на князя. Глубокая проницательность и обширная полезность этого человека доказывается тем, что Петр, не смотря на многие обвинения, держал его при себе и ничего не делал без его совета и согласия.

Князь Меншиков был преступником не только по тем чертам корыстолюбия и неверности, которые доходили до сведений монарха. Были еще и другие, которых император не знал и за которые он заслуживал бы строжайшее наказание и полнейшее удаление от государственных дел. Петр I, всегда мечтавший стать немецким имперским князем с правом голоса в имперском сейме, мог, не знаем когда и по какому случаю, овладеть шведскою Помераниею. Прусский двор, вовсе не желавший иметь такого неудобного соседа, обратился к Меншикову и подкупил его за 20 000 дукатов. Первый сановник [27] императора, которому он вполне доверял, представил какие-то, вероятно, мнимые мотивы, по которым император отказался от своего намерения овладеть Помераниею. Короче, все переговоры были прерваны. Если-б Петр узнал настоящий ход дела, любимец его едва ли отделался бы обычным наказанием.

Если Меншиков мог всегда так счастливо избегать заслуженных им последствий своих проступков и нередко побеждать своих обвинителей, этим он был обязан, по большей части, Екатерине. За то и он заботился об интересах Екатерины. С этими заботами он соединял всегда и собственную выгоду. Так как ни один из сыновей Петра и Екатерины не остался в живых, то Меншиков задумал возвести Екатерину, по смерти Петра, на престол ее супруга. Он сообщил эту идею Петру, который одобрил ее. Таким образом, она была объявлена наследницей престола и коронована в 1724 году. Легко было предвидеть, что князь Меншиков, бывший двигателем всего этого дела, станет кормчим в государстве, если, по смерти Петра, Екатерина взойдет на трон.

У такого могучего любимца, каким был Меншиков, съумевший сделаться равно необходимым как императору, так и императрице, не могло быть недостатка в знаках отличия со стороны иностранных дворов, которые все добивались его дружбы. Венский двор давно уже возвел его в имперские графы и вскоре затем в имперские князья; копенгагенский, дрезденский и берлинский дворы слали ему свои ордена. Сам Петр I, желая дать своему любимцу публичное доказательство своего благоволения, удостоил его титула герцога Ингерманландского; в то время он был уже первым статс-министром и первым генерал фельдмаршалом армии.

Но все эти высокие знаки милости монарха не могли удержать князя на пути справедливости. Его корыстолюбие и вероломство подвергли его вновь немилости своего государя за несколько месяцев до смерти императора. Но так как именно в это время Екатерина, благодаря своим критическим обстоятельствам, более чем когда либо нуждалась в советнике, то граф Ягужинский должен был постараться отвлечь мысли Петра к другим предметам. Это удалось ему; князь был так счастлив, что вновь получил милость своего государя, и на этот раз без всякого с его стороны пожертвования.

Екатерина и Меншиков считали теперь необходимым решиться на все ради самосохранения, и вероятно с самого начала [28] согласились принести для достижения дели самые дорогие жертвы. Петр I был страшно недоволен обоими и грозил им жестокими наказаниями, если-б только поднялся с своего болезненного ложа. Уже давно поведение Екатерины и Меншикова было прямо противуположно повелениям императора, и он часто предостерегал обоих. Кары, которыми угрожал им император, были бы, следовательно, весьма чувствительны и, вероятно, низвели бы обоих к той же низменности из которой они были вознесены милостью монарха. Было, следовательно, сообразно с мудростью Екатерины и князя и в их личных интересах вовсе не допустить выздоровление императора. Таким образом, весьма вероятно, что они предупредили природу и болезнь величайшего из императоров, царивших тогда в Европе, привела искуственными мерами к печальной развязке скорее, чем следовало по крепкой его натуре ²⁹. Петр умер и все его планы относительно Екатерины и Меншикова, которые, конечно, были велики и спасительны, рухнули.

Меншиков, Ягужинский и священник Феофан помогали теперь Екатерине в ее новом положении — на русском престоле. Ни для кого это событие не было столь выгодно, как для князя Меншикова. Первый год царствования Екатерины был, собственно, царствованием Меншикова. Продолжение не отвечало, однако, началу. Чашка Меншикова высоко поднялась на весах, между тем как чашка голштинской фамилии опустилась и имела перевес. Любимец ясно понял падение своего значения, когда не мог воспрепятствовать возвращению своего смертельного врага барона Шафирова. Тем не менее, он ничего не потерял в глазах всего света ни в своем достоинстве, ни в кажущемся участии в управлении. Но этого ему было мало. Он хотел сохранить действительное влияние на дела, которое имел до тех пор. Что ему не хотели предоставить добровольно, он стремился приобрести иными средствами. Тяжело бытописателю, в нескольких строках, близко следующих одна за другими, два раза решаться высказывать одно и то же подозрение о преступлении и только этим подтверждать верность того и другого события. Почти не подвержено сомнению, что Меншиков, желая один и неограниченно властвовать над страною несовершеннолетнего государя и женить его на своей дочери, сократил дни жизни Екатерины I. Эгоизм и властолюбие заглушили в Меншикове все чувства, которые необходимо должны были возбуждаться в его сердце воспоминанием о прежних отношениях [29] к Екатерине и благодарностью за все, что она для него сделала. Екатерина умерла.

Петр II взошел на престол и Меншиков смелою и уверенною рукою захватил бразды правления. В первые месяцы 1727 года его власть достигла высшей степени; как частный человек он не мог уже получить никакого повышения. Во время его высшего счастья, при Петре II, он был князем Германской империи, герцогом Ингерманландским, генералиссимусом русской армии, первым статс-министром, сенатором и кавалером обоих русских и нескольких иноземных орденов, именно: Белаго Орла, Черного Орла, Слона и св. Губерта ³⁰. Хотя в то время в России были разные немецкие принцы и многие русские князья титуловались фюрстами, на что им давали право их высокое рождение, родство с императорским домом и необыкновенно обширные владения, тем не менее, и в продолжении многих уже лет Меншиков назывался «князем» по преимуществу. Уже он был готов повенчать свою дочь с императором, когда, своим неосмотрительным корыстолюбием, он дал фамилии Долгоруких повод свергнуть себя. Под тем предлогом, что юный монарх не знает еще цены деньгам, Меншиков захватил в свою пользу деньги, которые император подарил сестре. Ничего не подозревая, Меншиков отправился в Ораниенбаум, в загородный дворец, ему принадлежавший, куда он пригласил также и императора, чтоб присутствовать при освящении тамошней часовни. Хотя император не приехал, Меншиков все таки приказал совершить освящение церкви, которую и теперь можно там видеть, при чем он вел себя с чрезвычайным тщеславием, и добродушно возвратился в Петербург. Хотя он и удивился, не найдя в своем дворце, на Васильевском острове, юного монарха, который жил с ним, но поехал к нему, во дворец Летнего сада, куда переехал Петр II. Император, предубежденный уже князьями Долгорукими против Меншикова, сделал ему лично горькие упреки за бесстыдство, с каким он захватил денежный подарок, предназначенный им своей сестре. Князь хотел оправдаться, но император отпустил его с самыми очевидными знаками своего неудовольствия. Вскоре затем Петр II уведомил Меншикова чрез генерал-лейтенанта Салтыкова ³¹, что лишает [30] его всех званий и чинов, орденов, имущества и свободы. При этом известии, Меншиков лишился чувств. Княгиня Меншикова его достойная супруга, поспешила во дворец и бросилась в ноги монарха, как раз в то время, когда император выходил из церкви; но император оставил ее лежать, не сказав ей ни слова — доказательство, что Петр II был еще ребенком, без всякого разумения. Это важное событие оповестили народу объявлением, что впредь только те императорские повеления должны иметь силу, которые подписаны самим императором. До тех же пор так называемые императорские повеления подписывались Меншиковым. Затем было приступлено к конфискации его имущества, причем нашли одних драгоценностей, чистых денег и серебряной и золотой утвари на три мильона рублей, не считая обширных владений, которые должны были быть чрезвычайны, — уверяют, что Меншиков имел до ста тысяч крестьян.

Затем началось следствие, окончившееся через несколько дней. Меншиков был приговорен к вечной ссылке в Сибирь. В сентябре же 1727 года он был отправлен вместе с женою, сыном и обеими дочерьми в Березов, небольшой городок на речке Соеве, имеющий не более 150 мазанок и обитаемый по большей части казаками.

Там-то поселился в самых стесненных обстоятельствах лишь за несколько недель до того столь могущественный князь Меншиков, которого все боялись и который готов был стать тестем императора. На его содержание было назначено не более, как по одному рублю в день, которые стража ни разу не отпускала ему полностью. Тем не менее, он жил так скупо, что из сбереженных денег мог выстроить небольшую деревянную церковь, при постройке которой и сам работал. Если вдуматься в страшную перемену в судьбе этого избранника, то негодование против несправедливого человека претворяется в сочувствие к человеку, достойному сожаления.

Горе, увеличившееся еще в Сибири случаями смерти в его семье, покорило его великий дух и повергло его в глубокое уныние. В этом печальном состоянии духа он не говорил ни слова и, в последние дни своей жизни, не принимал ничего, кроме холодной воды. Он умер, наконец, 2 ноября 1729 года, на 55 году.

Эгоизм, низкое корыстолюбие, тщеславие, невыносимая гордость, властолюбие, безжалостность и жестокость составляли основные порочные черты характера Меншикова. Эти недостатки и пороки, ставшие отчасти страстью, постоянно обуревали его и ставили в [31] вечную борьбу со множеством лиц, особенно с вельможами. Посмотрим, однако, и на хорошую сторону медали. Меншиков был добр ко всем иностранцам и ко всем соотечественникам, которые умели ему понравиться — своенравие, которого он мог требовать при своем высоком положении. Он был благодарен за оказанные ему услуги, храбр до отваги; был рьяный защитник тех, кто был ему предан. Его ум и все связанные с ним способности духа достигали степени гениальности. Если-б он получил в детском возрасте хорошее воспитание, он мог бы совершить великие дела. Он восполнил позже этот недостаток большим прилежанием и приобрел не малые сведения в искусствах и науках. Родину свою он знал отлично и был вследствие этого очень ей полезен. Он много сделал для культуры народа, для постройки многих городов, которые были полезны стране, для поднятия торговли, искусств и наук, для улучшения горного дела, для усовершенствования военной дисциплины, для блеска двора и для основания внушительного уважения к русскому правительству заграницею. Много-ли любимцев, заслуги которых можно было бы приравнять к заслугам князя Меншикова? И если иногда, при чтении его биографии, чувствуешь досаду на многие его несправедливости, то, в конце концов, все же с удивлением произносишь имя человека, помогавшего Петру I приводить в исполнение его великие дела.

Княгиня Меншикова, урожденная Арсеньева ³², происходила из дома, пользующегося в России большим уважением среди дворянских фамилий. Она была образцом женской красоты и добродетелей, которые стяжали ей благоговение нелицемерного почтения всех, ее знавших. При невзгоде, постигшей ее мужа, она тотчас же выказала все совершенство своего возвышенного характера. Она сопровождала его на место ссылки. Уже и тогда, когда она жила с ним при дворе, во время полного блеска, она должна была выносить многие его капризы. Она только продолжала свои любвеобильные старания, когда стремилась любовью и участьем облегчить ему его печальную судьбу. Но горе, давно уже угнетавшее ее, скоро свело ее в могилу. Она умерла в Березове, вероятно, уже в 1728 году.

От этого брака родились один сын и две дочери. Все трое последовали в Сибирь за родителями. [32]

Сын родился 17 марта 1714 года ³³. Отец доказал на своем сыне лучше, чем на царевиче, гофмейстером которого состоял, как он хорошо понимал, в чем состоит хорошее воспитание. Воспитание, данное им сыну, было превосходно. Князь Меншиков имел намерение женить своего сына на Наталье Алексеевне, сестре Петра II; но злосчастная участь постигла его ранее, чем он мог исполнить это намерение. Пока был жив отец, сын оставался в Сибири. Императрица Анна разрешила ему вернуться и возвратила значительнейшую часть отцовского имущества. Мы не знаем, при дворе или в армии занимал он почетные места; нам только известно, что он был кавалером ордена св. Губерта. Он продолжал свой род. Нынешний князь Меншиков, со славою служивший в армии, его сын ³⁴. Когда он, из особой склонности к тихой и уединенной жизни, оставил, много лет назад, службу, он был генерал-лейтенант, сенатор и кавалер орденов св. Губерта и русского военного св. Георгия 3-й степени. Он живет теперь, по большей части, без своей семьи, заграницей. Его супруга, знаменитая во дни цветущей юности своею красотою, урожденная княжна Голицына. Сын от этого брака, соединявший много полезных знаний с удивительно любезным характером, был в последние годы при русском посольстве в Дрездене и Берлине.

Княжна Мария Александровна, старшая дочь князя Меншикова, родилась 9 января 1713 года и была отлично воспитана своею образцовою матерью. Молодой граф Сапега, родственник императорского дома по графине Софии Скавронской, племяннице императрицы Екатерины I, просил, в 1720 году, ее руки, но не получил, так как отец, вероятно, тогда уже имел более высокие намерения относительно ее. Князь неустанно трудился над проектом выдать свою старшую дочь за императора и, таким образом, возвести свое потомство на всероссийский престол. Вскоре по смерти императрицы Екатерины I ему удалось обручить Петра II с княжной Марией. Обручение состоялось 6 июня 1727 года. Свадьба должна была быть осенью. Между тем императорская невеста получила титул императорского высочества и во время литургии поминалась вслед за сестрой императора. Все эти виды на блестящее будущее были уничтожены опалой Меншикова. То [33] обстоятельство, что Петр II не делал никакого различия между членами этой фамилии и всех их, виноватых и невинных, даже свою обрученную невесту, подверг одинаковой каре, делает этого императора достойным (тяжской укоризны). Мария последовала за родителями в Березов, где она в следующем же году пала жертвою смертельной тоски.

Младшая сестра ее, княжна Александра Александровна, родилась в первые дни января 1715 года и была так счастлива, что могла разделить с своею сестрою Мариею прекрасные уроки своей матери. Она возвратилась ив Сибири вместе с братом; мы не внаем — была-ли она замужем ³⁵.

Примеч. переводчика: Александр Данилович Меншиков, 1672-1729. П. С. З. № 3133; Указы Екатерины I и Петра II, 1727 г., стр. 61; 1728, стр. 147; Указ Петра I (Старина, 1877, ХVШ, 402); Бумаги Петра В. (I, 169, 172, 176,177,186, 339; II, 183, 222); Баранов, Архив правит. сената, 1872, № 8; Бычков, Письма Петра І, 77, 121; А. Г. С., ч. 1,75; Письма Меншикова (Чтения, 1847,1,22; 1848, VIII, 28; Старина, 1874, XI, 357; кн. Оболенский, Письма русск. госуд., 9, 46; Сборник, XI, 61, 107, 189, 192; Устрялов, I, 324; ІV, ч. II, 240, 270, 271, 272, 276, 283, 287, 291, 314, 327, 328, 329, 330, 332, 343, 348, 349, 387, 390, 393, 395, 408, 411, 414, 417, 427, 434, 435, 436, 438, 439, 448; VI, 310, 315, 351, 460; Соловьев, XVI, 373; XIX, 43, 140, 142); Переписка Меншикова (Архив, 1883, Ш, 1); Дипломатические документы (Сборник, III 408, 432, 440, 445, 475, 488, 489, 494, 507; V, 308; XII, 12; XV, 207, 252, 263, 274, 297, 305, 386, 399; XVIII, 419; ХХХІV, 105, 182, 225, 248, 260, 275, 315, 392; XXXIX, 125, 193, 308, 353; XL, 67, 364, 367, 380); Депеши Кейзерлинга (Старина, 1872, V, 803); Письма Меншикову (Старина, 1872, V, 905); Письма Фон-Визина (Старина, 1876, XV, 459); Бумаги Шереметева (Сборник, XXV, 31,162, 416, 467, 471); Письма дюка де Лириа (Осмнадцатый век, II, 17, 21, 23, 53, 67, 74, 81, 208); Миних, 23, 27, 31, 34; Рондо, 45, 113, 225; Бассевич, 104, 116, 128, 132, 220, 260, 265; Воронцов, I, 498; ІV, 130; V, 477; VI, 218; VII, 351; VIII, 5; X, 174; XV, 11, 14; Weber, I, 300, 306; II, 22, 44, 79; III, 13, 46, 52, 54, 67, 80, 96, 100, 102, 106, 127, 178, Gordon, The history of Peter the Great, II, 274; Манштейн, 2, 8; Замечания на записки Манштейна (Старина, 1879, XXVI, 369); Villebois, 97, 105, 119, 144; Реэстр кому ассамблеи держать (Библиогр. Зап., II, 272); Нащокин (Архив, 1883, II, 262); Бумаги Екатерины II (Сборник, ХХШ, 41; XLII, 467); Прошение кн. А. А. Меншикова (Истор. Вести., 1881, V, 187); Щербатов, 40, 43; Шаховской, 186; Хроповицкий, 125, 132; Болотов, II, 280; Реэстр пожалованным в день коронации (С.-Пбургские Ведом. за 1762 г., [33] № 80); Подметное письмо о кн. Меншикове (Чтения, 1866, I, 1; Соловьев, XVI, 373); Ursachen der Regierungveraenderungen in dem Hause Romanow (Buesching, I, 15, 18); Memoire sur la vie du Tsarevitch Alexei Petrovitch (Buesching, III, 196); Verurtheilung des Prinzen Alexei Petrowitch (Buesching, III, 224); Bericht von der Katherina I (Buesching, XI, 483; Шетарди, 78; Castera, II, 292; Russie, 2, 384, 385, 386, 390, 391, 393; Вейдемейер, Обзор, I, 60, 73; Берх, I, 278; Reimers, I, 181; Карабанов, Статс-дамы, III, 468; Есипов, Жизнеописание кн. Меншикова (Архив, 1875, II, 235); Есипов, Первые судьбы кн. Меншикова (Архив, 1875, П, 108); Леонид, К биографии А. Д. Меншикова (Старина, 1874, IX, 91); Есипов, Ссылка кн. Меншикова (Отеч. Зап., 1861, I, 1); Есипов, Ссылка кн. Меншикова (Русск. Вест., 1878, СХХХІ, 379); Костомаров, Цесаревич Алексей Петрович (Россия, 1875, I, 135, 146, 150); Костомаров, Екатерина Алексеевна (Россия, 1877, I, 162); Щебальский, Князь Меншиков и гр. Мориц Саксонский (Русск. Вести., 1860, XXV, 5); Карнович, Мориц Саксонский в Курляндии (Россия, 1875, III, 59, 93, 65); Б-д, Жизнь князя Меншикова (Старина, 1874, I, 191); Бантыш К., Словарь, II, 362, 378; Списки, 64,81, 151, 174, 178, 207; Долгоруков, II, 46, 317; Карабанов-Долгоруков, 107, 115, 158; Карнович, Богатства частных людей, 146; Нартов, Достопамятные повествования (Мосвитянин, 1842, II, 74); Герье, Кронпринцесса Шарлота (Вест. Евр., 1872, II, 59, 463, 464, 477); Сочинения Державина, изд. Грота, IX, 698; Корф, Жизнь гр. М. М. Сперанского, II, 378; Костомаров, Самодержавный отрок (Россия, 1878, I, 8); Бычков, Свадьба Петра І с Екатериною I (Россия, 1877,1, 323, 324); Пекарский, Актеры в России при Петре В. (Современник, 1853, II, 237); Мерцалов, Георгий Дашков в ссылке (Старина, 1877, XX, 536); Современники Анны Ивановны (Старина, 1878, XXI, 334, 339, 340, 344); Могила княгини Д. М. Меншиковой (Старина, 1875, XII, 395); Описание Петербурга (Старина, 1882, XXXVI, 297); Алабин, И. И. Бутурлин (Старина, 1878, ХХШ, 172); Перов, Подложный портрет А. Д. Меншикова (Художеств. Журнал, 1881,№ 3); Соловьев, Птенцы Петра В. (Русск. Вести., 1861, I, 105, 113, 126; VII, 17, 20, 28, 80, 34, 36); Пекарский, История акад. наук. I, 76, 159, 204, 316, 356; Кн. Оболенский, Мартин Нейгебауер (Библиогр. Зап., II, 644); Устрялов, I, 398, 399; II, 558; III, 565, 575; IV, ч. I, 206, 207, 237, 243, 289, 360, 383, 474, 521, 525; ч. II, 26, 43, 45, 49, 59, 67, 70, 71, 73, 74, 76, 93, 97, 98, 107, 108, 138, 224, 270, 301, 302, 303, 304, 305, 306, 310, 316, 320, 322, 324, 335, 336, 337, 341, 347, 354, 356, 353, 360, 394, 400, 412, 418, 432, 433, 441; 463, 575, 579, 613, 618, 623, 655, 661; VI, 228, 533); Herrmann, IV, 218, 226, 242, 260, 281, 288, 327, 329, 430, 443, 444, 467, 482, 508, 515, 517); Соловьев, XIV, 265; XV, 308; XVI, 229; XVII, 24; ХVIII, 156; XIX, 87, 100, 142, 156, 167; Droysen, Geschichte der preusischen Politik, IV, 289, 381; Russica, II, 679; Winkelmann, 459: Саитов, 82. — В. Б.

III. ЕКАТЕРИНА АЛЕКСЕЕВНА I.

Муза истории преклоняется пред именем этой необыкновенной женщины. История не знает ни одной женщины, которая, происходя, подобно Екатерине I, из среды простого народа вознеслась бы на трон величайшей империи земного шара. История рассматривает поэтому жизнь этой замечательной государыни, родившейся литовскою крестьянкою и умершей императрицею и неограниченною повелительницею России, как замечательнейший пример удивительного способа, по которому Провидение управляет судьбами людей. Из мировых летописей история знакома с примерами женщин, которые величием души, геройством, воодушевлением, возвышенными талантами, словом, обширнейшими свойствами духа становились на высшие ступени в храме славы, водили войска к победам, разделяли трон с своими мужьями, своим мудрым влиянием решали судьбу целых государств, удостоивались лаврового венка, достигали совершенства в искусствах и науках и вообще оспаривали первенство у выдающихся мущин. История, хотя и привычная к таким примерам, готова видеть в Екатерине, которая в конце своего политического поприща оставила далеко за собою всех этих женщин, чудо человеческих способностей и добродетелей. Но едва только история ближе всматривается в это кажущееся величие, как удивление, навеянное одним только именем, исчезает, туман спадает с глаз и история видит перед собою самую обыкновенную женщину… причем она вовсе не обладала теми качествами, при которых могла бы достойно выполнить свое назначение.

Отец Екатерины, литовский крестьянин, и, вероятно, крепостной Сапег, назывался просто Самуил и не имел даже [36] фамильного имени ³⁶. Он жил в неизвестной нам деревне, расположенной близ лифляндской границы. Здесь родились все его дети — сын Карл и три дочери: Марта, Христина и Анна. Семья эта была католическая и все дети были крещены в католическую веру. Крестьянин Самуил умер в Литве, задолго, кажется, до возвышения его дочери.

Одна из дочерей Самуила, по имени Марта, родилась, по довольно достоверным известиям, 16 апреля 1686 года. Ограниченные средства матери заставили отдать Марту, еще ребенка, в услужение к лютеранскому пастору. Девочкой явилась она к пастору Дауту в Рооп, в приход, лежащий в рижском округе. Здесь маленькая католичка была мало-по-малу превращена в лютеранку. Кажется, Марта не долго оставалась в этом доме. Она ушла из Роопа в Мариенбург, маленький городок вендского округа, к местному пробсту Глюку. Девочка, ставшая уже красавицей, была и в доме этого духовного лица более служанкой, чем воспитанницей, но с нею обходились здесь с меньшею пренебрежительностью и она воспитывалась вместе с дочерью пробста Глюка, как относительно основ лютеранской религии, так и в полезных домашних работах. Здесь-то шведский драгун, по имени Иван, тоже не имевший, вероятно, фамильного имени, влюбился в расцветавшую пленительность Марты. Он просил ее руки, и так как бедной девочке не приходилось выбирать, она приняла его предложение. Таким образом, Марта стала женою Ивана, но лишь на несколько дней: ее муж, как солдат, должен был скоро уйти в поход.

Это случилось незадолго до взятия русскими незначительного замка Мариенбурга или его развалин. Жители города были объявлены пленниками ³⁷; в числе их была и Марта. Она досталась в руки командовавшего генерала Шереметева ³⁸, но не долго оставалась в доме этого боярина. Меншиков увидел Марту и пленился ее красотою. Шереметев понял намек и уступил свою рабыню [37] любимцу своего государя, который тотчас же взял ее к себе. Между тем, шведский драгун Иван возвратился унтер-офицером. Он осведомился о своей жене и узнал ее местопребывание. Требовать ее было бы столь же бесполезно, как и опасно; он поэтому посещал ³⁹ ее тайком. Она жила в доме Меншикова, пользуясь свободой, но все еще как служанка. Она никогда и не мечтала быт столь счастливою. Не желая утерять Марту, Меншиков, сильно влюбившийся в нее, скрывал ее от глаз Петра I и знатных русских, но дозволял ей видеться с равными ей и тем содействовал тому, что Иван и Марта могли видеться довольно часто.

Такая боязливая осторожность Меншикова была уничтожена легкомыслием одного мгновения. Во время попойки, Меншиков похвастал, что обладает прелестною пленницею. Захотели удостовериться, правду-ли он говорит; он уклонялся, однако, представить доказательства. Но Петр I потребовал и никакие отговорки не были уже возможны. Марта должна была явиться. Момент ее появления решил ее будущую высокую судьбу. Вид этой прелестной женщины победил монарха; и хотя позже сила ее красоты часто бывала ослабляема, но первое впечатление на Петра было глубоко и для Марты весьма поучительно. С этого момента Меншиков должен был уступить ее своему государю, но любимец был столь ловок, что съумел — потерю, сделанную съпьяна, вознаградить богатым политическим выигрышем в трезвом положении. С этих пор Марта должна была думать и поступать так, как желает Меншиков. Она была посредницею между господином и слугою, если слуга, что случалось довольно часто, навлекал на себя гнев господина своими несправедливостями всякого рода. За то Меншиков учил ее, как она должна льстить капризам монарха, чтоб извлекать личные для себя выгоды. Она делала это с полным успехом и император, наконец, сам повел ее под руку на высшую точку земного счастия.

Как только Марта была принята ко двору, она еще раз переменила религию — она приняла в Москве греческую веру и была наречена Екатериной. По недостаточности достоверных известий, полагают, что царевна Екатерина Алексеевна ⁴⁰, сводная сестра Петра I, с которою этот монарх, после долгих ссор, [38] примирился, занимала при этом священнодействии место крестной матери. Несомненно, однако, что несчастный царевич Алексей Петрович (по истине оргинальное положение для сына!) должен был играть роль крестного отца при крещении фаворитки его отца и стать рядом с незаконною представительницею его матери. Марта навсегда была переименована в Екатерину Алексеевну.

В течении нескольких лет Екатерина жила среди придворных Петра I .... Она родила в 1708 и 1709 годах принцесс Анну и Елизавету, из которых Анна была замужем за герцогом Голштинским и была матерью Петра III, Елизавета же — императрицею России .... Приблизительно около 1710 года, Екатерина стада называться при дворе статс-дамой и под этим новым титулом, она, как принадлежащая к придворному штату, повсюду сопровождала монарха .... Екатерина (затем) родила еще пять детей: трех дочерей, Наталию и Маргариту, умерших в детском возрасте, и еще Наталию, которая пережила своего отца лишь несколькими неделями и погребена вместе с ним, и, наконец, двух сыновей, Павла и Петра, которые умерли тоже детьми.

Наконец, высокое положение Екатерины было объявлено торжественным образом. В 1713 году появился императорский указ, которым Екатерина Алексеевна была представлена российской империи как законная супруга Петра 1. Законнорожденность принцесс Анны и Елизаветы была определена этим указом бесповоротно, хотя и молчаливо.

В глазах императора, заслуги Екатерины постоянно увеличивались; награды и доказательства его доверия к ней постоянно росли и крепли. При больших несчастиях, постигавших этого монарха в его семье, при затруднениях, встречавшихся ему на пути при уничтожении злоупотреблений и при введении полезных учреждений, Екатерина, быть может, не по собственному влечению, быть может, даже не по собственному убеждению, но всегда поддерживала его своим твердым советом. Из всех прежних родственников, у Петра I оставался в то время один только ребенок: сын его сына. Этот малолетний царевич, добродетели и пороки которого не были еще известны и который позже, но все [39] еще юношей, появился на короткое время на русском престоле, не был, конечно, способен радовать императора. Он должен был скорее печалить Петра I — его существование напоминало монарху его отца. У юного царевича была, правда, еще старшая сестра, выказывавшая большие способности; но ее болезненность заставляла предвидеть скорую смерть ее. Вообще же, она была в том же положении, что и ее брат: своим существованием она не могла радовать своего деда. Таким образом, император, как человек одинокий, все сильнее прилеплялся к той, которую он сам избрал, которую сам, как полагал, образовал, которая дарила его милыми детьми и от которой он мог ожидать неограниченнейшей верности и благодарности.

В 1721 году, император потребовал от членов вновь учрежденного духовного суда, особой присяги, по которой они должны были принести клятву верноподданничества как ему, так и Екатерине. Это было подготовлением к другой, более торжественной присяге, которая последовала в ближайшем же году.

В 1722 году, Петр I формально назначил Екатерину своею наследницею ⁴¹ после его смерти — шаг, в котором он, конечно, раскаялся, (??), увидев, незадолго до своей смерти, что он во многом обманулся.

Но пока Петр оставался в заблуждении, он делал все, чтоб придать Екатерине возможно большие отличия в главах всего мира. Он даже короновал ее, в Москве, в начале 1724 года.

Это было величайшее, но и последнее доказательство того уважения, которое он оказывал императрице. В последние месяцы того же года она дала ему уже повод быть недовольным ею. Екатерина любила общество камергера Монса. Теперь император (часто встречал при дворе) Монса. Форма обхождения Монса с императрицею, вероятно, выходила за пределы того почтения, которым мущина был обязан своей повелительнице, в противном случае монарха не могло бы удивить то обстоятельство, что он встретил услужливого камергера в комнате своей супруги. Монс был обезглавлен и императрица должна была присутствовать при его казни. Она упала в обморок. Ярость монарха против Екатерины вышла из границ того почтения, которым [51] он был обязан своей супруге, по крайней мере, в глазах двора. Все ее доверенные лица были удалены и заменены надсмотрщиками, на которых он мог полагаться; вследствие открывшихся неправильностей в различным отраслях государственного управления, Меншиков был уже некоторое время в немилости; у Петра все чаще стали повторяться случаи задержания мечи, которые причиняли ему жестокие страдания; болезнь все усиливалась, сохраняя свой характер; страдания тела прерывались иногда только для страшных взрывов негодования. Все эти обстоятельства, вместе взятые, делали положение Екатерины ужасным; будущность же должна была представляться ей еще более печальною, так как, судя по выраженным императором взглядам, можно было ожидать изменения в порядке престолонаследия в ущерб императрицы. Необходимо было предупредить такую напасть. Для этого была нужна поддержка Меншикова. Но чтоб эта поддержка была действительна, Меншиков должен был сперва войти опять в милость государя. Это трудное дело взял на себя Ягужинский, который охотно желал опять видеть на вершине государства того человека, который, по своему рангу, как первый в империи, по своей известной связи с императрицею и по своим высоким дарованиям, был вполне способен объединить только что образовывавшиеся партии или противодействовать им. Ягужинский сделал императору свои представления так умно и осторожно, что монарх весьма скоро согласился возвратить князю Меншикову свое доверие, по крайней мере по виду. Как только все опять вошло в прежнюю колею, супруга императора и его любимец стали с удвоенными силами трудиться над упрочением своей участи. Естественным образом они рассуждали так: если монарх, причинивший своей супруге величайшие страдания казнью ее фаворитка, выздоровеет, весьма возможно, что он изменит порядок престолонаследия; Екатерине придется, быть может, обратиться в прежнее положение или же у нее будет отнята надежда стать когда либо самодержицею и вести свободную жизнь, по собственному желанию; с своей стороны, Меншиков должен был ожидать того же — подвергнуться, вероятно, большой ответственности или, быть может, быть даже совсем уничтоженным. Если же Петр, напротив того, умрет прежде, чем изменит порядок престолонаследия, то по смерти его царствовать будет Екатерина или скорее Меншиков будет с неограниченною властью править государством от ее имени. Сверх того, физические страдания Петра были больше чем человеческие силы могут выносить; поэтому-то, вероятно, что с сокращением его жизни скорее окончится болезнь, которая, по [41] самому свойству своему, никогда, быть может, не допустит до полного восстановления его здоровья. Но, как бы ни было, Петр I, без которого его преемник не имел бы того решающего значения на весах Европы, какое он имел, без которого русская нация не стояла бы на той высокой степени промышленности, на которой стоит, без которого, однако, некоторые соседние государства как в его время, так и впоследствии сохранили бы свои земли такими, какими они были — этот великий монарх, далеко оставивший за собою своих коронованных собратий, потому что умел преодолевать такие трудности, о которых другие и не слыхивали, этот необыкновенный человек умер ⁴² 28 января 1725 года.

Екатерина, Меншиков и Ягужинский, который, по крайней мере, в это время был доверенным лицом их обоих, пригнали необходимым скрывать о кончине императора до тех пор, пока они необходимыми мерами утвердят престолонаследие в лице императрицы. Так как последние намерения Петра об изменении порядка престолонаследия могли быть под рукою известны многим, то эти три лица привлекли на свою сторону знаменитого Феофана, верно служившего императору при уничтожении многих злоупотреблений, сказав ему, что восшествие на престол Екатерины необходимо для того, чтоб избежать кровопролития и раздражения духа партий. Этот священник поклялся пред собравшимся народом и войсками, что Петр I на смертном одре сказал ему: одна Екатерина достойна последовать за ним в правлении. Вслед за этим она была провозглашена императрицей и самодержицей и ей снова принесена верноподданническая присяга. Таким образом, Екатерина взошла на императорский престол России не по праву наследства и даже не по воле супруга. (?)…

Два месяца спустя, она, в виде внешнего знака своей власти, возложила на себя андреевский орден. До того времени она была единственною дамою, которая носила учрежденный Петром в честь [42] ее орден св. Екатерины ⁴³, на белой ленте. Теперь Екатерина пожаловала этот орден своей дочери Анне, которую она сочетала браком с герцогом голштинским Карлом Фридрихом.

Не вдаваясь в подробное изложение истории царствования Екатерины, заметим только, что она довольно мудро вела в начале, под руководством Меншикова, государственное управление. В первое, по крайней мере, время продолжали работать по большей части по планам, которые были выработаны и приводились в исполнение при Петре. Но природное нерадение этой государыни было очень велико. Она, наконец, ни о чем не заботилась и все предоставила своим любимцам. Нация заметила происшедшую перемену и по мере того, как менялись принципы государственного управления, менялось и расположение народа, которое доходило в конце царствования Екатерины до ропота.

Частная жизнь этой государыни была совершенно неправильна. Рассказывают ⁴⁴, что она очень любила есть обыкновенное печенье, которое называется крендели или бублики, намоченное в крепком венгерском вине. Ближайшим последствием этого являлось опьянение, но, в конце концов, эта неестественная пища вела к водянке. Так как Екатерина находилась еще в зрелом возрасте, то, при осторожном образе жизни и при целесообразном лечении, эта болезнь могла быть легко прервана при самом ея возникновении. Но случилось не совсем так, как бы следовало. Императрица, хотя и принимала лекарства, но беспорядочно. Она на короткое лишь время изменяла свой образ жизни и часто нарушала диэтетические правила, предписанные ей врачами. Тем не менее состояние здоровья монархини, обладавшей крепким телосложением, не могло ухудшаться с такою быстротою, как оно действительно ухудшалось. Постоянно замечалось все более и более полное расстройство всего ее организма. Причина столь быстрого хода болезни не могла быть натуральною. Люди, близко стоявшие ко двору, в тайне полагали, что причина такого полного разложения была искуственна. Если справедливо, что драгоценные дни Петра I были преступным образом (?) принесены в жертву эгоизму, .... [43] корысти и властолюбию, то можно поверить, что и дни Екатерины, равным образом, были сокращены по причинам, которые мы только что указали.

С 1726 года князь Меншиков стал замечать, что при продолжительном царствовании императрицы Екатерины он потеряет всякое значение. Эта государыня выказывала большую привязанность к своим детям, особенно же она любила герцогиню голштинскую и ее супруга. Дело доходило до того, что даже в правительственных делах она спрашивала у них совета и делала с ними различные распоряжения, ничего не говоря Меншикову. Такое поведение представлялось князю просто преступлением. Он опасался возраставшего влияния голштинской фамилии, которое, наконец, могло повести к его падению, и хотел предупредить такую случайность. Ему могла помочь только перемена правителя. По смерти Екатерины на престол должен был вступить Петр II. Вот этот-то момент и хотел он приблизить, так как только при несовершеннолетнем государе Меншиков мог властвовать безраздельно. Таким образом, он мог решиться ускорить смерть императрицы. Это не более как догадка, но она не лишена вероятности. Ее как бы подтверждает одно выражение ⁴⁵, сказанное Меншиковым в момент отправления своего в место ссылки: «Я сделал — сказал он — большое преступление; но юному-ли императору наказывать меня за это преступление?» Нельзя-ли эти слова объяснить так, что он виноват в смерти императрицы и что Петр II должен бы быть ему благодарен за это? Вероятно также, что Екатерину постигла кара мести и именно от преступной руки того самого человека, который два года пред тем был виновником смерти ее супруга. Способ, которым Меншиков привел в исполнение свое новое преступление, должно быть был следующий. У императрицы была привычка, составлявшая последствие ее дурного воспитания: всякого из придворных, являвшихся к императорскому столу, в маленьком обществе, она хлопала по карману и требовала от него конфект. Это же она делала преимущественно с Менщиковым, который, по виду, все еще пользовался большим значением и ежедневно находился [44] в обществе императорской фамилии. Однажды, как рассказывают, он дал императрице, потребовавшей свой обычный трибут лакомства, засахаренные и отравленные фиги. Яд был искусно приготовлен. Он действовал тихо, но верно. 16 мая нового стиля 1727 года открылся, как утверждали, нарыв в легких, а 17 мая, вечером, в 8 часов, умерла ⁴⁶ Екатерина, на 42 году жизни. Тело ее погребено в крепостной церкви, рядом с ее супругом.

Нам остается еще сказать о качествах и особенностях этой знаменитой государыни, из чего многое было уже сказано в этом кратком очерке ее жизни. Слава о ее изумительной красоте произошла, вероятно, от того впечатления, какое она сделала на графа Шереметева, на князя Меншикова и на императора Петра I. Но еще большой вопрос, одобрила-ли бы большая часть мужского рода такой приговор этих трех лиц. Вероятно даже, что общее мнение было бы не в пользу Екатерины. Она вовсе не была такою красавицею, которая всем нравится. Судя по изображениям, которые можно еще видеть в императорских дворцах и которые еще, быть может, польстили ей, она очень далека от идеала женской красоты. Живых глаз и колоссального бюста еще недостаточно, чтоб стать совершенством.

Что же касается ее духовных свойств, то особенно прославляют ее ум, ее любезность и твердость, с которою она приводила свои планы в исполнение. Она выказала свой ум преимущественно в 1711 году, на Пруте. При том несчастном положении, в котором находился Петр I с своею армией, государь был близок к отчаянию. Екатерина, Остерман и Шафиров обсуждали как быть, и остановились на том, что должно постараться подкупить визиря Ассема, или, как мы его обыкновенно называем, великого визиря. Екатерина отдала все свои драгоценности, и набрала в займы все наличные деньги, которые только могла достать в лагере под свое обеспечение и которыми можно было располагать. Уже после того как это средство удалось и Петр был спасен от поражения, она открыла императору все, что сделала, и император обещал ей быть вечно благодарным за это. Равным образом и при других замечательных событиях в жизни этого монарха она представила ему доказательства своего ума, более подробное изложение которых принадлежит истории Петра I. [45]

Жаль, что так пренебрегли вовсе не обыкновенными способностями императрицы. Екатерина не умела даже писать. Царевна Елизавета должна была каждый раз подписывать имя своей матери. Хотя она и говорила по латышски, польски, русски, немецки и по голландски, но ни на одном языке не говорила хорошо, а лишь сносно.

Вообще, как только Екатерина получает значение в истории, она тотчас же, благодаря своему уму, своей склонности к потворству, содействует намерениям императора и скрывается за то одобрение, которое сопровождало все его деяния. Таким образом, она не только совершенно пригнетала свою волю и мнения Петра делала для себя законом, но, несмотря на свой ум, незаметно приучила себя никогда не действовать по собственным убеждениям, а всегда по указаниям других. Даже во время ее царствования, в единственное время своей жизни, когда она могла все вести по своей свободной воле, она отдается руководству сперва Меншикова, потом своих детей и их приверженцев.

Из всего этого видно, как трудно определить настоящий характер этой государыни. Если же вспомнить, что ей, при ее известном уме и при той власти, которую она имела над императором, так легко было находить моменты, в которые она могла придать многим его поступкам более полезное направление; если подумать, что она, напротив, в моменты вспышки, скорее возбуждала, чем умеряла гнев императора, то нельзя воздержаться, чтоб не приписать ей, по крайней мере, нечувствительности. Это особенно ясно видно из ее малого сочувствия к царице Авдотье, с которою очень дурно обходились и печальная участь которой, по смерти Петра, была скорее ухудшена Екатериной, чем сделана более сносною; из ее равнодушия к поступку Петра I с своим несчастным сыном — такому поступку в жизни этого государя, который очень трудно, быть может, никогда нельзя будет оправдать; и, наконец, из ее малой любви к своей родне, при чем она, даже после брака с императором, вовсе не заботилась о своих родственниках, которые сами первые должны были напомнить ей о ее обязанностях.

Естественною связью идей, лицо, вышедшее из ничтожества и не могшее, конечно, забыть о своем происхождении, должно подумать о своих кровных друзьях, которые воспитались в грязи и, пригнетенные, жили еще в той же грязи. Она ничего для них не делала, и сами же родственники должны были вызывать ее на содействие им. По этому поводу нам передавали следующий анекдот, который мы дословно списываем из рукописи весьма сведущего друга. — «Когда рижский имперский ландгерихт [46] предоставил поместье Ленневарден Анревской фамилии и даже ленневардская записная книга ⁴⁷ была уже передана, фон IIIелен, много лет проживавший у ландрата и президента фон-Вольфеншильда, рассказывал за достоверное, когда дело дошло до ленневардских крепостных, следующее: когда блаженной памяти император Петр I, по завоевании Лифляндии, много раз предпринимал, в сообществе Екатерины, путешествие в Германию, то случилось, что однажды он присутствовал в рижской цитадели при греческом богослужении. При выходе из церкви, к ним приблизилась престарелая женщина со многими детьми ⁴⁸, которые были из ленневардских крепостных, и переговорила с императрицею. Екатерина дала понять старушке, чтоб она шла спокойно домой, что она о ней позаботится. Когда императрица возвратилась из Германии в Петербург, из столицы был получен тогдашним генерал-губернатором Лифляндии и генерал-фельдмаршалом Шереметевым секретный приказ, чтоб он тех ленневардских крепостных, которые родом из Литвы, немедленно переслал бы самым почетным образом из Риги в Петербург. Получив такой приказ, фон Вольфеншильд ⁴⁹ отправился сам в Ригу и хотел принести там жалобу по поводу людей, отобранных из его имения. Он был, однако, вскоре удовлетворен. Отвезенная в Петербург старушка выпросила себе, как матери императрицы, обеспечение на спокойную жизнь. Дети, бывшие при ней, были определены в школу, чтоб чему нибудь подъучились. Ее сын и ее дочери были впоследствии основателями известных еще и по ныне в России и возведенных в графское достоинство фамилий Скавронских, Генриковых и Ефимовских. Крестьянам в Ленневарде хорошо известно, что Екатерина вышла из их среды и они мечтают, что многие из них — родня императорской фамилии. Этот анекдот записан самим фон Шеленом».

Что сталось с матерью Екатерины и где прожила она последние дни жизни, мы не знаем. Неизвестен и год ее смерти. Так как по смерти Петра I об ней ничего не слышно, то, вероятно, она умерла еще при жизни императора.

Пока был жив Петр I, родственники Екатерины не смели появляться при дворе.

Примеч. переводчика. Императрица Екатерина I, 1686-1727, П. С. З., № № 5003, 5004, 5070; Указы Екатерины Алексиевны и Петра II, Спб., 1743; Указы Екатерины I (Пекарский, Бумаги Арсеньева, 84; Осмнадц. век, IV, 77; Сборник, XI, 58); Письма Екатерины I (кн. Оболенский, Письма русск. государей I, 76, 77, 80, 81, 84, 90, 93, 93, 97, 101, 103, 105, 111, 114, 117, 123, 128, 147, 151, 165; II, 7, 15, 17, 26, 30, 72, 78, 92; Устрялов, VI, 323; Кашпирев, I, 379; Соловьев, ХVIII, 357; Вести. Евр., 1868, II, 177); Письма Петра I (Старина, 1880, XXVIII, 754); ; Бумаги Петра В. (II, 5, 6, 7, 10, 35, 39, 41, 45, 54, 56); Приходо-расходная книга комнатных денег Екатерины I (Архив, 1874, I, 513); Дипломатические документы (Сборник, III, 374, 400; XV, 251, 261, 299, 305, 338; XXXIV, 64; XV, 187, 214, 328,363); Письмо кн. Меншикова (Старина, 1874, XI, 357); Письма дюка де-Лириа (Осмнадц. век, II, 7, 14, 18, 21, 36, 195); Бычков, Письма Петра I (35, 90, 121); Von der Kaiserin Katharina I Herkunft (Buesching, XI, 481); Бумаги Шереметева (Сборник, XXV, 392, 432, 448, 460); Манштейн, 1; Замечания на записки Манштейна (Старина, 1879, XXVI, 362, 367); Ундольский, Заметка в слову похвалительному Лихуды (Архив, 1863, 338); Миних, 28, 34; Бассевич, 116, 117, 195, 247, 256, 258, 260, 264, 267, 269); Gordon, The history of Peter the Great, II, 256; Villebois, 51, 73, 83; Щербатов, 39; Шаховской, 267; Рондо, 31,155, 163; Воронцов, V, 17; XXV, 13,33; XXIX, 429, 454; Weber, II, 111, 135, 31; III, 7, 11, 16, 47, 53, 55, 57, 81, 168; Bericht von der Kaiserin Katharina I (Buesching, XI, 481); Anecdoten von der Kaiserinn Katharina I (Buesching, III, 190); Russie, 384, 391; Записки фон-Брадке (Архив, 1875, I, 17); Храповицкий, 132, 494; Карабанов, IV, 586, 685; Деньги для радости (Старина, 1874, XI, 767); Грот, Происхождение Екатерины I (Сборн. ак. наук, ХVIII); Бычков, Свадьба Петра I с Екатериною I (Россия, 1877, I, 323); Коронация Екатерины I (Архив, 1883, I, 369); Языков, Коронование Екатерины I (Отеч. Зап., 1845, ХХХVIII, 15); Костомаров, Екатерина Алексеевна (Россия, 1877, I 129); Арсеньев, Царствование Екатерины I, Спб., 1856; Щебальский, Происхождение Екатерины I (Чтения, 1860, II, 73); Борисов, Брак Петра I с Екатериною I (Чтения, 1861, II, 196; III, 225); Андреев, Екатерина I (Осмнадц. века, III, 1); Соловьев, Птенцы Петра В. (Русск. Вести., 1861, I, 104; VII, 17, 19); Соловьев, Письма Волынского (Чтения, 1862, IV, 8); Записка о кончине Екатерины I, Спб., 1857; Clausen, 47, 54, 60, 65, 84; Memoire sur la vie du Tsarevitch Alexei Petrovitch (Buesching, III, 197); Хмыров, Прошение придворных певчих (Истор. Вести., 1880, III, 631); Есипов, Яганна Петрова (Истор. Вести., 1880, I, 547); Бантыш К., Списки, 77, 149, 173; Попов, Из жизни П. А. Толстаго (Русск. Вести., 1860, XI, 319); Попов, Граф П. А. Толстой (Россия, 1875, I, 241); Пекарский, Подробности о Симфонии Кантемира (Библиогр. Зап., I, 531, Хмыров, Перечень государей русских, 35; Пекарский, Ист. акад. наук, I, 76, 85, 159, 204, 254, 312; Вейдемейер, Обзор I, 20; Артемьев, Медальные комитеты (Зап. археол. общества, 1851, III, 191); Nordberg, Leben Carls des Zwoelften, II, 253; Щебальский, Россия, какою ее оставил Петр I (Русск. Вести., 1858, I, 53); Герье, Кронпринцесса Шарлотта (Вести. Евр., 1872, III, 55, 469, 486, 495); Устрялов, IV, ч. 1, 127; Соловьев, XVI, 67, 254; ХVII, 67; ХVIII, 263, 279, прим. 210; XIX, 79, 95; Herrmann, IV, 138, 262, 270, 279, 286, 437, 467; Winkelmann, 447; Russica, II, 619. — В. Б..

IV. ПЕТР ШАФИРОВ.

Если бы Петр I и не сделал всего того бесконечно великого, что им действительно совершено, он все-таки заслуживал бы удивления современников и потомства уже и потому, что обладал тонким тактом отъискивать во всевозможных слоях общества, даже в самых низших классах народа, наиболее умых и полезных деятелей и давать им такие занятия, при которых они могли бы приносить наиболее существенную пользу. Но чтоб представить верное изображение этого необыкновенного монарха, биографы Петра не должны забывать и его слабостей. К числу таких слабостей принадлежит, более всего, опрометчивость. От нее происходила иногда неблагодарность — порок, слишком часто встречающийся у государей, поддающихся первому движению гнева. Когда они находятся в разгоряченном настроении, ими овладевают внимательные бездельники, находящиеся в их свите и очень ловко умеющие превращать частную ссору в государственное преступление. Таким-то образом случается, что лучшие государи, поддаваясь минутной прихоти, забывают о благодарности, которою они обязаны своим вернейшим слугам, и подрывают свою славу в настоящем и будущем.

Петр Шафиров был родом еврей. Мы собственно не внаем его родины; но, вероятно, он был из Голландии, где его встретил Петр и привез в Россию. Здесь он был окрещен в греческую веру; при этом торжественном обряде сам монарх заступал место крестного отца и дал ему свое крестное имя Петра. Вероятно, при этом же, хотя мы и не внаем по какому поводу, получил он фамилию Шафиров.

В начале юный прозелит получил незначительное место в имперской канцелярии, куда монарх определил его, чтобы видеть не ошибся ли он на счет его способностей. Успех [49] соответствовал ожиданиям Петра. Шафиров оставался не долго на этом месте. Его верный и проницательный взгляд, его точное суждение и живость в исполнении даваемых ему поручений помогли ему получить вскоре высшие почетные места. В 1711 году он заведывал в русском управлении германскими делами, которыми очень интересовался Петр I, сам желавший стать немецким имперским князем. В том же 1711 году, Шафиров находился, как вице-канцлер, с императором на Пруте. После того как Екатерина, Шафиров и Остерман согласились относительно средства спасти императора и его армию, оба эти великие сановники, Шафиров и Остерман, отправились в турецкий лагерь, к великому визирю, поднесли ему несметные подарки и своим красноречием окончательно спасли императора и армию. За возвращение туркам Азова русская армия могла удалиться. Шафиров должен был отправиться, как заложник, в Константинополь и оставаться там до исполнения трактата. Так как он там находился как бы в плену, без дела, то воспользовался этим досугом, чтоб усовершенствоваться в итальянском языке. Потом он был еще русским послом при турецком дворе, который он покинул в первые месяцы 1714 года, чтоб возвратиться в Петербург. Здесь он был принят с радостью только одним императором. В том же 1714 году, этот монарх сделал его действительным тайным советником и пожаловал ему андреевский орден. С этого времени ему стоило огромного труда сохранить милость императора. Враги его, которых у него было много и в числе которых были лица с большим весом, не могли свергнуть его, пока император был убежден в его полезности. Этот монарх продолжал еще долго относиться к нему с неизменным доверием. Шафиров был один из тех, которые подписали, в 1718 году, смертный приговор царевичу. Петр поручал ему самые важные, сложные и обширные дела. Так, напр., он назначил его, генерал-почтмейстером Российской империи — место, требовавшее большой и тяжелой работы, так как нужно было еще создавать почтовые учреждения в главных провинциях России.

Немногие русские сановники оказали империи и лично государю столь великие услуги, как Шафиров. Петр лишь короткое время был еще убежден в этом. Когда Петр I должен бы был оказать наибольшее доверие барону Шафирову и защитить его от нападок врагов, он забыл ту благодарность, которою он был обязан этому великому государственному мужу. Главною причиною опалы Шафирова были частные ссоры его с Меншиковым Они с [50] самого начала были отъявленными врагами и часто жестоко попрекали друг друга в присутствии многих лиц. При этих перебранках, Шафиров всегда был более ядовит, чем Меншиков. Вице-канцлер сказал однажды князю, что еслиб зависть Меншикова была бы лихорадкой, которую он мог бы передавать другим, ни один богатый русский не остался бы в живых. Такие сцены происходили почти ежедневно и в высшей степени возбудили мстительность Меншикова. Скоро встретился повод отомстить.

Во время похода Петра I в Персию, в 1722 году, между Шафировым и Меншиковым возникли препирательства из-за правительственных дел. Зная убеждения барона Шафирова, можно догадываться, что в этом споре право было скорее на его стороне, чем на стороне Меншикова. Но Меншиков своими умными и злыми наговорами, которые императрица должна была поддерживать всем своим значением, съумел совершенно возбудить императора, по возвращении его в 1723 году, против Шафирова. Впечатление наговоров было так сильно, что Петр совершенно забылся. Редко видели его таким взбешенным, как при этом случае. Несправедливые оговоры Екатерины и Меншикова так сбили с толку императора, что он считал барона Шафирова вполне виноватым. Он приказал арестовать этого великого государственного мужа и взять у него орден и шпагу. Потом Шафиров был предан суду, и после краткого следствия, которое Меншиков съумел направить, он был приговорен к смертной казни. Шафиров, судя по обвинению, утаивал деньги, подделывал рукописи и нерадел о почтовом ведомстве. На дрянных санках привезли его на лобное место, чтоб обезглавить. Лучшая голова в государстве лежала уже на балке, чтобы отделением от тела быть устраненною из ряда живых, когда кабинетский секретарь Макаров прокричал о помиловании и объявил несчастному, что он должен отправиться в ссылку. Шафиров, который уже ожидал смертного удара, не порадовался этому помилованию и охотно предпочел бы смерть печальной жизни в ссылке.

Когда это несчастие постигло Шафирова, он был барон, действительный тайный советник, имперский вице-канцлер, генерал-почтмейстер и кавалер ордена св. Андрея.

Он пользовался славою человека проницательного ума и обладавшего большими познаниями по государственному хозяйству. Он был превосходный вице-канцлер и хотя не редко изливал первые приступы своего гнева на своих подчиненных и даже на лиц себе равных, но вслед затем способен был выслушать [51] основательные представления. Он никогда не нарушал данного слова и говорил всегда правду, почему и представители иностранных держав вели с ним переговоры охотнее, чем с кем нибудь другим.

По смерти Петра I, Меншиков не мог воспрепятствовать Екатерине I, по усиленной просьбе герцога Карда Фридриха голштинского, вновь призвать Шафирова из ссылки ко двору. Она возвратила ему баронское достоинство и подарила золотую шпагу Петра 1, после того как в складе конфискованных вещей не могли отыскать отобранной у него шпаги. Императрица предложила ему опять великолепный дом ⁵⁰, на Петербургском острове, постройка которого начата была во время его отсутствия, в 1712 году, но он отклонил это предложение, потому, как он говорил, что его стесненные материальные средства не позволяют ему жить в таком роскошном дворце. Впоследствии, однако, он принял этот дом, и жил в нем. Значение Меншикова было, однако, настолько еще велико, что Екатерина не решилась возвратить барону Шафирову те важные места, которые он занимал. Она учредила в то время верховный тайный совет, в котором он, конечно, был бы на своем месте, но он не был назначен членом его. Она назначила его президентом комерц-коллегии. Вскоре затем он должен был поехать в Архангельск по торговым делам, именно для устройства на лучших основаниях китовой торговли — поручение, бывшее значительно ниже дарований этого великого человека. Из других почетных должностей, которые он прежде занимал, ни одна не была ему возвращена, равно как не был ему возвращен и орден, по крайней мере он не значится в числе кавалеров в списке придворного штата при Петре II.

Год смерти барона Шафирова нам неизвестен; но, кажется, он умер в царствование императрицы Анны.

Кто была супруга Шафирова — мы не знаем; но известно, что он оставил сына и пять дочерей.

После того как отец вновь вошел в милость и сын получил почетное положение при дворе. Нам неизвестно, оставил ли он мужское потомство, но мы никогда не слышали, чтоб при дворе или в армии кто либо назывался Шафировым.

Одна дочь Шафирова вышла замуж за князя Гагарина ⁵¹, отец [52] которого был повешен. Она была матерью графини Матюшкиной и княжны Голицыной. Графиня Матюшкина была первая статс-дама императрицы Екатерины II и, наконец, обер-гофмейстерина при дворе императрицы Марии Федоровны, супруги Павла I и матери Александра I. Она была также кавалерственная дама ордена св. Екатерины и была жива еще в 1799 году. Ее дочь, умершая прежде ее, вышла замуж за польского графа Виельгорского. Княгиня Голицына также была статс-дамой Екатерины II и супругою фельдмаршала князя Голицына, который прославил себя в первую турецкую войну, бывшую в царствование этой императрицы. Она была очень честолюбивая, но крайне умная и любезная дама ⁵². Она очень откровенно говорила обо всем, что происходит при дворе и о своей фамилии. Так, она рассказывала, что ее мать, будучи молоденькой девочкой, получила от Петра I очень горький укор за то, что не хотела пить из бокала, в котором, кроме вина, был еще раздражающий ликер. Она очень наивно уверяла, что князья, Голицыны, подвергались всем телесным наказаниям, какие только употребляются у полуобразованных народов — их вешали, обезглавливали, колесовали, сажали на кол, били кнутом и т. под.

Вторая дочь барона Шафирова вышла замуж за князя Хованского ⁵³, и была, если мы не ошибаемся ⁵⁴, матерью княгини Барятинской, жены князя Барятинского ⁵⁵, присутствовавшего при смерти Петра III. Третья дочь была супругою графа Головина ⁵⁶. Четвертая вышла замуж за князя Долгорукова ⁵⁷. Судьба пятой дочери барона Шафирова нам неизвестна. Двадцати лет она не была еще замужем.

Барон Шафиров имел еще брата, которого он вызвал из Голландии в Петербург. Он не был возведен даже в дворянское достоинство и в 1719 году был тайным секретарем в [53] имперской канцелярии. Он, кажется, не обладал никакими талантами, и потому-то брат не мог доставить ему никакого важного места. Мы не можем включить его в число избранников.

Прим. переводчика. Петр Павлович ІПафиров, 1670-1739. IІ. С. З., № 3133; Указы Петра I (Сборн., XI, 96, 101, 502, 548, 549; Осмнадц. век, IV, 72); Камер фурьерские журналы, 1738 г., 27,32; Письма Шафирова (Устрялов, I, 322; IV, ч. II, 421, 427, 432, 437, 441; Старина, 1872, V, 918, 935; Россия, 1876, I, 399); Шафиров, Рассуждение какие законные причины Петр имел к начатию воины против Карла 12. Спб., 1716. Бумаги Петра В. (II, 67, 69, 70); Бычков, Письма Петра I, (77); Голиков, Дополи, в деяниям Петра В., XI; XII; XIII, 356, 360; XVII, 253; Дипломат. документы (Сборник, III, 357, 359, 363, 372, 375, 380; XV, 218, 220, 259, 268; XX, 70, 82, 113; XXXIV, 72, 166, 270, 355; XXXIX, 279, 340, 458; XL, 70, 110, 193, 310); Бумаги Шереметева (Сборник, XXV, 329, 341, 370); Письма дюка де Лириа (Осмнадц. век, II, 33, 87); Миних, 23; Рондо, 223; Бассевич 195, 219; Манштейн, 137, 241; Воронцов, I, 129; III, 698; X, 174; Шетарди, 3; Weber, I, 300; II, 79, 84; IIІ, 23, 43, 56; Catherine, 177, 205; Russie, 23; Bergholz’s Tagebuch (Buesching, XIX, 66, 78; XL, 191); Письма Волынского (Старина, 1872, V, 941); Реестр кому ассамблеи держать (Библиогр. Зап. II, 272); Корсаков, Ссылка кн. Долгорукого (Истор. Вести. 1880, I, 457, 471); Лонгинов, Генералитет 1730 г. (Осмнадц. век, III, 170); Эйхгольц, Дед Иоанна Антоновича (Старина, 1875 г. XII, 17); Герье Кронпринцесса Шарлотта (Вести. Евр., 1872, III, 32, 54, 57); Соловьев, Птенцы Петра В. (Русск. Вести. 1861, VII, 24);Галем, Жизнь Петра В., II, 409; Корсаков, Суд над кн. Голицыным (Россия, 1879, III, 39); В. Л. Кочубей (Старина, 1883, XL, 501); Описание Петербурга (Старина, 1882, XXXVI, ЗСО); Терещенко, I, 18; III, 3; Бантыш-К., Словарь, III, 520; Списки, 75; Долгоруков, II, 321; кн. Лоб. Ростовский. Рус. Род. кн., 114; Барабанов-Долгоруков, 126; Карнович, Богатства частных людей, 144; Евгений, II, 247; Пекарский, Ист. ак. наук, I, ХXII, ХXIIІ; Устрялов, I, ХХХVIII; III, 574; VI, 289,533; IV, ч. II, 378, 383; Herrmann, IV, 270, 329, 430, 444, 451, 473, 480; Соловьев, XVI, 88, 113; ХVIIІ, 143, 150, 278; XIX, 330; Саитов, 114.

V. ГЕНРИХ ИВАН ФРИДРИХ ОСТЕРМАН I.

Польза возможно большего просвещения человека несомненна и решительна. Образование научает наиболее удовлетворительному, для современного поколения наиболее полезному и, вообще говоря, наиболее совершенному применению человеческих способностей; оно дает более светлое и более высокое понятие об истинной религии, которая не связывается ни с каким толком христианства, мохамеданства, юдаизма и всех других верований, признающих единаго Бога, как бы эти верования ни именовались; оно облагораживает плоды учености; оно вселяет гордость в исполнение того высокого назначения, к которому человек призван; оно поощряет исполнять всякое дело возможно достойным образом; оно является наиболее совершенным утешителем в незаслуженных страданиях; оно облегчает переход от жизни к смерти. Значение высшего образования еще гораздо разнообразнее, но не все образованные люди приносят ту пользу, которую оно вселяет.

Генрих Иван Фридрих Остерман был второй сын лютеранского пастора в Боккуме, городе в вестфальском графстве Марк. Он штудировал в Гене и по рекомендации своего старшего брата, бывшего уже в России, поступил, в 1704 году, в службу к русскому вице-адмиралу Крёйсу ⁵⁸, который, вследствие ого ловкости и очень быстрого усвоения русской речи, представил его, при удобном случае, Петру, как человека весьма полезного.

С этого момента он оказывал русскому двору чрезвычайно полезные услуги как в политических, так и в домашних делах. Они так важны и так разнообразны, что их нельзя коснуться только слегка. История исполнения возлагавшихся на него [55] обязанностей так тесно входит в летописи русских государей до конца 1741 года, что невозможно отделить одну от других. Все государи России, которым он служил, вполне доверяли ему и не упускали случая награждать его.

Подробно описывать жизнь этого великого человека было бы слишком пространно; мы расскажем лишь несколько мало кому известных фактов о его службе и о последних годах пребывания его в Петербурге, до ссылки в Сибирь.

Известно, что Остерман, вместе с Екатериною I и Шафировым, спас императора из очень опасного положения при Пруте. Об этом следует упомянуть потому, что с этого времени Петр стал оказывать ему неограниченное доверие. В 1721 году государь послал графа Брюса ⁵⁹ и барона Остермана в Ништадт для заключения мира со Швециею. Остерман взял с собою вексель на большую сумму от купца Мейера ⁶⁰, но не взял дукатов, потому что, как он говорил, тяжелые денежные шкатулки производят большой шум. В Ништадте должны были съезжаться всякий раз все комиссары вместе, так как ничто не могло решаться помимо этого собрания. Остерман всегда являлся навеселе. Шведы уже полагали, что они выиграли по всем пунктам. Но Остерман проводил все свободное от собраний время у Цедеркрёйца, самого важного из шведских комиссаров, сговорился с ним обо всем, дал ему 100 000 рублей и возвратил все земли в Лифляндии, принадлежащие его фамилии, взамен чего получил в пользу императора герцогства Лифляндию и Эстляндию, которые должны были впоследствии быть куплены, для вида, за известную сумму ⁶¹ у шведского двора, чтоб этою покупкою заставить молчать польскую [56] корону, имевшую притязания на эти земли. В момент, когда все уже было подписано, из Петербурга явился, в качестве курьера, Ягужинский с приказанием Брюсу и Остерману, что они должны согласиться на все без исключения, чего будут требовать шведы, лишь бы заключить мир, так как, по вполне верным сведениям, английский флот, под командой адмирала Норриса, уже распустил паруса и шел в Балтийское море. По счастию, Ягужинский прибыл слишком поздно. Остерман получил уже все, что желал, и привез обратно вексель на большую сумму, который ему не понадобился и который он вручил императору. После этого было вполне естественно, что Петр I весьма ценил его. Этот монарх часто говаривал, что Остерман, им самим обученный, никогда не сделал ни одной оплошности при исполнении своих обязанностей. Его проекты на русском языке, которые он же потом переводил для иностранных дворов на немецкий, французский или латинский язык, всегда оставлялись без изменения. Даже на смертном одре император, при котором безотлучно находился Остерман, всегда повторял это, и известно, что в последние годы Петр I доверял почти исключительно только Остерману. Этот государь пожаловал его в тайные советники и возвел в дворянское достоинство.

В царствование императрицы Екатерины I Остерман был имперским вице-канцлером и действительным тайным советником. Умирая государыня назначила его обергофмейстером при дворе своего преемника Петра II и членом верховного тайного совета, которому вверялось управление империею во время малолетства этого государя.

Остерман заботился о возможно лучшем воспитании юного императора, и написал для него известное прекрасное «Начертание учения» ⁶². Остерман получил от своего государя и воспитанника, умершего почти ребенком, титул российского графа.

Императрица Анна, среди окружавших которую Остерман был самый остроумный и самый образованный человек, назначила его кабинет-министром. В тех ведомствах управления, которые были предоставлены исключительно ему, он [57] правил твердою рукою. Благодаря его светлому уму, государственной мудрости и знанию людей, императрица призывала его даже в тех случаях, когда вовсе не хотела выслушивать его совета, и постановляла решения согласно с его мнением. Этот дальновидный человек старался мало-по-малу удаляться от двора и ограничиться кругом своих обязанностей, которые он все старался уменьшить. Он замечал путаницу и дух партий при дворе и в императорской фамилии; он пророческим взглядом предвидел, что из этого произойдут катастрофы, исход которых нельзя было и рассчитать. Вот почему он полагал, что его мудрости удастся уклониться от действия взрыва. Извиняясь болезненным состоянием, он не являлся более ко двору. Отчасти это был только предлог, так как, говорят, Остерман натирал лицо лимоном, чтоб иметь вид больного; отчасти же он был действительно болен. Он страдал уже тогда перемежающеюся болью в ногах, которая вскоре совсем лишила его употребления ног. Но все это не могло защитить его в тех случаях, когда нуждались в его совете. С большою заботливостью, осторожностью и со всеми удобствами его переносили в таких случаях в комнаты императрицы.

По смерти императрицы Анны он уже вовсе не выходил из дому, но всегда оставался главным органом в русском государстве. Вслед за кончиною государыни, он хотел выйти в отставку; но герцог курляндский, бывший тогда регентом, так настоятельно просил его, что он остался.

Регентша Анна, мать императора, только желая дать графу Остерману более высокий ранг, чем фельдмаршал, назначила его генерал-адмиралом — место, для которого он, собственно, не был приготовлен, так как не разумел подробностей дела. Но как человек больших способностей, он, конечно, после некоторого ознакомления, имел и в этом деле верный взгляд главного начальника. В царствование этой государыни, австрийская партия при русском дворе начала упрекать Остермана за его склонность к Пруссии. Упрек был довольно основательный, и надо думать, что если такой мудрый сановник, каким был Остерман, старался склонить свой двор на сторону Пруссии, то, конечно, был убежден в превосходстве системы и политики юного и предприимчивого прусского монарха Фридриха II. Между тем Остерман создал себе этим страшных врагов при русском дворе, к которым принадлежал особенно генералиссимус принц Антон Ульрих Брауншвейгский, супруг регентши и отец императора, всегда расположенный к Австрии. Но все это не имело никаких последствий, тем более, что граф Остерман дошол вскоре до того, что [58] присоединился к тем, которые имели намерение, в видах укрепления правительства, возвести на престол великую княгиню и регентшу Анну, а бывшего до того времени императором, младенца нескольких месяцев, объявить наследником престола — проект, исполнение которого было предупреждено революцией, совершенной Елизаветою.

Во время опекунского управления принцессы Анны Остерман был опасно болен. В марте 1741 г. доктор Кэмпф, очень искусный врач из Гамбурга, уверял, что, вследствие задержания мочи и истечения крови положение больного настолько тяжело, что можно опасаться внезапной смерти, хотя помощь или, скорее, отсрочка и не невозможна. К своему несчастию, Остерман долго жил еще.

В конце года последовала (революция, произведенная) Елизаветой. Только такая слабая женщина, как Елизавета, могла не признавать заслуг великого человека, которого ее предки умели лучше ценить. Она дозволила своим министрам и придворным убедить себя, что граф Остерман, как величайший преступник из тех людей, которые были жертвою придворной интриги, должен быть приговорен к смерти.

По этому поводу мы хотим рассказать возможно короче историю суда над теми несчастными, которые погибли вместе с Остерманом, и судьбу некоторых из их родственников. Жизнь Елизаветы всегда представлялась и представляется до сих пор сплошь (печальною) книгою, в которой встречается много, много два или три сносные листа (!?).

Еще в ту же ночь, когда новая императрица вышла из Зимнего дворца, где она приказала арестовать представителей династии, по городу были разосланы войска для арестования многих лиц в их домах. Это были: граф Остерман, генерал-фельдмаршал граф фон-Миних ⁶³, великий канцлер граф Головкин ⁶⁴, [50] обер-гофмаршал граф Лёвенвольде ⁶⁵, президент и тайный советник барон Менгден ⁶⁶, статский советник Демирезов (Демидов?) и секретарь Позняков. Все арестованные были приведены в государственную тюрьму, в крепость, кроме Лёвенвольде, которого сперва оставили под домашним арестом, но потом перевели туда же. Впрочем, всех их содержали довольно сносно.

Для исследования мнимых преступлений были назначены следующие комиссары: генерал Ушаков ⁶⁷, генерал-прокурор князь Трубецкой ⁶⁸, генерал Левашов ⁶⁹, обер-шталмейстер князь Куракин ⁶⁹, тайный советник Нарышкин ⁶⁹ и в январе 1742 года к ним присоединен еще князь Голицын ⁶⁹, бывший президентом юстиц-коллегии при императрице Анне. Князь Трубецкой ставил вопросные пункты, а г. Бецкой был протоколист.

Остерману было предложено до восьмидесяти вопросов. Этот великий человек представил подробную историю своего управления, ни о чем не умолчав. Он говорил, что пока он предан правительству по клятве и по долгу, то обязан повиноваться ему. Из множества неосновательных и бессмысленных преступлений, в которых его обвиняли, следующие были главными: что по смерти Петра II на престол была возведена герцогиня Анна курляндская, вместо принцессы Елизаветы; что он привел флот в упадок для того, чтобы Россия была принуждена искать дружбы морских держав; что осуждение князей Долгоруких, в последние годы царствования императрицы Анны, было подготовлено им; что он советовал заключить принцессу Елизавету в монастырь, и что ему [60] принадлежит проект устранения юного принца Петра Голштинского. Из всех арестованных, Остерман был более всех обвиняем. Как мы знаем, он всегда был хворый; теперь, в темнице, он был так болен, что его исповедали и причастили, полагая, что скоро умрет. После этой болезни, в нем стали примечать несвойственные ему боязливость и малодушие. Он просил к себе тайного советника Лестока, который был у него несколько раз, но по своему положению не мог ничем ему помочь. Когда Остерман, в январе 1742 г., увидел и числе комиссаров, князя Голицына, он просил у него прощения за преследование фамилии Голицыных, в чем он, конечно, был виноват.

Имущество Остермана, при его аресте, было весьма незначительно, в сравнении с тем, что накопили другие. Он имел незначительные поместья и дом ⁷⁰. Сверх того, у него нашли 11 000 фунтов стерлингов и 130 000 гульденов, которые хранились в банках ⁷¹ в Лондоне и в Амстердаме. Наличными деньгами и драгоценностями он имел только 230 рублей и четыре или пять усыпанных бриллиантами портретов государей.

Во время переворота, произведенного Елизаветой, Миних не состоял на службе. Он вышел в отставку, видя, что регентша не имеет к нему никакого доверия ⁷². По виду, он собирался уехать за-границу, когда Елизавета взошла на престол. Но, [61] вероятно, он опять вступил бы в русскую службу. Его обвиняли, между прочим, в том, будто он, в тот вечер, когда арестовывал герцога курляндского, сказал гвардейцам, желая побудить их к такому поступку, что Елизавета будет провозглашена императрицей. Когда он, естественным образом, отрицал такое обвинение, были позваны заранее подкупленные гвардейские солдаты, которые ему в глаза сказали, что он их именно так уговаривал. Миних остался неустрашим и с достойным презрением отнесся к этим жалким людям, к комисарам и солдатам, заслуживавшим одинакового к ним отношения. С благородною гордостью сказал он своим судьям, что если хотят так вести дело и непременно сделать его несчастным, то этого можно достигнуть гораздо короче: на обращенные к нему вопросы можно дать такие ответы, какие угодно судьям, а он обещает, как честный человек, подписать их, не читая. Однако, Миних все-гаки делал кое-какие попытки к своему спасению, которые выставляют его характер не с блестящей стороны. Так, он писал принцу гессен-гомбургскому ⁷³, которого всегда был отъявленным врагом и к которому все умные и порядочные люди должны быть, по крайней мере, равнодушны. В этом письме он много говорил о своей преданности гессенскому дому, в армии которого он начал свою службу; обещал, в случае своего освобождения, рассказать ему много секретных сведений о Гессене; говорил о правах Гессена на Курляндию и т. под., но все это ничему не помогло:

Головкин и Остерман требовали, говорят, низложения друг друга. Каждый хлопотал отдельно о том, чтобы сделать регентшу императрицей. Наконец, их обоих соединили и для достижения этой связи был употреблен Менгден.

Вообще, мы не имеем сведений о мнимых преступлениях, в которых обвинялись Головкин, Левенвольде и Менгден.

Димирезов ⁷⁴ обвинялся в том, что ему принадлежит первый проект возведения на русский престол регентши Анны с ее потомством и полного устранения от престола Елизаветы.

Позняков ⁷⁴ работал вместе с Димирезовым над этим проектом [62]

Все было не более, как придворная интрига. Этим хотели только удалить людей, которые превосходством своих способностей, опытностью и познаниями были неудобны новым советникам и придворным. Их сделали государственными преступниками, чтобы иметь возможность чувствительнее, ужаснее и вернее наказать. Но название их государственными преступниками было в данном случае неприложимо. Отчасти эти обвинения были вымышлены и могли быть подтверждены, самое большое, лишь каким-либо случайным, быть может и легкомысленным, словом; отчасти же Елизавета была тогда частным лицом, как всякий подданный российской империи, и против нее нельзя было совершить государственное преступление.

28 января 1742 года императрица переехала в Царскую мызу, ныне Царское село. Как только она выехала из Петербурга, по всем улицам, с барабанным боем было объявлено — собираться поутру в 10 часов на Васильевский остров ⁷⁵, чтобы смотреть на казнь врагов императрицы.

Там, как раз перед военною коллегиею, был устроен простой эшафот, в шесть ступеней, на котором стояла плаха. Астраханский полк образовывал карре, в котором, кроме лиц, необходимых для исполнения казни, находился еще хирург, но не было священника. Государственные узники были приведены из крепости еще ранним утром. Ровно в 10 часов они были введены в круг; их сопровождали гренадеры с примкнутыми штыками.

Граф Остерман был в своем обычном утреннем платье, именно, в своем рыжеватом лисьем меху. На нем был маленький парик и дорожная черного бархата шапка. Так как он был очень слаб, то его привезли в простых извощичьих санях в одну лошадь.

Граф Миних и все другие узники прибыли пешком. На Минихе была шуба и соболевая шапка. За ним шли граф Головкин, граф Лёвенвольде, барон Менгден и статский советник Димирезов. Секретаря Познякова не было; он уже был наказан во дворце ⁷⁶ — бит батогами.

Когда государственные узники собрались в кругу, четыре [63] солдата понесли Остермана, которого всегда считали главным преступником, на эшафот и посадили на железное седалище. Он обнажил голову. Сенатский секретарь прочел приговор. Обвиненные узнали приговор только на лобном месте. Остерман был приговорен к обезглавлению и колесованию. Он хладнокровно выслушал приговор, казалось был удивлен, и возвел глаза к небу. Вслед затем солдаты положили его лицом на землю. Палач растянул его шею на плахе, придерживая голову за волосы и взял секиру в руки. Остерман протянул обе руки вперед; солдат закричал ему убрать руки; он подобрал их и вытянул по телу. Когда уже все ждали смертельного удара, сенатский секретарь закричал графу: «Бог и императрица даруют тебе жизнь!» Остермана подняли; он весь дрожал. Его опять посадили в сани, и он должен был тут же ожидать, пока и другие узнают свой приговор.

Никого уже более не возводили на эшафот. Все были приговорены к лишению жизни, но Елизавета всем дарила ее, отсылая их в ссылку и, таким образом, делая более продолжительными муки несчастных.

Когда они вышли из круга, заметно было впечатление, произведенное этою возмутительною сценою на различные характеры государственных узников.

Миних был выведен из круга первый. Оп держал себя благородно; взор его был печальный; враги называли его наглым. Он был посажен в закрытую, на полозьях, придворную карету, имел придворную одежду, и был сопровождаем четырьмя гренадерами с ружьями. Его отвезли в крепость.

Туда же прибыл и Остерман в извощичьих санях, около которых шли солдаты. Он был слишком обессилен телесными недугами и событиями последнего часа, так что не проявил никакими внешними признаками, что творилось в этой великой душе. Легко, однако, представить себе, что он чувствовал в это время.

Лицо Головкина было постоянно закрыто; когда же он открывал его, заметна была сдерживаемая ярость. Его отвезли в крепость также на санках, окруженных стражею. Лёвенвольде придавал себе любезный вид, вероятно, притворяясь; вообще же, он казался спокойным. Он возвратился пешком в находящийся по близости сенат. Менгден все закрывал лицо, постоянно плакал и был крайне малодушен. Он отправился пешком также в сенат. Димирезов казался вполне спокоен; он так и держал себя.

В тот же день все были отправлены из Петербурга к [64] местам своей ссылки: граф Остерман — в Березов, где умер князь Меншиков. Граф Миних — в Пелым. Там он попал в тот самый дом, который он по собственному чертежу приказал построить для герцога курляндского. Карл Головкин — в место ссылки генерала Карла Бирона ⁷⁷, который только что возвратился тогда. Название места нам неизвестно. Граф Левенвольд? — в Ярославль, куда прибыл в то время из Пелыма герцог курляндский. Так как Ярославль есть небольшое ссылочное местечко, то вероятно оба эти мужа встречались там. Барон Менгден был сослан туда, где находился Густав Бирон, тоже возвращенный.

Все получили самые необходимые платья. Многие слуги желали провожать своих господ, что и было им дозволено. Слуги Остермана ожидали своего господина в Ямской ⁷⁸ и все отправились с ним. Он получил три боченка венгерского вина. Люди Левенвольде ожидали своего господина тоже в Ямской. Они все остались при нем. Он получил сверх того хирурга, так как часто бывал болен, и лошадь, для удобства. Каждому государственному узнику давали по рублю в день, людям — по десяти копеек. Большая часть слуг привезли с собою накопленные ими деньги, причем у иных были порядочные суммы, и отдали их своим господам — поступок, делающий честь и господам, и их слугам.

Самая трогательная сцена произошла при отъезде государственных узников из Петербурга — свидание с родственниками, со многими последнее прощание.

Родственники Миниха были привезены к нему в крепость. Графиня Миних тотчас же решилась сопровождать своего мужа. Его сын ⁷⁹ был тоже арестован, но помилован и оставлен на свободе; его не водили на лобное место. Отец запретил ему плакать. Графиня Головкина тоже отправилась с мужем. Сцена свидания была ужасна для барона Менгдена. Он любил свою жену столько же, как и она его, и в каком же положении он увидел ее! Полное расстройство рассудка было последствием горестей, [65] глубоко ее тронувших. У нее был маленький ребенок и невозможно было поколебать ее решимость ехать с мужем, взяв с собою и ребенка.

Граф Остерман впервые увидел свою семью в Ямской. Графиня увидала теперь своего мужа, с которым не расставалась уже более. Дочь и сыновья не сопутствовали отцу. Более часу длились его увещания детям. Все присутствовавшие при этом, даже офицеры и солдаты, плакали. Наконец, он просил своих сыновей оказать ему последнюю в этой жизни услугу — отнести его в дорожные сани.

В Березове Остерман жил еще пять лет, слабый, тяжко больной, и умер 25 мая 1747 года, в полном душевном спокойствии.

Известны уже важные должности, которые занимал этот знаменитый человек, когда с началом царствования Елизаветы на него обрушились несчастия. Мы должны еще только прибавить, что он был генерал-почтдиректор и кавалер обоих русских и нескольких иностранных орденов.

Наконец, два слова о качествах графа Остермана, одного из выдающихся государственных мужей Европы, и при этом — о суждениях знаменитого современного писателя Манштейна, которые он высказал о нем. Остерман имел обширный, вполне просвещенный ум, обладал никогда не обманывавшим его суждением, знанием людей, и проявлял крайнюю деликатность во всех своих сколько нибудь значительных речах и поступках. У него во всем, что он ни делал (а он не занимался обыкновенными делами), была цель, которую не могли задержать никакие препятствия. Он был безупречен в своих делах, трудолюбив, исполнителен, неподкупен и, насколько только можно, точен в управлении вверенными ему делами и значительными суммами. Он обладал основательными познаниями в различных отраслях наук и особою, редко встречающеюся, способностью к изучению языков. Всем людям достойным, особенно же ученым, он оказывал полнейшее покровительство. Высокое достоинство его, как статс-министра, заключалось в удивительном знакомстве с европейскими дворами, в знании действительной или мнимой силы или слабости правительств и земель и их отношений друг к другу, и в точной оценке тогдашних коронованных или действительных властителей Европы. Но граф Остерман был также крайне недоверчив и не мог терпеть ни выше, ни около себя человека, которого он не превосходил бы умом. По счастью, с ним редко [66] кто мог спорить в дарованиях. Он настолько владел своими страстями, что его искусство скрывать их почти можно было назвать фальшивостью. Чтоб произвести возможно большее впечатление своею речью и тем достигнуть цели, ему ничего не стоило пролить слезы. Когда, в критических обстоятельствах, требовались мнения министров, он сказывался больным, чтоб уклониться от ответственности. С послами иностранных дворов он говорил так загадочно, что, уходя от него, они редко знали более того, чем при входе к нему. Опасаясь выдать себя, он никогда не смотрел прямо в глаза тому, с кем говорил. В своем образе жизни он был крайне нечистоплотен.

Графиня Остерман, в свое время одна из достойнейших дам русского двора, была урожденная Стрешнева ⁸⁰, из фамилии, бывшей в близком родстве с домом Романовых. По смерти своего супруга она возвратилась из Сибири.

Граф Остерман оставил двух сыновей ⁸¹ и одну дочь, которые были воспитаны в религии их матери, т. е. в греческой. Во время несчастия с отцом, сыновья были уже капитанами гвардии, но теперь они должны были потерять по службе, так как были назначены начальниками армейских полков. Их послали в землю башкир, но они вскоре возратились оттуда.

Один из них был определен в департамент иностранных дел и уже при императрице Елизавете был отправлен послом в Швецию, где оставался довольно долго. Он был весьма и весьма посредственный дипломат. Революция Густава III, в 1772 году, совершилась на его глазах, а он о ней и не знал. По повелению короля, банкир отпустил ему весьма незначительную сумму, чтоб он не мог дерзнуть на подкуп. Он был до того стеснен в материальном отношении, что иногда не мог даже отправить курьера. Тем не менее, в Петербурге были очень довольны его депешами. В царствование Екатерины II было время, когда граф Панин ⁸² потерял значение. Он заметил это и хотел выйти в отставку; но императрица не отпустила его. Он просил о помощнике и ему было предоставлено самому выбрать себе помощника. Панин взял графа Остермана из Швеции, которого считал умным человеком, потому что его депеши были очень хороши. Но эти депеши писал имперский советник Каллинг, глава русской [67] партии. Остерман явился; увидели, что это ограниченная голова, и он был и остался ничтожеством. Когда выплыл греческий проект, Панин, вовсе неодобрявший его, потерял всякое значение и ведомство иностранных дел перешло в руки исключительно Остермана. Он управлял им только по имени. Тогда явилось много как говорили в то время, политических faiseurs, как Безбородко, Потемкин, Марков, Воронцов ⁸³, любимцы, и кто брал верх над остальными, с тем императрица и советовалась по политическим делам, тот и отдавал приказания в департаменте иностранных дел, только не Остерман, вовсе непригодный на этот пост. Он был вице-канцлером, действительным тайным советником и кавалером всех российских гражданских орденов. Павел I, давно уже заметивший его негодность, охотно хотел удалить его: он сделал его канцлером и дал ему понять, что он может выйти в отставку. Из скупости, составлявшей главный его недостаток, он не хотел понять, чего император от него желает, пока Павел не велел ему сказать: он хорошо сделает, если удалится. Он, наконец, вышел в отставку и переселился в Москву, где жил еще в конце прошлого столетия ⁸⁴.

Его жена, на которой он женился уже довольно пожилым, [68] была Александра Ивановна Талызина, дочь адмирала. Она была прелестная женщина и умерла, будучи еще средних лет, в 1790-х годах прошлого столетия.

Его брат оставался в военной службе и мало-помалу получал повышения, ничем особенным не отличаясь. Он также имел все русские ордена и был генерал-аншеф, когда на престол вступил Павел I. Этот государь, не терпевший гражданских генералов, перечислил его в действительные тайные советники. В конце прошлого столетия он жил в Москве и был уже много лет женат ⁸⁵.

Оба брата возмещали недостаток талантов совершенно особенною честностью. Ни один из них не имел детей. Они усыновили сыновей своей сестры, которые стали носить с тех пор двойную фамилию — Толстой-Остерман — и отличились в придворной, гражданской и военной службе. Про их детей говорили, что они обладают большими богатствами.

Сестра обоих графов Остерманов еще при императрице Елизавете вышла замуж за полковника Толстого. Государыня приказала праздновать свадьбу в доме графа Остермана. Госпожа Толстая, кажется, давно уже умерла. Ее муж умер генерал-аншефом.

Прим. переводчика. Андрей Иванович Остерман, 1686-1747. П. С. З., № 8606; Бумаги Петра В. (II, 14, 69, 123); Указы Екатерины I и Петра II, 1727, стр. 7; Кн. Оболенский, Протоколы верховного тайн. совета (Бибдиогр. Зап., 1,713); Письма А. И. Остермана (Осмнадц. век, III, 133,160; Соловьев, XIX, 136; XXI, 59; Вестн. Европы, 1867, I, 245, 246, 249, 251); Мнение А. И. Остермана о состоянии России в 1740 (Кашпирев, III, 257); Его же записка об утверждении престолонаследия за потомством Анны Леопольдовны (Пекарский, Бумаги Арсеньева, 154); Его же записки об управлении Россиею (Воронцов, XXIV, 1); Его же проект о приведении России в благосостояние (Воронцов, XXIV, 10); Дипломат. документы (Сборник, III, 466, 501; V, 314, 380; VI, 388, 401, 404; XII, 187, 423; XV, 272, 274, 335, 350, 377; ХVIII, 372; XIX, 380, 472; XX, 81, 83, 109, 116, 118; XXXIV, 306, 326; XL, 156, 187, 201, 299); Письма Бирона (Сборник, XXXIII, 466, 484, 491); Письма дюка де-Лириа (Осмнадц. век, II, 30, 33, 66, 71, 103, 119, 151, 164); Oeuvres [60] de Frederic II, ed. 1830, II, 44; Воронцов, I, 147, 174, 223, 261; II, 360, 641, 642; IV, 67, 200, 222, 343, 350; VII, 324; XXV, 25, 28, 33, 60, 97, 102, 107; XXIX, 479; Допросы графу Остерману (Архив, 1864, 235); Изложение вин гр. Остермана (Пекарский, Бумаги Арсеньева, 221); Миних, 16, 36, 38, 43, 58, 71, 79, 82, 91; ГПетарди, 2, 20, 52, 181, 213, 231, 258, 313, 344, 469, 476, 549, 521, 635; Рондо, 112, 114, 223, 240; Манштейн, 2, 17, 26, 32, 69, 179, 192, 205, 214, 237, 240; Замечания на записки Манштейна (Старина, 1879, XXVI, 372, 582, 588, 594, 599); Шаховской, 11, 31, 33, 43; Отзыв маркиза де-Парело (Архив, 1875, II, 124; Сборник, XXVI, 333); Einige Nachrichten von dem Grafen von Ostermann (Buesching, II, 409); C. Hempel, Leben und Fall des Grafen Ostermann, Leipzig, 1742; Ursachen derRegierangs. Veraende-rnngen in dem Hanse Romanow (Buesching, I, 21); Weber, III, 47, 97, 126; Нащокин (Архив, 1883, II, 291); Абрамов, Могила Остермана (Чтения, 1866,11, 121); Соловьев, Птенцы Петра В. (Русск. Вести., 1861, I, 105; VII, 26, 38, 40, 42); Ск., Граф Остерман (Морской Сборник, XXV, отд. IV, 130); Берх, II, 186; Claussen, 78; Каратыгин, Семья гр. Остермана (Истор. Вести., 1884, XVII, 603); Майков, Русское государство при Петре II (Архив, 1883, III, 229); Корсаков, Суд над кн. Голицыным (Россия, 1879, Щ, 40); Костомаров, Самодержавный отрок (Россия, 1878, I, 13); Дом, Русский двор (Россия, 1879, III, 85); Трачевский, Союз князей (Вести. Евр., 1876, 11,785); Пекарский, Русские книги, напечатанные в Галле (Библиогр. Зап., III, 41); Reimers, I, 183; II, 91; Пекарский, Ист. академии наук, I, 69, 86, 131, 146, 160, 162, 188, 197, 219, 220, 314, 315, 519, 528, 642; Herrmann, IV, 270, 336, 511, 517, 534, 548, 630, 639, 663; V, 3, 182; Соловьев, XVI, 7; XIX, 112, 146, 847, 390; XX, 169, 427; XXI, 8, 30, 34,48, 165; Бантыш-К., Словарь IV, 53; Списки, 80, 180; Терещенко, III, 52; Долгоруков, II, 142, 321; Карабанов-Долгоруков, 108, 114, 125, 146; Карнович, Богатства частных людей, 167, 362; Winkelmann, 465; Russica, II, 681. — В. Б.. [70]

VI. ИВАН ХРИСТИАН ФРИДРИХ ОСТЕРМАН II. ⁸⁶

И. X. Д. Остерман был старший брат генерал-адмирала и статс-министра. Он ранее брата прибыл в Россию, но по какому поводу — мы не знаем. Здесь он был учителем царевен Екатерины, Анны и Прасковьи, дочерей царя Ивана Алексеевича, старшего брата Петра I. Этот государь возвел его, вместе с братом, в дворянское достоинство. То обстоятельство, что Петр I не находил удобным употребить его в дело и что брат, постоянно пользовавшийся большим значением при многих правительствах, не мог назначить его на какой-нибудь видный пост, свидетельствует, что Остерман, о котором идет речь, не обладал необходимыми для того способностями; нужно, однако, заметить, что скромное положение свободной посредственности он сам, быть может, предпочитал блестящей роли.

При посредстве герцогини Екатерины мекленбургской, сестры императрицы Анны, и при поддержке своего брата, этот Остерман был, наконец, назначен мекленбургским посланником при русском дворе; этот пост давал ему более почета, чем работы. Вообще, герцогу Карлу Леопольду настолько не нужен был посланник в России, что ему не посмели даже сделать предложение о назначении послу какого-либо содержания. Императрица Анна назначила своему бывшему учителю по 300 рублей в месяц. На эту сумму, немаловажную для того времени, жил он спокойно и прилично, пока восшествие на престол императрицы Елизаветы не нарушило его счастливого положения. 29 декабря барону Остерману было объявлено от имени императрицы, чтоб он выехал из Петербурга. Он немедленно собрался, но очутился в большом затруднении, так как кроме содержания, получаемого от русского двора, не имел никакого состояния.

В начале 1742 г. он отправился в Германию, куда именно — мы не знаем, и вскоре затем умер. [71]

VII. ПАВЕЛ ЯГУЖИНСКИЙ.

Человек, никогда не отрекающийся от своего мнения, вечно говорящий правду, презирающий всякие сделки с совестью, высказывающий смело своим согражданам, своему начальству, даже своему государю, только тот взгляд, который кажется ему, по его убеждению, вернейшим, такой человек заслуживает, конечно, общего уважения. Небольшие пятна, отнимающие у картины высшую степень совершенства, исчезают пред великими ее достоинствами или же делают их еще более выдающимися.

Павел Ягужинский родился в Москве в 1683 году. Его отец, кистер лютеранско-немецкой общины в Москве, был родом литвин.

На восемнадцатом году Павлу посчастливилось и его узнал Петр I, а несколько удачных ответов приобрели ему милость императора. Вскоре затем он принял греческую религию. Мы не можем указать причины, побудившие его к такому шагу. Петр I дал ему первоначально место в имперской канцелярии, где он оставался несколько лет и работал очень старательно. Петр, казалось, совсем уже забыл о нем, когда Меншиков вновь рекомендовал его и Петр вспомнил о нем, как о человеке весьма пригодном, и назначил его в гвардию, где он имел случай быть узнанным ближе государем. Из офицеров гвардии был он сделан деньщиком ⁸⁷ Петра I и стал самым доверенным любимцем. Ягужинский был один из тех, которые подписали, в 1718 году смертный приговор несчастному царевичу Алексею Петровичу. [72] Он был тогда генерал-майором и начальником гвардии. Четыре года спустя, Петр возвел его в генерал-лейтенанты и, наконец, назначил генерал-прокурором ⁸⁸ в сенат.

По смерти Петра, он, вместе с Меншиковым, помог Екатерине вступить на престол. Хотя эта государыня и возвела Ягужинского в графское достоинство, но, вследствие распри с князек Меншиковым, которому он, вопреки убеждению, никак не хотел уступить, Ягужинский в царствование этой же императрицы потерял место генерал-прокурора. Тем не менее, он всегда пользовался большим почетом в русском государстве. Двор боялся его; армия же высказывала ему общую любовь и уважение.

В царствование Петра II он продолжал только военную службу, но с необыкновенным усердием. По смерти этого государя, он состоял членом высокого собрания, решавшего вопрос о престолонаследии.

При восшествии на престол императрицы Анны, это же собрание арестовало Ягужинского за то, что он советовал новой государыне разорвать представленную ей капитуляцию и, по примеру ее предков, царствовать по собственной воле, без ограничения. Быть может, давая такой совет, Ягужинский имел в виду самого себя; но его намерение не удалось. Ягужинский мог бы тогда же погибнуть, если-б императрица из благодарности тотчас же не освободила его. Это был первый акт, которым Анна обозначила свое самодержавие. Ягужинский стал опять генерал-прокурором, но поссорился, как генерал-прокурор, с Бироном, так что даже обнажил шпагу против любимца императрицы. Это был опять путь к погибели; но Анна, всегда благодарная за добрую услугу, оказанную ей Ягужинским, стараясь устранить последствия этого спора, назначила его послом при берлинском дворе. Спустя несколько лет он был вызван назад и назначен кабинет министром.

Он умер ⁸⁹ в 1736 году и был погребен со всеми военными почестями в Невском монастыре, где видна еще его надгробная надпись в первой церкви, внизу, на левой руке, при входе в монастырь ⁹⁰. В конце этого краткого биографического очерка мы [73] присоединяем краткое описание торжественных похорон этого знаменитого мужа.

Граф Ягужинский был тогда генерал-аншеф, кабинет-министр, действительный тайный советник и кавалер орденов св. Андрея и св. Александра Невского ⁹¹.

Ягужинский был один из тех, в ком Петр I не ошибся, потому что он был действительно человек необыкновенных способностей. Взгляд Ягужинского был очень верен, так что те из его подчиненных, которых он избрал, были, как известно, люди дельные. Он обладал обширными военными познаниями и хорошо знал свою родину. Его присутствие духа помогало ему в труднейших обстоятельствах и часто даже в тех, когда горячность ставила его в довольно затруднительное положение. Он был очень смел и не смотрел на лица, когда ему приходилось высказывать свое мнение, как честного человека. Ягужинский был именно тот, который довольно часто говорил императору Петру I горькую истину, когда другие не осмеливались делать возражений против нелепых иногда распоряжений этого монарха. При таких больших достоинствах, Ягужинский был вспыльчив и горяч, особенно когда бывал выпивши, что в последние годы случалось почти ежедневно — порок, который был необходимою составною частью нравов того века и который, к сожалению, приводил этого великого министра нередко к самому крайнему распутству.

Ягужинский был женат два раза. От первой своей жены, фамилии которой мы не знаем ⁹², он имел детей, но потом поссорился с нею и развелся с разрешения Петра I. Затем он женился на графине Головкиной, которая после его смерти вышла замуж за обергофмаршала графа Михаила Бестужева и была крайне несчастлива ⁹³. От этой второй жены Ягужинский имел, как нам известно, нескольких дочерей.

Один сын от первого брака умер еще в 1724 году. Второй его сын, Сергей, находился на службе при нескольких правительствах. Так, напр., он был в 1764 году членом комисии, которая была обязана произвести, после убиения бывшего [74] императора Ивана Антоновича, следствие над несчастным Мировичем ⁹⁴. Сергей должен был выйти в отставку и был, вследствие слишком дурного управления своими имениями, объявлен под старость расточителем. Он был генерал-лейтенант, камергер и кавалер ордена св. Анны ⁹⁵ и жил еще в 1799 г. Нам неизвестно, были ли у него дети.

Одна дочь от первого брака вышла замуж за князя Гагарина и была замешана в несчастие своей мачихи, но тотчас же освобождена. Старшая дочь от второго брака была также арестована вместе с матерью.

_________________________________

Краткое описание ⁹⁶ торжественных похорон его превосходительства г. генерал-аншефа и кабинет-министра графа Ягужинского, состоявшихся 28 апреля 1736 г. в Петербурге:

После того как тело было публично выставлено несколько дней для поклонения и на 28 апреля одним генерал-аудитор-лейтенантом и одним гвардейским офицером были приглашены все русские и иностранные министры, вместе с другими почетными лицами, кортеж собрался рано поутру, около 9-ти часов, в доме умершего графа, откуда процессия двинулась в Александроневскую лавру приблизительно в следующем порядке:

200 императорских Гвардейцев верхом, Ингерманландский полк, Петербургский гарнизонный полк, 3 фурьера верхом, 4 литаврщика, 12 трубачей, 2 прапорщика с графскими гербами, 1 лейтенант с красным знаменем, 1 шталмейстер, 6 лошадей в траурных попонах, 3 маршала, русское и немецкое купечество, 2 маршала, чиновники различных коллегий, 2 маиора за маршалов, 1 рыцарь в светлых латах, 1 лейтенант с белым знаменем, на котором вензель графа, 1 человек в черных латах пешком, 1 прапорщик с черным знаменем, 1 лошадь в траурной попоне, певчие, 2 полковника за маршалов, все русское духовенство, 1 бригадир и 2 полковника за маршалов, за которыми несут: каску, [75] рукавицу, шпору, шпагу, знак ордена св. Александра, знак ордена св. Андрея, командирский жезл.

Все эти знаки лежали на красных бархатных подушках с золотыми галунами и кистями; каждую подушку нес бригадир, полковник или маиор при двух ассистентах.

По сторонам шли солдаты с белыми зажженными восковыми свечами, к которым был приделан щит с графским вензелем, 3 бригадира за маршалов, 6 унтер-офицеров кадетского корпуса; печальная колесница, везомая 6 лошадьми в попонах; 12 капитанов и маиоров держали балдахин из черного бархата с серебряным галуном; возле шли полковники, 8 унтер-офицеров кадетского корпуса, 1 генерал-маиор за маршала, 2 адъютанта, другие приглашенные на проводы тела, 3 обтянутые трауром кареты, каждая в 6 лошадей, в каждой карете женщины в плерезах, 1 фурьер верхом, 1 эскадрон лейб-гвардейцев верхом.

Во время печального шествия из крепости раздавался каждую минуту один пушечный выстрел.

По соизволению ее императорского величества могила была приготовлена в церкви упомянутого монастыря, где погребаются только тела членов императорского дома. При опускании тела в могилу, войска произвели, по военному обычаю, тройной салют из ружей.

Примечание переводчика. Павел Иванович Ягужииский, 1683-1737. Указы Петра I (Сборник, XI, 440, 447); Бумаги Петра В., II, 13, 46, 162; Письма П. Ягужинского (Соловьев, XIX, 52; Птенцы Петра В., Русск. Вести., 1861, I, 118, 120); Записка Ягужинского о состоянии России (Чтение, 1860, ІV, 269); Письма дюка де-Лирия (Осмнадц. век, II, 26, 62; III, 39, 54, 56, 58, 105); Бумаги Екатерины II (Сборник, XXVII, 134); Воронцов, IV, 361; VI, 26,31, 151, 277; VII, 286; X, 174; Письма Олсуфьева (Архив, 1883, III, 52,56); Письма Шувалова (Архив, 1870, 1400); Дипломат. документы (Сборник, III, 341, 411, 416, 604; V, 349, 441; XV, 203, 249; XX, 140, 143; XXXIV, 164, 259, 325, 369, XL, 15, 396); Weber, I, 301; Villebois, 30; Манштейн, 22,33; Бассевич, 186; 187, 238, 247, 260, 263; Рондо, 115, 227, 241; Шетарди, 15; Russie, 24, 30, 39, 41; Штелин, Сказание о Петре В., 1778, 467: Державин, 793; Щербатов, 49; Голиков, V, 93; VII, 65; События 1730 года (Кашпирев, I, 366, 370, 372); Лонгинов, Генералитет в 1730 г. (Осмнадц. век, III, 163, 173, 176); Bergholz’s Tagebuch (Buesching, XIX, 43); Соловьев, Птенцы Петра (Русск. Вести., 1861, I, 114, 117; VII, 17, 23, 28, 35, 43); Рассказы про Петра В. (Архив, 1883, II, 234); Карабанов, 481; Современники Анны Иоанновны (Старина, 1878, XXI, 346); Эйхгольц, Дед Иоанна Антоновича (Старина, 1875, XII, 4, 23); Бычков, Свадьба Петра I с Екатериною I(Россия, 1877, I. 323, 324); Наталья Федоровна Лопухина (Старина, 1874, XI, 37, 39, 207); Лонгинов, Сатирический каталог Екатерины II, № 38 (Архив, 1871,2039); Соловьев, Сенат в царствование Екатерины II (Россия, 1875, 1, 26); Иванов, I; Вейдемейер, Обзор, I, 126; II, 133; Бантыш-К., Словарь, III, 560; Списки, 76, 175, 294; Семевский, 69; Карабанов-Долгоруков, 146; Карнович, Богатства частных людей, 143; Claussen, 88; Herrmann, IV, 421, 467, 476, 541, 552; Устрялов, VI, 534; Соловьев, ХVIII, 275, 278; XIX, 253, 329, 349, 357; XX, 424; XXIV, 85, Russica, I, 442; Саитов, 155. — В. Б.. [76]

VIII. ЯГУЖИНСКИЙ II. ⁹⁷

Ягужинский, младший брат знаменитого статс-министра, не имел ни выдающихся способностей, ни больших познаний. Только благодаря заслугам брата он повышался в русской военной службе. Насколько мы могли узнать, он дослужился, однако, только до полковника.

Он умер в 1722 году.

IX. ЭММАНУИЛ ДЕВЬЕР.

Э. Девьер, португалец низкого происхождения, прибыл юнгой на купеческом корабле в Голландию, где совершенно случайно его увидел Петр I. Этот монарх отдал его в услужение Меншикову, который принял его как скорохода. При этом-то император имел случай говорить с Девьером и, открыв в нем способности, взял его к себе. Он сделал его офицером гвардии и вскоре затем своим деньщиком. В качестве деньщика Девьер еще более укрепился в милости государя. Мало-по-малу получал он повышения в армии и, наконец, стал настолько смел, что просил у своего прежнего господина руки его сестры, во взаимной любви которой был уверен. Меншиков с презрением отклонил это предложение, но Девьер не бросил своего намерения. И он достиг своей цели. Сестра князя дала ему столь неопровержимые доказательства своей любви, что Девьер счел, наконец, [77] необходимым заявить ее брату, что необходимо торопиться с формальным утверждением брака, если князь не желает иметь неприятности видеть свою сестру незамужнею матерью. Вместо всякого ответа, Меншиков приказал вздуть батогами своего непрошеного зятя. Еще покрытый кровавыми последствиями гнева князя отправился Девьер к императору, бросился в ноги и просил о защите. Надо, вообще, удивляться подобной жалобе, приносимой государю, которая столь необычна среди честных людей, получивших оскорбление. Точное приказание Петра могло лишь в слабой степени оправдать подобное поведение. Можно даже полагать, что Девьер был привычен к подобному с ним обхождению и не знал иной мести, кроме жалобы. В этом случае он не заслуживал никакой защиты. Но Петр не отказал ему в ней и даже принудил князя Меншикова вести свою сестру к обручальному алтарю. Тогда же Девьер был назначен генерал-полицеймейстером. На этом посту он часто получал от императора чувствительные знаки его неудовольствия. Все таки этот государь очень любил его и часто доказывал, как велико то доверие, которое он имеет к нему. Он сделал его своим генерал-адъютантом. Девьер носил уже это высокое звание, когда, в 1718 году, подписывал смертный приговор несчастному царевичу. В 1721 году он, стал генерал-лейтенантом и вскоре затем гофмейстером принцесс Анны и Елизаветы. Как ни приближался Девьер, по своему служебному положению, к князю Меншикову, этот никогда не мог простить Деньеру тот способ, которым он втерся в родство к нему.

Меншиков даже страшно отомстил ему в царствование императрицы Екатерины I. Вначале Девьер получил от этой государыни доказательство ее милости и доверия. Она возвела его в графское достоинство и поручила в 1726 году ехать в Курляндию, чтоб исследовать там жалобы герцогини Анны на Меншикова. Деньер исполнил это поручение с тою строгостью, которая была естественна в противнике обвиняемого и результат этого исследования был вполне в пользу герцогини. Этим Меншиков еще более был возбужден против него. Он выбрал из донесения Девьера несколько критических замечаний, сделанных очень удачно относительно притязательного деспотизма своего тестя, объяснил их так, как то было ему нужно, и сделал из этого мнимый план восстания против тогдашнего правительства, в котором Девьер должен был принимать наибольшее участие. Екатерина I, которая была крайне беспечна, не проверила сама этого доноса, и [78] без затруднения согласилась наказать Девьера. В 1727 году граф Девьер был объявлен лишенным всех своих почестей, достоинств и имуществ, был позорно наказан кнутом, который он, как мы видели, предвкушал уже довольно часто, и сослан в Сибирь. В то время Девьер, сверх многих почестей, которые были пожалованы ему Петром I и Екатериною I и о которых мы уже говорили, имел орден св. Александра Невского, который был ему пожалован тоже Екатериною I.

Справедливо удивляются, что императрица Анна, которой Девьер оказал существенные услуги, не могла подумать о возвращении этого человека из ссылки. Такая неестественная неблагодарность может быть до известной степени объяснена лишь тем, что Девьер, быть может, имел несчастие не понравиться всесильному Бирону.

Наконец, уже императрица Елизавета, собиравшая вокруг себя всех слуг своего отца, сосланных до восшествия ее на престол, вызвала его в 1742 году из ссылки и возвратила ему большую часть почетных мест и ордена.

Четыре года спустя Девьер умер в Петербурге, в глубокой старости, причем он сам не мог точно определить своих лет.

Это не был человек необыкновенного ума, но он обладал верным взглядом на вещи и, что Петр I справедливо ставил ему в большую заслугу, был крайне точен в механическом исполнении возлагавшихся на него обязанностей. Впрочем, он был добросердечен, слаб и безрассуден в своих поступках — качества, которые нередко встречаются в одном и том же человеке. Его понятия о чести были совершенно фальшивы, в противном случае он поступал бы иначе при тех оскорблениях и бесчестных наказаниях, которым подвергался.

Жена графа Девьера была, как мы уже говорили, сестра князя Меншикова. От этого брака произошло, может быть, много детей ⁹⁸, но только один сын прославился и уж, конечно, вовсе недостойным образом. Его звали Антон ⁹⁹; он был сперва [79] герцогско-голштинский, потоп великокняжеский камергер. Петр III, вступив на престол, сделал его своим адъютантом. В день переворота, предпринятого Екатериною, император послал его в Кронштадт, желая обеспечить за собою эту гавань. Девьер вел себя так неловко, что кронштадтский комендант арестовал его, прежде чем он успел сделать что либо в пользу своего государя.

Примечание переводчика. Антон Эммануилович Девьер, 1674-1745. П. С. З., № 5084, 18511. Указы Петра I (Сборник, XI, 372, 441); Бумаги Петра В., II, 7, 50, 52; Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 108; XXVII, 126); Письма А. Девьера, (Архив, 1865, 274; Пекарский, Ист. акад. наук, I, XXV, Соловьев, Птенцы Петра В., в Русск. Вести., 1861, VII, 37); Прошение П. Девиера (Чтения, 1862, IV, 155); Письма П. Девьера (Осмнад. век., 635); Диплом. документы (Сборник, III, 412, 415, 46), 466, 469, 470,472; XV, 184, 337, 340; XVIII, 163, 420, 472); Weber, 1,301; III, 79, 95; Манштейн, 3; Миних, 34; Нащокин, 265; Позье, 104; Порошпн, 389, 548; Catherine, 53, 66, 76; Russie, 215; Caster I, 256; Реэстр кому ассамблеи держать (Библиограф. Зап, II, 272); Болотов, IV, 741; Воронцов, IX, 269; Беляев, Кабинет Петра В., I, 139; Лонгинов, Сатирич. каталог № 52 (Архив, 1871, 2039); Сгибнев, А. Девьер в Сибири (Старина, 1876, XV, 447); Карабанов, III, 467; Лонгинов, Генералитет 1730 г. (Осмнадц. век, III, 165); Ламанский, Первые дни царствования Екатерины II (Осмнадц. век, IV, 211, 213); Карнович, Мориц Саксонский в Курляндии (Россия, 1875, III, 71); Соловьев, Птенцы Петра В. (Русск. Вести., 1861, VII, 32); Пекарский, Ист. ак. наук, I, 76; Костомаров, Екатерина Алексеевна (Россия, 1877, I, 167); Вейдемейер, Обзор, I, 60; Бантыш-К., Словарь, II, 190; Списки, 108, 172, 213, 298; Долгоруков, IV, 423; Herrmann, IV, 463, 476, 493; V, 297; Устрялов, VI, 534; Соловьев, XIX, 92, 388; XXI, 245; Саитов, 41. — В. В. [80]

X. АДАМ ВЕЙДЕ.

Тонных исполнением своих обязанностей, неопровержимыми примерами строгой справедливости и трудами всякого рода можно достигнуть уважения со стороны своего государя, друзей, всех сограждан и все таки уничтожить большую часть добытого сочувствия одним подозрительным поступком; одним, по виду не вполне верным, шагом, если об нем узнал свет, можно потерять почти все доверие, которым кто-либо пользовался, до критического момента, в общественных и дружеских сношениях.

Адам Вейде был немец, из бюргеров; неизвестно, явился-ли он в Россию в царствование Петра I или царя Алексея Михайловича. Вейде вступил в военную службу, выказал необыкновенные военные способности и такую преданность своему монарху, пред которою должны были сторониться все другие соображения, даже быть может принципы. Петр I награждал его за это публичными доказательствами своего великодушия, назначив его очень скоро по чрезвычайному отличию генерал-аншефом и, в 1714 году, кавалером ордена св. Андрея. Сверх того, император оказывал ему почти безграничное доверие сообщением различных своих секретов. Почти можно сказать, что но было в мире и трех лиц, которым Петр I делал бы в известных отношениях столь доверчивые заявления, как генералу Вейде.

Наибольшее доказательство этого было дано императором по поводу страшной катастрофы, постигшей его сына Алексея. Известно, что совершенно несообразное, неловкое, глупое, упрямое и, вообще говоря, преступное поведение царевича заставляло опасаться в будущем полного уничтожения великого и многотрудного творения Петра I и полного переворота в русском государственном строе; но не смотря на то история последних дней этого наследника престола останется всегда пятном на лучезарном историческом образе Петра I. Чтоб вполне представить эту великую и богатую картину, нельзя опустить эту возбуждающую ужас сцену; и как бы ни отодвигать ее на задний план, все же яркие, меткие [81] краски, которыми придется изображать этот мрак, выдут наружу и умалят жгучий блеск изображения этого государя. Если-бы Лефорт, которого так боялся Петр I, был жив в 1718 году, не было бы и этого события, столь вредящего славе монарха. Из следственного дела о цесаревиче, которое не относится к нашей задаче, мы приведем, впрочем, только те обстоятельства, в которых участвовал Вейде. С первого же момента следствия, он принимал в нем участие. Даже в тех случаях, когда приходилось насильственно выпытывать сознание у цесаревича, император, нежелавший доверять свою тайну обыкновенным людям, никого не употреблял для этого дела, кроме генерала Вейде. Так, известно, что в решительный день, когда Алексей признал себя во всем виновным, государь взял Вейде с собою в крепость, в каземат царевича, и что только этим посещением было выпытано у царевича сознание, стоившее ему жизни. Смертный приговор был составлен, подписан, между прочим, и генералом Вейде и утвержден императором. Чтоб не исполнять приговора публично, государь решился отравить цесаревича ¹⁰⁰. Он послал генерала Вейде к придворному аптекарю, немцу, заказать, по данному рецепту, сильный ядовитый напиток Аптекарь страшно испугался такому заказу, но сказал, что чрез несколько часов напиток будет готов. По прошествии назначенного времени, явился генерал Вейде, закутанный в плащ, и потребовал напиток. Аптекарь не решался отдать ему эту ядовитую смесь и заявил, что отдаст ее только в руки самого императора. Вейде согласился, и взял с собою аптекаря, который и передал яд императору. 7-го июля император и Вейде отнесли этот напиток царевичу; но его никак нельзя было заставить выпить этот яд. Тогда тотчас же прибегли к другому средству. Добыли топор, подняли одну половицу, чтоб кровь могла стекать в мусор, и обезглавили истощенного обмороками царевича).

Размышляя об этих ужасных фактах, чтоб составить суждение о характере генерала Вейде, историк чувствует наплыв противуположных впечатлений. Он не может совершенно оправдать от подозрения в преступлении человека, который мог взять на себя такие дела, как те, о которых мы говорили выше; но он не может и осуждать его вполне, так как в данном случае он был только орудием столь мудрого, дальновидного и всеми уважаемого монарха. Вейде был известен как верный слуга, [82] правдивый человек и проницательный гражданин. Его понятия о верноподданничестве и послушании были, вероятно, столь обширны и, если можно так выразиться, столь матерьяльны, что он не допускал ни возражений, ни размышлений относительно приказаний императора. Он, вероятно, думал, что если уж монарх признал царевича виновным и подписал смертный приговор, то уже ни Бог, ни весь мир не мог помешать исполнению приговора, из сочувствия к несчастному. Но, быть может, генерала Вейде оправдывают в настоящее время с некоторым интересом потому только, что, по своим последствиям, это событие было благодетельно и что период, в который совершилась эта кровавая сцена, отдаленнее от нас, чем время смерти (некоторых других лиц). Мы относимся к (другим) катастрофам с значительно меньшим хладнокровием, чем к истории обезглавления царевича, от смерти которого Россия, вероятно, выиграла. Но еслиб даже Вейде был непорочен во всю свою жизнь и если бы он нашел самых остроумных защитников своего поведения в истории царевича Алексея, все таки отвратительная тень, падающая по этому случаю на всю его жизнь, не может быть уничтожена никаким остроумием. Впрочем, Вейде может служить еще раз доказательством мудрости Петра, читавшего глубоко в человеческом сердце. Этот государь хорошо знал с кем он имеет дело, поручая генералу Вейде такое ужасное дело. Тысячи другим мог бы он делать эти возмутительные предложения и они отвергли бы их с подобающим презрением.

Генерал Вейде умер ¹⁰¹, кажется, вскоре после страшного 1718 года и, кажется, не оставив детей.

Примечание переводчика. Адам Адамович Вейде, ум. 1720. П. С. З., № 2928, 3183. Указы Петра I (Осмнадц. век, IV, 28, 30, 33); Бумаги Петра В., I, 148, 175,183; II, 29, 301; Письма Вейде (Сборник, XI, 79, 212, 230, 251; Устрялов, 1,169, III, 494, 496, 497, 504; VІ, 370; Пекарский, Ист. ак. наук, I, 201); Бычков, Письма Петра В., Спб., 1872, 107; Бумаги Шереметева (Сборник, XXV, 416, 445, 467); Дипломат. документы (Сборник, XXXIV, 299, 321; XXXIX, 387; XL, 15); Реэстр кому ассамблеи держать (Библиограф. Зап., II, 272); Villebois, 47, 136. Нащокин (Архив, 1883, II, 247); Шутки и потехи Петра I (Старина, 1872, V, 883); Погодин, Суд над царевичем Алексеем Петровичем (Беседа, 1860, I, 47); Алабин, И. И. Бутурлин (Старина, 1878, XXIII, 172); Герье, Кронпринцеса Шарлотта (Вест. Евр., 1872, III, 506); Бантыш-К., Словарь, I, 253; Списки, 73; Карабанов-Долгоруков. 115; Herrmann, IV, 266; Устрялов, II, 127, 373, 560, 561, IV, I, 66; IV, II, 466; VI, 59, 291, 533; Саитов, 26. — В. Б.. [83]

XI. АННА КРАМЕР.

Анна Крамер была дочь члена магистрата и купца в Нарве. По взятии города, в 1704 году, она, как пленница, была увезена в Россию и именно в Казань. Несколько лет спустя, она была увезена из Казани в Петербург, где была подарена генералу Балку, мужу сестры красивой Монс, которой мы посвящаем отдельную статью. Балк отдал ее, как камер-юнгферу, фрейлине Гамильтон.

Здесь она узнала Петра I. Некоторые утверждают, будто этот монарх взял Анну Крамер, по смерти ее несчастной госпожи, себе в любовницы; но это известие оспаривается другими лицами, заслуживающими не меньшего доверия. Известно только, что Петр находил большое удовольствие в ее обществе, и назначил ее камер-юнгферой императрицы, чтоб чаще видеть и говорить с нею.

Будучи камер-юнгферой, Анна Крамер заслужила такое доверие монарха и его супруги, что была из числа тех немногих лиц, которые знали тайну убиения несчастного царевича. После обезглавления царевича, Анна Крамер, которую император и генерал Вейде взяли из дворца и отвезли с собою в крепость, должна была приставить голову к туловищу (!!) и потом одеть труп, который был выставлен на несколько дней в крепостной церкви и затем там же погребен.

Услужливая исполнительность такого поручения, которое, конечно, немногие женщины приняли бы на себя, заслуживала награды. В такой придворной атмосфере, где прозябали растения, отчасти чужеземные, отчасти искусственно выгнанные, нельзя удивляться, видя превращение камер-юнгферы в придворную даму. Анна Крамер была фрейлиной императрицы и вскоре затем император назначил ее гофмейстериной принцессы Натальи Петровны, которая, как мы [84] знаем, лишь несколькими неделями пережила своего отца, императора.

По смерти этой принцесса, Анна Крамер оставила двор и переселилась в Нарву, куда перебрались из плена и ее родственники, именно ее братья. Там она жила пансионом и доходами с имениями в рижском округе, которое подарила ей императрица Екатерина I, и умерла в 1770 году, на 76 году. Она никогда не была замужем.

Анна Крамер должно быть была очень хороша. Она была, кажется, умна и более, чем ловка, так что съумела сохранить милость императора и добиться благоволения императрицы. Из того обстоятельства, что Анна Крамер, по смерти Гамильтон, появилась при дворе и что она могла принять на себя заботы о трупе царевича, о чем было говорено, мы можем заключить, что она была крайне несимпатична. Впрочем, по характеру, она представляет некоторое сходство с генералом Вейде.

Примечание переводчика. Анна Ивановна Крамер, 1694-1770. Дипломат. документы (Сборник, V, 328; XX, 68, XXXIV, 349, 354); Бассевич, 159; Russie, 4; Щербатов, 41; Verurtheilung des prinzen Alexei Petrovitsch (Buesching, III, 224); Есипов, Яганна Петрова (Истор. Вестн., 1880, I, 547); Погодин, Суд над царевичем Алексеем, (Беседа; 1860, XII, 15); Алабин, И. И. Бутурлин (Старина, 1878, XXIII, 171); Костомаров, Царевич Алексей Петрович (Россия, 1875, I, 28); Брикнер, Царевич Алексей Петрович (Истор. Вестн., 1880, III, 146); Карабанов, III, 466; Herrmann, IV, 314, 330; Устрялов, VI, 619; Соловьев, XVII, 125. [85]

XII. МОНС ДЕ-ЛА КРУА.

Печально, если человек, проникнутый чувством дружбы и нежными влечениями сердца, делающими его любимцем прекрасного пола, не умеет владеть преступными увлечениями, вызываемыми его исключительным положением, и он, вследствие влияния его нежных чувств, становится кровавою жертвою мстительной ревности.

Монс де-ла Круа был сын трактирщика, прибывшего из Франции и поселившегося первоначально в Риге. Позже, он переехал в Москву и жил там в немецком квартале, или, как там говорят, в Немецкой слободе.

Петр, издавна охотно живший с иностранцами, не разбирая, оправдывается ли такое отличие их рождением или рангом, с удовольствием виделся с молодым, благовоспитанным и хорошо образованным Монсом, сестер которого монарх знал, находил их красивыми, милыми, и любил их обхождение.

Много времени спустя и лишь после того, как Петр уже женился на Екатерине, стало заметно глубокое впечатление, произведенное чрезвычайно красивым лицом молодого Монса на сердце императрицы. Чтоб поддерживать взаимную склонность, сохраняя все приличия, необходимо было дать фавориту место при дворе, что могло бы, не возбуждая подозрения, приблизить его к супруге императора. В этих-то видах Екатерина так устроила, что он был назначен сперва камер-юнкером, а потом и камергером императрицы. Долгое время Петр был один из немногих, незнавших тайны. Однажды он был уже на пути к открытию этой тайны, именно, когда совсем еще юная царевна Елизавета обратила его внимание на большое замешательство императрицы и Монса, происшедшее вследствие его внезапного появления; но государь, голова которого была занята тогда другими делами, не обратил внимания на болтовню ребенка, и это открытие не имело никаких последствий. [86]

Несколько лет позже, другие уже вероятно обратили на эта взимание Петра. Вследствие этого он дал генеральше Балк, сестре камергера Монса, затруднительное поручение наблюдать за ее братом и императрицей. Не смотря на то, он ничего не мог открыть и был всегда успокоиваем. Наконец, на 8 ноября 1724 года он назначил поездку в Шлиссельбург и действительно уехал, но несколько часов спустя был уже опять в Петербурге и незаметно прошел во дворец ¹⁰² итальянского сада на Фонтанке, где (и встретил) Монса. Со свойственною ему горячностью, монарх тотчас же назначил несколько предварительных наказаний, по которым ужо можно было верно заключить о тех, которые еще должны последовать.

О генеральше Балк, которая тоже была в комнате, мы говорим в особой статье. Кабинет-секретарь и камердинер императрицы были арестованы. Но самое жестокое наказание постигло несчастного Монса. Он был немедленно арестован. Генерал-маиор Ушаков, известный уже читателю, был тогда президентом тайной канцелярии и потому очень опасный человек, хотя и не имел той власти, которою он располагал при императрице Елизавете. Этот человек еще в тот же вечер захватил камергера Монса и отвез его в свой дом, ужо тогда устроенный для содержания арестантов. Здесь Монс пробыл два дня под крепкою стражею. 10 ноября его перевезли в Зимний дворец, где было высшее судилище. Здесь его поразил удар — последствие жестокого страха. Следствие производилось очень быстро и было покрыто, по крайней мере вначале, непроницаемою тайною. В объявленном приговоре было указано, что Монс и соучастники его допустили себя подкупить, чтоб извести императора. Ни один человек не поверил этому. Некоторые из арестованных были биты кнутом или сосланы на галеры — наказание, тогда впервые введенное в России. Этим наказаниям подверглась преимущественно женская и мужская прислуга двора, генеральши Балк и камергера Монса. Но самое ужасное наказание было назначено этому несчастному человеку. Он был, 16 ноября, обезглавлен ¹⁰³ на глазах императрицы, которые от горя закрывались.

Физическая красота достойного сожаления Монса была отпечатком его характера. Он был человек благородных мыслей, [87] никому при дворе не вредил, но своею услужливостью, добротою и честностью помогал всем, кто нуждался в его помощи.

С его смертию не окончились наказания императрицы. Петр приказал положить? спирт отрубленную голову и Екатерина несколько дней должна была смотреть на нее. Император отдал ее потом в академию наук и приказал сохранить ее в отдельной комнате, вместе с другою головою, которая уже была в академии. Это было исполнено с большою точностью. Головы эти были хорошо сохраняемы наблюдателем над препаратами; впрочем, так как Екатерина, непонятным образом, забыла наведываться об этих головах, то на них не обращали никакого внимания.

Наконец, 60 лет спустя, об них опять вспомнили. Это было в 1780-х годах, когда княгиня Дашкова ¹⁰⁴, просматривая, как президент академии, счеты, нашла, что слишком много выходит спирта. Между прочим, она заметила, что много спирта назначено для двух голов, сохраняемых в погребе. Она полюбопытствовала и узнала от консерватора, что в погребе находится ящик, ключ от которого хранится у него и в котором стоят две головы в спирте. Порылись в архиве и нашли, что Петр I прислал головы фрейлины Гамильтон ¹⁰⁵ и Монса, приказав положить их в спирт и хранить. Княгиня сказала об этом императрице Екатерине II. Головы были принесены и все дивились по ним сохранившимся еще остаткам прежней красоты. Екатерина II приказала в погребе же и зарыть обе эти головы.

Примеч. переводчика. Виллим Иванович Монс. Указы Петра В. (Сборник, XI, 557); Бумаги Петра В., II, 50, 116, 137, 142, 145, 254; Дипломат. документы (Сборник, III, 386, 390); Villebois, 29, 135; Бассевич, 255; Рондо, 8; Нащокин, 259; Russie, 384,388; Bericht von der Kaiserin Katharina I (Buesching, XI, 491); Бумаги Шереметева (Сборник, XXV, 12); Карабанов, 11,479, III, 465; Александров, Духовное завещание Анны Монс (Архив, 1875, I, 0258); Егор Столетов (Рус. Старина, 1873, VIII, I); Семевский, Семейство Монсов (Время, 1862, IV и отдельное изд. его же труда: «Царица Екатерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс». Спб. 1834 г). Корсаков, А. П. Волынский (Россия, 1877, I, 96); Семевский, Фрейлина Гамильтон (Отеч. Зап., 1860, IX и отд. изд книги его же: «Слово и дело». Спб. 1884 г.); Бантыш-К., Словарь, III, 359; Herrmann, IV, 441, 449; Устрялов, II, 111, III, 187, IV, I, 145; Соловьев, ХХVIII, 245. [88]

XIIІ. КАЙЗЕРЛИНГ, РОЖД. МОНС ДЕ-ЛА КРУА.

Г-жа фон-Кайзерлинг, рожд. Монс де-ла Круа, была старшею сетрою несчастного Монса. Мы помещаем ее в число «русских избранников» потому только, что от нее зависело вытеснить из дворца Екатерину и разделить с Петром I престол российской империи.

Все согласны в том, что г-жа Кайзерлинг была образцом женского совершенства. С необыкновенною красотою, признававшеюся всеми и бывшею как бы особенностью фамилии Монсов, соединяла она обворожительный характер. Она обладала сантиментальностью, но без томления; была пикантно своенравна, но не упряма; умна, но ее ум не вредил ее сердечной доброте; ее серьезный ум умерялся шаловливой шуткой. Все эти преимущества давали ей власть над сердцами мущин, для обладания которыми она никогда не прибегала к истуственным мерам.

Такие выдающиеся качества не могли ускользнуть от проницательного взгляда Петра I. Он преподнес прекрасной барышне свою любовь и встретил, что так редко случается с коронованными влюбленными, самый решительный отпор. Он не отказался, однако, от своего намерения; напротив, еще с большею горячностью начал он настаивать на достижении его. Хотя рожденный в холодном севере, этот монарх всегда отдавался любви со всем жаром восточного человека. Он возобновил свои предложения, сопроводил их самыми выгодными условиями и, сверх того, подарил девице Монс прекрасный дом. Все было тщетно. Меншиков и Екатерина, бывшая уже тогда при дворе, потеряли бы все, еслиб Монс уступила. Меншиков употребил весь свой ум, чтобы помешать намерениям Петра. Но, вероятно, Меншиков должен был бы склониться пред горячею страстью своего господина, еслиб сама твердость девицы Монс не посодействовала [89] стремлениям Меншикова и Екатерины. Если уж Екатерина, при своей посредственной любезности, могла достигнуть того, что была возведена в сан императрицы, то более чем вероятно, что красивая Монс своими прекрасными качествами гораздо скорее достигла бы этой высокой цели. Однако она предпочла судьбу и любимого ею человека, которые, хотя и были гораздо выше рождения и ожиданий девицы, но все же значительно ближе к ней, чем трон и император. Она в тайне обручилась с прусским посланником Кайзерлингом. Петр узнал об этом в тот момент, как собирался на бал, узнал из перехваченного письма, в котором она жаловалась на навязчивость государя. Это несчастное открытие превратило любовь государя в гнев. Он отправился на бал, где встретил красавицу и уже здесь, на бале, дал ей чувствительное доказательство своего неудовольствия. Больно видеть, что этот великий человек, которому так охотно прощаешь опрометчивость, был настолько мелочен, что потребовал назад подаренный дом. Чтоб не подвергать свою невесту новым неприятностям, Кайзерлинг решился немедленно жениться на ней, но в то же время схватил жестокую болезнь, которая свела его в могилу. Уже на смертном одре, он, как честный человек, исполнил свое обещание и женился на красивой Монс. Вскоре затем Кайзерлинг умер. Его вдова осталась в Москве, где скончался ее муж, и с достоинством проживала свои дни вдали от двора, в домашней тиши, погруженная в воспоминания несчастных обстоятельств своей жизни, и там же умерла.

Примеч. переводчика. Анна Ивановна Монс. Письма Анны Монс (Устрялов, IV, 1,146; IV, II, 291); Духовное завещание Анны Монс (Архив, 1875,1,0258); Прошение фон-Миллера (Архив, 1875, III, 251); Депеши Кайзерлинга (Рус. Старина, 1872, V, 803); Воронцов, XXV, 11; Villeois, 43; Рондо, 8, 140; Дипломат. документы (Сборник, XXXIX, 410, 416); Ursachen der Regierungsveraenderungen in dem Hause Romanow (Buesching, I, 12); Современники Анны Иоанновны (Рус. Старина, 1878, XXI, 330); Костомаров, Царевич Алексей Петрович (Россия, 1875, I, 33); Соловьев, Екатерина Алексеевна (Россия, 1877, I, 139); Семевский, Семейство Монсов («Время», 1862, IV, и отд. издание его же книги: «Царица Екатерина Алексеевна, Анна и Виллям Монс». Спб., 1884 г.); Устрялов, III, 644; IV, II, 401, 634, 644, 672; Соловьев, XVI, 33, 67. [90]

XIV. ВАЛК, РОЖД. МОНС ДЕ-ЛА КРУА.

Г-жа фон-Балк, самая старшая, кажется, сестра несчастного Монса, была красива и любезна; она нравилась Петру I, который долгое время чрезвычайно любил ее. Она вышла замуж за генерал-маиора фон Балка, и была обергофмейстириной царевны Екатерины, впоследствии герцогини Мекленбургской. Позже она явилась при дворе императрицы. Если она и не стала тотчас же возлюбленной императора, то все же старалась провести этого государя в его частной жизни. Когда Петр I заподозрил свою жену в благосклонности к Монсу, он поручил г-же Балк наблюдать за обоими. Но услужливая сестра молчала о том, что знала. Вследствие этого, она, в злосчастное 8 ноября 1724 года, получила от императора чувствительные знаки его неудовольствия. С досады она слегла в постель и только 13 ноября была арестована генералом Ушаковым. Ее сын, бывший уже камергером императрицы, хотя тоже был арестован, но признан невиновным и вскоре освобожден. Мать была несчастнее его. Она была бита кнутом и сослана в Сибирь, где, кажется, вскоре и умерла; по крайней мере, надо полагать, что Екатерина, через два же месяца вступившая на престол, тотчас вызвала бы подругу, ставшую чрез нее несчастною.

О потомках г-жи фон Балк мы говорим в статье о ее супруге.

Примеч. переводчика. Матрена Ивановна Монс. Письма Петра I (Старина, 1880, ХХVIIІ, 760); Семевский, Семейство Монсов (Время, 1862, IV, и отд. издание его же книги: «Царица Екатерина Алексеевна, Анна и Виллем Монс». Спб. 1884 г, в 8 д. — В. Б.. [91]

XV. БАЛК.

Балк был сын немца из Москвы, мещанского происхождения. В молодости он вступил в военную службу и достиг до чина генерал-лейтенанта, который он получил в 1715 году. Балк умер в царствование Петра I и кажется задолго до несчастий, обрушившихся на его семью.

Его жена была, как мы видели уже в предъидущей статье, рожденная Монс.

Сын от этого брака прозывался Павлом и был воспитан в греческой вере. Вместе с своим дядей он был камергером Екатерины, супруги Петра I, и был, по крайней мере вначале, запутан в несчастие своей семьи. Молодой Балк продолжил свой род. Он оставил, если мы не ошибаемся, одного сына и двух дочерей. Сын его сына занимает еще и теперь важные должности при русском дворе. Его две дочери были Мария Павловна и Матрена Павловна, две дамы, о прелести и любезности которых до сих пор говорят старые придворные в Петербурге. Мария вышла замуж за Нарышкина, который умер обер-егермейстером. Она была очень богата, жила вдовою очень роскошно и умерла в 1790-х годах. Ее сестра Матрена умерла гораздо раньше ее. Она была замужем за Салтыковым, который в 1750-х годах прославился своею красотою и своими любовными похождениями, особенно... при дворе. Он был потом послом в Гамбурге и затем при других дворах.

Примеч. переводчика. Федор Николаевич Балк. П. С. З., № 18595; Указы Петра I (Сборник, XI, 440, 557); Бумаги Петра В., I, 304, 306, 317; II, 30, 41; Камер-фурьерские журналы, 1737 г., 37; 1739 г., 44; 1744 г., 48. Письма Ф. Н. Балка (Рус. Старина, 1872, V, 923); Дипломатич. документы (Сборник, III, 389, 402. 429; XXXIX, 62); Щербатов, 38, 51; Бассевич, 255; Порошин, 530; Шаховской, 226; Бумаги Шереметева (Сборник, ХХV, 178, 418); Bericht von der Kaiserin Catharina I (Buesching, XI, 494); Воронцов, II, 642; VI, 321; XV, 97; Catherine, 146; Женска пола персоны в 1775 году (Старина, 1873, VIII, 96); Финансовые документы (Сборник, XXVIII, 44); Карабанов, II, 479, 486; III, 469; Егор Столетов (Рус. Старина, 1873, VIII, 1); Наталья Федоровна Лопухина (Старина, 1874, XI, 1); Участники в деле Лопухиной (Старина, 1875, XII, 400); Эйхгольц, Дед Иоанна Антоновича (Старина, 1875, XIII, 12); Петров, Камерфурьерский журнал (Осмнадц. век, II, 228); Герье, Кронпринцесса Шарлотта (Вести. Европы, 1872, III; 485); Карабанов-Долгоруков, 145; кн. Лобанов Ростов., Родослов., 127, Бантыш-К., Словарь, I, 81; ІII, 360; Списки, 180, 203; Herrmann, IV, 441, 449; Устрялов, IV, II, 470; Саитов, 13. — В. Б.. [92]

XVI. ГЛЮК.

Человек, едва поднявшийся над сферою, в которую он был брошен случайностью рождения, имевший права по своим дарованиям на важнейшие места в государстве, которые не были, однако, ему предоставлены, и умерший при стесненных матерьяльных условиях, конечно, не мог бы быть причислен к избранникам, еслиб не было для того особого повода. Все дело в том, что Глюк был воспитан вместе с Екатериною I и должен быть рассматриваем как шведский пленник, которого судьба привела в Россию.

Отец его, Эрнст Глюк, был в маленьком лифляндском городке пробстом, т. е. не более как священником, и считался ученым человеком; несомненно, что он хорошо знал славянский язык, язык русской церкви. Это то обстоятельство и было, кажется, причиною, что пробст Глюк был пленным отвезен в Москву со всею своею семьей, в которой особенно замечательны его сын, дочь, молодая Мария, и домашний учитель. Здесь, при помощи домашнего учителя, который славился большою ученостью, но о дальнейшей судьбе которого нам ничего не известно, он основал в доме Нарышкина особое заведение, в котором многие книги были переведены на русский язык. Пробст Глюк, кажется, жил только для того, чтоб увидеть восхождение вари счастья своей воспитанницы.

Его сын получил очень хорошее воспитание. Он прославился как человек, обладающий талантами и мягким характером. Но, кажется, боязливость составляла главную черту его характера — слабость, препятствовавшая ему воспользоваться своими полезными способностями. В финансовом ведомстве в Петербурге он дослужился только до должности советника казначейства, которую он [93] отправлял с примерным рвением. Он умер, не оставив состояния, и, вероятно, в молодых еще годах.

Примеч. переводчика. Иван Эрнестович Глюк. Манштейн, 305; Замечания на записки Манштейна (Старина, 1879, XXVI, 364); Weber, III, 7; Bericht von der Kaiserin Katharina I (Buesching, XI, 481, 483); Vockerodt, Russland unter Peter dem Grossen, Lpzg, 1772, 103; Поленов, Присяга иноземцев на русской службе при Петре В. (Архив, 1869, 1745); Приезд в Москву пастора Глюка (Чтения, 1883, III, XII); Эрнест Глюк (Русский Инвалид, 1865, № 219); Пекарский, I, 126; II, 56, 217; Евгений, I, 126; Пекарский, Ист. ак. наук, I, XIX; М. Ив. Глюк (Архив, 1883, III, 55); Бантыш-К., Словарь, II, 32; Herrmann, IV, 138; Устрялов, IV, I, 128,144; Winkelmann, 441; кн. Лобанов Ростовский, Родослов., 148, 376. — В. Б..

ХVII. ВИЛЬВУА, РОЖД. БАЛК.

Г-жа фон-Вильбуа была дочерью пробста Глюка в Мариенбурге, воспитателя или бывшего хозяина императрицы Екатерины I.

Она была принята ко двору еще при жизни Петра I и была фрейлиною супруги этого государя. Здесь женился на ней адмирал Вильбуа, по смерти своей первой жены. Позже императрица Елизавета возвела ее в свои статс-дамы.

Об ее супруге говорится в следующей статье; об обстоятельствах же жизни г-жи фон-Вильбуа нам ничего неизвестно.

Примеч. переводчика. Елизавета Ивановна Вильбуа. Камер фурьерские журналы, 1744 г., 40; Карабанов, II, 480. — В. Б.. [94]

ХVIII. ВИЛЬБУА.

Вильбуа был француз, низкого происхождения. Мы не могли отыскать по какому случаю прибыл он в Россию. Вероятно, его привез Петр I из Голландии вместе с другими молодыми людьми.

Мы встречаем молодого Вильбуа, прежде всего, на охоте этого государя. Петр I сделал его пажем и вскоре затем морским офицером. С годами он быстро повышался по флотской службе и умер в большой старости, в 1758 году, будучи вице-адмиралом и кавалером ордена св. Александра Невского.

Вильбуа обладал горячею кровью и приятностью своей нации, но, кажется, не отличался ни особыми познаниями, ни заслугами.

Он был женат два раза. Мы не знаем, кто была его первая жена; второю была дочь пробста Глюка, о которой говорится в предъидущей статье.

От обоих браков он оставил сыновей. Из них замечателен для нас только Александр Вильбуа, который, как генерал-фельдцейхмейстер, стал известен своею, достойною порицания, угодливостью во дни восшествия на престол Екатерины II. Этот человек имел во всяком случае большие достоинства, но и большие слабости. Он был уже в годах, когда Екатерина II взошла на престол. Тем не менее он воображал, что может еще нравится ей, потому что она ему нравилась. Екатерина знала об его слабости к ней и извлекла выгоды из его глупой склонности. Именно, 28 июня, когда она из гвардейской казармы ехала в Казанский собор, она встретила фельдцейхмейстера Вильбуа, который, при вести о революции, спешил в цейхгауз. Императрица приказала остановить ого и позвать к ней. Как только Вильбуа, по ее требованию, вступил на подножку кареты, чтобы поговорить с нею, она сделала ему незначительную, льстивую улыбку, которую он принял, быть может, за ласку. Ола этим выиграла в свою пользу человека, [95] который мог верною преданностью своему государю уничтожить революцию в самом ее начале.

Примеч. переводчика. Никита Петрович Вильбуа. П. С. З., № 11445; Указы Петра I (Осмнадц. век, IV, 53, 54); Бумаги Петра В., II, 7, 16, 34, 35, 50, 75; Указы Екатерины II (Осмнадц. век, III, 201, 204, 211); Бумаги Екатерины II (Сборник, VІІ, 135; X, 9); Коммисия Уложения (Сборник, IV, 31, 59, 220; VIII, 388); Письма Н. П. Вильбуа (Берх, II, 330; Истор. Вести., 1881, V, 937); Memoires secrets de Villebois, Bruxelles, 1853; Записки Вильбуа (Общезаним. Вести., 1858, II, № 4, 186); Автобиографические показания Н. П. Вильбуа (Архив, 1867, 1189); Мнения Вильбуа (Bium, 1,144); Письма гр. Шереметева (Старина, 1872, V, 926); Russie, 208; Миних, 94; Шаховской, 81; Catherine 76, 154; Rulhiere, IV, 379, 425; Болотов, I, 428, 436, 547; II, 231; Castera, I, 206, 238, 296; Письмо Екатерины II (Blum, I, 336); Bericht von der Kaiserin Catherine I (Buesching, XI, 483); Воронцов, V, 490; Дипломат. документы (Сборник, XII, 7, 202; XVIII, 163; ХXII, 36, 255); Карабанов, II, 480; Реэстр пожалованным (Спб. Вед., 1762, № 80); Лонгинов, Пособники Екатерины II (Архив, 1870, 967; Осмнадц. век, III, 350); Соловьев, Петр В. на Каспийском море (Вести. Евр., 1868, II, 178); Пекарский, Ист. ак. наук, I, 509; Бычков, Свадьба Петра I с Екатериною I (Россия, 1877, I, 323); Васильчиков, Семейство Разумовских (Осмнадц. век, II, 538); Берх, II, 326; Соловьев, XXV, 9; Бантыш-К., Списки, 109, 209, 298; Карабанов-Долгоруков, 116, 125, 146; кн. Лобанов Ростов, Родослов., 139, 148. — В. Б..

XIX. АЛСУФЬЕВ I.

Алсуфьеев был, говорят, довольно низкого происхождения. Мы встречаемся именем не раньше, как он был назначен маршалом императрицы Екатерины, супруги Петра I. В 1722 году этот монарх назначил его обер-гофмейстером государыни.

Этот Алсуфьев умер в 1723 году.

Примеч. переводчика. Матвей Дмитриевич Олсуфьев. Гр. А. В. О., братья Олсуфьевы, бер-гофмейстеры Петра В. (Архив, 1883, III, 1); Заметка Лонгинова (Архив, 863, 410). — В. Б.. [96]

XX. ВАСИЛИЙ АЛСУФЬЕВ II.

Василий Алсуфьев, брат предыдущего, был маршалом императора и был также обер-гофмаршалом в придворном штате этого государя. В правление Петра II мы встречаем его обер-гоф маршалом и кавалером ордена св. Александра Невского.

Он умер, кажется, до вступления на престол императрицы Анны.

Его сын был знаменитый и талантливый статс-министр Адам Васильевич Алсуфьев, умерший в 1780-х годах и оставивший, если не ошибаемся, трех сыновей в военной службе и двух дочерей. Одна из них вышла замуж за князя Николая Голицына, другая — за статского советника Кондоиди, служившего в департаменте иностранных дел.

Примеч. переводчика. Адам Васильевич Олсуфьев, 1721-1784. П. С. З., № 11867, 11868, 15783, 18334; Бумаги Петра В., II, 30; Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 222, 319, 338, 339; X, 115; XXIII, 178, 282); Письма Екатерины II (Архив, 1863, 81; 1870, 547; Старина, 1876, XVI, 43, 45); Спб. Ведомости 1764, № 32, 62; Дипломат. документы (Сборник, XII, 89, 138, 203; XVIII, 28, 71; XXXIV, 160; Финансов. документы (Сборник, XXVIII, 47); Шуточное послание А. В. Олсуфьева (Архив, 1883, II, 69); А. В. Олсуфьев, «Евдокия венчанная», в 3 действ., Спб., 1751; Коммисия уложения (Сборник, IV, 11, 16; XXXII, 206; XXXIV, 157; XLIII, 6); Воронцов, I, 96, 109, 144, 158, 228, 274; II, 235, 257; V, 28, 427; VI, 219, 266, 325; VII, 235, 308, 509; XIII, 50; XXV, 217, 383; Письма Гримма (Сборник, XXXIII, 42, 60, 231); Письма И. И. Шувалова (Архив, 1870, 1401); Письма А. А. Безбородко (Архив, 1871, I, 236; Сборник, XXVI, 450, 527); Храповицкий, 283; Russie, 128; Похождения Пишчевича (Чтения, 1882, II, 356, 357, 362, 364, 380, 388); Позье, 113, 122; Catherine, 93; Шаховской, 159, 161; Порошин, 154, 277; Пикар, XXII, 58; Карабанов, V, 670; Шутки и потехи Петра I (Старина, 1872, V, 884); Лонгинов, Сатирич. каталог Екатерины II, № 25, (Архив, 1871, 2039); Гр. А. В. О., братья Олсуфьевы, обер-гофмейстеры Петра В. (Архив, 1883, III, 1); По деду Мировича (Кашпирев. I, 310); Соловьев, Птенцы Петра В. (Русск. Вести., 1861, VII, 49); Олсуфьев. Биография А. В. Олсуфьева (Архив, 1870, 1341); Кн. Оболенский, Исторические замечания (Архив, 1865, 989); Лонгинов, Письма Екатерины II к А. В. Олсуфьеву (Архив, 1863, 391); Радищев, А. Н. Радищев (Старина, 1872, VI, 574); Петров, Матерьялы для истории акад. художеств, Спб., 1864, 192; Пекарский, Ист. акад. наук, I, XXXV; Барышников, Из семейного архива села Витебити (Архив, 1870, 946, 951); Лонгинов, Заметка (Библиогр. Зап., II, 540); Reimers, I, 85; Бантыш-К., Списки, 210; Долгоруков, IV, 441, 476; Евгений, I, 38; II, 106; Соловьев, XXVI, 17; Саитов, 98. — В. Б.. [97]

XXI. ВАСИЛИЙ.

Не всегда требовались таланты для приобретения милости Петра I. Добродушие, привязанность к нему лично и простота, которой нечего опасаться, служили для него рекомендациями, которые он никогда не упускал из вида.

Василий Петрович был такого низкого происхождения, что, подобно многим русским крестьянам, не имел даже фамилии ¹⁰⁶. Он вступил в царскую службу певчим. Так как у него было приятное лицо, то Петр взял его сперва к себе в слуги, позже в деньщики или дежурные провожатые, чем он и оставался до смерти этого государя.

Екатерина I возвела его сперва в камер-юнкеры, потом в камергеры. К землям, полученным им уже от императора, она присоединила еще несколько поместий, так что Василий был в очень благоприятных матерьяльных условиях.

О других обстоятельствах его жизни мы ничего не знаем.

Василий пользовался большим уважением императора и императрицы.

Примеч. переводчика. Василий Петрович. Дипломатич. документы (Сборник, III, 357); Bergliolz’s Tagebuch (Bttsching, XIX, 43); Herrmann, IV, 450. — В. Б.. [98]

ХXII. АЛЕКСЕЙ МАКАРОВ.

Алексей Макаров, сын простолюдина, был толковый малый, но настолько несведующий, что не умел даже читать и писать. Кажется, это-то невежество Макарова и составило его счастье. Петр I взял его к себе, назвал его кабинет-секретарем и поручал ему списывание секретных бумаг — работа для Макарова очень утомительная, потому что он копировал механически. Макаров должен был прочесть несчастному Шафирову смертный приговор и потом объявить ему помилование.

В правление императрицы Екатерины I Макаров стал тайным советником.

Петр II назначил его президентом коммерц-коллегии.

Макаров умер, кажется, в начале царствования Анны.

Еще поныне встречаются потомки этого Макарова, занимающие видные и важные должности при русском дворе.

Примеч. переводчика. Алексей Васильевич Макаров, ум. 1750. Бумаги Петра В., II, 13, 15, 24, 44, 51, 61, 115, 121; Кн. Оболенский, Протоколы верховного тайного совета (Библиогр. Зап., I, 722, 724, 726); Реэстр кому ассамблеи держать (Библиогр. Зап., II, 272); Лонгинов, Генералитет в 1730 г. (Осмнадц. век, III, 172); Письма Макарова (Россия, 1876,1,198; Сборник, XI, 65, 82, 467; Осмнадц. век, III, 136, 141, 145); Дипломат. документы (Сборник, III, 366, 383, 388, 499; XV, 249; XXXIV, 164, 266; XL, 230; Бумаги Шереметева (Сборник, XXV, 454); Письма М. Д. Олсуфьева (Архив 883, III, 52); Бассевич, 237,262,265; Данилов (Архив, 1883, II, 52); Записки Феофана Прокоповича (Архив, 1870, 1954); Чистовпч, Феофан Прокопович, 561; Документы о воцарении Анны Иоанновны (Кашппрев, I, 5); Голиков, Дополн. к деяниям Петра В., ХVІII, 48; Краткое родословие дворян Макаровых, Спб., 1795; Соловьев, Птенцы Петра В. (Русск. Вести., 1861 I, 105; VII, 17); Пекарский, Ист. акад. наук, I, XXV, XXVIII; Бантыш-К., Словарь, III, 277; Костомаров, Екатерина Алексеевна (Россия, 1877, I, 152), Herrmann, IV, 444, 511; Устрялов, I, XXXI, Соловьев, XVI, 6; XX, 413. — В. Б.. [99]

XXIII. ШУЛЬЦ.

Шульц, мастеровой литейного завода, родился, как мы слышали, в Брауншвейге. Он прибыл в Россию, чтоб попытать счастие, и определился в артиллерийское ведомство. Благодаря своей ловкости, он вскоре стал офицером. Он возвысился в конце концов до чина генерала-майора и получил орден св. Александра Невского.

Шульц умер в царствование императрицы Елизаветы, в 1740-х годах.

Примеч. переводчика. Список первых пяти классов придворных чинов, обретающихся в Санктпетербурге (Воронцов, VI, 322). — В. В.

XXIV. ГЕННИН.

Геннин или Геннинг (хотя обе эти формы встречаются, но они принадлежат одному и тому же лицу) был родом из Утрехта. Он был рекомендован Петру, как искусный литейщик, когда государь был в Голландии. Царь и Лефорт испытали его, открыли в нем способности и взяли с собою в Россию. Здесь он был определен сперва на литейный двор, потом в артиллерию. Так как он обладал большими способностями в механике, то, по приказанию императора, должен был предпринять, в 1719 году, как генерал-майор, путешествие по Германии, Франции и Италии. С замечательнейших машин, которые он видел во время своего путешествия, он должен был делать рисунки или заказывать модели. Главная же цель его путешествия состояла в вербовке рудокопов, которые должны были явиться в Россию для разработки ее рудников. Он употребил два года на это путешествие. После этого он всегда занимался артиллерийским делом. В 1722 году он стал генерал-лейтенантом артиллерии и в 1731 году — кавалером ордена св. Александра Невского. Он был жив еще в 1749 году. [100]

Примеч. переводчика. Виллим Иванович Геннин, ум. 1748. Указы Петра I (Сборник, XI, 470, 471,539); Бумаги Петра В., II, 94; Письма Генннна (Терещенко, II, 51); Камер-фурьерские журналы, 1737 г., 37; 1738 г., 32; 1739 г., 44. Дипломат. документы (Сборник, III, 386; У, 303); Шетарди, 6; Шаховской, 245; Манштейн, 303; Штелин, Сказания о Петре В., 1778, 436; Лонгинов, Генералитет в 1730 г. (Осмнадц. век, ІII, 164); Любопытный, Библиотека староверческой церкви, Спб. 1829, № 103 (Библиогр. Зап., III, 270); Жизнеописание В. И. Геннина (Горный Журн. 1826, № 5); Евгений, I, 160; Бантыш-К., Словарь, II, 18; Списки, 183; Беляев, Кабинет Петра В.. II, 10, 62; Бестужев-Рюмин, В. Н. Татищев (Россия, 1875, I, 12, 15, 16); Щебальский, О России, какою ее оставил Петр (Русск. Вести., 1858, I, 25); Корсаков, Суд над кн. Голицыным (Россия, 1879, III, 40); Storch, Gemaeldo des russ. Reiches, Riga, 1797, II, 202, 203; Записки геогр. общества, 1863, № 3; Соловьев, XVI, 296; XVIII, 345. — В. Б..

XXV. ДРЕВНИК I.

Природа, неограниченная в своей красоте, единстве и разнообразии, особенно пленительна в своих беспрерывных изменениях. Она никогда не производит двух существ, во всем друг с другом схожих. Если по внешности они и похожи, то по внутреннему складу отличаются друг от друга. Вполне одинаковый внутренний склад никогда не встречается.

Древник был, говорят, родом из Данцига, сын польского дворянина. К этому известию о происхождении Древника необходимо присоединить другое, по которому он происходил из простонародия. Несомненно только, что Петр I взял к себе его и его брата-близнеца, как малых детей, не имевших уже тогда родителей и не знавших где преклонить голову, и воспитал их. Результат был различный. Этот Древник был толковый, прилежный и сделал большие успехи в изучении наук. Петр I взял его к себе пажем и сделал его позже деньщиком. Как деньщик, он должен был неотлучно находиться при государе, который часто давал ему различные поручения.

По смерти Петра I он постоянно оставался при императрице Екатерине I.

Елизавета даровала ему звание камергера и подарила ему имение в Лифляндии. Он там и умер в 1754 году. [101]

Жена его была дочерью кухмистра Фельтена ¹⁰⁷. Но нам неизвестно, оставил ли он детей ¹⁰⁸.

Примеч. переводчика. Андрей Иванович Древниик, ум. 1753. Бумаги Петра В., II, 86, 91, 94, 102, 103, 111, 121, 137; Указы Екатерины I (Осмнадц. век, IV, 80); Письмо А. Древника (Воронцов, I, 46); Bergholz’a Tagebuch (Buesching, XIX, 42); Воронцов, I, 48; Штелин, Сказания о Петре В., 1778, 439; Herrmann, IV, 449. — В. Б..

XXVI. ДРЕВНИК II.

Древник, близнец предъидущего, был так похож на него по внешности, что, для отличия одного брата от другого, им нашивали на платья особые значки, по которым их и узнавали. По способностям же он вовсе не походил на брата. Это был тупица. Императрица Екатерина определила его сперва в пажи, впоследствии же возвела в камер-юнкеры.

Древник умер, кажется, в царствование этой же государыни.

XXVII. ДМИТРИЙ ШЕПЕЛЕВ.

Дмитрий Андреевич Шепелев был сын русского простолюдина. Он был сперва смазчиком придворных карет и потом поступил в гвардию. Петр I, заметив в нем, как ему казалось, большие способности, сделал его, в 1716 году, своим путевым маршалом.

В 1728 г. он получил от Петра II орден св. Александра Невского.

В царствование императрицы Анны он стал гофмаршалом. [102]

Елизавета, наконец, сделала его обор-гофмаршалом и кавалером ордена св. Андрея.

Он умер в 1755 году.

Шепелева все ненавидели за его грубость.

Его сын, маиор гвардии, на которого рассчитывали мятежники в день восшествия на престол Екатерины II и который, по ошибке, не явился во-время, первый почувствовал на себе верховную власть новой императрицы. Он был арестован и уже не скоро мог опять добиться милости государыни.

Сын его женился на племяннице князя Потемкина-Таврического, рожденной Энгельгардт. Уже одно это обстоятельство доказывает, что молодой Шепелев имел значительный чин и немалое состояние.

Сестра обер-гофмаршала Шепелева была женою генерал-фельдмаршала графа Шувалова ¹⁰⁹.

Примеч. переводчика. Дмитрий Андреевич Шепелев, 1719-1755. А. Г. С. I, ч. 2, 50, 89; Указы Елизаветы Петровны (Старина, 1871, III, 530; Истор. Вести., 1882, IX, 663); Камер-фурьерские журналы, 1737 г., 37; 1739 г., 44; 1743 г, 38; Прошение Д. А. Шепелева (Сборник, XI, 551); Порошин, 282; Воронцов, VI, 319; Штелин, Сказания о Петре В., 1778,464; Шутки и потехи Петра I (Старина, 1872, V, 884); Бумаги Екатерины II (Сборник, XXIII, 118; XXVII, 383); Бычков, Письма и бумаги Екатерины II, Спб. 1873, 1; Catherine, 96; Письма А. А. Безбородко (Сборник, XXVI, 318, 319); Письма дюка де-Лириа (Осмнадц. век, III, 59); Лонгинов, Генералитет в 1730 г. (Осмнадц. век, III, 172); Сочинения Державина, изд. Грота, IX, 753; Карабанов, II, 480, 488; Дмоховский, Заметка о роде Шепелевых (Архив 1867, 475); Бантыш-К., Словарь, V, 300; Списки, 97, 180; Кн. Лобанов Ростовский, Родослов., 388; Карнович, Богатство частных лиц, 105, 265; Лонгинов, Случайные люди (Архив, 1865, 438); Книжные вести (Библиогр. Зап., II, 667); Князья Долгоруковы («Русск. Старина», 1878, XXIII, 743); Корсаков, Суд над кн. Голициным (Россия, 1879, III, 39); Матерьялы для русского индекса (Библиогр. Зап., III, 322); Наталья Федоровна Лопухина («Русск. Старина», 1874, XI, 41); П. А; Шепелев («Русск. Старина», IV, 390); Reimers, I, 252; Herrmann, IV, 449. — В. Б.. [103]

ХХVIII. ВИНЦЕНТ РАЙЗЕР.

Винцент Райзер, родом из шведской Померании, обучался в Грейфсвальде. Он занимал очень мелкие должности по горному ведомству в Швеции. Во время возгоревшейся войны между Швециею и Россиею, его рекомендовали Петру I для вновь учрежденной берг-коллегии. Как этот государь, так и его преемники с большою выгодою пользовались услугами Райзера. Он умер, уже в глубокой старости, в 1755 году, будучи вице-президентом берг-коллегии.

Райзер оставил сына, который был флигель-адъютантом императора Петра III и остался ему предан в день 28-го июня 1762 г.

Примеч. переводчика. Викентий Викентиевич Райзер, ум. 1755. Присяга иноземцев на русской службе при Петре В. (Архив, 1869г 1754); Инструкция для размножения рудокопных заводов (Сборник, XI, 409); Штелин, Сказание о Петре В., 1778, 455; Бантыш-К., Словарь, IV, 276; Списки, 315. — В. Б..

XXIX. ИГНАТИЙ ЕЛАЧИН.

Игнатий Федорович Елачин был из русских простолюдинов. Он принадлежал к молодым людям, избранным самим Петром для постройки галер. Своею ловкостью он возвысился до поста старшего строителя судов и чина бригадира.

В царствование императрицы Елизаветы он управлял всею судостроительною частью.

Он умер в 1760 году, в глубокой старости. [104]

XXX. ИВАН ШЛАТЕР.

Иван Шлатер родился в немецкой слободе, в Москве, от немецких мещан. Он посвятил себя изучению рудокопного искусства и сделал в нем большие успехи. Петр I дал ему место во вновь учрежденной берг-коллегии и, при его помощи, произвел многие улучшения в плавильных заводах и на петербургском монетном дворе, чем Шлатер и заслужил высокие милости монарха.

Всюду, где только ни употребляли Шлатера император и его преемники, он оказывал им большие услуги. Многие хорошие учреждения в монетном деле заведены еще им.

В 1764 году мы встречаем его в числе лиц, подписавших смертный приговор несчастному Мировичу.

Вскоре затем Шлатер умер, будучи директором монетного двора и действительным статским советником.

Он был автор многих весьма полезных сочинений по горному, плавильному и монетному делу.

Примеч. переводчика. Иван Андреевич Шлаттер, ум. 1768. Присяга иноземцев на русской службе при Петре В. (Архив, 1869, 1754); Бумаги Екатерины II (Сборник, X, 32); Финансов. документы (Сборник XXVIII, 41, 88); Коммисия Уложения (Сборник, XVIII, 203); Шлаттер, Историческое описание до монетного дела принадлежащее (Горный Журнал 1832, VIII, 233); Воронцов, VI, 325; Штелин, Сказания о Петре В., 1778 464; Евгений, II, 250; Бантыш-К., Словарь, V, 331; Новиков, Опыт историч. словаря о российских писателях, 272; Лонгинов, Заметка (Архив, 1863, 424); Reimers, I, 123. — В. Б..

XXXI. ФРИДРИХ АШ.

Ф. Аш был сын простолюдина из Швеции. Он явился в Россию искать счастье, где очень скоро нашел себе пропитание, благодаря чисто писарской способности. Сперва он сделался секретарем генерала Вейде, получившего известность умерщвлением царевича Алексея. Вейде представил его на службу Петра I, который определил его в почтовое ведомство. [105]

В царствование императрицы Елизаветы он стал немецким имперским бароном, действительным статским советником и петербургским почт-директором.

Он умер в Петербурге, в 1771 году, имея более 80-ти лет.

Он оставил двух сыновей. В средине 1790-ти годов, один из них был русским резидентом в Варшаве, другой — советником медицинской коллегии в Петербурге. Последний был жив еще в 1804 году.

Примеч. переводчика. Федор Юрьевич Аш, ум. 1771. А. Г. С., I, ч. 1, 796, 798, 809, 811, 812; I, ч. 2, 56; П. С. З., № 19, 647; Спб. Ведомости, 1764, № 89; Коммиссия Уложения (Сборник, VIII, 362; XXXII, 46, 91, 279; XXXVI, 151; XLVI, 215); Воронцов I, 492; II, 68, 262, 275; IV, 173; VI, 106, 125; VII, 380, 415, 479; XII, 321; XXVIII, 24; Бумаги кн. Н. В. Репнина (Сборник, V, 200; XV, 627); Письма гр. Бестужева-Рюмина (Кашпирев, I, 391); Письма А. А. Безбородко (Сборник, XXVI. 459); Штаб-доктор армии Аш (Сборник, VII, 830); Позье, 120; Эконом кадет-корпуса (Архив, 1867, 241); Штелин, Сказания о Петре В., 1778, 426; Вяземский, V, 50; Барсуков, Узник спасо-евфимиевского монастыря (Кашпирев, III, 1); Лонгинов, Заметка (Архив. 1863, 413); Бантыш-К., Списки, 332; Долгоруков, III, 303. — В. Б..

ХХXII. АВРАМ ГАННИБАЛ.

Абрам Петрович Ганнибал был мавр, привезенный, в качестве юнги, Петром I из Голландии в Россию. Петр окрестил его, был восприемным отцом и назвал его — странное сопоставление имен — Абрамом Ганнибалом; Петровичем он назывался потому, что Петр I был крестным его отцем. Император приказал научить его греческой вере и вообще дал ему хорошее образование. Молодой мавр имел светлую голову и выказал большие способности в изучении фортификационных наук. Он был чрезвычайно прилежен. Он временно служил в корпусе инженеров и мало-по-малу стал занимать при всех последующих царствованиях весьма важные посты. Наконец, он стал генерал-директором корпуса, генерал-лейтенантом и кавалером орденов св. Александра Невского и св. Анны. Он вышел в отставку, тио своему желанию, при Петре III.

Ганнибал умер в 1781 году, имея 87 лет. [106]

Он был женат два раза ¹¹⁰. Говорят, будто от первой жены рожались все белые, от второй — черные дети.

Один сын от второй жены жил еще в конце 1790-х годов и был отставным генерал-лейтенантом и кавалером орденов св. Александра Невского и св. Анны.

Примеч. переводчика. Абрам Петрович Ганнибал, ум. 1781. Бумаги Петра В., II, 21, 68, 78; А. Г. С. I, 1, 392; Указы Екатерины II (Осмнадцатый век, III, 244); Бумаги Екатерины II (Сборник, X, 41; ХІII, 153; XXIII, 47; XXVII, 154,190, 259; XLII, 392); Письмо гр. Бутурлина (Архив, 1869, 1767); Воронцов, II, 167,174; VI, 321; VII, 318; Бумаги кн. Н. В. Репнина (Сборник, XV, 471); Пикар, 1,137; Письма И. А. Ганнибала (Беседа, 1860, II, 252; Соловьев, XIX, 109); Записки Брокера (Архив, 1868, 1415); Отзыв Пушкина (Сын отечества, 1840, № 7, 468); И. А. Ганнибал (Сборник, I, 52,59); Письма Екатерины II («Русск. Старина», 1876, XVI, 40); Опатович, Первая жена А. П. Ганнибала («Русск. Старина», 1877, XVIII, 69); Лонгинов, Арап Петра В. (Архив, 1864, 218); Пекарский, Имп. акад. наук, I, 665; Бантыш-К. Словарь II, 12; Списки, 211, 229, 316; Карабанов-Долгоруков, 195. — В. Б..

ХХХІII. КАРЛ СКАВРОНСКИЙ.

Карл, крестьянин без фамилии, родом из Литвы, был брат императрицы Екатерины I. С того дня, как мать напомнила этой государыне об ее дочерних обязанностях, она, с разрешения императора, стала заботиться о своих родственниках. Большая часть их, как мы видели, поселилась в Линневардене; но брат императрицы или оставался в Литве, или опять туда переселился, и там женился. Граф Сапега получил от Екатерины приказание заботиться об ее родственниках в Литве. Они получали достаточно, чтоб жить с большими удобствами, чем жили их односельчане, но не столь много, чтоб обратить на себя внимание особенною роскошью.

В конце 1726 года, когда решения Екатерины не подчинялись уже более воле ее супруга, сознававшего (??) всю неловкость своего брачного союза, прибыл в Петербург Карл с своею женою, [107] двумя дочерьми и тремя сыновьями. В начале его называли Скавронский, вследствие, вероятно, искажения фамилии Скавронский, которая была ему дана и которую он сохранил. Неизвестно, кому первому пришла на мысль эта польская фамилия, но полагают, что ее предложил граф Сапега.

Граф Карл Скавронский получил великолепный дом ¹¹¹ в Петербурге. Домовое убранство было роскошно, как у знатных людей. Чтоб поддерживать подобную пышность, графу Скавронскому не только были предоставлены значительные доходы с капиталов, но он получил столь обширные земли, что и по настоящее время богатство рода Скавронских причисляется к самым значительным в российской империи, а этим уже много сказано, так как в Европе мало стран, где высшее дворянство было бы так богато, как в России. К этому надо прибавить еще драгоценности и дорогие одеяния. Такие неумеренно-роскошные подарки, полученные Скавронским, его сестрами и всею фамилией, возбудили зависть нации. Начали разузнавать и открыли настоящее положение этого избранника. Неудовольствие придворных по этому поводу было так всеобще, так велико и так раздражительно, что надо было даже (как унизительна была эта мера для Екатерины!) под страхом казни запретить доискиваться происхождения этой государыни и произносить неучтивые речи. Но это-то запрещение и было побудительным мотивом, что различные слухи наталкивали на настоящий след. Между тем неудовольствие вельмож при дворе стало мало по-малу стихать, когда увидели, что эти избранники не занимают сколько нибудь важных мест в государстве, которые они, впрочем, и не могли бы занимать по своему крайнему невежеству.

Карл Скавронский, напр., хотя и брат императрицы, был насколько нам известно, только камергер и не получил никакой более придворной должности и ни одного ордена.

Мы не можем указать с точностию время его смерти; но мы слышали, что он умер еще в царствование Петра II, оставаясь исповедником католической религии.

О супруге графа Скавронского говорится в особой статье. Он [108] привез с собою в Россию трех сыновей и двух дочерей. Здесь у него родилась еще одна дочь. Все дети по большей части исповедовали греческую веру. Сыновья его назывались Иван, Мартын и Антон.

Из них только Мартын продолжил род. В 1748 году он был камергером и кавалером ордена св. Александра Невского, полученного им в 1744 г. от императрицы Елизаветы. В 1764 г. он подписал смертный приговор несчастного Мировича. Более нам ничего неизвестно о жизни этого графа Скавронского. Его жена была статс-дамой императриц Елизаветы и Екатерины II, и жила еще в 1799 году.

Сын его умер в довольно молодых годах, будучи посланником в Неаполе, где он жил с царскою пышностию. Даваемые им праздники были обыкновенно столь-же роскошны и великолепны, как и праздники королевского двора. Его вдова, рожденная Энгельгардт, племянница и любимица князя Потемкина и статс-дама императрицы, вышла замуж — конечно, единственный пример подобного рода — за командора малтийского ордена, графа Литта, в то время, когда Павел I сделался гросмейстером ордена. Этот граф Скавронский оставил несколько сыновей.

Дочери старого графа Скавронского назывались София, Анна и Екатерина.

София Карловна, как только приехала в Петербург, стала придворной дамой своей тетки, императрицы Екатерины I. Она вскоре вышла замуж за графа Петра Сапегу, о котором мы уже говорили. Императрица, обязанная ему благодарностию за разыскание ее родственников, пожаловала ему в 1726 г. орден св. Александра Невского. Сапега, один из первых магнатов Польши, считал за честь жениться на крестьянке, бывшей племянницею российской императрицы. София имела много детей и умерла католичкой.

Анна Карловна вышла замуж за графа Михаила Воронцова, умершего великим канцлером. Она была статс-дамою императриц Елизаветы и Екатерины II и кавалерственною дамою ордена св. Екатерины. Эта графиня Воронцова ¹¹² была прелестная женщина, но любила выпить. Ее единственная дочь была замужем за здравствующим еще (1810 г.) старым графом Строгоновым, с которым она была очень счастлива. Она умерла, как подозревают, от яда, данного ей одним придворным. [109]

Екатерина Карловна родилась, когда ее родители были уже в России и при дворе. Она была замужем за прекрасным человеком, бароном Корфом, который был посылан в Киль за великим князем Петром и который стал известен по несчастной истории низложенного императора Ивана Антоновича. Были-ли у него дети, мы не знаем. Фамилия Корфов сохранилась еще в Лифляндии и Курляндии и многие здравствующие еще лица этой фамилии происходят, быть может, от этой Екатерины Карловны.

Примеч.переводчика. Карл Самойлович Скавронский. П. С. З. № 19647; Указ Екатерины II (Осмнадц. век, IV, 206); Бумаги Екатерины II (Сборник, XXVII, 215, 331, 337. 349, 415); Дипломат. документы (Сборник, III, 422, 457; XVIII, 7); Бумаги кн. Репнина (Сборник, XVI, 348, 548); Воронцов, I, 17, 24; IV, 461; V, 137; VI, 320; VII, 650; IX, 270; XIII, 47, 372; XX, 271); Комиссия Уложения (Сборник, IV, 328; XXXII, 172, 290, XLIII, 6); Письма М. Скавронской (Воронцов, I, 31); Письма Екатерины II (Старина, 1875, XIV, 444); Письма Шувалова (Архив, 1870, 1399, 1401); Лонгинов, Сатирич. каталог Екатерины II (Архив, 1871, 2039); Villeboie, 87, 145; Щербатов, 101; Нащокин, 132; Зиновьев, 235, 399, 412; Виже-Лебрен, 192; Гарновский, XV, 252, 689; Catherine, 302; Письма графа Сегюра (Истор. Вести., 1880, IIІ, 194); Сочинения Державина, изд. Грота, IX, 732; Карабанов, II, 470, 472, 485, 491, 492; Пикар, I, 135, 147; XXII, 44, 46; Anecdoten von der Kaiserin Katharina (Buesching, III, 192); Карнович, Богатства частных людей, 214; Пекарский, Ист. акад. наук, I, 316; Е. К. Корф (Болотов, I, 727); М. Скавронский, называвший себя императором (Пекарский, Бумаги Арсеньева, 108); Бороздин, Опыт родословия Скавронских, Сиб. 1841; Л., А. К. Воронцова (Старина, 1877, XX, 176); Бантыш-К., Словарь, V, 60, 63; Списки, 108, 197; Herrmann, VII, 641; Карабанов-Долгоруков, 149, 159; Лобанов-Ростовский, Родосл. книга, 62; Саитов, 121. — В. Б..

XXXIV. СКАВРОНСКАЯ.

Графиня Скавронская, супруга графа Карла Скавронского, брата императрицы Екатерины I, с которым она и прибыла в Петербург в 1726 году, была крестьянкою из Литвы. Она была известна пьянством и необузданными излишествами.... Год ее смерти нам неизвестен. Мы знаем только, что она умерла, будучи римско-католической веры.

Об ее супруге и об их детях говорилось в предъидущей статье. [110]

XXXV. ХРИСТИАНА ГЕНДРИКОВА.

Христиана, сестра императрицы Екатерины I, вышла замуж еще на родине за крестьянина из Литвы, по имени Семен Генрих. С ним она прибыла в Россию. О нем и об их детях говорится в следующей статье. Она осталась верна учению католической веры.

XXXVI. СИМОН ГЕНДРИКОВ.

Симон Генрих, крестьянин из Великой Литвы, женился на Христине, сестре императрицы Екатерины I. Уже в 1725 году он прибыл в Петербург с своею женою и детьми, и был первым родственником государыни, которого увидели в Петербурге. Так как у него не было фамилии, то ее сделали из его второго имени, Гейнрих или Генрих, несколько изменив его и придав русское окончание, и таким образом произошла фамилия Гендряков. Чтоб придать делу некоторое значение, он и его семья были возведены в графское достоинство.

Так как он, как и следовало ожидать, не имел никаких познаний, то ему нельзя было поручить никакого поста, сопряженного с трудом. Он был только камергер и не получил никакого ордена, но получил поместья и в большом количестве мелкие земельные участки и богатства. Граф Гендриков, как все крестьяне в Литве, был и остался католиком.

От своей жены он оставил двух сыновей и двух дочерей, которые были воспитаны в греческой вере.

Сыновья назывались Андрей ¹¹³ и Иван ¹¹⁴. Андрей был камергером и получил в 1744 году орден св. Александра Невского. Он умер в 1748 году ¹¹⁵. Иван был тоже камергером и в [111] 1748 году получил орден св. Александра Невского. В 1764 году он подписал, вместе с другими членами чрезвычайной комиссии, смертный приговор несчастному Мировичу. Иван продолжил свой род ¹¹⁶ и был жив еще в 1770 году. В России встречаются еще графы Гендриковы, Одна из его дочерей вышла замуж за графа Миниха, внука генерал-фельдмаршала, и жила еще в 1790-х годах.

Дочери графа Ивана были: Мария и Марфа или Марта. Мария вышла замуж за бывшего впоследствии обергофмейстером императрицы Елизаветы, Чоглокова, который ей особенно нравился. О нем говорится в особой статье. Марфа родилась в России. Она была замужем за русским, Сефановым ¹¹⁷, о котором мы ровно ничего не внаем.

Примеч. переводчика. Симон Леонтьевич Гендряков. Бумага Екатерины (Сборник, VII, 117, 129; ХLIІ, 297); Финансовые документы (Сборник, XXVIII, 45, 120); Письма Шувалова (Архив, 1870, 1401); Письма Воронцова (Архив, 1870, 1409); Воронцов, VI, 322; VII, 346; Catherine, 85; Бассевич, 117; Щербатов, 101; Порошин, 17; Anecdoten von der Kaiserin Catharina I (Buesching, III, 192); Сочинения Державина, изд. Грота, IX, 635; Карабанов, 488, 490; Васильчиков,Семейство Разумовских (Осмнадц. век, II, 467, 481); Карнович, Богатства частных людей, 214; Бантыш-К., Списки, 197, 202, 291; Долгоруков, II, 145; Карабанов-Долгоруков, 147, 148. — В. Б..

ХХХVII. АННА ЕФИМОВСКАЯ.

Анна, крестьянка из Литвы, была второго сестрою императрицы Екатерины I. Она явилась в Россию, будучи уже замужем за польским крестьянином, прозывавшимся Ефимом. О нем говорится в следующей статье, где сообщены и некоторые известия об их детях.

Она умерла, как и ее сестра, Гендрикова, католичкою. [112]

ХХХVIII. МИХАИЛ ЕФИМОВСКИЙ.

Михаил Иоаким был крестьянин из Великой Полыни, женившийся еще в Литве на Анне, сестре императрицы Екатерины I. В конце 1725 года, после многих затруднений со стороны своего помещика, он, благодаря хитрости, убежал из Польши и прибыл в Петербург вместе с женою и детьми. Так как он, подобно своему зятю Гендрикову, не имел фамилии, то второе имя, полученное им при крещении, перевели на русский язык, прибавили русско-польское окончание и, таким образом, из Иоаким или Ефим составилась фамилия Ефимовский. Этого крестьянина возвели в графское достоинство и сделали его камергером. Впрочем, он не получил никаких знаков отличия и никакой должности; капиталов-же и имений он получил не менее, чем Гендриков. Просто невероятно, какие суммы пораздавала Екатерина I своим братьям и сестрам. Граф Ефимовский не переменил своей католической веры и умер в ней.

От своей жены он прижил четырех сыновей, воспитанных в греческой вере. Они назывались Осип, Иван ¹¹⁸, Яков и Андрей ¹¹⁹. Один из них был генерал-майор; в 1745 году он получил орден св. Александра Невского и в 1748 году умер. Другой был великокняжеский гофмаршал и с 1748 года кавалер ордена св. Александра Невского. Графы Ефимовские встречаются еще в России.

Дочь одного из четырех сыновей графа Михаила Ефимовского, следовательно, его внучка ¹²⁰, была замужем за графом Минихом, внуком знаменитого генерал-фельдмаршала и брата мужа ее кузины Гендриковой. Она еще жила в конце 1790-х годов.

Примеч. переводчика. Михаил Ефимович Ефимовский. Записки Екатерины об Ефимовских (Архив, 1864, 407); Письма Екатерины (Осмнадц. век, I, 146, 155; Архив, 1872, 234; «Русск. Стар.», 1875, XIV, 444); Письма Ефимовских (Воронцов, I, 37); Воронцов, I, 128, 343, 358; II, 320, 327, 334; IV, 218, 273, 463; V, 75; Письма Шувалова (Архив, 1870, 1401); Щербатов, 101; Карабанов, IV, 382; Архангельские Губернские Вед., 1876, № 12; Бороздин, Опыт историч. родословия гр. Ефимовских, Спб. 1841; Карнович, Богатства частных людей, 214; Саитов, 49, Бантыш-К., Списки, 198, 202, 291; Долгоруков, II, 144. — В. Б.. [113]

XXXIX. ГЕНРИХ ФИК.

Генрих Фик был швед и происходил из низшего слоя народа. Он добился благоволения русского правительства благодаря тому, что в происходивших тогда беспорядках был шпионом в Швеции и изменником своего отечества. Фик вступил потом в русскую службу и стал секретарем князя Меншикова. Здесь-то пожал он награду за свои бесчестные действия. Он получил значительные денежные суммы и обширное имение в приходе Обер-Палев, в Лифляндии. Петр I определил его в камер-коллегию и сделал придворным советником, но не мог поручить ему более важных дел, что уже не говорит в пользу Фика.

В царствование Екатерины I он был назначен вице-президентом комерц-коллегии, в благодарность за то, что его стараниями (вероятно, в ущерб подданным) ежегодный доход с пошлин увеличился на 200 000 рублей. Он сохранил это место и свой кредит также в царствование Петра II, так как имел осторожность, после падения князя Меншикова, пристать к фамилии Долгоруких. Но в царствование императрицы Анны он, вместе с фамилиею Долгоруких, потерпел крушение и был сослан в Сибирь, не будучи даже допрошен. Его преступление заключалось в том, что он согласился на составленную советом капитуляцию Анны и легкомысленно говорил о Бироне. Хотя императрица Елизавета и возвратила его из ссылки, но уж он не был принят на службу, чего он, по отзыву всех, его гнавших, действительно и не был достоин.

Фик умер в 1751 году, в своем лифляндском имении. Он имел, как говорят, не только дурное сердце, но и ничего более, как весьма обыкновенный ум и коварство шпиона.

Нам неизвестно имя его жены. У него была только одна дочь вышедшая за маиора Лау и имевшая двух дочерей.

Прекрасное имение, замок Обер-Пален, не осталось в семье Фиков, которые затеяли по поводу его процесс. В 1790-х годах это имение, если мы не ошибаемся, было куплено дворянской фамилией Бок за 200 000 рублей.

Примеч. переводчика. Генрих Иванович фон-Фик, ум. 1751. Указ Петра I (Сборник, XI, 364); Присяга казаков, принятых в русскую службу при Петре I (Архив, 1869, 1736); Генералитет в 1730 году (Семнадцатый век, III, 170), Дипломат. документы (Сборник, III, 456; V, 425, 445; VI, 484; XV, 355; XXXIV, 333); Манштейн, 37; Пекарский, Ист. акад. наук, I, XXIV, 200; Судьба кн. Долгоруких (Кашпирев, I, 155); Вейдемейер, Обзор, I, 131. — В. Б.. [114]

XL. ЭРНСТ ИВАН БИРОН.

Необыкновенная судьба дает право на выдающееся место в летописях человечества. Муза истории находит свое любезнейшее занятие в рассказе происшествий необыкновенных людей, вышедших из низших слоев народа, единственно своими способностями достигших почти до трона и ознаменовавших свое существование славными делами и мудрыми на мольву подданных стремлениями. Но она исполняется печали, когда ей приходится отмечать судьбу такого человека, который, не обладая ни великими качествами, ни истинными заслугами, поднялся из грязи до высших ступеней в государстве и забыл о своем происхождении; который с гордостию и презрением обходится с лицами, имеющими по своему рождению и по заслугам все права на его власть и на его значение; который никогда не делает других счастливыми; у которого чувство человечности служит только источником кровавой жестокости и несправедливости; словом, память которого ненавидима и современниками, и потомством. Клио не может отказаться и от подобных задач, и должна находить свое успокоение в сознании строгого исполнения своих обязанностей.

Подробное описание жизни Бирона нельзя искать в книге, имеющей целью представить очерки главных происшествий в жизни некоторых избранников. Рассказ о том, что Бирон делал или чего он не должен был делать, не входит в наш план и принадлежит к истории императрицы Анны Ивановны и императора Ивана Антоновича и входит в летопись герцогства Курляндского.

Известные миру сведения о фамилии Бирона восходят до его деда, который был, около половины XVII века, конюхом герцога Якова III курляндского. Сына этого конюха называли Карлом; он родился в феврале 1653 г. Уже этот Бирон сделал, сравнительно с своим происхождением, значительную карьеру. Он изучил охоту и занимал впоследствии значительную должность в герцогском лесном ведомстве. Этим он был поставлен в [115] возможность не только вести в некотором роде удобную жизнь, но и открыть своим трем сыновьям перспективы на такую карьеру, которая была гораздо важнее той, которую он сам прошел. Дурно понятое честолюбие побудило Бирона принять чин польского поручика — почти незаметное повышение, которого он мог легко достичь, вследствие обещания своего государя, одного из последних герцогов Курляндии из дома Кетлера. Возрастающее значение его второго сына при дворе овдовевшей герцогини Анны Курляндской, позже императрицы российской, было сигналом к счастливой перемене судьбы всей фамилии Биронов. Тогда-то отец и трое его сыновей очень удачно изменили свою фамилию и из Бюренов (Buehren) назвались Биронами (Biron). Вместе с тем они приняли и герб этой знаменитой во Франции фамилии ¹²¹. Мы не могли доискаться, были-ли возведены в графское достоинство также отец и средний его сын. Но было необходимо дать ему более высший чин, и Фридрих Август I, желая угодить императрице, сделал его генерал-лейтенантом, хотя и без места. Впрочем, Бирон-отец имел скромность не показываться при дворе. Он жил в Курляндии, в поместьях, которыми он обязан щедрости императрицы, и умер там-же в 1734 г. О его жене мы знаем только, что она родилась в 1661 году; мы не внаем даже ее фамилии. У нее были сыновья: Карл, Эрнст-Иван и Густав. О всех трех скажем особо.

Эрнст Иван Бирон, второй сын Карла Бирона, родился 12 ноября 1690 года. Он и его братья получили в доме отца довольно посредственное воспитание. Чтоб восполнить его до некоторой степени, Эрнст Бирон, хотя и мало подготовленный, отправился в Кенигсберг, чтоб там, как говорится, штудировать. Выйдя из университета, он отправился в Петербург. Он хотел отыскать себе место в Петербурге, но не нашел такого, которым моглобы удовлетвориться его честолюбие. Рассказывают даже, будто он просился в камер-юнкеры при дворе царевича, сына Петра I, но ему было отказано в этом месте с презрительным замечанием, что он слишком низкого происхождения. Этот рассказ мало вероятен. Бирон должен был, конечно, слышать, что такие места при дворах, которые непосредственно приближают к принцам, не даются обыкновенно всем, предлагающим свои услуги и не имеющим ни имени, ни каких-либо прав на них, и что [116] хотя в то время в России чувствовался недостаток в деловых людях, все таки при замещении придворных должностей не были в таком затруднении, чтоб обратить на него внимание. Если же Бирон, действительно, имел глупость претендовать на место камер-юнкера при дворе наследника русского престола, то приведенный ответ был совершенно натурален.

Так как мы не внаем, когда именно произошло изменение фамилии Бюрен на Бирон, то, быть может, можно принять, что прежде чем отправиться в Россию Эрнст Иван присвоил себе 1 знаменитую фамилию Биров.

После неудавшейся попытки в Петербурге, Эрнст Иван возвратился в Митаву, где его предложения имели больший успех. Овдовевшая герцогиня Анна Курляндская назначила его, около 1720 года, своим камер-юнкером. Так как он был очень красив, то она вскоре избрала его в свои любимцы и весьма приблизила его к себе, каковое сближение было расторгнуто только смертью этой государыни. Во все время своей жизни она соблюдала в своей частной жизни строгое приличие. По ее настоянию, Бирон должен был жениться. Уже исполнение этого плана герцогини, как мы увидим ниже, было сопряжено с большими затруднениями; но еще труднее было исполнить ее желание о принятии Бирона в число местных дворян — желание, которого Бирон всячески добивался. Пока Анна и он были в Курляндии, он не мог этого достигнуть и высокое во всем остальном значение герцогини должно было в этом уступить стойкости, с которою курляндское дворянство защищало свои права. Позже, когда Анна вступила на русский престол, курляндское дворянство раскаялось в своем упрямстве; оно изменило свое поведение и выказало противоположный характер. Дворянство было стойко, пока полагало, что ему нечего бояться; теперь-же оно само предложило Бирону дворянские права и он был настолько любезен, что принял это предложение.

В 1726 г., живя еще в Курляндии, Анна и Бирон ездили в Россию, где тогда царствовала Екатерина I. Главным поводом путешествия были частные дела герцогини, которые князь Меншиков старался запутать. Благодаря добрым советам Бирона, эта поездка была для Анны весьма удачна. Впрочем, герцогиня не долго оставалась при русском дворе; малое внимание, оказанное Бирону, обусловило поспешный отъезд ее в Курляндию. Кто мог тогда думать, что этот человек в этом же городе, где теперь к нему относились равнодушно и то только из уважения к [117] герцогине, будет вскоре развивать свой мстительный деспотизм! Однако, это так и случилось.

В 1730 году Анна была избрана в императрицы России, и Бирон тотчас же достиг высших почестей. Он начал с того, что сделался камергером; вскоре затем немецкий император возвел его в графское достоинство; потом он стал обер-камергером и кавалером ордена св. Андрея. За этим последовали знаки отличия от различных дворов, бывших в союзе с русским.

Только теперь сделался Бирон известен Европе и главе дома, фамилию которого он присвоил себе; герцог Бирон написал псевдо-Бирону и просил его уведомить, каким образом он имеет честь находиться в родстве с ним. Русский Бирон понял насмешливый тон этого запроса и вышел из затруднения, вовсе не отвечая на письмо. Но все, казалось, сговорились поработать своею низостью на увеличение гордыни этого человека. После того, как Эрнст Иван насильно стал герцогом Курляндии, герцог Бирон прислал в Россию кавалера своего маленького двора с поздравлением своего родственника.

В Курляндии Бирон и его жена всегда жили в одном доме с герцогиней. В России было то-же самое. Он и его семья переехали вместе с императрицей, в день восшествия ее на престол в императорский дворец и жили во дворце, пока была жива императрица.

При такой обстановке любимец мог, не возбуждая подозрения, сперва разделить заботы управления с своею государынею, а затем незаметно прибрать их в свои руки. Это вполне согласовалось с желаниями императрицы, которая вскоре предоставила всю верховную власть своему любимцу. Не многие государи имели такое счастие, как Анна, видеть себя окруженною столькими великими людьми: Миних, Остерман, Головкин, Ягужинский, Голицын ¹²², Трубецкой, Левенвольде — какие колоссальные фигуры среди государственных мужей того времени! и тем не менее они не были в силах оказать тех услуг, какие хотели и могли, потому что Бирон часто парализовал их действие. Летописи царствования императрицы Анны представляют в то же время историю жестокости и несправедливости [118] Бирона. Только нередка эти явления прерываются добрыми, полезными и мудрыми распоряжениями. Его разрушительный деспотизм возбудил, наконец, такое неудовольствие, что в 1738 и 1739 гг. готово было вспыхнуть восстание против императрицы и Бирона. Против него были составлены формальные обвинительные пункты, которые, во всяком случае, были довольно основательны. Склонность императрицы к Бирону, ее снисхождение ко всем его действиям, без разбора, были, конечно, в большом противоречии с ее обязанностями государыни и во многих отношениях были вредны в различных отраслях управления, так как Бирон злоупотреблял добротою своей государыни и, под ее авторитетом, но по большей частя без ее ведома или, по крайней мере, под видом кажущейся справедливости, царил бесправно и произвольно. Известие о предстоявшем восстании было получено во время и взрыв предупрежден. В наказании мнимого восстания Бирон нашел новую пищу для удовлетворения своей жажды к зверству и корысти. Его власть в России достигла высшей степени. Его богатство росло ежедневно, его доходы были велики, его пышность спорила с царскою и, сверх того, в его руках были все средства к обогащению. В денежных делах он пользовался услугами придворного еврея Липмана ¹²³, с которым он делил барыши, сообща получаемые при помощи монополий и других утеснений торговли. Его владения в России были очень велики и были еще увеличены за пределами России имением Вартенберг в Силезии. Но наибольший прирост его владений оказался в приобретении герцогства Курляндского. Приобретя таким образом небольшие верховные права, он достиг наивысшего ранга среди русских государственных сановников.

Подкупами и интригами русский двор довел дело до того, что в 1737 г., когда вымер род Кетлера, курляндские дворяне сочли за честь избрать в герцоги того, которого они десять лет назад не пожелали признать даже только равным себе. В 1739 году новый герцог получил инвеституру на свою землю, чрез депутацию, в Варшаве, у трона короля. В июле того же года германский император, по собственному побуждению, прислал герцогу диплом на пожалованный ему титул светлейшего. Гордый Бирон долго не отвечал императору, находя, что этот диплом должен был быть изготовлен гораздо ранее.

В конце октября 1740 года умерла Анна. Своим [119] решительным влиянием на все поступки этой государыни герцог съумел так устроить, что она на смертном одре назначила его регентом России во время несовершеннолетия юного императора Ивана Антоновича. По смерти императрицы Бирон вступил в управление регентством. Это была последняя вспышка потухавшего огня. Он получил титул высочества, давал и подписывал от имени императора некоторые дарения членам императорской фамилии, распоряжения о милостях и другие документы, обнародуемые обыкновенно при начале нового царствования. Почти ежедневно он арестовывал людей, которых считал подозрительными, и тем в конец возбудил к себе общую ненависть. Ему помешали сделать что-либо более. Через три недели он потерял все. Великая княгиня Анна, мать императора, возбудила революцию, которую привел в исполнение генерал-фельдмаршал Миних ¹²⁴ с своим генерал-адъютантом, знаменитым писателем Манштейном.

Известен анекдот, будто вечером, накануне возмущения, Миних находился у герцога-регента; будто регент, сердитый и рассеянный, каким он был в этот вечер, не знал о чем говорить и спросил фельдмаршала, случалось-ли ему когда-нибудь ночью приводить в исполнение смелый и великий план; будто Миних, полагая из этого вопроса, что ему изменили, готов уже был броситься к ногам регента и во всем сознаться, но имел, однако, присутствие духа настолько, чтоб сдержаться и выждать, не скажет-ли регент еще какого-либо выражения, из чего можно было бы заключить, что он знает или догадывается о судьбе, готовящейся ему к рассвету наступающего дня, и будто, наконец, Миних, вполне успокоенный на этот счет, оставил герцога-регента с твердым намерением через несколько же часов показать ему, как должно вести себя, если желаешь исполнить ночью смелый план.

В рассказе этого замечательного события мы следуем донесению ¹²⁵ подполковника и адъютанта Манштейна на французском явыке: «В последнее воскресенье, приходившееся на 9 ноября старого стиля или 20 нового, его превосходительство генерал-фельдмаршал граф Миних позвал меня к себе рано утром, в 3 часа, чтоб с ним выйти. Когда я явился к е. пр-ству, мы [120] пошли в Зимний дворец к е. и. высочеству цесаревне. Генерал-фельдмаршал, сказав ей, что явился, чтоб получить от нее последние повеления, приказал мне созвать офицеров стражи. Они явились и е. и. в. со слезами на глазах сказала им, что они, конечно, понимают, как герцог-регент обходится с императором, с нею и ее супругом; что регент выказывает относительно ее так много злой воли, что имеет, как можно думать, намерение захватить императорский трон. Чтоб предупредить это несчастие, она приказывает офицерам исполнить распоряжения генерала-фельдмаршала и арестовать регента. Все тотчас же единогласно дали свое согласие, не раздумывая ни минуты. Тотчас же е. пр-ство генерал-фельдмаршал обратился ко мне и заявил, что имеет полное ко мне доверие, что я поступлю как честный человек и как верный слуга е. и. в. После того, как мы дали царевне уверение нашей преданности, она позволила нам поцеловать ее руку и обняла всех, сколько нас было. Мы спустились по лестнице, и когда наш несравненный начальник поставил под ружье солдат, бывших на часах, он объявил им повеление е. и. в., и они изъявили полную готовность повиноваться. Мы тотчас же пошли с 40 избранными людьми в Летний дворец ¹²⁶, с ангелом-хранителем во главе. Когда мы находились от караула Летнего дворца шагах приблизительно в двух стах, е. пр-ство послал меня заявить караульным офицерам, чтоб они вышли для получения известия чрезвычайной важности. Они без затруднения последовали за мною и, когда генерал-фельдмаршал передал им приказание е. и. в., они все единодушно вызвались повиноваться. Затем я был послан с 12 солдатами, с которыми я, не встретив ни малейшего сопротивления, дошел до спальни. Я вошел, отдернул полог кровати и громко спросил: «Где регент?» Герцогиня, первая увидавшая меня, начала кричать. Он же вскочил с постели на пол и закричал: «стража!» Я бросился на него и держал его, пока не пришли в комнату гренадеры, которых я привел с собою. Они схватили его, и так как он хотел вырваться, бил их кулаками и ногами и кричал во всю глотку, то они заткнули ему рот носовым платком и отнесли в приемную, где были вынуждены связать ему руки. Я посадил его в карету генерал-фельдмаршала и рядом с ним одного караульного офицера. Солдаты окружали карету; генерал-фельдмаршал шел впереди и таким образом пленник был доставлен в Зимний дворец». Манштейн говорит далее: «Тотчас же [121] караул бил поставлен под ружье и созван великий совет, т. е. сенат, синод и генералы. Не было ни единой души в Петербурге, которая не выказала бы большой радости по поводу этого события. После полудня герцог, герцогиня, принц Карл и принцессы были отправлены в Шлиссельбург, в крепость. Принц Петр остался здесь, так как был еще болен». Наконец, Манштейн заключает так: «Вчера, 10-го, появился указ, которым повелевается учинить присягу на верность императору и великой княгине Анне, ого матери, как регентше империи в его малолетство, что затем все полки и каждый в отдельности исполнили с радостью, будучи убеждены, что царевна, обладающая такими редкими достоинствами и такими выдающимися способностями, осчастливит всех во время своего управления. Поведение герцога-регента должно было привести его к падению, так как он с самого начала своего управления не щадил императорской фамилии. Он сказал великой княгине, что если она выкажет малейшее неудовольствие, то он вышлет ее в Германию и призовет герцога Голштинского. Он лишил герцога Вольфенбютельского всех его должностей и запретил ему показываться публично».

Таково донесение Манштейна, который в оценке Бирона оказывается, во всяком случае, пристрастным. Хотя поступки Бирона были в течении десяти лет вполне преступны, все же и враги его должны согласиться, что приведенные здесь обвинения по большей части неосновательны. Единственную причину этой революции должно искать в том, что Анне хотелось царствовать. Однако, она не имела к тому ни малейшей способности. Она была несведуща, сладострастна и в высшей степени беспечна — недостатки, которые не могли быть возмещены у нее, как регентши, молодостью и красотою. В ее склонности к управлению она была поддерживаема графом Минихом, его гордостью, мстительностью и страстью к возможно большему влиянию. Тотчас же были посланы курьеры в Москву, чтоб арестовать старшего брата Бирона, и в Ригу, для заарестования губернатора и генерал-лейтенанта Бисмарка ¹²⁷, женатого на сестре герцогини Бирон ¹²⁸. В Петербурге, равным [122] образом, были арестованы все, считавшиеся креатурами Бирона, как, например, тайный советник Бестужев ¹²⁹.

Как только Бирон был заточен, начали конфисковать его движимое и недвижимое имущество. Драгоценности, найденные его дворце, достигали по цене 14-ти миллионов рублей. Между прочим, там находился туалет из чистого золота, украшенный драгоценными камнями. Кажется странным, что при всем этом Бирон мог иметь до 300 000 рублей долга.

Все герцогские вещи в Митаве, Либаве и Виндаве были опечатаны. Чтоб сделать что-либо большее, необходимо было получить сперва разрешение Фридриха Августа II, который, как главный ленный владетель Курляндии, вступился за герцога. Но так как Бирон находился собственно в русской службе и теперь рассматривался как государственный преступник, то король ничего не мог для него сделать. Из дружбы к русскому двору король согласился также на секвестр герцогских аллодиальных земель в Курляндии и отдал необходимые для этого приказания местным старшим советникам или министрам. В то же время; король не преминул просить об освобождении своего вассала. Миних и Остерман были те два лица, к которым следовало обращаться, если хотели в то время получить что либо от России. Миних отвечал:

«Обманы и несправедливости Бирона были столь велики, что его нельзя освободить без наказания; ежедневно открываются новые его преступления. Король ничего от этого не потеряет; дружба и высокое уважение великой княгини-регентши к Фридриху Августу II глубоко вкоренены; союзная система дрезденского и петербургского дворов остается тою-же; Бирон не может вновь вступить во владение герцогством курляндским, так как он есть государственный преступник; поэтому король представит важное доказательство своего [123] расположения к русскому двору, если пожелает дать свое согласие на избрание нового герцога в лице принца Брауншвейгского ¹³⁰.

Остерман, по обыкновению, отвечал фразами, ничего не значущими.

Ожидали, что уже в марте 1741 года состоится окончательный приговор над Бироном; но составленная против него коммиссия была только еще усилена новыми членами и отправлена в Шлиссельбург для производства допроса. Туда же был отвезен и Бестужев, замешанный в этом несчастном деле, чтоб подвергнуться допросу вместе с Бироном.

Наконец, в мае 1741 г. был обнародован приговор над бывшим герцогом-регентом; три воскресенья подряд приговор этот читали народу в церквах. Бирон был осужден на смертную казнь; регентша даровала ему жизнь, но он должен был отправиться в Сибирь на вечное заточение. Его будущее пребывание должно было быть в Пелыме. Этот маленький городок, имевший тогда до 60 плохих домишек, лежит в 600 верстах за Тобольском, главным городом Сибири. Еще задолго до него туда был послан опытный архитектор, чтоб выстроить небольшое, деревянное обнесенное высоким тыном, здание, чертеж которого был составлен самим Минихом. Несчастный Миних и не подозревал тогда, что его враги будут настолько жестоки, что вскоре заставят его жить в этом самом доме!

Здоровье Бирона сильно пострадало от этих потрясений. Ему была, однако, оказываема всевозможная помощь и, вообще, как его, так и его семью содержали хорошо. Когда он поправился, были приняты меры к отъезду его в Сибирь. По обещанию регентши, Бирон должен был впоследствии поселиться в другом месте, так как климат Пелыма очень суров; но теперь он должен был все-таки ехать в Полым и оставаться там. Для надзора за ним был назначен офицер лейб-гвардии, который сменялся ежегодно. Несчастному герцогу и его семье было определено приличное вознаграждение. Ему был дан немец, евангелический пастор, равно как и хирург, имевший несчастие незадолго пред тем убить [124] русского офицера и получивший жизнь, которой он должен был лишиться, только под условием сопровождать герцога.

С этого момента жизнь Бирона, в течении 20 лет, теряет всякий интерес. Миних, способствовавший его несчастию, сменил Бирона в Пелыме. Когда Бирон был вызван оттуда, а Миних прислан туда, оба эти замечательные мужи встретились на столбовой дороге. Оба посмотрели пристально друг на друга и разошлись, не выдав ни единым взглядом волновавших их чувств. Герцог всегда говорил, что царевна Елизавета освободит его из заточения. По восшествии на престол, она вспомнила о нем и одно из первых ее распоряжений касалось освобождения семьи Бирона. Однако, при дворе этой государыни были люди, имевшие причины не желать возвращения герцога. Елизавета, легко поддававшаяся влиянию других, отменила свое распоряжение и приказала семье Бирона, выехавшей уже из Пелыма, отправиться в Ярославль. Это — главный город провинции того же названия, достигший тогдашнего своего цветущего состояния, которое было гораздо значительнее, чем теперь, во время управления герцога государством. До конца царствования императрицы Елизаветы семья Бирона жила в Ярославле, пользуясь известною свободою и даже благосостоянием, так как ей были предоставлены доходы с ее аллодиальных владений в Курляндии.

Петр III, по собственному побуждению, вызвал Бирона. С 1750-х годов Фридрих Август II не ходатайствовал более об освобождении пленника. Елизавета, желая избавиться от беспрестанных отрицательных ответов, раз навсегда объявила за себя и за своих преемников, что Бирон никогда не будет освобожден, тем менее восстановлен во владении герцогством Курляндским. По собственному почину Елизаветы Курляндия была предоставлена принцу Карлу Саксонскому и Польскому. Теперь явилась какая-то смесь благотворительности и несправедливости, уничтожившая все это. Когда Бирон впервые предстал пред императором, он бросился к его ногам, благодарил за дарованную свободу и просил не оставить его и впредь своими милостями. Петр III поднял его и сказал: «хотя вы и не можете сделаться опять герцогом Курляндии, я желаю все таки вознаградить вас так, чтоб вы могли быть довольны». Это заявление звучало весьма благородно, но смысл его не был таким. Хотя Бирон не мог получить Курляндию, все-же настоящий законный владетель этой земли был изгнан из нее Саксонский дом и особенно принц Карл были ненавистны императору по частным причинам, заслуживающим порицания. [125] Император хотел теперь выказать свою ненависть, насильно отнять землю у герцога Карла и отдать ее одному из своих голштинских родственников. Рассказ о намерениях императора относительно Бирона не входит в нашу задачу. Эти намерения остались, сверх того, только в проекте. В краткое царствование Петра III Бирон оставался в Петербурге и жил в доме своего зятя, барона Черкасова. Здесь, при дворе императора, где вновь свиделись столь многие лица, составившие несчастие друг друга, здесь встретились также Бирон и Миних. Чуствования всех этих лиц, особенно-же этих двух сановников, раскрыли бы, если-б были известны, психологам много новых, неизвестных еще, складок человеческого сердца. Когда Бирон и Миних свиделись в первый раз при дворе, император сказал, обращаясь к ним:

— «А, вот два старые добрые друга — они должны чокнуться».

Он приказал подать вина, сам налил и подал каждому стакан. В этот момент вошел в комнату Гудович и сказал что-то императору на ухо (узнано, что это был отдаленный намек, чтоб обратить внимание императора на будущую революцию, которому он не придал значения). Петр III вышел и долго не возвращался. Едва император удалился, Бирон и Миних оглянули друг друга строгим взглядом подавленной мести и одним движением оба поставили стаканы на стол и повернулись спиною друг к другу. Император возвратился, но, по счастью, забыл о примирении — едва-ли Бирон и Миних могли бы сдержать при этой сцене свои лица, которые выдали бы волновавшие их чувства.

Вскоре затем последовала известная революция 1762 года. Даже и после своего изгнания и при полном сознании своего бессилия, Бирон все таки остался палачом в душе и сказал по поводу переворота 1762 года: «Если-б Петр III вешал, рубил головы и колесовал, он остался бы императором». Взгляд Бирона может быть и верен, но применение его было бы ужасно для русского народа.

Перемена правления была весьма счастлива для Бирона. Екатерина II не чувствовала такой склонности к голштинскому дому, как Петр III, но вполне разделяла с своим супругом ненависть к саксонскому дому. Не обращая внимания на оскорбленное чувство отца и на нарушение верховных прав ленного владетеля, она написала Фридриху Августу II письмо, которое останется на всегда образцом коварной и неловкой насмешки. Она говорила ему, что спешит удовлетворить великодушное и столь часто повторявшееся ходатайство короля за герцога Бирона Курляндского и ожидает [126] только согласия его, как сюзерена, чтоб восстановить Бирона в его герцогстве. О принце Карле, законном герцоге Курляндии, она не упомянула ни единым словом. Соединенные представления короля и курляндских чинов ничего не помогли. Карл был до того стеснен в Митаве, что должен был бежать, чтоб не попасть в плен. Фридрих Август II, желавший избежать дальнейших усложнений, был настолько податлив, что предоставил разрешение вопроса самой императрице. Вскоре затем, в 1763 году, Бирон был силою восстановлен в Курляндии. В том же 1763 году умер король и его преемник Станислав Понятовский утвердил, в 1764 году, восстановление Бирона герцогом Курляндии. С этого времени герцог постоянно оставался в своей земле и правил ею с такою строгостью, что жалобы его подданных раздавались все громче. Спустя несколько лет, он передал управление своему старшему сыну.

Бирон умер в Митаве, в конце 1772 года, будучи 82 лет; русский двор оказал ту честь его памяти, что наложил, в январе 1773 года, восьмидневный траур по нем.

Бирон обладал умом и, после нескольких лет труда в России, хорошо знал российскую империю. Сверх того, он обладал вообще способностями управления и способствовал тому, что правление императрицы Анны считалось одним из самых славных царствований ее века. Впрочем, известно, что он получил очень посредственное образование; он даже не говорил по французски. Моральных качеств в нем вовсе не было. По характеру он любил роскошь, был властолюбив, честолюбив, неучтив, корыстолюбив, злопамятен и жесток.

Мы внаем уже, что Эрнст Иван Бирон женился некогда в Курляндии. Этот брак был заключен по желанию герцогини Анны, чтоб менее подозревали его фаворитизм. Бирон очень хлопотал, чтоб найти себе невесту, но богатые курляндские дворяне сильно затруднялись принять в свою семью человека без имени. Наконец, один дворянин согласился на это. Это был Вильгельм фон-Трота, прозванный Трейденом, человек очень хорошей фамилии, но находившийся в крайне стесненных обстоятельствах. Он выдал за Бирона свою дочь. Она называлась Бенигна Готлиба ¹³¹; родилась 4 октября 1703 года и вышла замуж за Бирона в 1722 году. Нам неизвестны душевные качества герцогини; [127] мы знаем только, что она была невыносимо горда, выказывала большую привязанность к своему мужу, умела с покорностью переносить его капризы и даже смягчать его гнев. Время ее смерти нам неизвестно.

Бирон оставил двух сыновей и одну дочь, жизни которых мы желали бы коснуться только слегка.

Петр ¹³² родился 4 января 1724 года. Многие лица петербургского двора утверждали, что слышали от своих отцов и дедов, будто Петр был сын Ернста Ивана, но не от мнимой его матери, Бенигны Готлибы... Говорили даже, будто черты лица Петра напоминали его мать. Петр получил в России весьма хорошее для тогдашнего времени образование. При ссылке отца он остался в Петербурге, так как страдал лихорадкой. Поправившись, он должен был разделить участь своего отца. По возвращении в Петербург, он был возведен Петром III в генерал-маиоры кавалерии. В конце 1760-х годов отец передал ему управление Курляндией. Потому-ли, что чины были вначале недовольны его отцом или-же впоследствии, по другим причинам, имели повод быть недовольны им лично, но известно только, что время его правления было весьма бурное. Виною этого было, по большей части, непомерное корыстолюбие герцога. Он собрал несметные богатства и, как бы предугадывая свое несчастие, купил много земель в Чехии и в Прусском государстве. Чтоб иметь возможность действовать по своей воле, он оказывал покровительство, раздавал подарки и деньги придворным и министрам в России, которые, однако, не помогли ему. Наконец, неудовольствие вышло наружу. Депутация от курляндских чинов отправилась в Петербург и Екатерина II, оставя в стороне справедливость и раздраженная тем, что герцог присоединился к Пруссии, присвоила себе право быть судьею между герцогом и чинами. Она уподобилась при этом тому судье в басне, который проглотил устрицу, а скорлупу отдал тяжущимся. Она завладела герцогством Курляндским... Депутация, не призванная к тому страною, является в Петербург и предлагает землю, располагать которою она не имела никакого права. В то же время к этому принуждают и герцога, и он пережил величайшее унижение, которое только может постичь государя. Летом [128] 1795 г. он должен был отказаться от владения Курляндией; среди белого дня, с большою торжественностию, в публичной аудиенции, императрица соблаговолила принять в Летнем дворце землю, предложенную ей депутацией; и в тот же самый день эта депутация явилась с визитом к своему низложенному герцогу. Можно было полагать, что такие злополучия поразят человека, но, говорят, он остался таким же. Он отправился путешествовать, объезжал свои земли и умер 13 января 1800 года.

Петр был женат три раза, и ни в одном браке не был счастлив. Вероятно, он сам был виноват в этом. Его первая жена была принцесса Вальдекская. Насколько нам известно, он разошелся с нею и она вскоре после этого умерла. После ее смерти он женился на княжне Юсуповой ¹³³. Она не могла жить с ним и вскоре покинула его. Он должен был выдать ей 80 000 рублей единовременно и выдавать по 20 000 рублей ежегодно. Она умерла, в России. Наконец, он женился на последней своей жене Анне Шарлоте Доротее ¹³⁴, рожденной фон-Медем ¹³⁵, из Курляндии. Долгое время он жил с нею весьма счастливо, но, наконец, удовольствие и этого брака было нарушено. Эта любезная женщина прославилась своею любовью к наукам, познаниями в эстетике и обширными влечениями ко всему прекрасному. Она очень богата. Последние года она жила в Берлине, теперь живет в Петербурге.

Только от одной ее герцог имел детей, и именно четырех дочерей. Екатерина Фридерика, самая старшая и богатая, которая по ее владению называлась герцогиней Саган, была сперва за принцем Роганом, но развелась с ним и вышла за князя Трубецкого, который тоже жил вдали от нее, в России. Вторая дочь, Мария Паулина, есть наследная принцесса Гогенцоллерн-гессенская, но редко бывает у мужа. Третья дочь, Иоганна Катерина, была при отце в последние годы его жизни. В это время он, конечно, не имел уже более качеств, необходимых для надзора за молодою, соблазнительною и веселою дочерью. Она теперь замужем за [129] герцогом д’Ацеренза-Бельмонте-Пиньятелли, который обыкновенно живет в Берлине. Четвертая дочь, Доротея, еще девушка.

Карл Эрнест ¹³⁶, второй сын герцога Эрнеста Ивана Бирона, родился 30 сентября 1728 года. Он воспитывался вместе с своим братом и разделил с ним участь своего отца. Петр III назначил его генерал-маиором пехоты. Отец всегда был недоволен им, а с своим братом он вечно ссорился из-за требования денег, при чем, как говорят, Карл Эрнест заявлял претензии не вполне неосновательные. Жизнь этого принца, вообще, полна незаслуженных несчастий и была сплетением заблуждений, ставивших его в самые неприятные положения. Мы не будем касаться, основательны или неосновательны эти заблуждения, но в общественном мнении они настолько повредили ему, что Екатерина II потребовала от него унизительного отречения от прав на наследование в Курляндии, в пользу его сына. Карл Эрнест умер в прусском поместье 16 октября 1801 г., в довольно стесненных обстоятельствах.

Женою его была полька из древнего и славного рода Понинских ¹³⁷. Жива-ли она еще — неизвестно. От этого брата произошли два сына и две дочери. Самый младший принц, Петр Алексей, камергер русского двора, имел процесс с своею теткою и ее дочерьми, который окончился в его поливу. Он теперь путешествует. Нам неизвестна судьба дочерей — Луизы Каролины и Анны Катерины ¹³⁸. Счастливая заря старшего сына, Каликста Густава, обещала ему блестящую жизнь. Екатерина II, желая огорчить герцога Петра, возъимела мысль воспитать при своем дворе этого молодого Бирона, как будущего герцога Курляндии — мысль, в которой она очень скоро раскаялась. Полковник Будберг ¹³⁹ был послан, в [130] начале 1790-х годов, секретно в Пруссию, вошел в переговоры с принцем Карлом Эрнстом Бироном, которые, как мы видели, окончились для принца не очень-то почетно, и привез в Петербург его сына, принца Каликста Густава. Императрица приняла его с такою изысканною милостью, что даже полагали, что может быть речь о браке его с великою княжною Еленою, которая впоследствии стала наследною привцессою мекленбург-шверинскою. Он жил в частном доме, но императрица часто призывала его к себе и разрешила ежедневно посещать ее и молодых великих князей. Даже великие князья посещали его. Однажды, когда он был у императрицы, она, представляя его одному придворному вельможе, стала говорить с этим вельможей о своем великодушном намерении помочь юному Бирону стать законным владетелем Курляндии и заключила знаменательными словами: «il me paratt que c’est de toute justice». Но вскоре затем ed показалось, равным образом, de toute justice не исполнить ожидания принца Густава Бирона и присоединить герцогство к империи. Блестящие надежды обращались мало-по-малу в дым и юный наследный принц Курляндии стал гвардейским офицером и камергером. Тем не менее, составленный императрицею и ею же брошенный проект имел ту выгоду, что сыновья принца Карла Эрнста Бирона (младший был тоже перевезен в Петербург вместе с матерью) получили очень хорошее образование. Их материальное положение также улучшилось, так как герцог был обязан выдавать за воспитание своих племянников, о чем он мало беспокоился, ежегодно, если мы не ошибаемся, 40 000 талеров и удовлетворить другие денежные претензии принца Карла Эрнста. Принц Густав Бирон купил поместье в Силезии, где он теперь и живет. Недавно он женился на графине Мальцан, отец которой имеет большие владения в этой провинции.

Дочь герцога Эрнста Ивана Бирона курляндcкого, Гедвига Елизавета, родилась 28 июня 1727 г. Она была очень хорошо воспитана в России. Уже в 1740 г. у отца просили ее руки. Удельный князь Саксен-Мейнингенcкий предлагал ей свою руку, и даже писал главе своего дома, королю Фридриху Августу II, прося его поддержать у герцога его предложение. Кто мог бы думать, что король скомпрометтирует себя в этом деле, а между тем так именно и случилось. Бирон имел наглость отклонить предложение принца. Вскоре затем произошла революция и Гедвига Елизавета последовала за родителями и братьями в Шлиссельбург и в место их ссылки. Здесь она очень скучала — только этому чувству можно [131] приписать ее решимость принять греческую веру. Императрица Елизавета узнала об этом и поспешила вознаградить это фальшивое религиозное рвение. Принцесса Гедвига Елизавета получила свободу, перешла 26 августа 1749 г. в греческую веру и сделана императорскою статс-дамою. У нея было довольно времени, чтоб покаяться в неловкой гордости отца, предназначавшего ее, вероятно, какому нибудь царствующему государю. Она была в летах и должна была выйти в 1759 г. за барона Александра Черкасова ¹⁴⁰ бывшего тогда поручиком императорской гвардии. Мы слышали, будто брак этот не был счастлив, и у них не было детей ¹⁴¹. Впрочем, мы ничего более не знаем о Гедвиге Елизавете ¹⁴². Ради дешевизны поселилась она в Дерпте, хорошеньком городке Лифляндии, и жила еще там в конце 1790-х годах ¹⁴³.

Примеч. переводчика. Эрнест Иван Бирон, 1690-1772. П. С. З. № 8154, 8167, 17341; Указ о регентстве Бирона (Кашпирев, II, 311); Автобиографическая записка Бирона (Воронцов, XXIV, 12); Письма Э. Бирона (Чтения, 1862, I, 129, 148; Вейдемейер, Обзор, III, 48; Архив, 1871, 1906; Осмнадц. век, III, 157, Сборник, XXXIII, 445; Соловьев, XX, 419, 469; XXI, 368, 369); Прошения и письма Бирона и его сыновей (Воронцов, II, 525); Письма принца Карла Бирона (Москвитянин, 1849, XX, 132; 1851, I, 125); Бумага Екатерины II (Сборник, VII, 138; XLII, 390); Дипломат. документы (Сборник, III, 449; V, 380; XII, 34, 204; XVIII, 115, 266, 270, 400; XX, 83, 111, 121, 139, 146; XXII, 19, 31; XXXVII, 213); Материалы суда и ссылки Бирона (Пекарский, бумаги Арсеньева, 161); Biron, Motifs de la disgrace d’Ernest Jean Biron (Buesching, IX, 383); Миних, 59, 65, 67, 70; Манштейн, 29, 45, 139, 193, 198, 248; Замечания на записки Манштейна (Старина, 1879, XXVI, 376, 379, 393, 402, 565); Шетарди, 1, 7, 20, 50, 64, 116, 123, 145, 182, 191, 213, 316, 628, 632; Russie, 45, 47, 50, 70, 71, 73, 74, 76, 78, 95, 183, 395; Castera, I, 157, 283, 286, 318; Записки княгини Н. Б. [132] Долгоруковой (Архив, 1867, 1); Rulhiere, IV, 422; Записки дюка лирийского, 1845, 122; Рондо, 52, 107, 111; Нащокин, 289; Шаховской, 6, 19, 23, 45; Позье, 61; Щербатов, 51; Казанова, 535; Болотов, II, 146, 431; Catherine, 126,131, 147, 248, 351; Записка шведского дворанпна (Россия, 1880, XI, 518); Писька дюка де-Лирия (Осмнадц. век, III, 63, 67,82, 116); Beschreibung des Zustandes von Europa im 1737 (Buesching, X, 3); Oeuvres historiques de Frederic II, 1830, II, 46; Воронцов, I, 207, 300; II, 16, 146, 640, 641; IV, 240, 277, 304, 338; V, 38, 127; VII, 49, 39; IX, 253; XIII, 335, 470, XXV, 94, 97; Архив прибалт. генерал-губернатора (Осмнадц. век, I, 398, 404, 418, 419; III, 269); Депеши барона Мардефельда (Россия, 1876, I, 401, II, 282); Письма Безбородко (Сборник, XXVI, 294); Письма Бирону и его жене (Беседа, II, отд. 2, 179); Записка Бирона (Время, 1861, VI, 524), Lebensgeschichte v. Muenich (Buesching, III, 406, 495, 498); Егор Столетов (Старина, 1873, VIII, 23). Бюлер, герцог Бирон (Старина, 1873, VII, 52): Koenig August III erklaert das Lehn vonKurland fuer erledigt (Buesching, III, 48); Соловьев, Биография герцога Бирона (Архив, 1867, 449); Анекдот о Бироне (Архив, 1874, I, 467, 0197); Карнович, Богатства частных людей, 158, 245; Ефремов, Эпиграмма на герцога Бирона (Архив, 1867, 473); Бюлер, Эпизоды из царствования Екатерины II (Русск. Вест., 1870, LXXXV, 45); Шубинский Арест и ссылка Бирона (Старина, 1871, III, 537); Современники Анны Ивановны (Старина, 1878, XXI, 340, 342, 344); Белов, Отношение Фридриха II к России (Россия, 1875, II, 370); Игнатьев, Из жизни княжны Е. А. Долгоруковой (Архив, 1866, 38); Есипов, Яганна Петрова (Истор. Вестн. 1880, I, 547); Корсаков, А. П. Волынский (Россия, 1877, II, 215, 234); К. Н. В., Две герцогини курляндские, (Истор. вестн., 1883, XIV, 567); Щебальский, Дело о герцоге Бироне, Чтения 1862,1,28; Чистович, Феофан Прокопович, 547; Хмыров, Перечень государей русских, 1870, 87; Reimers, I, 229; Карабанов, I, 482; III, 468; Пекарский, Ист. акад. наук, I, 320, 485, 488, 498, 518, 533, 563, 718, 720; Отеч. Зап. 1866, VII, 530; Вейдемейер, Двор, I, 8; Обзор, I, 136; II, 55, 122, 131; III, 3, 20, 47; Herrmann, IV, 548, 588, 605, 629, 637, 645, 651, 655; V, 151, 179, 266, 344, 348; Соловьев XIX, 161; XX, 415, 430, 449; XXI, 5, 9, 27, 45; XXV, 6, 302, 307; XXVI, 16; Winkelmann, 426; Russica, II, 663; Бантыш-К., Списки, 84, 89, 108, 115. 181, 188, 213; Долгоруков, II, 318; Карабанов-Долгоруков, 146. — В. Б.. [133]

XLI. КАРЛ БИРОН II.

Карл Бирон, старший брат герцога, еще в ранней молодости вступил в русскую военную службу. Он был произведен в офицеры, но вскоре затем, во время войны, взят в плен шведами. Бирон бежал из плена, отправился в Польшу и был полковником польских войск. Как только герцогиня Анна Курляндская вступила на русский престол, Карл Бирон отправился в Россию, где вскоре стал генерал-аншефом и, наконец, московским комендантом, чем был еще и при падении своего брата. Тогда были посланы приказания в Москву и Ригу арестовать его и рижского коменданта генерала Бисмарка, зятя герцога Бирона. Карл Бирон был отправлен тоже в ссылку.

В 1742 году он опять получил свободу. Это случилось как раз в то время, когда герцог был перевезен из Пелыма в Ярославль. Карл Бирон отправился в свои имения в Курляндию, где и умер.

Это был человек безнравственный и пьяница. Во время драк, в пьяном виде, он получил много ран, которые сделали его неспособным к службе.

Примеч. переводчика. Карл Бирон, 1723-1801. Прошение К. Бирона императрице Анне Ивановне (Россия, 1876, II, 281); Манштейн, 141, 202; Воронцов, IV, 364; VI, 5; Дипломат. документы (Сборник, XXXIX, 188); Георгий Конисский, История Руссов (Чтения, 1846, IV, 243), Сборник, X, 280. [См. примечание под № XL-м]. — В. Б.. [134]

XLII. ГУСТАВ БИРОН III.

Густав Бирон, младший брат герцога, был сперва в польской военной службе. По восшествии на престол императрицы Анны он переехал в Россию, стал маиором гвардии и очень скоро генерал-аншефом. Несчастие брата имело дурное влияние и на него, жившего тогда в Петербурге. Манштейн говорит в своей реляции: «На обратном пути из Летнего в Зимний дворец я был командирован арестовать генерала Бирона. Я нашел ¹⁴⁴ его в постеле и сказал ему, чтоб он проворнее вставал, так как я имею сообщить ему нечто весьма важное. Когда он, таким образом, подошел к двери, я взял его за обе руки и сказал, что именем е. и. в. арестую его, и что герцог, его брат, также арестован уже. Он стал звать стражу, но ему заткнули рот платком. Один из солдат, прежде чем вошел в комнату, имел предосторожность отвязать ремни от карабина. Этим ремнем связали мы ему руки, положили в сани, завернули голову в солдатскую шинель и отвезли в Зимний дворец, где уже находился герцог под надзором». Густав Бирон тоже отправился в Сибирь.

В 1742 году он был возвращен и ему было обещано место в армии, но он умер в Петербурге прежде, чем успел получить его.

Густав Бирон был человек честный, но без всякого образования, как и его братья; не отличался он и особенным умом.

Примеч. переводчика. Густав Бирон, 1700-1746. Манштейн, 9, 30, 163, 201, 214, 249; Воронцов, VII, 42; Хмыров, Густав Бирон, брат регента (Русск. Мир, 1862, № 2; Осмнадц. век, II, 235). См. примечание под № XL-м. — В. Б.. [135]

XLIII. ЭЙХЛЕР.

Эйхлер, немец, самого низкого происхождения, был флейтист на службе одного из князей Долгоруких, пользовавшегося особенною милостию Петра II. При помощи своего господина, Эйхлер получил место в императорской канцелярии.

В царствование императрицы Анны он стал кабинет-секретарем и в этом качестве исполнял многие поручения кабинет-министра Волынского ¹⁴⁵. Это делает честь способностям Эйхлера. Волынский был один из величайших людей России и человек довольно взыскательный. Он не держал бы Эйхлера так долго у себя на службе, если-б тот не обладал необходимыми для этого способностями. Эйхлер был замешан в ту ужасную инквизиционную историю, в которой Волынский поплатился своею головою. Эйхлер был признан виновным. Его били кнутом и сослали в Сибирь.

В царствование Елизаветы он хотя и был возвращен из ссылки, но без определения к делам. Нам неизвестны другие обстоятельства его жизни.

Эйхлер имел дочь. Она вышла за князя Хованского, имевшего суконную фабрику, поставлявшую сукно на всю русскую армию. Этот Хованский жил еще в половине 1790-х годов и часто приезжал в Петербург по делам поставок.

Примеч. переводчика. Иван Эйхлер. Депеши барона Акселя фон-Мардефельда (Россия, 1876, I, 102); Дипломат. документы (Сборник, V, 329, 377; XX, 140, 145); Манштейн, 189; Нащокин, 290; Стат. сов. И.. Эйхлер (Воронцов, VI, 325); Корсаков, А. П. Волынский (Россия, 1877, II, 277, 288; III, 234, 237, 241, 245); Соловьев, XX, 446. — В. Б.. [136]

XLIV. СОБАКИН.

Собакин ¹⁴⁶, русский крестьянин, собственно Савва Яковлевич, назвался же Собакиным после того, как при помощи богатства несколько поднялся над своим происхождением. Замечательный случай — избрать себе фамилию, напоминающую по русски нечто собачье.

Собакин начал с того, что в царствование императрицы Анны продавал рыбу. Он жил бедно, много сберегал, завел большую торговлю, делал поставки ко двору, стал зажиточным, предпринял широкие дела, был осторожен и счастлив, делал крупные поставочные контракты с правительством, накопил большое состояние, но жил всегда скромно, занялся ростовщичеством и оставил по своей смерти, в царствование императрицы Елизаветы, огромное богатство, приблизительно в 12.000 000 рублей.

Памятник Собакину на кладбище Александро-невского монастыря, из мрамора и бронзы, стоил больших денег, но безвкусен.

Потомки этого Собакина живут еще в Петербурге и пользуются почетом.

Примеч. переводчика. Савва Яковлевич Собакин, 1712-1784. А. Г. С., I, ч. 2, 351, 754; Дипломат. документы (Сборник, XIX, 455); Финансов. документы (Сборник, XXVIII, 175); Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 230, 344; X, 178: XLII, 387); Masson, 283; Гарновский, 28, 703; Карабанов, V, 679; Карнович, Богатства частных людей, 361; Соловьев, XXVI, 135; Саитов, 157. — В. Б.. [137]

XLV. ИВАН ГЕРМАН ЛЕСТОК.

Из всех даров природы, которыми мудрое Провидение осчастливило человечество, веселый нрав, конечно, наиболее желанный дар. Веселый нрав усиливает удовольствия и делает наслаждение ими более полным; он окрашивает темные предметы самыми светлыми красками; помогает легко переносить все печальные явления; укрепляет наш дух спокойным сном и надеждой, двумя наиболее действительными средствами отдохновения, предоставленными несчастным смертным; веселый нрав помогает с мужеством переносить величайшие неприятности, вольные и невольные, и ведет к глубокой старости без жалоб и скорби, наконец, к легкой смерти. Веселый нрав был дан в удел и тому, чью жизнь мы предлагаем в этом неполном очерке.

Иван Герман Лесток родился в 1692 году, в Ганновере; его родители были французы. Убежденные в непогрешимости своей религия и поэтому остававшиеся ей верными, родители его, почтенные граждане, мирно жили во Франции, пока страсть Людовика XIV к обращениям не принудила их покинуть родину. Увлеченный дурно понятыми религиозными целями своей супруги, г-жи Ментенон, этот монарх полагал, что искупит всяческие грехи своего правления насильственным обращением и преследованием своих протестантских подданных — обстоятельство, дающее довольно невыгодное представление об уме этого короля. По его приказанию Франция вступила в религиозную войну с своими же французами, которая хотя и велась собственно одною лишь стороною, но была крайне убийственна, как обыкновенно все войны, происходящие от различия мнений ¹⁴⁷. [138] Слабейшие должны были уступить. Они бежали в Германию, где их приняли в терпимые объятия; родители Лестока поселились в Ганновере. Отец, довольно искусный хирург, вступил в службу герцогского еще тогда двора.

Своего среднего сына, о котором идет речь и который показывал склонность и способности, он обучил также хирургии и так удачно, что сын вскоре достиг необыкновенного искусства. Генрих рано развил свой большой ум и предприимчивый дух. Сцена, на которой он находился, была для него мала. От путешественников, прибывавших из России, он слышал, что способность всякого рода, безразлично, была вернейшим средством добиться там богатства и почета. Он надеялся, что на этом театре будет в состоянии сыграть более значительную роль.

В 1713 году молодой Лесток отправился в Петербург и так как в то время русский двор нуждался в способных людях, то ему посчастливилось очень скоро поступить в службу Петра I, в качестве хирурга. Император назначил его своим лейб-хирургом. Это место сблизило его с монархом. Он был обязан сопровождать его и его супругу во всех путешествиях, даже в увеселительных прогулках по воде. При этих случаях, его шутки, часто нескромные, подвергали его наказаниям от руки самого императора. Вспышки его веселости или, лучше сказать, его эксцентричное поведение и необдуманность навлекли на него, наконец, немилость императора. Проступок его неизвестен. О нем не говорят ни историки, ни устное предание. Сам Лесток, всегда откровенный и довольно часто болтливый, никогда не говорил об этом проступке; он говорил только, что на него пожаловался один из придворных служителей. Судя, однако, по наказанию, можно думать, что его проступок был не маловажный. Петр I послал его в 1718 г. в Азию, в город Казань. Там он жил до смерти государя и своим искусством приобрел большое доверие, приличное содержание и некоторый достаток, необычный в той стороне для лиц его категории.

Екатерина I вспомнила о добрых услугах, оказанных ей Лестоком в 1716 г., во время ее болезни, в путешествии по Голландии. Она вызвала его в 1726 г. и дала ему место хирурга при дворе своей дочери Елизаветы. С этого момента Лесток представлял своей повелительнице доказательства своей непоколебимой верности. Уже по смерти Петра II он хотел помочь ей овладеть русским престолом, но царевна не имела тогда мужества [139] отважиться на такой шаг. Он с досадой увидел, что его план отвергнут, но все таки возобновил чрез одиннадцать лет свои предложения о насильственном восшествии на престол, во время младенчества императора Ивана Антоновича под опекой его матери, великой княгини Анны Карловны ¹⁴⁸, принцессы Брауншвейгской, рожденной принцессы Мекленбургской. Теперь эти предложения произвели впечатление на Елизавету. Она согласилась на все, что предлагал Лесток. Он сделал все необходимые распоряжения, вообще довольно рискованные. Его необыкновенные усилия удались. Это тем более удивительно, когда знаешь участников предприятия. Это были: Михаил Воронцов ¹⁴⁹, камер-юнкер царевны Елизаветы и очень еще молодой человек; Лесток — хирург; Шварц, бывший музыкант, не имевший, вероятно, никакого музыкального таланта, и Грюнштейн, гвардейский солдат. Из знатных и почетных лиц только французский посланник маркиз де-ла-Шетарди ¹⁵⁰ и секретарь его посольства знали в общих чертах о плане революции, но вовсе не были знакомы с подробностями этого плана. Главным двигателем в этой машине был Лесток и неоспоримо, конечно, что без него Елизавета никогда не была бы императрицей России. Он, обладавший гением и государственными познаниями, знал, что возмущение в России должно быть приятно французскому двору, так как могло представить, быть может, большее влияние французской системе. Но его совету, царевна, желая переманить Шетарди на свою сторону, начала с ним дружить, в чем ей помогали Лесток и Воронцов и что содержалось в строгой тайне. Затем Лесток, в качестве соотечественника и под видом особой привязанности своей семьи к ее коренному отечеству, обратился к французскому послу, сообщил ему главные основания плана и требовал от него денег для выполнения этого плана. Шетарди, видевший в [140] этом предприятии большие для себя выгоды, передал ему в течении нескольких дней 90 000 дукатов и потом еще 40 000 дукатов. Лесток был так осторожен, что ни разу не появлялся в доме посольства. Он, Шетарди и его посольский секретарь вели переговоры при дворе и в обществе. Переговоры были всегда кратки, так как посольство никогда не знало подробностей предприятия, и ему сообщались по временам лишь результаты предпринятых уже мер. Если им нужно было переписываться, они клали записочки в табакерки и таким образом вели корреспонденцию. Но как ни были предусмотрительны Лесток и его сообщники, они не могли, однако, избежать некоторой огласки. Подробное описание всего хода этой революции входит в область истории императрицы Елизаветы. Ход этой революции полу вил уже отчасти общую известность. Кто не знает сцен, происходивших во время кризиса этого события: как граф Остерман, извещенный о больших денежных суммах, полученных Шетарди, обратил внимание регентши Анны, как на эти суммы, так и особенно на Лестока, который, как он узнал, ведет тайные сношения с французским посольством; как Финч ¹⁵¹, английский посланник, предостерегал Анну; как граф Левенвольде, получив сведения о готовящемся перевороте, разбудил ночью регентшу, чтоб уведомить ее об опасности угрожающей императору, ей и ее супругу; как в письме, полученном будто-бы из Бреславля, регентшу извещали о поведении Елизаветы и советовали арестовать Лестока; как, вследствие всех этих обстоятельств, Анна имела горячий разговор с Елизаветою; как Елизавета, по слабости духа, валилась слезами; как Анна, столь же слабая, как и Елизавета, далась в обман этими слезами; как Елизавета, объятая страхом и ужасом, поспешила домой и умоляла Лестока бросить всю затею; как он старался успокоить ее и даже укрепить в намерении поторопиться привести план в исполнение; как он, во время самого жаркого и важного объяснения с Елизаветою, наскоро набросал на клочке бумаги монахиню и виселицу, и тем намекнул принцессе, что, при дальнейшем промедлении, ей предстоит принять образ инокини, ему — быть повешенным, и как он, наконец, поборол все трудности, в ночь с 24 на 25 ноября 1741 г. отправился с царевной и камер-юнкером Воронцовым в гвардейские казармы, начал, окончил революцию и (возвел) Елизавету на престол ее отца? [141]

Первые дни царствования этой государыни прошли в арестах и милостях, причем те и другие были равно незаслуженны. Новая монархиня, казалось, была воодушевлена только благодарностью к Лестоку. Как человек проницательного ума и, вследствие ума и по своей опытности, как тонкий и верный знаток человеческого сердца, Лесток, с свойственною ему откровенностью, тогда уже говорил своей повелительнице, что он предвидит, как она забудет его услуги, наградит его неблагодарностью и, в конце концов отдаст его на жертву его нынешним и будущим врагам. Хотя Елизавета и заклинала его в своей неизменной благодарности, говорила ему, что если она когда-либо дойдет до подобных мыслей, ей в настоящее время столь чуждых и противоестественных, то ему стоит только написать, напомнить о своих услугах и об этом разговоре — Лесток, с обычною своею игривостью, засмеялся, но всегда был убежден в справедливости своего мнения и не забывал при случае напоминать императрице, что его мнение о характере этой государыни и о судьбе, какую он ожидает от нее, остается все то же. Однако, как ужо сказано, в первое время она вся была проникнута благодарностью к Лестоку. Она возвела его в действительные тайные советники ¹⁵², сделала его своим первым лейб-медиком и директором всех медицинских канцелярий. Мы не знаем много-ли он получал как лейб-медик, но место директора сопряжено было с жалованьем в 7.000 рублей (страшно большая сумма для того скупого времени). Это место было тем значительнее и сановитее, что в России ни один врач и ни один хирург не мог практиковать, если не был записан в этих канцеляриях и не был испытан ими, и все аптеки содержались правительством. Он был обязан, как лейб-хирург, пускать кровь императрице и получал за каждый раз по 2.000 рублей — преимущество, обеспечивавшее ему равным образом значительный годовой доход. 30 декабря (1741 г), в тот самый день, когда она пожаловала ему почетные места и должности, [142] она присоединила к этому еще знак величайшей милости, подарив ему свой портрет, брильянтами украшенный, причем разрешила носить его на голубой ленте, на шее, подобно орденскому знаку. Как ни было лестно это отличие, ему все таки казалось, что оно звучало некоторого рода пренебрежением, так как он не получил при этом никакого ордена. Лесток охотнее удовольствовался бы простою лентою, которая и по внешности приравняла бы его к другим сановникам высшего класса. С свойственною ему искренностью он часто высказывал, это свое желание, но Елизавета, неизвестно по какому предубеждению, никогда не обращала внимания на такое его желание. Между тем, только предубежденное мнение могло руководить в этом случае волею императрицы, потому что люди, значительно низшего происхождения и, в чем Елизавета сама уже могла сознаться, несравненно меньших заслуг, были ею щедро увешаны орденами. Равным образом и из заграницы Лесток получил звания и подарки. Король польский и курфирст саксонский Фридрих Август II, ревностно продолжавший дружественные отношения своего отца к русскому двору, при всех, часто происходивших в России, переменах правительств, считал своею обязанностью всем любимцам государей в России представлять доказательства своего благоволения. В первые же дни 1742 года он возвел тайного советника Лестока в графское достоинство и подарил ему свой портрет, щедро усыпанный брильянтами, для ношения в петличке. Граф Лесток занимался делами, сопряженными с занимаемыми им должностями, и, по требованию самой же императрицы, трудился и над государственными делами. Это вмешательство Лестока в дела, вовсе не входившие в круг обязанностей собственно его должностей, возбудило неудовольствие тех, которые желали предоставить исключительно себе ведение этих дел. Своим беззаботным поведением, даже в случаях наиболее серьезных и важных, он дал своим врагам случай и повод возбудить против него императрицу. Его непринужденность, переходившая иногда в легкомыслие, но еще более природная, свойственная ему подвижность, его необузданная откровенность и всякого рода дебоши, которые, конечно, могли казаться опасными в лейб-медике, сделали его подозрительным в глазах императрицы. После бракосочетания цесаревича, позже императора Петра III, Лесток выражал большую преданность этому принцу и его супруге, не имея при этом ничего иного в виду, как быть всегда в веселом обществе великой княгини и слушать ее остроумные беседы. Этими то ничтожными обстоятельствами воспользовались самые [143] горячие противники Лестока, великий канцлер граф Бестужев-Рюмин и генерал-фельдмаршал граф Апраксин ¹⁵³, чтоб свергнуть его. Это было им легко сделать, так как государыня не была способна ни обсудить что-либо, ни быть благодарною. Бестужев и Апраксин говорили ей, что Лесток работает с берлинским и стокгольмским дворами во вред русской системе, что он находится в тайной связи с прусским посланником и враждебен австрийскому двору. В то же время они нашептывали императрице на ухо: соглашение Лестока с великокняжеским двором легко может иметь в виду революцию, при помощи которой он желает прежде времени возвести цесаревича на русский престол. Чтоб сделать эту инсинуацию более правдоподобною, они прибавляли, что Лесток уже задумывал было возвести на престол Петра III, вместо императрицы Елизаветы. Ничего не могло быть нелепее этих обвинений, которые, как легко понять, ничем не могли быть доказаны. Тем не менее, слабая императрица допустила стать несчастным того человека, которому она была обязана величием своего положения.

В 1748 году она приказала арестовать его и отвести в петербургскую крепость, где был учрежден суд над ним. Ведение этого суда было до того несправедливо, что возмущало всякого беспристрастного человека; только для веселого графа Лестока оно было новым источником забавы. Но скоро веселость покинула его, по крайней мере, на некоторое время. Для обвинения его необходимо было собственное сознание, чего никоим образом нельзя было добиться от него. Хотели силою вынудить от него сознание и в 1749 г. пригрозили ему пыткой. Но это варварское средство оказалось ненужным. Нескольких легких ударов кнутом было достаточно, чтоб граф Лесток сознался в преступлениях, о которых он никогда и не думал и которые принял на себя, лишь бы избежать более жестоких страданий. Между тем, хотя и было его сознание в преступлениях, но все же не было доказательств. Враги ни в чем не могли изобличить его; но, решившись удалить от дел, погубить его и расхитить его имущество, они начали тянуть процесс. Назначена была комиссия, члены которой содержались на его счет. [144] Уже этим значительно расхищалось его имущество. Как вообще расточительно выдавалось содержание комиссии и как произвольно делались обманы всякого рода, можно видеть уже из того, что комиссия имела наглость вывесть счет на перья, чернила и бумагу в 800 рублей! Над этим бесстыдством Лесток не переставал хохотать. В 1750 г. процесс был окончен. Приговор, которого беспечная Елизавета, быть может, вовсе и не читала, но все же подписала, показал всю (суровость) этой государыни, которую она сама и не думала иметь, и раскрыл всю жестокость его врагов, которые собственно и были его палачами. Теперь, когда Лесток узнал уже свой приговор, он полагал, что настало время напомнить деликатным образом императрице о его заслугах и об ее благодарности. Он написал государыне, но его письмо осталось без ответа. К чести Елизаветы можно, однако, думать, что враги Лестока вовсе и не передавали ей этого письма. Несчастный Лесток, потерявший еще в 1748 г. все свои должности, звания и отличия, был теперь объявлен лишенным их. Только графское достоинство, которое дано ему не Россией, не могло быть отнято у него. Лесток имел большие богатства в домах, имениях и драгоценностях, которые он получил от императрицы Елизаветы еще в счастливое для него время. Чистыми деньгами только было у него найдено 40 000 рублей. Все это было конфисковано и раздарено по большей части его врагам. Так, напр., Апраксину достался дом ¹⁵⁴ графа Лестока в Петербурге. Потеря всего этого имущества мало тронула бы графа, но телесные наказания, которым имели бесстыдство подвергнуть его, удручили на некоторое время его дух. Он получил в крепости позорное наказание кнутом. Когда зажили раны, причиненные кнутом, он был отвезен в Углич, провинциальный город на Волге, в ярославском наместничестве, в место его ссылки. Там оставался он до 1753 года.

Неизвестны причины, побудившие правительство взять графа Лестока в 1753 г. из Углича и перевезти его в Великий-Устюг, провинциальный город архангельского наместничества. Его третья жена сопровождала его повсюду.

О пребывании его в Угличе и Великом-Устюге ничего неизвестно. Оно было, конечно, столь же стеснительно, как были [145] ограничены средства, отпускавшиеся на его содержание. Он оставался в Великом-Устюге до 1762 года.

Петр III, добродетельный монарх, старавшийся исправить многие несправедливости своей тетки, возвратил графа Лестока из ссылки, но, кроме почета, почти ничего не дал ему. Хотя он и должен был получить опять все свое имущество, но он мог отыскать только дом свой, так как все движимое разошлось во время его ссылки по многим рукам. Хотя он и искал свои камни, драгоценности и мебель в императорском конфискационном складе, но ничего ценного найти не мог. Он пожаловался императору и этот монарх, шутя, посоветовал ему самому разъискивать свои вещи, которые он может признать и которые, вероятно, находятся в частных домах, и брать, где только он их найдет. Это позволение дало графу Лестоку новую пищу его склонности позабавиться, которую он еще сохранил. Он издавна знал людей, неблаговоливших к нему. Он отправлялся в их дома, и так как они не ожидали его посещения, то и не принимали необходимых предосторожностей. Находя в этих домах что либо из своих картин, серебряных вещей или драгоценностей, он без всяких разговоров уносил их, уверяя, что эти вещи его и что он действует по приказанию императора. Жаловаться на него не решались и он, таким образом, собрал часть своих вещей. Вероятно, Петр III довел бы Лестока до его прежнего благосостояния, если-б этому не помешала (кончина этого государя).

Екатерина II была настолько великодушна, что привела в исполнение вероятные намерения своего супруга. Она опять назначила графу Лестоку прежнее определенное содержание в 7 000 рублей, не возлагая, однако, на него прежних обязанностей, которые были бы крайне тяжелы в его преклонных летах. Это соответствовало и желанию Лестока, который не хотел уже ничем более заниматься. Единственный человек, с которым он говорил еще о делах, был французский посланник барон Бретэйль ¹⁵⁵. Сам посланник дал к тому повод. Мы упоминали уже о 40 000 дукатах, полученных Лестоком от маркиза де ла-Шетарди для содействия восшествию на престол Елизаветы. .... В царствование Елизаветы Петровны, из этой суммы была уплачена только половина ¹⁵⁶. [146] Причины этого должно искать в начинавшемся уже тогда беспорядочном государственном хозяйстве. Между тем, но падении Лестока, его враги стали утверждать, что он получил деньги для уплаты французского долга, но растратил их. Бретэйль обратился к Лестоку, который, однако, съумел отклонить от себя эти хлопоты, потому что, как-он говорил посланнику, он предвидит, что все его усилия окажутся бесплодными.

После того как Лесток, в 1762 году, выразил Петру III и Екатерине II лично свою благодарность за их к нему милости, он более не появлялся при дворе. Он остерегался скользкой почвы, на которой он уже два раза падал. Небольшой кружок друзей, воспоминание чрезвычайных событий его жизни и утехи обеденного стола составляли всю его отраду. Но и они должны были прекратиться, так как он вскоре по возвращении начал прихварывать. Умеренный по необходимости образ жизни в изгнании сохранил его, быть может, так долго. По возвращении из ссылки, он, казалось, обладал нерасстроенным здоровьем; но вскоре затем стали проявляться опасные признаки, мало-по-малу умножавшиеся и ставшие, к старости, а еще более вследствие его невероятной нечистоплотности, смертельными. Не будет преувеличением, если скажем, что Лесток был заеден насекомыми. Он умер в 1767 г., оставаясь реформатского исповедания.

Лесток был гениальный человек. Он обладал проницательным умом, необыкновенным присутствием духа, верным суждением, глубоким знанием людей и добрым сердцем, которое, однако, к сожалению, очень часто заблуждалось, благодаря его легкомыслию. Свои великие способности он развил науками и познаниями, особенно же в политике. Впрочем, он обладал неунывавшею веселостью, был жив и резв до последних дней жизни, беззаботен и крайне невоздержен на язык — недостатки, которыми он вредил другим и, что еще важнее, самому себе гораздо более, чем могла бы повредить ему злоба.

Лесток имел трех жен. Кто была первая его жена — неизвестно. Она, кажется, умерла задолго до успехов Лестока. Быть может, она была с ним в Казани. Вторая жена его была немка, простого происхождения, по фамилии Миллер. Она была некрасива, нечистоплотна и любила выпить; тем не менее (вот как трудно [147] разгадать и измерить причины и действия любви) эти прелести находили своих поклонников. В то время жил в Петербурге саксонец Курт фон-Шенберг, красивейший мужчина своего времени ¹⁵⁷. NN была поражена его красотою и делала ему под рукою предложения, которые были настолько не двусмысленны и не секретны, что были всем известны в Петербурге. И что же? Шенберг отверг предложение красавицы NN, стать фаворитом которой зависело только от него, и предпочел цепи графини Лесток.

Третья жена Лестока была Мария Аврора, баронесса Менгден. И этот брак был оригинален: могла-ли Аврора любить человека, который, произведенною им революциею, сделал несчастными как ее сестру, известную Юлию Менгден ¹⁵⁸, так и многих ее родственников. Впрочем, графиня была прелестная женщина и [148] верная подруга своего мужа. В день, когда он был арестован, она была в церкви и у причастия. Можно себе представить ее удивление, когда она не нашла мужа дома. Она поехала к нему в крепость, чтоб никогда уже не расставаться с ним. Когда она возвратилась из Великого Устюга и благодарила Петра III, она сказала ему: «Ваше Величество все такой же любовный, человеколюбивый государь, каким и были. Ваше великодушное сердце прощает своим врагам, но, поверьте мне, ваша доброта погубит ¹⁵⁹ вас. Все таки необходимо казнить многих людей, которые известны как ваши враги». — «Ах, графиня», отвечал император, улыбаясь, «имейте сострадание к этим бедным людям. Разве я не то, чего только мог желать — не император России? Неужели необходимо с кровопролития начинать царствование? Предоставим жить этим людям, которых я своими благодеяниями направлю на лучшие мысли». Графиня жила, как и ее муж, в тиши, и никогда не являлась ко двору. По смерти графа, она отправилась в Лифляндию, где Екатерина II предоставила ей пожизненно доходы с 30 гакенов ¹⁶⁰ земли. Там жила она еще в 1794 году.

Лесток не оставил детей, но он имел двух братьев, от которых у него была многочисленная родня, получившая из имущества графа до 10 000 рублей. Остальное досталось жене его. Его старший брат, Иван Павел, умер, кажется, в 1740-х годах; мы не внаем какую он занимал должность. Он оставил трех сыновей: Иоанна Лудвига, королевско-прусского военного и городского советника в Кенигсберге; Августа, королевско-польского и курфирсто-саксонского полковника в Дрездене, и Христиана Вернера Теодора, императорско-русского полковника. Младший брат графа Лестока, Лудвиг, был полковник прусской службы и умер в семилетнюю войну. Он оставил одного сына, Вильгельма, прусского поручика в гусарском полку Цитена, и одну дочь — Анну Софию Гедвигу. Поручик Вильгельм Лесток, вероятно, тот самый, который прославился в последнюю войну, как прусский гусарский генерал. Умерший полковником саксонской службы, Лесток замечателен преимущественно тем, что прославившийся в новейшей истории Польши генерал Домбровский ¹⁶¹ воспитан в его доме и отчасти им самим. [149]

Примеч. переводчика. Иван Герман Лесток, 1692-1767. Указ Елизаветы (Старина, 1871, III, 530); Бумаги Елизаветинского царствования (Осмнадц. век, IV, 87, 92); Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 129; XXVII, 464; XLII, 246); Реляция восшествия Елизаветы на отеческий престол (Архив, 1872, 1169); Записка канцлера Бестужева (Воронцов, XXIV, 60); Допросные пункты Лестоку (Воронцов, IV, 160); L’arret et disgrace du comte de L’Ectocq (Воронцов, XXV, 121); Письма Лестока (Воронцов, I, 516; IV, 171; «Рус. Старина», 1877, XVIII, 480); Манштейн, 213, 230, 232, 243, 245; Замечания на записки Манштейна «Рус. Старина», 1879, XXVI, 593), Шетарди, 398, 513; Russie, 49, 84, 85, 88, 90, 96, 98, 110, 182, 395; Castera, 1, 72, 95, 160; Katharine, 12, 15, 22, 100, 102; Миних, 91; Болотов, II, 231; Штелин, Сказания о Петре В., 1778, 445; Позье, 63; Extraits des depoeches du comte Bernis (Воронцов, III, 328); Воронцов, I, 471, 499, 512, 531, 549; II, 29; III, 323, 672, 677; IV, 81, 261, 264, 353; V, 9, 10; VI, 180; VII, 207, 526; XXV, 18, 38, 101, 104, 110, 114, 121; Антидот (Осмнадц. век, IV, 303, 305); Дипломат. документы (Сборник, V, 425, 451, 461; XVIII, 19, 98); Финансов. документы (Сборник, XXVIII, 48); Nachrichten von_dcm Grafen L’Estocq (Buesching, II, 435); Письма гр. Шувалова (Истор. Вести., 1881, IV, 930); Хмыров, Гр. Лесток (Историч. статьи, Спб., 1873); М. И. Семевский, Лесток (Чтения 1884, III, 1); Ursachen der Regierungs-Veraenderungen in dem Hause Romanow (Buesching, I, 16, 32); Петров, Камерфурьерский журнал (Осмнадц. век, II, 226; Н. Ф. Лопухина («Русская Старина» 1874, XI, 1); Пекарский, Ист. акад. наук, 1, 14, 30, 40, 43, 726; Хмыров, Густав Бирон (Осмнадц. век, II, 289); Бантыш-К., Словарь, III, 174; Долгоруков, II, 318; Herrmann, IV, 680, V, 9, 65, 113, 180, 185, 190, 206, 210, 266; Соловьев, XVI; 257, 366, XIX, 163; XXI, 148, 161, 223, 301; XXII, 248; XXV, 7; Russica, II, 678. — В. Б.. [150]

XLVI. ШВАРЦ.

Шварц, немец простого происхождения, был первоначально музыкантом в Петербурге. Он был музыкант неискусный и едва кормился своею музыкою. Естественно, что он пытал счастья на других путях. Он имел случай сделать путешествие в Китай и, как человек с головой, вынес из него большую для себя пользу. По возвращении, Шварц был определен в академию наук с содержанием столь ничтожным, что он не мог им жить.

В этом-то печальном положении ему открылись более радостные перспективы. Он был знаком с Лестоком, который съумел воспользоваться им, как человеком предприимчивым. Лесток сообщил ему в общих чертах план революции и поручил ему уговорить гвардейских солдат содействовать предстоящему восшествию на престол царевны Елизаветы. Шварц принялся за дело с необыкновенною ловкостью и решимостью и, вместе с Лестоком и Воронцовым, своими неутомимыми хлопотами много содействовал счастливому исходу революции 1741 года. Елизавета подарила ему за это значительные поместья и назначила армейским полковником. Это был лишь почетный титул — он никогда не был в военной службе, которую и не знал.

Шварц переехал в свое поместье, где и оставался. Там же застигла его и смерть, не особенно почетная: крестьянская девушка заколола его вилами, когда он силою хотел сделать ее своею наложницею.

Примеч. переводчика. Кард Иванович Шварц. Дипломат. документы (Сборник, VI, 396, 438, 463, 468); Воронцов, XXV, 42, 101, 104, 105; Шетарди, 398, 412; Russie, 83, 89; Куник, Писцевые книги ижорской земли, I, VII; Herrmann, V, 16; Соловьев, XXI, 150, 152. — В. Б.. [151]

XLVII. ГРЮНШТЕЙН.

Необходимость нравственного образования тогда только становится очевидною, когда тот, у которого нет этого образования, почувствует, что несчастлив именно вследствие этого недостатка.

Грюнштейн, саксонец, простого происхождения, был простой гвардейский солдат и трудился в своей роте, вместе с Шварцом, в пользу Елизаветы. По восшествии ее на престол, Грюнштейн был назначен адъютантом с чином бригадира ¹⁶² при вновь учрежденной лейб-кампании ¹⁶³. Он получил большие поместья и скоро стал генерал-маиором. У Грюнштейна не было ума, и еще менее нравственности, чтоб вести себя сообразно своему положению. Он доказывал ежедневно, что рожден быть только солдатом, которого может сдержать лишь строгая военная дисциплина. Наконец, он даже в публичных местах стал неприлично выражаться об императрице и ее (приближенных). Он был арестован, наказан кнутом и сослан в Великий-Устюг.

В 1762 г. он был возвращен и отправился в дарованные ему некогда имения. Дальнейшая его судьба нам неизвестна.

Примеч. переводчика. Юрий Грюнштейн. Дипломат. документы (Сборник, VI, 392, 460, 506); Манштейн, 230, 243; Позье, 64; Воронцов, XXV, 42; Елизаветинские лейб-кампанцы (Архив, 1880, II, 6); Наталья Федоровна Лопухина («Русская Старина», 1874, XI, 233); Herrmann, V, 193; Соловьев, XXI, 151; XXII, 5; XXIV, 439. — В. Б.. []

XLVIII. АЛЕКСЕЙ РАЗУМОВСКИЙ I.

Прочитав эту книгу, читатели заметят, конечно, что ни при одном правительстве в России не было столько (выдвинуто от простого звания людей), как в правление императрицы Елизаветы. (Высшее общество) кишело крестьянами, конюхами, кучерами, солдатами и лакеями, которые, сознавая свои неспособности, хотя и не определялись на государственную службу, но занимали важные придворные должности, обвешивались орденами и получали страшные богатства.

Алексей Разумовский был сын украинского крестьянина. Из за своего прекрасного голоса, он был принят певчим в церковь какого-то маленького городка. Полковник Вишневский взял его оттуда к себе в услужение. Он рекомендовал его потом обергофмаршалу графу Левенвольде ¹⁶⁴ который дал ему место в хоре императорских певчих. Здесь увидала его царевна Елизавета и была поражена его красивым лицом (и голосом). Елизавета сделала предложение Разумовскому (поступить к ее двору). Она упросила графа Левенвольде оставить ей этого молодого человека.

Алексей стал сперва певчим и, когда начал терять голос, бандуристом при царевне Елизавете. Около этого же времени, один из ее приближенных, Шубин, по приказанию императрицы Анны, был сослан в Сибирь. Его место стало вакантным. Цесаревна Елисавета повышала Разумовского, как могла, и вскоре сделала его главным интендантом всего своего двора. По смерти императрицы Анны, Елизавета, получившая тогда уже более свободы, назначила его, незадолго до своего восшествия на престол, своим [153] камер-юнкером… Императрица Анна видела, что Разумовский пользуется своим счастием скромно и умеренно; сверх того, она все еще надеялась, при помощи какого либо брака, удалить царевну, которая, как дочь Петра I, была для нее неудобна — по этим-то соображениям она признавала необходимым щадить чувствительность Елизаветы и не тревожила ее (приближенных).

Как только Елизавета взошла на престол, (положение Разумовского еще более упрочилось). В первые же дни своего царствования, императрица возвела его в каммергеры. В день коронации этой государыни он сделан обер-егермейстером, русским графом и кавалером ордена св. Андрея Первозванного. Наконец, он получил звание генерал-фельдмаршала. Богатства, полученные им мало-по-малу, были неисчислимы.

….....

(Вследствие возвышения при дворе) молодого Шувалова (Ив. Ив.), Разумовский потерял свои права, (но) до самой смерти императрицы, пользовался теми же отличиями и почетом.

По смерти Елизаветы он переехал в Аничковский дворец ¹⁶⁵, который для него и был выстроен. Так как он думал, что не может полагаться на благоволение нового государя Петра III, хотя они были, вообще говоря, в хороших отношениях, то он, по русскому обычаю ¹⁶⁶, подарил императору по случаю переезда его в Зимний дворец, великолепную палку и миллион рублей. Несколько месяцев спустя последовало (восшествие на престол Екатерины II).

Разумовский прожил еще несколько лет при следующем правлении, почитаемый и ценимый всеми, кто его знал. Он редко видел двор, не избегая его, однако, нарочно, и, напротив, был очень доволен, если придворные и вообще высшее общество собиралось у него. Сама императрица посещала его иногда.

Мы слышали, что Алексей Разумовский умер в 1770-х годах.

Лица знавшие его, говорят, что он был красивый, честный и добродетельный человек, но ограниченная голова. Ему никогда не поручалось никаких дел, потому что Елизавета хотела щадить [154] его и даже издала для этого приказ, чтоб никто не осмеливался подавать ему ни просьб, ни записок.

Утверждают ¹⁶⁷, будто Разумовский имел восемь детей, к числу которых должны быть отнесены все братья и сестры Закревские, но лица, которые могли это знать, уверяют, что один только тайный советник и президент медицинской коллегии Закревский был сын графа Разумовского. Закревский имел, сколько нам известно, трех дочерей, из которых одна вышла за генерала Павла Потемкина. Две же оставались девушками еще в 1790-х годах, и обе не так хороши, как их старшая сестра. Закревский умер, кажется, в конце 1790-х годов.

С возвышением графа Алексея Разумовского, в Петербург приехали, вероятно, многие с этою же фамилиею. Так, в Петербурге были две девицы Разумовские, из которых одна вышла за бригадира Деденова, человека крайне странного и для общества невозможного характера. Нам неизвестно в каком родстве была она с графом Алексеем Разумовским.

Примеч. переводчика. Алексей Григорьевич Разумовский, 1709-1776. Письма А. Разумовского (Архив, 1876, I, 488); Письма Елизаветы Петровны (Архив, 1870, 273); Письма Шувалова (Архив, 1870, 1393, 1401); Тайная канцелярия при Елизавете («Русская Старина», 1875, XII, 528); Бумаги Екатерины II (Сборник, XXVII, 347); Письма Гримма (Сборник, ХХХШ, 40); Дипломат. документы (Сборник, VI, 439; ХVIII, 27; XIX, 467); Шаховской, 50, 57; Манштейн, 243; Masson, 429; Russie, 99, 100, 123; Castera, 1, 74, 135, 156; II, 171; Segur, I, 347; Воронцов, I, 7, 12, 20; VI, 215, 316; VII. 213; Храповицкий, 68, 346; Державин, 434; Catherine, 112, 150; Щербатов, 101; Reimers, I, 252; Нелепые слухи о Разумовском (Пекарский, Бумаги Арсеньева, 338); Пекарский, Ист. акад. наук, I, 512, 514, 675; Васильчиков, Семейство Разумовских, Москва, 1869; Карабанов, II, 489; III, 275; IV, 379, 385; V, 130; Барсуков, Иоасаф Батурин (Россия, 1875, I, 176); Сочинения Державина, изд. Грота, IX, 723; Бантыш-К., Словарь, IV, 264; Списки, 95, 192, 290; Карабанов-Долгоруков, 109; Кн. Лобанов Рост., Родословн. кн., 70; Карнович, Богатства частных людей, 281; Вейдемейер, Двор, I, 2; Herrmann, V, 265; Соловьев, XXI, 159; XXIV, 95; XXV, 9, 83; Саитов, 110. — В. Б.. [155]

XLIX. КИРИЛЛ РАЗУМОВСКИЙ II.

Кирилл или Кирилла Разумовский был младший брат графа Алексея Разумовского, избранника императрицы Елизаветы. По восшествии на престол этой монархини, он был вызван вместе с своею матерью в Петербург. Мать оставалась при дворе и императрица относилась к ней с большим почтением. Так как эта женщина была рождена не для того места, на которое ее поместили, то отсюда происходили равные комические сцены, за которые (приходилось) краснеть.

Молодой Кирилл был послан с своим гофмейстером в Берлин, где он оставался несколько лет и был воспитан знаменитым Эйлером так хорошо, как только было возможно, не прибегая к принуждению. Для академии наук не было, конечно, особой похвалой, что президентом этого собрания ученых мужей назначили этого молодого человека, когда он возвратился из Берлина. Вскоре затем императрица назначила его, тогда 19-ти летнего юношу, казацким гетманом ¹⁶⁸ — место, ставившее его выше всех придворных и дававшее большие доходы. Елизавета же назначила его полковником Измайловского полка.

С преемником этой государыни он был в хороших отношениях, кажется, только в начале, и вскоре же перешел вполне на сторону Екатерины. К этому его побудили лица, на честность которых он вполне полагался; между прочим и Теплов. Счастливый исход революции 1762 года решил, главнейшим образом, его полк. Как ни была велика услуга, которую Разумовский оказал этим императрице, она все таки забыла об этом одолжении. Она лишила его гетманства, сделала его фельдмаршалом, что уже [156] представляло низший чин, и дала ему за это ежегодную пенсию в 72, 000 рублей — сумму, которая далеко не равнялась прежним доходам.

Хотя Разумовский был фельдмаршалом, он вовсе не был даже военным. Приезжает он однажды в Берлин и Фридрих II спрашивает его: «командовал-ли он уже армией?» — «Нет», отвечал он, шутя, «я только статский генерал». — «A», вскричал король смеясь, «этого мы здесь не знаем!» Действительно, он никогда не командовал ни армией, ни даже небольшим отрядом. Тем не менее под его начальством находилась дивизия из нескольких полков, одна из самых маленьких дивизий.

Когда умер его брат, он наследовал большую часть его громадного состояния и стал вследствие этого необыкновенно богат. Его годовой доход значительно превышал 300 000 рублей. Но должно сказать, что он много и расходовал. Он имел на Мойке, в Петербурге, один из роскошнейших и обширнейших дворцов в городе. Здесь он жил как владетельная особа. Высчитывали, что у него в этом доме было более 200 человек одной прислуги. Он давал большие праздники, у него часто бывали многочисленные собрания и ежедневно был прием. Туда всех влекло доброе, искреннее и благородное обхождение фельдмаршала, его достойных сыновей и его дочерей, соединявших с умом и утонченную любезность.

Князь Потемкин с удовольствием узнал бы, что граф Разумовский, превосходивший его чином, желает выйти в отставку. Но граф не хотел доставить ему это удовольствие. Только уже по смерти князя, в средине 1790-х годов, он попросился в отставку. Екатерина II отказала ему в этом и дала только отпуск на два года. Он отправился в Москву и был еще там, когда умерла императрица. Павел I, равным образом, утвердил его во всех званиях и должностях. Наконец, он умер, в начале XIX столетия, в глубокой старости. Он был тогда генерал-фельдмаршал, член верховного совета, генерал-адъютант, сенатор, президент академии наук, действительный камергер, полковник измайловской гвардии и кавалер орденов св. Андрея, Белаго Орла, св. Александра Невского и св. Анны.

У него был не блестящий, но правильно развитой ум; он был не без знаний. Он говорил очень хорошо по немецки и по французски. Недостаток крупных талантов он возмещал патриотизмом, честностью и благотворительностью — качества, которыми он обладал в значительной степени и которыми приобрел общее уважение. [157]

Графиня Разумовская была знатного рода, назвать которой мы не умеем. Нам кажется ¹⁶⁹, что она была сестра жены обершталмейстера, Марии Осиповны Нарышкиной ¹⁷⁰.

Из детей, которых у него было весьма много, особенно замечательны три сына и две дочери.

Андрей, человек крайне вежливый и обладавший проницательным умом, был посланником в Неаполе и Стокгольме и послом в Вене. Он известен своими отношениями с королевою неаполитанскою Мариею Каролиной и дружбою с великою княгинею Натальею Алексеевною, первою супругою Павла I.

Алексей, или вернее Григорий ¹⁷¹, тайный советник и сенатор, вышедший в отставку, чтоб посвятить себя только наукам. Он, быть может, самый ученый из русских и во всякой академии наук считался бы одним из первых ученых.

Петр был генерал и, быть может, остается генералом и по ныне. Он отличился в шведскую войну.

Одна из дочерей вышла за Апраксина ¹⁷² и жила в Москве. Другая дочь, Наталья, известна своим умом, остротою и любезностью. Она — жена обершенка, камергера и кавалера орденов св. Александра Невского и св. Анны, Заграйского ¹⁷³, имя, которое не должно смешивать с Закревским. Заграйский очень уважаемый человек как за свои познания, так и за характер. [158]

Примеч. переводчика. Кирилл Григорьевич Разумовский, 1728-1803. П. С. З., № 12, 277; Письма Екатерины II («Русск. Ст.», 1875, XIV, 452; 1876, XVI, 465; XVII, 411, 415); Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 109, 115, 119, 314; XXVII, 473, 590; XLII, 80, 223, 279, 385, 467, 470; Доклады К. Г. Разумовского (Чтения, 1867, 1, 4); Комиссия уложения (Сборник, ХLIII, 6, 69, 463); Письма Разумовских (Архив, 1872, 0467; Воронцов, IV, 379, 421; VI, 327; Сборник, XVI, 85, 429, 434, 460; Пекарский, Ист. акад. наук, I, 384); Воронцов, I, 419, 532; II, 156, 157; IV, 458; VI, 216; VII, 79, 223; IX, 29, 280, 298; ХIII, 186; XXI, 53; XXV, 217; Сатирич. каталог Екатерины II (Архив, 1871, 2039); Дипломат. документы (Сборник, XII, 7, 53, 339; ХVIII, 416; XIX, 20, 21, 133, 410; ХXII, 36, 71, 247; ХХХVII, 179); Финансов. документы (Сборник, ХХVIII, 12, 288; XLV, 86); Письмо Фридриха II (Сборник, XX, 224); Зиновьев, 232; Рассказы Санглена (Старина, 1883, XL, 145); Гр. К. Г. Разумовский (Старина, I, 44, 99, 116, 117; II, 106, 194, 197; III, 594, 596; IV, 60, 67, 693; V, 130; VIII, 706; XI, 244); Письма Гримма (Сборник, ХХХШ, 237); Rulhifcre, IV, 355; Манштейн, 307; Дмитриев, 137; Russie, 101, 148, 208, 282, 319; Caetera I, 84, 211, 270, 291, 300, 303, 338; II, 145, 160, 162, 345, 351, 373; Segur, I, 346; П, 121, 125, 126, 128; Державин, 434, 529; Энгельгардт, 39; Храповицкий, 73, 93, 135, 148; А К. Разумовский (Библиогр. Зап. III, 549); Сердобин, Гр. Панин («Русск. Стар.», 1873, VIII, 342); Соловьев, Сенат в царствование Екатерины II (Россия 1875, I, 22); Поленов, Русский законовед ХVIII века (Архив, 1865, 585); Карнович, Богатства частных людей, 283, 285; Грот, Жан Фази при дворе Екатерины II (Старина, 1875, XIV, 590); Пекарский, Ист. акад. наук, 46, 49, 115, 142, 261, 278, 342, 351, 360, 367, 369, 370, 446, 471, 548, 647, 661, 675, 676, 685, 693, 695, 711, 728; Попов, Георгий Дандоло (Библиогр. Зап., II, 213); Бантыш-К., Словарь, IV, 266; Списки, 100, 199, 291; Карабанов-Долгоруков, 118, 148, 198; Вейдемейер, Двор, I, 2; II, 60; Herrmann, V, 567, 693; VI, 185; VII, 398; Соловьев, ХХШ, 48; XXV, 83, 136; Russica, I, 398 (см. примеч. под № XLVIII). — В. Б.. []

L. ШУБИН.

.... Шубин, русский простолюдин, начал свою военную службу с низших ступеней в царствование императрицы Екатерины I. Он (сделался известен при дворе царевны Елизаветы) в 1726 году… По смерти матери, Елизавета получила большую свободу, но круг ее влияния стал еще теснее. Ее значение было настолько слабо в царствование Петра II, что, не смотря на обещания, Шубин мог дослужиться не выше, как до места сержанта. (Шубин вел себя грубо и невежливо при дворе Елизаветы. Императрица Анна решила его удалить). Без всякого приготовления Шубин был отвезен в Сибирь, где томился в подземной темнице, пока Елизавета, став императрицей, не освободила его. Эта государыня взошла на престол в ночь с 24 на 25-е ноября 1741 года и уже в 5 часов утра послала она в Сибирь курьера и обещала ему большие награды, если он отыщет Шубина. Достигнуть этого, действительно, было трудно. Шубин, как и все ссылаемые, должен был перед отъездом изменить свое имя и поклясться никому не открывать его. Его настоящее имя было потом забыто и, напротив, в тайной канцелярии записано вновь принятое им имя. Таким образом, никто, кроме самого Шубина, не мог дать в Сибири никаких сведений. Курьер, посланный с поручением отыскать Шубина, посетил в обширной Сибири все тюрьмы, спрашивал всех ссыльных, как их зовут, и не находил Шубина, потому что курьер был настолько недогадлив, что не говорил, кто его послал и кто тогда царствовал в России. Наконец, тщетно проискав около двух лет, и уже возвращаясь в Россию, посетил он вторично одну тюрьму, переспросил опять всех и, наконец, с отчаянием воскликнул: «Что же скажет наша императрица Елизавета Петровна, если я не привезу ей Шубина?» «Что?» вскричал один из арестантов, «если императрицею теперь Елизавета, то я — [160] Шубин». Таким образом этот несчастный получил возможность опять наслаждаться свободною жизнью.

Шубин выехал из Сибири и прибыл в Петербург летом 1743 года. Он тотчас же (неслыханное повышение) из сержантов стал маиором гвардии, генерал-маиором и кавалером ордена св. Александра Невского.

Прежняя благосклонность Елизаветы к Шубину представлялась опасною. Алексей Разумовский желал поэтому удаления Шубина. Это желание вполне согласовалось с склонностью Шубина к частной жизни. Он не был создан для двора и двор был не для него. Елизавета подарила ему значительные имения в России. Он вышел в отставку с чином генерал-лейтенанта, уехал в имения и никогда не выезжал из них. Там жил он еще в 1749 году.

Лица, видевшие Шубина при дворе, по возвращении его из Сибири, уверяли, что он был бледный и заботы сильно изменили его лицо, но что все еще можно было открыть следы прежней красоты. Что он был совершенным мужиком — это вполне понятно, и по его возвращении это замечалось с первого же взгляда. Вскоре увидели ясно, что он не имел ни малейшей способности к какому либо делу мало-мальски важному. Уже то, что он открылся в Сибири курьеру лишь после усиленных расспросов, ясно показывает, что это была крайне ограниченная голова.

Примеч. переводчика. Алексей Яковлевич Шубин. Манштейн, 248; Russie, 95, 100; Дипломат. документы (Сборник, VI, 485, 486); Воронцов, I, 19; Н. Ф. Лопухина («Русск. Стар.», 1874, XI, 41); Судьба кн. Долгоруких (Кашпирев, I, 191); Егор Столетов («Русск. Стар»., 1873, VIII, 11, 20); Есипов, Яганна Петрова (Истор. Вести., 1880, I, 548); Петров, А. Я. Шубин (Кашпирев, I, 146); По делу о Шубине (Кашпирев, II, 318); И. А. Шубин (Москвитянин, 1849, XX, 132; 1851, I, 125); Бантыш-К., Словарь, 111, 548; Herrmann, V, 186; Соловьев, XXI, 245; кн. А. Б. Лобанов-Ростовский: Русск. Родосл. книга, 343; Карнович, Богатства частных людей, 253. — В. Б.. [161]

LI. ВЕРГЕР.

Имя человека, о котором говорится в этой статье, составляет почти все, что мы знаем о его жизни. Но этот человек дает повод рассказать одну из ужаснейших сцен в царствование императрицы Елизаветы. Когда знаешь, что этот Бергер был виновником этого ужасного несчастия, то уж не нуждаешься знать другие обстоятельства его жизни. Злость была, вероятно, основою его характера и мотивом его поступков. Быть может, вместо этих дурных качеств можно было бы поставить необдуманность и слабоумие, но как печально извинять его поступки такими недостатками!

Бергер был курляндец, простого происхождения. Он отправился в Россию, где владычествовал тогда Бирон при дворе Анны. Бергер вступил в военную службу и, благодаря рекомендации, стал офицером армейского полка. В 1743 г. он был назначен ехать в Ярославль, в место ссылки графа Левенвольде, чтоб принять надзор над этим важным узником, исполнявшийся до того другим офицером, Соликамским ¹⁷⁴. Этот надзор во всяком случае был скучен, подвергал большой ответственности и во всех отношениях неприятен. Бергер хотел отделаться от этого поручения, но у него не было к тому предлога. Наконец, случай представил ему такой предлог и он воспользовался им самым варварским образом.

Статс-дама Лопухина, жена генерал-лейтенанта и камергера, услышав, что на поручика Бергера возложен надзор за графом Левенвольде, поручила своему сыну, который был камер-юнкером при императоре Иване, а теперь был ничем, познакомиться с [162] поручиком Бергером и просить его передать графу Левенвольду, что она постоянно вспоминает его и от своего имени просит не унывать и надеяться на лучшие времена.

Этому невинному выражению утешения, которое подруга посылала своему страдающему другу и которое ни на чем не основывалось, было придано толкование, (как государственному преступлению). Оно послужило предлогом к тому, чтоб наказать, как за государственное преступление, за сплетню, распространенную бабами и молодежью и принятую за оскорбление (ее величества). Дело вот в чем: графиня Лопухина и графиня Бестужева, жена обергофмаршала и некогда вдова графа Ягужинского, сказали будто-бы однажды, что они еще и теперь, уже довольно пожилые дамы, красивее императрицы. Говорили-ли они это или не говорили, но такой прошел слух, разнесенный бабьем и молодежью, и достиг Елизаветы. Елизавета (вознегодовала) как только ее красота подвергалась сомнению. Ее доверенные приближенные должны были теперь найти случай к мщению, и этот случай скоро представился.

Бергер напал на дьявольскую мысль, что поручение г-жи Лопухиной может освободить его от караула при графе Левенвольде. Вопреки своему убеждению, он это поручение истолковал в смысле задуманного возмущения, доносом на которое думал выслужиться. Он донес генералу Ушакову, князю; Никите Трубецкому и графу Лестоку.

Генерал Ушаков много лет уже был инквизитором России или президентом тайной канцелярии. В этом качестве круг его ведения при Елизавете был неограничен. Князь и мужик равно чувствовали всю свою ничтожность перед авторитетом генерала Ушакова. Он славился необыкновенною строгостью, и хотя ему нельзя было отказать и в большой справедливости, но при одном его имени трепетали все жители России. Князь Никита Трубецкой имел чрезвычайно деспотические принципы и не отличался ни человеколюбием, ни снисходительностью. Характер графа Лестока известен уже из этой книги. Тогда, в 1743 году, он, ради предосторожности, соблюдал большую строгость, чем та, которая была в его характере: он все еще опасался, что новое здание правления Елизаветы так же легко может быть разрушено, как он воздвиг его.

К этим-то трем людям отправился Бергер, рассказал им поручение г-жи Лопухиной и дал при этом понять, что, как он полагает, заманчивая надежда, выраженная Лопухиной, должна же на чем нибудь основываться. Ему посоветовали разговориться об [163] этом с молодым Лопухиным при свидетелях. Бергер исполнил совет. Он отправился в тот трактир, где собирались обыкновенно молодые люди. Лопухин явился. Он, Бергер и известный Мальтиц ¹⁷⁵, адъютант принца гессен-гомбургского, явившийся в качестве свидетеля, пили вместе. Бергер прикинулся недовольным и простодушный Лопухин попался в ловушку: он стал говорить об императрице довольно свободно и вообще в выражениях неосторожных. Больше ничего и не нужно было его изменникам. Все это было передано Елизавете. Бывшие при ней приживалки тотчас закричали, что Лопухина и графиня Бестужева всегда дурно отзывались об императрице, что в этом кроется проэкт заговора и что зло надо пресечь в самом корне. Елизавета пришла в страшный гнев, вспомнила преступление против ее оскорбленной красоты и, в полном пылу своего женского гнева, тотчас же приказала арестовать даже самых отдаленных участников этого государственного преступления, которых, конечно, в связи с изгнанниками, судить и публично наказать, особенно же обеих дам. Императрица хотела даже уехать в Петергоф, но раздумала.

Начало следствия было ужасно. В ночь с 4-го на 5-е августа 1743 г. по всем улицам Петербурга ходили патрули. В тот же вечер начались аресты. Генерал-лейтенант Лопухин, его жена и сын их были арестованы. Придворная дама, фрейлина Лопухина, была в Петергофе, при молодом великом князе, который очень ее любил за веселую беседу. На другое утро она приехала в город вместе с великим князем, и, под предлогом, что ее мать смертельно больна, она была отвезена в родительский дом и там арестована. 6-го августа, графиня Бестужева, жившая в деревне, была арестована, вместе с своею старшею дочерью, и привезена в Петербург. Ее супругу дано было гнать, чтоб он ничего не опасался и что он может оставаться в деревне. Все арестованные были сперва свезены в Елизаветинский дворец, который можно еще видеть (1810 г.) на нынешнем Марсовом Поле. Вскоре затем Лопухин, Лопухина и графиня Бестужева были перевезены в петербургскую крепость. Дочери, найденные невиновными, были отосланы по домам.

Была образована особая комиссия. Членами ее назначены: генерал Ушаков, князь Трубецкой и граф Лесток; протоколистом был статский советник Демидов. Ежедневно арестовывали [164] многих: если кто-либо, хоть год назад, сказал какое-либо слово, которое поддавалось произвольному истолкованию, выразил недовольство настоящим и вспомнил о счастливом прошедшем, и был теперь оговорен своим врагом, он считался уже соучастником этого мнимого государственного заговора и привлекался к суду. На этом основании были арестованы, между прочими, жены камергеров Лилиенфельд и княгиня Гагарина, рожд. Ягужинская, гвардейский поручик Машков, гвардейский капитан князь Путятин, статский советник Зыбин и другие. Молодой Лопухин был пытан под кнутом и боль вынудила у него сознание во всем, что ему диктовали.

Дело приняло еще более серьезный оборот, даже внешне-политический. Маркиз Ботта ¹⁷⁶, посланник королевы венгерской и чешской, давно уже выехавший из России, находился в дружеских сношениях с домами Лопухиных и Бестужевых. Этим обстоятельством воспользовалось французское посольство, чтоб привлечь на свою сторону русский двор и нанести чувствительный удар австрийскому, который тогда постоянно враждовал с французским двором. Далльйон сообщил экстракты из никому неизвестных писаний, в которых значилось, будто Ботта говорил, что правление Елизаветы не может продолжаться. Он прибавлял к этому, будто Ботта перед своим отъездом переговаривал с г-жей Лопухиной и графиней Бестужевой о том, чтоб побудить прусского короля Фридриха II к восстановлению брауншвейгской фамилии.

В Вену отправились жалобы на Ботту. Мария Терезия, более человечная, умная и справедливая, написала своему резиденту Гогенцоллеру, что маркиза Ботту нельзя осуждать; что для этого необходимо иметь обстоятельные доказательства. Тогда было приказано отправить в Вену целую кипу — протоколов, в которых почти ничего не было, кроме бабьих сплетень, причем требовалось удовлетворение. В этом до некоторой степени уступили: Ботта действительно был некоторое время в немилости, по крайней мере по виду. Фридрих II, о котором тоже шла речь в этих допросах, как только осведомился об этом, принес чрез своего посланника, барона Мардефельда, большие извинения в Петербурге и торжественно заверял, что ему никогда не были делаемы предложения о восстановлении брауншвейгской фамилии на русском престоле, но если-б таковые и были сделаны, то они, конечно, тотчас были бы отвергнуты. [165]

Между тем как все это проделывалось заграницей, в России продолжалось следствие, чтоб доставить глазам удовольствие видеть совершение казней палачом. Состоялось большое заседание. Сенат и синод должны были поклясться, что будут молчать и судить. Синод хотел устраниться от дела, но должен был присутствовать, чтоб самому не показаться подозрительным.

На другой день после праздника Александра Невского, т. е. 11 сентября, происходила казнь на тогдашнем лобном месте на Васильевском острове. За два дня пред тем об этом извещалось с барабанным боем. Генерал-лейтенант Лопухин, его жена, императорская статс-дама, жена обергофмаршала графиня Бестужева, молодой Лопухин, поручик гвардии Машков, князь Путятин, маиор гвардии и статский советник Зыбин были биты кнутом. Первым четверым, сверх того, отрезаны языки. Палачи, наказывавшие кнутом, показывали присутствовавшим вырванные куски мяса и с дьявольскою усмешкою предлагали купить их. Затем несчастные были отвезены на маленьких мужицких телегах за десять верст, где они в деревушке могли проститься с родными. Потом, по одиночке, были они развезены в места их ссылки. Многие другие лица, привлеченные к следствию, были сосланы в Сибирь прямо из тюрьмы. Очень немногие избегли наказания. Таким образом, вследствие сплетни, основанной, вероятно, на одной лжи, погибло много семей. И так часто бывает. Ничтожные причины ведут к ужасным последствиям.

Чувствования Бергера, если он способен был чувствовать, должны были быть ужасны при виде этих казней.

Более подробное изложение обстоятельств его презренной жизни не имеет, конечно, никакой прелести для любопытства наших читателей. Бергер получил разрешение не ехать к графу Левенвольде, которое он купил несчастием столь многих людей. Хотя он довольно быстро повышался в армии, но имел дурное счастие и умер наконец, в царствование императрицы Екатерины II, генерал-маиором, но в самых стесненных обстоятельствах.

Примеч. переводчика. Яков Федорович Бергер. Манштейн, 290; Замечания на записки Манштейна («Русск. Стар.», 1879, ХХVІ, 613); Дипломат. документы (Сборник, VI, 490, 497); Бумаги Екатерины II (Сборник, XII, 124); М. М. Семевский, Н. Ф. Лопухина (Русск. Вестн., 1860, ХVII, 5); Н. Ф. Лопухина («Русск. Стар.», 1874, XI, 1); Лонгинов, Заметка (Архив, 1867, 482); Herrmann, V, 66; Соловьев, XXI, 377. — В. Б.. [166]

LII. КАРЛ СИВЕРС I.

Карл Сиверс, сын слуги герцога курляндского Бирона, был и сам слугою у некоего Нирота, в Лифляндии. Оттуда он прибыл в Петербург и, после краткого здесь пребывания, поступил на службу к царевне Елизавете. Он получил при этом дворе должность кафешенка. Елизавета так привыкла к этому напитку, приготовленному именно ее кафешенком, что Сиверс был обязан являться во всех местах, где обедала царевна, чтоб варить для нее кофе ....

По восшествии ее на престол, Сиверс получил придворные должности и, мало-по-малу, стал наконец немецким имперским графом, кавалером различных орденов и обор-гофмаршалом. В этом звании он и умер в царствование императрицы Екатерины II и оставил огромные богатства.

Сиверс был чистосердечный, благомыслящий и услужливый человек, обладавший посредственным умом, и, как легко себе представить, не имевший ни воспитания, ни знаний.

Женою его была сестра тайного советника и лейбмедика Крузе. Он оставил от этого брака трех сыновей, бывших в русской военной службе, и одну дочь.

Эта прелестная женщина вышла замуж за своего двоюродного брата ¹⁷⁷, о котором говорится в особой статье, и развелась с ним, родив уже трех дочерей. Она вышла потом за очень сведущего человека, тайного советника, камергера и директора строительной части князя Путятина и жила с ним весьма счастливо много лет в Саксонии.

Примеч. переводчика. Карл Ефимович Сиверс, ум. 1774. Коммиссия уложения (Сборник, IV, 11); Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 114); Камер-фурьерский журнал, 1744 г., 44, 47; Сатирич. каталог Екатерины II (Архив, 1871, 2039); Воронцов, I, 21; VI, 322; IX, 106; Манштейн, 38; Замечания на записки Манштейна («Русская Старина», 1879, XXVI, 377); Храповицкий, 68; Позье, 73; Бантыш-К., Списки, 204, 292 (см. примеч. под № LIII). — В. Б.. [167]

LIII. СИВЕРС II.

Некоторые утверждали, будто этот Сиверс происходил от дворянской голштинской фамилии того же наименования ¹⁷⁸, но это совершенно неосновательно. Он был ближайший родственник предъидущего Сиверса. Как только тот Сиверс приобрел некоторое значение, он предоставил своему двоюродному брату незначительные места в магистратах маленьких лифляндских городков. Мало-по-малу и этот Сиверс добился высших мест. Он явился в Петербург и стал действительным статским советником. В графское достоинство он возведен не был.

Только сын его получил графство. В качестве посла Екатерины II он уничтожил политическое существование Польши, — дело, за которое он справедливо навлек на себя ненависть всего беспристрастного мира. В конце прошлого столетия он был членом верховного совета, действительным тайным советником, сенатором, имел много еще незначительных званий и был кавалером десяти орденов.

Его супругою была нынешняя княгиня Путятина, подарившая его только тремя дочерьми, из которых первая и третья вышли замуж в России, вторая же, давно уже умершая, была за саксонским графом Шенбург-Пениг, нынешним королевско-саксонским посланником в Касселе. [168]

Примеч. переводчика. Яков Ефимович Сиверс, 1731-1808. П. С. З. № № 17824, 17848, 18036, 18403, 18425, 18456, 18806, 18825, 18881, 18960, 18997, 19271, 19282; А. Г. С., I, ч. 1, 958, 961, 964, 969; Бумаги Екатерины II (Сборник, ХШ, 204, 376; ХХVII, 120, 127; XLVII, 465, 469); Письма Екатерины II (Архив, 1870, 1424; Рус. Старина, 1873, VIII, 886); Спб. Ведомости за 1762 г., № 80; Дипломат. документы (Сборник, XII, 78, 445; XVIII, 28, 242); Финанс. документы (Сборник, ХХVIII, 430); Доклад сената о поступке Сиверса (Сборник, II, 419); Дело о разводе Сиверса (Воронцов, ХХVІ, 277); Письма Шувалова (Архив, 1870, 1401); Письма Безбородко (Сборник, ХХУІ, 450); Письма Сумарокова (Библиогр. Зап. I, 425, 429), Воронцов, II, 143; IV, 173, 189, 191; V, 201; VI, 293; VII, 273; VIII, 85, 201, 204; IX, 269; ХШ, 354; XIV, 256; XV, 90; Catherine, 54, 65; Храповицкий, 432; Болотов, I, 790; Державин, 710; Энгельгардт, 142, 143, 146; Russie, 355; Костомаров, Последние годы Речи Посполитой (Вести. Европы, 1869, VI, 110, 125, 127, 133, 139, 142, 735, 736, 738); Blum, Des Gr. Sievers Denkwuerdigkeiten, 4 Bde, Lpzg, 1857; Иловайский, Я. E. Сиверс (Русск. Вести., 1865, № 1, 2, 3); Лонгинов, Заметка (Архив, 1863, 432); Сочинения; Державина, изд. Грота, IX, 731; Вейдемейр, Двор, Q, 130; Бантыш-К., Словарь, V, 38; Списки, 127, 224, 306; Долгоруков, II, 206, 319; Карабанов-Долгоруков, 198; Account of the prisons in Russia, Lndn, 1781, 24; Herrmann, VI, 453, VII, 415, 417, 478; Соловьев, XXVI, 135; ХХVII, 71; Winkelmann, 480; Russica, II, 687 (См. примеч. под № LII). — В. Б..

LIV. ЛЯЛИН.

Лядин, молодой русский красавец, из низшего класса народа, понравился царевне Елизавете, увидевшей его однажды на улице, и так сильно, что она тотчас же взяла его к себе в услужение. Он оставался у нее в услужении, пока она не вступила за трон. Два дня после этого, она сделала его камергером, подарила ему поместья и предоставила ему еще значительные доходы. Он ежедневно бывал (при дворе).

Примеч. переводчика. Пимен Васильевич Лялин. Камер-фурьерский журнал, 1744 г., 42, 47, 117; Щербатов, 102; Воронцов, I, 19; II, 143, 242; VІ, 322; VII, 21, 46; Саитов, 78; Бантыш-К., Списки, 204. [169]

LV. ВОЗЖИНСКИЙ.

Возжинский, императорский конюх, обыкновенно держал возжи в императорском экипаже. От слова возжи получил он фамилию Возжинский, так как прежде, подобно многим русским крестьянам, у него не было фамилии — только имя, данное ему при крещении. В царствование Елизаветы он стал камергером, пользовался жалованьем и получил значительные поместья.

Примеч. переводчика. Никита Андреевич Возжинский. Бумаги Петра В., II, 132, 134, 156, 163, 167, 170, 172; Письма Н. А. Возжинского (Воронцов, I, 15); Щербатов, 102; Данилов, 52; «Русская Старина», 1871, III, 641; Воронцов, I, 19; II, 137, 156; IV, 222; VI, 321; Лонгинов, Заметка (Архив, 1863, 432); Бантыш-К., Списки, 203; Кн. А. Б. Лобанов-Ростовский: «Рус. Родосл. книга», 140. — В. Б..

LVI. ЕРМОЛАЙ СКВОРЦОВ.

Ермолай Скворцов был сын кучера. Он был в услужении у цесаревны Елизаветы, а когда она взошла на престол, стал камергером этой государыни. Он, впрочем, никогда не играл важной роли.

Его сын, Василий Ермолаевич, был генерал, камергер и кавалер ордена св. Александра Невского ¹⁷⁹. Он был жив в 1770 году.

Примеч. переводчика. Ермолай Иванович Скворцов. Шутки и потехи Петра I («Русск. Стар.», 1872, V, 886); Письма Шувалова (Архив, 1870, 1399); Щербатов, 102; Барабанов, III, 472; План публичной библиотеки в 1766 г. (Библиогр. Зап., III, 78, 79); Бычков, Свадьба Петра I с Екатериною I (Россия, 1871, I, 323). — В. Б.. [170]

LVII. ЧОГЛОКОВ.

Чоглоков, сын бедного русского, прижитый им от немки простого звания, был так счастлив, что поступил в кадетский корпус, где мог бы получить хорошее образование, если-б у него была охота воспользоваться этою случайностью. Оставив корпус, он стал танцором при дворе. Им он не долго оставался. Чоглоков понравился графини Гендриковой, и это обстоятельство делает понятным, почему он мог, не имея заслуг, повышаться от одного почетного места к другому.

Он умер обергофмейстером императрицы и кавалером ордена Данеброга.

Его женою была та же графиня Мария Гендрикова, двоюродная сестра императрицы Елизаветы. Он оставил четырех сыновей и трех дочерей ¹⁸⁰. По крайней мере, трое из его сыновей сидели в тюрьме ¹⁸¹, отчасти потому, что нарушали общественную тишину, отчасти потому, что были замешаны в заговорах против императрицы Екатерины II. Фамилия Чоглоковых еще существует. В начале 1790-х годов, внук первого замечательного человека из этой фамилии был штаб-офицером в пехотном полку.

Примеч. переводчика. Николай Наумович Чоглоков, 1718-1754. Указы Петра I (Сборник, XI, 188, 190, 265); Указы Павла I (Истор. Вести., 1881, VІ, 207); Женска пола персоны («Русск. Стар.», 1873, VIII, 95); Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 299, 342; X, 441; ХIII, 50, 62); Письма Чоглокова (Воронцов, I, 35); Catherine, 62, 72, 75, 94, 107, 110, 121, 178, 197, 207, 210; Дипломат. документы (Сборник, ХVIIІ, 11, 203); Письма Шувалова (Архив, 1870, 1405); Воронцов, II, 155; VII, 46, 52, 223; Weber, I, 303; Castera, I, 90, 413; Щербатов, 101; Карабанов, II, 470; IV, 380; У, 674; Заметка Лонгинова (Осмнадц. век, III, 491); Сочинение Державина, изд. Грота, IX, 751; Лонгинов, Первые пособники Екатерины II (Архив, 1870, 965); Устрялов, VI, 536; Соловьев, XXIV, 52, 55, 433; ХVIIІ, 140; Саитов, 146; Бантыш-К., Списки, 292; Долгоруков, IV, 213; Карабанов-Долгоруков, 148, 158. — В. Б.. [171]

LVIII. ЧУЛКОВ.

Чулков был простым служителем у царевны Елизаветы. По восшествии этой государыни на престол, он стал камергером и получил от нее большие земли в России.

Своим возвышением он обязан не красоте, как другие — он был мал ростом и безобразен; но у него был чуткий сон, какой только можно себе представить, и это составило его счастье. Елизавета была труслива .... Она боялась каких-либо переворотов, на которые могли бы решиться ночью, так как она сама произвела революцию ночью и так как нападение на герцога курляндского было сделано ночью же, и результат обеих революций соответствовал желанию (деятелей оных). Чтоб не быть пораженною, по недостатку бдительности, Чулков должен был каждую ночь оставаться (во дворце). Можно сказать, что она не провела без него ни одной ночи — каждую ночь он был обязан дремать на кресле (близь ее комнаты). Много лет Чулков не ложился в постель. Сон был для него гораздо меньшею потребностью, чем для других. Легкая дремота на стуле была для него достаточным отдыхом, так что он никогда и днем не ложился в постель. Так как у Чулкова была оригинальная должность — проводить все ночи (на дежурстве), то легко понять, что государыня должна была иметь к нему полное доверие...

В 1770-х годах, Василий Иванович Чулков был генерал, камергер и с 1755 года кавалер ордена св. Александра Невского; в конце прошлого столетия в Петербурге был статский советник Чулков, кавалер ордена св. Анны. Можно полагать, что оба они были родня вышеупомянутому камергеру Чулкову.

Примеч. переводчика. Чулков; Михаил Дмитриевич Чулков; Василий Иванович Чулков. Щербатов, 102; Порошин, 477; Воронцов, I, 20, II, 164; IV, 330; VII, 322; IX, 109, 269; XIV, 487; ХVIII, 324; Nachrichten von einigen russischen Schriftstellern (Библиогр. Зап., III, 621); Финансовые документы (Сборник, XXVIII, 45); Историч. рассказы («Русская Старина», 1871, IV, 693); М. Д. Чулков (Библиограф. Зап., II, 18, 341); Бантыш-К., Списки, 205, 292. — В. Б.. [172]

LIX. ИВАН ЧЕРКАСОВ.

Иван Черкасов был простолюдин. Петр I взял его к себе и приказал учить письму. Когда он напрактиковался несколько, он сделал его своим писцом. При этой службе он должен был сопровождать императора в путешествиях, но в царствование этого монарха никак не мог добиться высшего места.

Екатерина I оставила его в императорском кабинете, где он должен был работать для тайного советника Макарова, все еще как писец, но с титулом кабинет-секретаря. В царствование императрицы Анны, Черкасов, за многие проказы, был сослан, по приказанию Бирона, в Астрахань. Тогда нельзя было и думать, что, по странному сплетению обстоятельств, этот Черкасов сделается тестем дочери всесильного Бирона. В Астрахани он должен был оставаться до 1742 года.

Елизавета, считавшая большою заслугою службу ее отцу, все равно был-ли этот монарх доволен службою или нет, вызвала его из Астрахани и осыпала почетными местами и богатствами, хотя он не заслуживал ни того, ни другого. Он стал, наконец, бароном и кабинет-министром и, непонятным образом, достиг того, что подписанные им приказы имели силу императорских указов. Черкасов умер в 1760 г., в Петербурге.

Он был груб, невежествен и беспечен превыше всякого описания. После его смерти нашли 570 пакетов, присланных ему в кабинет из сената и не распечатанных.

Его сын Александр женился в 1759 году на принцессе Курляндской Гедвиге Елизавете Бирон.

Впрочем, фамилия Черкасовых, как одна из знатнейших, пользуется большим уважением при русском дворе.

Примеч. переводчика. Иван Антонович Черкасов, 1690-1752. П. С. З., № 18834; Указы Петра I (Сборник, XI, 471, 558); Бумаги Петра В. II, 3; Тайная канцелярия («Русск. Стар.», 1875, XII, 537); Дипломат. документы (Сборник, VI, 455, 457; XII, 390; XVIII, 266); Комиссия Уложения [173] (Сборник, XLIII, 217); Письма И. А. Черкасова (Истор. Вести., 1880, I, 874); Мнения русских государственных мужей (Чтения, 1863, I, 150); Письма А. И. Черкасова (Архив, 1882, I, 407); Письма Б. М. Черкасовой (Россия, 1875, III, 348); Штелин, Сказания о Петре В., 1778, 463; Щербатов, 20 Catherine, 222, 351; Историч. рассказы («Русск. Стар.», 1871, 1, 692); Финанс. документы (Сборник, XXVIII, 51); Воронцов, I, 175; IV, 281, 344, 384, 387; VI, 321; VII, 113, 206; П. И. Черкасов (Болотов, IV, 412); Барабанов, ІV, 383; V, 673; Неизданные сочинения кн. Щербатова (Библиогр. зап., II, 443); Бюлер, Эпизоды из царствования Екатерины II (Русск. Вести., 1870, LXXXVI, 163); Хмыров, Первые просители (Истор. Вести., 1881, IV, 218); Пекарский, Ист. акад. наук, I, 168; Бюлер, Герцог Бирон («Русск. Стар.», 1873, VII, 55); Вейдемейер, Двор, 1, 73; Бантыш-К., Словарь, V 261; Списки, 199, 222; Долгоруков, II, 278, 321; Соловьев, XIX, 109; XXI, 161; XXV, 293; XXVI, 17; Саитов, 144.

LX. ОЛОФ.

Олоф был сын так называвшихся старонемцев в Москве. Он стал офицером по рекомендации. Как офицер, он познакомился с придворными людьми императрицы Елизаветы, которые посоветовали ему перейти в греческую веру. Он послушался совета и его благополучие было сделано. Елизавета, считавшая, что она этим выполнила часть своих религиозных обязанностей, приняла на себя заботу о его земном благополучии. Он вскоре стал полковником и получил полк.

Однажды он получил приказание вступить с своими войсками в провинцию для подавления восстания крестьян. Однако, восставшие, будучи в значительно большем числе, чем солдаты, прогнали их, захватили полковника, побили его и прогнали прочь. Эта неудача не имела, однако, никакого влияния на судьбу Олофа, пока жила Елизавета. По очереди он стал генерал-маиором.

Иначе пошли дела вслед за смертью императрицы. Однажды вечером, за обедом, когда зашла речь о повышениях, которые должны были быть объявлены при предстоявшем праздновании мира, Петр III приказал своему генерал-адъютанту Гудовичу прочесть список полковников и генерал-маиоров, которые могли быть [174] погашены по этому случаю. Гудович стад читать фамилии, при чем император, при каждой фамилии, делал, с свойственным ему знанием дела, вполне основательные замечания. Когда очередь дошла до генерала-маиора Олофа, Петр III вскричал: «Вычеркнуть. Я не желаю иметь генералов, битых крестьянами. Может убираться вон с своим генерал-маиорским чином, данным ему моею теткою». И он, действительно, получил отставку.

Он теперь склонился более на сторону императрицы и увеличил собою число тех, которые (совершили переворот 1762 г). В царствование Екатерины II он опять поступил на службу, исполнял иногда довольно важные поручения, вел себя хорошо и во время турецкой войны достиг чина генерал-аншефа.

Олоф умер в 1771 году.

Его женою была русская ¹⁸², и любовь к ней могла, конечно, иметь влияние на перемену им веры. Мы не знаем, оставил-ли он детей.

Примеч. переводчика. Петр Иванович Олиц, ум. 1771. А. Г. С., I, ч. 1, 74, 76, 79; ч. 2, 71; Реэстр пожалованным в день коронования (Спб. Ведом., 1762, № 80); Бумаги Екатерины II (Сборник, VII, 111, 119; X, 429, 443; XIII, 77, 155; XLII, 302); Дипломат. документы (Сборник, XII, 445); Болотов, I, 481; Порошин, 369; Воронцов, VІ, 367; VII, 396, 427; Вейдемейер, Двор, I, 85; Бантыш-К., Словарь, IX, 39; Списки, 115, 209; Карабанов-Долгоруков, 186. — В. Б..

LXI. ПОЛТАРАЦКИЙ.

Полтарацкий был сын украинского крестьянина. Благодаря своему прекрасному голосу он попал в императорскую капеллу. Здесь он отыскал тайные ходы, чтоб выскочить в люди. Елизавета подарила ему значительные имения.

Он умер в 1795 году.

Полтарацкий был директором императорской капеллы и действительным статским советником с титулом превосходительства.

Примеч. переводчика. Марк Федорович Полторацкий, 1729-1795. П. С. З., № 18595; Дневные записки путешествия Екатерины II (Сборник, I, 385); Шаховской, 237; Воронцов, V, 209; Сочинения Державина, изд. Грота, IX, 717; Russica, II, 114; Саитов, 106. — В. Б.. [175]

LXII. ИВАН ШУВАЛОВ.

Иван Шувалов был древнего дворянского рода, но родился от родителей небогатых и не пользовавшихся значением. Его родственники при дворе, генерал-лейтенант и позже генерал-фельдмаршал Петр Иванович Шувалов ¹⁸³ и его жена, рожденная Шепелева, подруга Елизаветы, приняли в нем участие как в родственнике. При их поддержке, он был принят в число императорских пажей и стал вскоре камер-пажем. Он оставался им не долго. Елизавета скоро его отличила. Это случилось в начале 1750-х годов. Тотчас же Шувалов стал камер-юнкером и вскоре затем камергером и кавалером орденов св. Александра Невского и Белаго Орла. Он (пользовался благоволением) императрицы до самой смерти этой государыни, не имея, однако, большего значения. За несколько часов до своей смерти Елизавета дала Шувалову ключ от денежной шкатулки и сказала ему, что все, что он найдет в ней, все его. Побуждаемый чувством страха и честностью, Шувалов, по смерти императрицы, передал ключ ее преемнику, Петру III. Этот государь открыл шкатулку и нашел в ней 300, 000 дукатов.

В то даже время, когда Шувалов был в наибольшей милости, он выказывал такую скромность, какая редко замечалась в избранниках русских императриц. За это он до последней минуты пользовался милостями государыни, которая очень любила его. Если он и раздражал иногда Елизавету какою-либо преходящею юношескою (шалостью), — единственные проступки, в которых он был виноват, — она скоро прощала его и сваливала вину его заблуждений на других, по ее мнению, увлекших его… [176] Шувалов неоднократно давал доказательства своего добродушия. Он постоянно восстановлял согласие в императорской фамилии, которое так часто нарушалось при Елизавете. Главные черты его характера заключались в страхе и слабости. Он позволил сманить себя (в деле) с графом Понятовским, за что его позлю так дурно вознаградили. Его крайняя боязливость была причиною, что он никогда не искал высоких мест и не путался в государственные дела, постоянно опасаясь быть привлеченным к ответственности по смерти императрицы и потерять все добытые им выгоды. Он не обладал блестящим умом и познания его были ограниченны; во время Елизаветы он был, вследствие этого, весьма посредственный покровитель искуств и наук. Но он был настолько тщеславен, что желал составить себе имя, и ему принадлежит учреждение академии художеств.

В краткое царствование Петра III Шувалов постоянно оставался в Петербурге, но не имел никакого влияния. Однако, император очень отличал его и дал ему публичное удостоверение своей дружбы. Когда, однажды, за обедом у государя, на котором присутствовал и Шувалов, стали говорить об умершей императрице, у Шувалова показались слезы на главах. «Не плачь», сказал ¹⁸⁴ ему участливо Петр III. «Не ищи печали в прошлом, которого нельзя воротить. Императрица любила тебя и ради ее памяти ты всегда будешь иметь во мне друга».

Поведение Шувалова не соответствовало этим дружеским выражениям. Хотя и очень отдаленное, он все-таки принимал некоторое участие в (событии 28-го июня 1762 г.). К этому шагу его побудила слабость, которая нередко управляла его поступками. Его склонили, чтоб его участием или скорее только его присутствием напомнить солдатам, которые ценили его, беспечные времена Елизаветы. Накануне восшествия Екатерины на престол, он скакал рядом с новою императрицей, во главе небольшого отряда, в Красный Кабачек, трактир по дороге в Петербург, где государыня переночевала. Шувалов надеялся, вероятно, играть роль при новом правительстве, но ошибся. О нем более и не думали. Между тем, он оставался всегда в Петербурге, живя па свои громадные богатства. Значительную часть его он проиграл в карты. Наконец, мы не знаем почему, он впал в немилость. [177] Он отправился путешествовать. Екатерина II считала себя в долгу перед ним и, в то время, когда он менее всего думал об этом, вновь призвала его, в 1777 году, к делам. Она назначила ему определенное содержание в 4 000 рублей и пенсию в 6 000 рублей и мало-по-малу пожаловала ему важные придворные должности. Шувалов, проживший почти все свое состояние, должен был очень радоваться получке уверенности в известном доходе, хотя повод к этому, как мы увидим ниже, был для него весьма печален. Он жил на эти 10 000 рублей и на спасенные остатки своего некогда блестящего состояния, довольно уединенно, но весьма прилично, в своем дворце ¹⁸⁵ в Петербурге. Насколько мы знаем, в его судьбе не было уже более знаменательных событий.

Смерть его последовала в конце 1790-х годов. Он был действительный тайный советник, действительный обер-камергер, куратор московского университета, кавалер орденов св. Андрея и св. Александра Невского, имел большой крест ордена св. Владимира ¹⁸⁶ первого класса и кавалер орденов Белаго Орла и св. Анны.

Шувалов признается отцом девицы, родившейся около 1763 года. Ее назвали Елизаветою и дали ей, если мы не ошибаемся, фамилию княжны Таракановой. Этот ребенок, матерью которого (полагали) итальянскую камерфрау императрицы, был отправлен в Италию и там воспитан. Пока жила императрица, ребенок ни в чем не нуждался; но по смерти этой государыни — решительно во всем. Путешествуя, Шувалов был в Италии, где видел свою дочь, не решившись, однако, открыться ей. В 1770-х годах она была в очень стесненных обстоятельствах. Архенгольц рассказывает ¹⁸⁷ о ней анекдот, случившийся незадолго до печальной катастрофы, стоившей жизни этой несчастной девушки. [178] С нашей стороны было бы большою дерзостью рассказывать по Архенгольцу то же самое событие, но своими словами. Читатели наши будут благодарны, если мы сообщим подлинные слова этого любимого писателя. «В марте 1775 г. случилось здесь (в Ливорно) замечательное событие. В течении двух лет в Риме находилась русская дама, родившаяся вне брака, но от матери (высокого звания). Она жила в крайней нужде и весьма в бедственном положении. .... Она была умна, хорошо образована и кроткого нрава. Ее скромная жизнь была однажды потревожена присланным к ней русским офицером, сделавшим ей на словах заявления чрезвычайной важности, которым он придал большой вес предложением весьма значительной суммы денег. Этот последний аргумент произвел на даму, при ее нужде, ожидавшееся действие. Дама согласилась и в начале 1775 г. явилась в Пизу, где тогда находился граф Алексей Орлов. Граф принял ее как королеву. Он повсюду сопровождал ее, и, когда был с нею в театре, относился к вей перед всею публикою с таким подобострастием, что приводил в удивление всю местную аристократию. Никто не мог узнать, кто эта неизвестная дама, пред которою так унижался гордый граф. Наконец, ей было предложено посетить близь-лежащее Ливорно. Так и было. Остановились у английского консула Дика и все шло хорошо. За обедом зашла речь о флоте, и так как дама никогда не была на военном корабле, то ей не отказали в желании посетить русский военный фрегат. Несчастная и не предвидела своей судьбы! Она садится с графом в шлюбку, плывет к назначенному кораблю и они подымаются на судно. Вдруг сцена меняется. Презрительным тоном ей объявляют, что она в плену и надевают цепи на руки. Корабль остается двое еще суток на рейде, приготовляясь к отплытию в Россию. Никакой иностранный бот не должен приближаться к кораблю; находящийся на корабле караул угрожает стрелять. Эта угроза не помешала, однако, тому, что многочисленные лодки с ливорнцами подъезжали настолько близко, чтоб видеть иногда несчастный предмет их любопытства; она часто стояла у окна каюты, ясно выражая свое отчаяние. На третий день корабль отплыл с своею добычею. Двор дал ясно понять свое неудовольствие по этому случаю и весь город был этим возмущен». Далее мы сами уже расскажем, что знаем об этой ужасной истории.

Ставший впоследствии знаменитым адмирал Грейг отвез даму в Петербург. Здесь, под предлогом, будто она сумасшедшая, ее заперли сперва в крепость, но вскоре затем перевезли в [179] Шлиссельбург, где она, в первые же месяцы 1776 года, после кратковременной болезни, испустила дух…

Если эта несчастная Елизавета умерла естественною смертью, то, во всяком случае, сурова случайность, по которой эта дама умерла именно в то время, когда и без того уже против русского двора были возбуждены всевозможные подозрения (?). Положим даже, что эта смерть была чистою случайностию, какое извинение можно найти в злополучной отправке русского офицера, который сманил Елизавету на ее первый необдуманный шаг? и чем может он оправдаться в жестоком обхождении с несчастною, которую нельзя было обвинить ни в каком преступлении, по лишь в непроизвольной ошибке, по которой она оказалась незаконнорожденною дочерью. Через год после этой смерти, Екатерина II призвала отца несчастной Елизаветы Таракановой, Шувалова, пребывавшего заграницею, и осыпала его теми знаками своего благоволения, о которых мы говорили выше. Не представляется-ли, что этими благоволениями хотели утешить отца в погибели его дочери? ¹⁸⁸

Примеч переводчика. Иван Иванович Шувалов, 1727-1797. П. С. З., № 17811, 18539, 18607, 18886; А. Г. С., I, ч. 2, 193; Указы Петра I (Сборник, XI, 411, 445); Бумаги Петра В., II, 137, 151; Бумаги Екатерины II (Сборник, XXIII, 101, 123, 146, 153, 209, 509; XXVII, 139, 174, 369; XLII, 257, 434); Месяцеслов на 1786 г., 2, 95; Письма Шувалова (Чтения, 1859, I, 69; 1862, I, 169; Беседа, 1860, II, 228; Библиограф. Зап., I, 489; III, 352; Архив, 1870, 1393; Воронцов, I, 454; VI, 268, 306; Соловьев, XXV, 367); И. Шувалов, Энциклопедия или краткое начертание наук и всех частей учености, Москва, 1781; И. Шувалов, Сокращение стихотворческой истории, Москва, 1784; Бумаги Шувалова (Беседа, 1857, 1, 1; Архив, 1867, 65; Сборник, IX, 444); Письма Шувалову (Зап. акад. наук, 1862, I, прил.; Архив, 1863, 367; 1867, 98; 1869, 1767; 1876, I, 416); Письма Безбородко (Сборник, XXVI, 449); Письма Гримма (Сборник, XXXIII, 203, 213); Воронцов, III, 266, 288, 270, 649; IV, 105; V, 18, 29, 63, 118, 446; VI, 215, 322; XXI, 10; [180] XXV, 212, 423; Дипломат. документы (Сборник, XII, 8; XVIII, 27; ХХХVII, 214); Финансов. документы (Сборник, ХХVIII, 44, 51, 283, 321); Манштейн, 35, 242; Catherine, 69, 117, 151, 162, 251, 325; Щербатов, 106; Позье, 67; Пикар, XXII, 52; Шаховской, 91, 145, 163, 181; Храповицкий, 192, 311; Болотов, II, 230; Порошин, 248; Державин, 437; Энгельгардт, 61, 71; Castera, I, 76, 136, 141, 148, 296; Russie, 100, 101, 102, 103, 124, 134, 140, 151, 164, 214, 309, 397; Segur, I, 420, 428; Дмитриев, 26, 40; Сатирич. каталог Екатерины II (Архив, 1871, 2039); Бартенев, Биография И. И. Шувалова (Беседа, 1857, I); Стихотворец из крепостных (Библиогр. Зап. III, 65); Божерянов, А. Ф. Кокоринов («Русск. Стар.», 1883, XL, 702); Poltoгаzkу, Les dem Chouvaloff (Bulletin du bibliophile belge, 1849, VI, 72); Филимонов, Кредитные учреждения москов. воспит. дома (Архив, 1876, 1, 265; II, 219); Соловьев, Сенат при Екатерине II (Россия, 1875, 1, 26); Charavay, Lettres autographes composant le cabinet d’un amateur russe, Paris, 1882; Сборник, XX, 530; Вяземский, V, 9; Соч. Батюшкова, Спб., 1834, 1, 67; Пекарский, Матерьялы для литературной деятельности Екатерины II, Спб., 1863 (Зап. акад. наук, III, 15); Васильчиков, Семейство Разумовских (Осмнад. век, II, 534); Билярский, Материалы для биогр. Ломоносова, 230, 261, 289; Соч. Державина, изд. Грота, IX, 754; Пекарский, Ист. акад. наук, I, 15, 316, 381, 386, 559, 629, 651; Карнович, Богатства частных людей, 627; Вейдемейер, Двор, I, 3, 190; Бантыш-К., Словарь, V, 345; Списки, 121, 203, 292; Долгоруков, II, 149; IV, 425; Карабанов-Долгоруков, 194; Евгений, II, 170; Reimers, I, 252; Herrmann, V, 264; Соловьев, XXIII, 337; XXV, 9, 76, 236; XXVI, 224; Winkelmann, 479, Саитов, 153. — В. Б..

(Продолжение будет).