Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

АННА КОМНИНА

СОКРАЩЕННОЕ СКАЗАНИЕ О ДЕЛАХ ЦАРЯ АЛЕКСЕЯ КОМНИНА

(1081-1118)

СОКРАЩЕННОЕ СКАЗАНИЕ

О делах господина царя Алексея Комнина, составленное, с Божьей помощью, дочерью госпожею Анною порфирородною царевною, которая сама назвала свое сочинение Алексиадою

1. Текущее и всегда неудержимо как-то движущееся время увлекает и уносит всякое бытие и погружает в бездну неизвестности. Там скрывает оно дела и недостойные, там и великие, достойные памяти; тайные, как в трагедии, выводит наружу, а явные прячет. Но слово истории бывает сильнейшим оплотом против течения времени: оно некоторым образом останавливает неудержимое его стремление и все в нем происходящее, — все, что перенято, удерживает, связывает и не допускает до погибели в пропасти забвения. Размыслив об этом, я Анна, дочь царственных лиц, Алексея и Ириды, рожденная и воспитанная в порфире, не незнакомая с науками 1 глубоко изучившая греческий язык [2] не без ревности занимавшаяся риторикою, перечитавшая искусства Аристотеля, разговоры Платона, и укрепившая ум четверицею 2 наук (надобно же было проследить это, и дело здесь не в хвастовстве: все сие даровали мне природа и стремление к знаниям; а между тем и Бог покровительствовал мне, и время помогало), решилась в этом моем сочинении рассказать о делах моего отца, которые не заслужили того, чтобы следовало молчать о них и предоставить им увлекаться потоком времени как бы в море забвения, — о делах, которые совершил он, как держа в своих руках скипетр, так и прежде, когда еще не носил диадемы и служил другим царям.

2. Впрочем, я приступаю к этому не с той целью, чтобы показать опыт моих успехов в словесности, а для того, чтобы столь важный предмет не остался в потомстве без свидетельства, потому что и величайшие дела, если бы они не были сохранены и преданы памяти посредством слова, исчезли бы во мраке [3] молчания. Мой отец, как показали самые события, умел и управлять, и повиноваться, сколько должно, правителям. Но решаясь описывать его дела, я боюсь подвергнуться подозрению и осуждению, как бы то есть, кто не подумал, что, рассказывая о своем отце, я буду свое хвалить, и всей моей истории, когда бы я стала удивляться его делам, не принял за ложь или просто за похвальное слово. А если бы и отец позволил, и дело потребовало невыгодно отозваться о каком-нибудь его поступке, имея в виду не лице его, а природу вещей, опять боюсь, как бы насмешники не сравнили меня с Хамом сыном Ноя... все 3 для всего; ибо по зависти и ненависти, не видя ни в чем хорошего, они, как говорит Омир, обвиняют и невинного. Между тем кто вступает на поприще историка, тот должен забыть и о благорасположении, и о ненависти, и часто превозносить величайшими похвалами врагов, когда потребуют того дела, часто также обличать и людей приближеннейших, когда указывают на то ошибки в исполнении дел. Посему историку не надобно затрудняться ни в порицании друзей, ни в одобрении врагов. И я прошу быть спокойными тех и других, и укоряемых нами и довольных нашим словом, свидетельствуя о них и о делах их на основании самых дел и лиц, видевших [4] эти дела, ибо самовидцами их были то отцы, то деды живущих ныне людей.

3. Особенно же по следующей причине предприняла я описать дела моего отца. Мужем моим, законно со мною сочетавшимся, был Кесарь Никифор, из рода Вриенниев, человек, далеко превосходивший сверстников и преимуществами красоты, и высотою ума, и точным знанием наук. Посмотреть ли на него или послушать его, он был чудо. Но чтобы наше слово не сбивалось с пути, будем держаться последовательности. Итак, быв отличнее всех, Кесарь помогал брату моему самодержцу Иоанну в войне как против других варваров, так и против... 4 (неприятеля), владевшего Антиохиею. Но и среди трудов и подвигов, не бросая занятий словесных, он писал замечательные и достопамятные сочинения, особенно же по приказанию царицы, решился описывать все, относящееся к римскому самодержцу Алексею, моему отцу, и в книгах излагать дела его царствования, когда только хоть на минуту умолкнет стук бранного оружия и даст ему досуг приложить сколько-нибудь трудов к словесным занятиям. В то время он действительно приступил к сочинению и, но повелению также нашей государыни, возведши повествование к высшей эпохе, начал его от римского самодержца [5] Диогена и дошел до того, кого избрал своим предметом; ибо когда Диоген процветал, мой отец был еще отроком, а до того времени даже не вступил еще и в отроческий возраст и не сделал ничего, что было бы достойно описания, разве кто за предмет похвалы захотел бы брать и детские его игры. Такова-то была цель Кесаря, как это показывает самое его сочинение. Однако ж надежда его не сбылась; он не кончил всей истории, но, доведши рассказ до времен самодержца Никифора Вотаниата, перестал описывать дальнейшее, потому что идти в описании далее не позволило ему время, а чрез то и повредил описываемым событиям, и лишил удовольствия читателей. Поэтому я решилась сама описать все, что сделано моим отцом, чтобы такие дела не погибли для потомства. Как были складны, сколько имели в себе приятности рассказы Кесаря, знают все, встречавшиеся с его сочинениями. Но доведши их до того времени, о котором я сказала, изложив свое сочинение вполовину и принесши его нам из-за границы, он вместе с ним, увы, принес и смертельную болезнь, которую получил частию от бесконечных неудовольствий, частию от непрестанных тревог войны, частию от невыразимой заботы о нас; ибо и забота его не оставляла, и труды не прерывались. Кроме того приготовляли ему смертельный яд равным образом неблагоприятная погода и вредное ее влияние на здоровье. От нас, не смотря на [6] свою болезнь, он отправился с войском в Сирию и Киликию; потом оттуда Сирия передала его больного Киликиянам, Киликияне — Памфилийцам, Памфилийцы — Лидянам, Лидия — Вифинии, Вифиния — столице городов и нам передала, когда от сильного страдания уже распух его живот. Подвергшись столь великой болезни, он хотел было однако ж с горем пополам высказать, что с ним случилось, но частию от боли не мог, частию не допустила его я, чтобы от рассказа не открылась его рана.

4. Переносясь мыслию 5 в то время, я чувствую, что душа моя объемлется мраком, а глаза орошаются слезами. О, какого римская империя лишилась в нем советника! Сколько приобрел он опытности и как был отчетлив в делах государственных, сколько имел он познаний в науках и сколько различной мудрости относительно чужих дворов и нашего! Какая прелесть разливалась по членам его тела! Осанка его, как иные говорили, была не только царская, но еще лучше — божественная. Итак порфирные пелены не оградили меня от многих бедствий; я и в них, так сказать, подвергалась несчастным случаям. Конечно, нельзя не почитать улыбавшимся мне счастьем, что родительница моя и родитель были самодержцы; но прочее, увы, [7] волнисто и возмутительно. Орфей своим пением двигал камни, дерева и совершенно бездушную природу; игрок на Флейте Тимофей, заиграв некогда пред Александром военную песню, тотчас возбудил Македонянина схватить орудие и меч: повесть же обо мне способна возбудить слушателя не к местному какому движению и не к оружию или битве, а к слезам, и породить скорбь не только в чувствующей, но и в бесчувственной природе. А что касается до скорби о Кесаре и о неожиданной его смерти, то она поразила даже и мою душу и нанесла ей глубокую рану. Так что прежде испытанные мною бедствия, в сравнении с этим необъятным бедствием, по истине значили тоже, что значит росинка в сравнении с целым Атлантическим морем, либо с водами Адриатики; или лучше сказать, те служили, как видно, только предтечами этого, — тогда обдавало меня только дымом нынешнего пещного огня и жаром нынешнего невыразимого пламени, — этого ежедневного и невообразимого горящего костра. О, огонь, пепелящий без горючего материала, — огонь тайно пламенеющий и жгущий, но не сжигающий, иссушающий сердце и показывающей вид, будто мы не сохнем, тогда как жгучесть его проникает до костей и мозгов, до сокрушения нашей души! Но я чувствую, что увлеклась от своего предмета; предо мною стоит Кесарь, и плачь мой о Кесаре оказался плачем слишком долгим. Итак отерши слезы с очей и собравшись с [8] духом после скорби, пойду вперед и, как в трагедии, буду вдвойне плакать, то есть в несчастии вспоминать о несчастии. Ведь выведши наружу дела такого и столь великого царя, надобно будет вспоминать и о дивных его доблестях, и они опять исторгнуть у меня горячайшие слезы и заставят меня проливать их вместе со всею вселенною; потому что воспоминание о нем и описывание его царствования для меня будет причиною плача, а для других поводом к воспоминанию о потере. Итак надобно приступить к истории моего отца и начать ее с того, с чего будет лучше; а лучше будет — с того, от чего рассказ сделается яснее и последовательнее.

КНИГА I

1. Царь Алексей, мой отец, еще до принятия царского скипетра, сделал много пользы римской империи; потому что еще при Романе Диогене начал военное свое поприще и между сверстниками являлся человеком удивительным, воином, любившим опасности. Быв тогда четырнадцати лет от роду, он уже хотел вступить в войско царя Диогена, который вел тягчащую войну с Персами, и этим самым рвением грозил варварам, [9] что, когда наступит время схватиться с ними, он обагрит свой меч их кровью. Так воинственен был этот юноша. Однако ж в то время самодержец Диоген не позволил ему следовать за собою; потому что мать его была жертвою сильнейшей скорби: она оплакивала тогда смерть старшего своего сына Мануила, человека, совершившего для римской империи великие и славные подвиги, — и чтобы не оставить ее безутешною в те минуты, когда одного сына она еще не знала, где похоронить, а другого посылала на войну и боялась, как бы не случилось с ним чего-нибудь бедственного, и как бы не остаться ей в неизвестности даже о том, где он падет, принудил отрока Алексея возвратиться к матери. Итак в то время он, хотя и против своей воли, должен был расстаться с соратниками; за то время последующее открыло ему обширнейшее поприще для доблестных подвигов. Сколь мужествен был Алексей, это показали дела его против Урзелия 6, когда по низложении царя Диогена, вступил на престол Михаил Дука. Этот Кельт Урзелий прежде сражался в рядах римского войска, но, возгордившись удачами, собрал около себя толпу, и, составив значительное войско из людей, пришедших частию оттуда же, откуда был сам, частию из других различных земель, своевольно сделался сильным тираном. И тогда как владычество [10] Римлян было уже многократно потрясено, когда и без того пересиливали их Турки и неслись им в глаза, как песок из-под ног; в то самое время и он напал на римскую империю. Имея и вообще душу властолюбивую, а когда дела империи начали клониться к упадку, еще сильнее устремившись к безусловной тирании, он опустошил почти все восточные области. Вести с ним войну посылаемы были многие, прославившиеся своим мужеством и многократно показывавшие опыты воинских доблестей в сражениях; но он являлся выше обширной их опытности и либо сам нападал на них, обращал в бегство и, как ураган, устремлялся на противостоявшие ему войска, либо кроме того призывал еще на помощь Турков. Стремительность его была неудержима, так что он захватывал некоторых очень знатных вождей и преследовал их фланги. В то время отец мой Алексей служил под начальством своего брата и находился в войске непосредственно при нем; а ему вверены были все войска восточного и западного набора: когда же римские дела пришли в затруднительные обстоятельства, и этот варвар разил все, как гром; тогда в достойного ему противоборника придумали избрать этого славного Алексея, и царь Михаил объявил его самовластным военачальником. Вооружившись всею силою ума, военноначальнической и воинской опытности, которую приобрел в непродолжительное время (римским [11] военачальникам казалось, что этот человек чрезвычайным трудолюбием и внимательностью ко всему взошел на крайнюю высоту воинской опытности, подобно тем Римлянам — Эмилию и Сципиону, или Карфагенцу Аннибалу, хотя был еще очень молод и едва, как говорится, имел пушок на бороде) Алексей взял того наводнявшего римские пределы Урзелия и не потребовал много дней для водворения спокойствия на Востоке; потому что быстро усматривал, что полезно было делать, и еще быстрее исполнял усмотренное. А каким образом взял он Урзелия, о том подробно говорит и Кесарь во второй книге своей истории, скажем и мы, сколько потребует того наше повествование.

2. Не задолго пред тем из отдаленнейших стран Востока пришел варвар Тутах 7 с сильнейшим войском и опустошил пределы римской империи. Урзелий, часто теснимый Стратопедархом, и терявший одну за другою крепости, не смотря на многочисленность своего мужественного и прекрасно вооруженного войска, в воинской изворотливости был далеко ниже отца моего Алексея и потому считал нужным пока прибегнуть к Тутаху. Лишившись наконец всех способов к войне, он вступает в сношения с ним, дружится и упрашивает его помогать себе. Но Стратопедарх Алексей противодействует ему [12] в этом отношении и, тоже немедленно сблизившись 8 с варваром, словами, подарками, хитростию и всеми способами привлекает его на свою сторону; ибо был находчивее всех и умел выйти из самых безвыходных обстоятельств. Сильнейшим способом для расположения к себе Тутаха были, коротко сказать, следующие слова: «Твой Султан и мой царь друзья между собою, говорил Алексей; а этот варвар Урзелий простирает вражеские руки на того и другого и страшно противостоит обоим: он нападает и на последнего и всегда понемногу отделяет какую-нибудь часть от римских владений, отнимает и у Персов, что только может отнять у них. Он ко всему приступает искусно. Теперь старается помрачить меня твоею силою, но потом, при благоприятных обстоятельствах, оставив меня, как для него уже безопасного, опять обратится и поднимет руки на тебя. Но если ты сколько-нибудь веришь мне, то, когда он снова придет к вам, возьми его и за большие деньги пришли его к нам в узах. От этого, говорить, ты будешь иметь троякую пользу: во-первых, получишь такую сумму денег, какой прежде никто не получал; [13] во-вторых, приобретешь благоволение самодержца; в-третьих, и султан весьма обрадуется, что уничтожен такой враг, поднимавший руки на обе стороны — на Римлян и на Турков». — Отправив с этим посла к вышеупомянутому Тутаху и вместе с ним поручителей из знаменитых лиц, что сумма денег в условленное время будет выплачена, отец мой и тогдашний вождь римского войска убедил окружавших Тутаха задержать Урзелия. Это скоро было сделано, и Урзелий отправлен в Амасию к Стратопедарху. Но высылка денег оттуда замедлилась; потому что сам Стратопедарх не мог уплатить их, а царь и не думал о том, — и все сие не от того, чтобы, как говорить трагедия, дело шло нерадиво, а от того, что денег ни у кого не было. Между тем Тутах настаивал и требовал либо условленной суммы денег, либо возвращения того, кто куплен, и позволения идти ему туда, откуда он был взят. Не зная, где взять выкупную сумму, Алексей размышлял целую ночь и, наконец, придумал набрать денег взаимообразно у жителей Амасии 9. По наступлении дня, сколь ни трудно было это, созвал он всех, особенно же старшин и людей богатых деньгами. Смотря особенно на этих, он говорил: «знаете все вы, как этот варвар поступал со [14] всеми городами Армении 10, сколько разорил местечек, скольких людей злодейски подверг невыносимым бедствиям, сколько вытребовал от вас денег. Но теперь, если хотите, настало время избавиться вам от причиняемых им злодеяний, то есть, теперь не надобно выпускать его из рук, когда, как видите, он, конечно, по воле Божией и нашему старанию, стоит пред нами в узах. Однако ж схвативший его Тутах требует от нас выкупа; а мы в деньгах имеем крайний недостаток, потому что, находясь на чужбине и уже давно ведя войну с варварами, истратили, что имели. Если бы царь был не так далеко, или варвар давал срок терпеть, — я не замедлил бы принести оттуда выкуп. Но так как вы сами знаете, что ничего такого сделать невозможно, то должно вам сложиться и приготовить выкуп — с тем, что вы чрез меня получите от царя все, сколько доставите». — Сказал он это, — и предложение его тот час было отвергнуто, произошел сильнейший шум, Амасийцы возмутились; потому что к гневу и шуму возбуждали их некоторые [15] злодеи, раздуватели мятежей, умевшие подстрекать народ к бунту. И так поднялся громкий шум; одни хотели спасти Урзелия и возбуждали чернь подать ему помощь; другие волновались (ибо такова бывает нестройность толпы) и намерены были, отняв Урзелия, освободить его от оков. Видя неистовство многочисленного народа, стратопедарх понял крайнюю стесненность своих обстоятельств, однако ж не упал духом, но ободрившись, подал рукою знак к молчанию, и потом, едва кое-как успокоив чернь, обратился со своим словом к ней, и сказал: «мне пришлось удивляться, Амасийцы; как это вы не понимаете злого умысла людей, обманывающих вас, — тех людей, которые личное свое спасение покупают вашею кровию и всегда причиняют вам величайший вред; ибо какую пользу получаете вы от Урзелиевой тирании, кроме убийств, ослеплений, отсечения членов? Эти, возбуждающие вас к волнению, служа варвару, и собственность свою сохранили неприкосновенною, да опять прильнули и к царским подаркам, хвастаясь тем, что не предали варвару ни вас, ни города Амасии; а о вас никогда не говорили ни одного слова. Для того-то и хотят они поддержать тиранию, чтобы, льстя тирану благоприятными надеждами, сохранить свою собственность неприкосновенною, а у царя опять выпросить себе почести и подарки; когда же произойдет какое беспокойство, — они снова выйдут из воды сухими [16] и гнев царя направят против вас. Итак, если вы сколько-нибудь верите мне, оставьте в добром здоровье тех, которые теперь возбуждают вас к мятежу. Ступай каждый из вас домой, да размысли о сказанном, и тогда узнаете, кто советует вам дело полезное».

3. Выслушав эти слова, они, как будто бы марка перевернулась 11, тот час изменили свой образ мыслей и разошлись по домам. А стратопедарх, зная, что народ во время сильного движения обыкновенно бывает переменчив в своих мыслях, особенно когда люди злорадные подстрекают его, и боясь, как бы чрез ночь, надумавшись сам с собою, не собрался он и, выведши Урзелия из темницы, не снял с него оков, так как войска было мало, чтобы противостать ему, придумал некую паламидовскую 12 хитрость. Он показывает видь что хочет ослепить Урзелия, и вот кладут его на землю, палач прикладывает железо, а тот испускает болезненные стоны и рыкает, как лев. Все наружные действия означали лишение глаз; приказано было самому Урзелию казаться ослепляемым, кричать и вопить; а тот, кто как будто исторгал у него глаза, должен был на него лежащего [17] смотреть злобно и делать все с неистовством, старательно притворяясь ослепляющим. Таким образом неослепляемый был ослепляем, а народ шумел и повсюду громко разносил весть об ослеплении Урзелия. Это, как будто на сцене выполненное, действие побудило весь народ, и местный и окрестный, будто пчел, составить складчину. Весь этот вымысел был произведен Алексеевым умом с той целью, чтобы Амасийцы, прежде досадовавшие на выдачу денег и злоумышлявшие исторгнуть Урзелия из рук Алексея, моего отца, наконец поняли, что то злоумышление не принесет им никакой пользы, и немедленно обратились к совету Стратопедарха, которого они прежде не принимали, а чрез то как снискали бы его дружбу, так и избегли бы гнева царского. Овладев таким образом Урзелием, достославный военачальник держал его, как льва в клетке, с повязками на глазах, как бы свидетельствовавшими о его ослеплении. Но того, что он сделал, было ему недостаточно: украсившись великою славою, не уклонился он и от других подвигов; напротив покорил много и прочих городов и крепостей, и привел под власть царя все, которые во времена Урзелия коварно отложились от него. Затем, предприняв оттуда обратный путь, направился он прямо к царской столице. Прибыв в прародительский 13 [18] город и там, после тяжких трудов, дав небольшой отдых себе и всему войску, он показал такое же оптическое дело с Урзелием, какое Иракл с женою Адмета, Алцестою. Племянник царствовавшего прежде Иоанна Комнина и сын сестры Алексеева отца, Докиан 14 (это был человек знаменитый и по роду, и по сану), видя, что Урзелия носящего знаки ослепления водят за руку, стал глубоко скорбеть и плакать о нем, укорял военачальника в жестокости и бранил его, что он лишил глаз такого знаменитого мужа, такого великодушного человека, поистине героя, которого надлежало бы избавить от наказания. Но Алексей отвечал: «о причине его ослепления ты тотчас услышишь, любезный мой», — и потом вскоре, введши в комнату его и Урзелия, открыл лице последнего и указал на искрившиеся огнем глаза его. Увидев это, Докиан был поражен, изумился и не мог сказать ни слова при виде такого чуда. Он даже дотрагивался до глаз руками, не сон ли, то есть, видит, или не волшебное ли это обаяние, либо какой-нибудь подобный прежнему обман. Но наконец уверившись в человеколюбии своего брата к этому человеку и вместе с тем узнав о его искусстве, весьма обрадовался, стал обнимать его, многократно целовал в лице и изумление свое изменил на [19] удовольствие. Тоже выразили и окружавшие царя Михаила, и сам царь, и все прочие.

4. Оттуда опять, самодержец Пикифор, державший уже тогда скипетр римской империи, посылает Алексея на Запад, против Никифора Вриенния, который всколебал весь Запад и, возложив на себя диадему, объявил себя римским царем; ибо как скоро самодержец Михаил Дука сошел с престола и, вместо царских украшений и порфиры, возложил на себя архиепископский подир 15 и нарамник, вступивший на царский престол Вотаниат и женившийся, как ниже будет сказано с большею ясностию, на царице Марии, начал управлять делами царства. Между тем Никифор Вриенний, облеченный царем Михаилом в достоинство Дукса Диррахии 16, начал царствовать еще до воцарения Никифора и задумал отложиться от Михаила. Чем и как это открылось, — рассказывать нам нет надобности; потому что сочинение Кесаря уже показало причину его отложения: но что выступив оттуда — из города Диррахия — как бы из [20] основного пункта, Никифор Вриенний пришел и подчинил себе весь Запад, и каким образом, наконец, сам был взят, о том краткий рассказ весьма нужен. Того, кто желает знать подробности этой истории, мы отсылаем к Кесарю. По его словам, Никифор Вриенний был отличный воин, происходил от знаменитого рода, украшался высоким ростом и благообразием лица, превосходил своих сверстников вескостью ума и силою мышц; это был человек, достойный царства, и имел такой дар убеждать и всех привлекать к себе с первого взгляда и разговора, что все вообще — и военные и частные люди отдавали ему первенство и считали его достойным царствовать над всем Востоком и Западом. И действительно, все города, куда он приходил, принимали его с отверстыми объятиями и провожали от одного к другому с рукоплесканием. Это испугало Вотаниата, привело в уныние его войско и поставило в затруднительные обстоятельства целую империю. В таких обстоятельствах Вотаниат решился с имевшимся на лицо войском послать против Вриенния моего отца, Алексея Комнина, недавно возведенного в сан Доместика школ 17. По обстоятельствам [21] военным, римская империя в то время пришла в крайне худое состояние; потому что военные силы Востока рассеяны были, какая где; так как Турки всюду раздвинулись и держали в осаде почти все области между Эвксинским Понтом и Геллеспонтом, Эгейским и Сирийским морями и другими заливами, особенно же между теми, которые омывают Памфилию и Киликию и впадают в Египетское море. Там расположены были отряды войск восточных. А что касается до сил западных, то они все перешли к Вриеннию; у царя же оставалось слишком ограниченное и немногочисленное войско. Его составляли некоторые Бессмертные 18, недавно как-то научившиеся владеть мечом и копьем, потом немногие хоматинские 19 воины, да отряд Кельтов, которых было тоже немного. Эти-то войска даны были моему отцу Алексею, да призваны союзники из Турков, и последовало повеление от царя выступить и сразиться с Вриеннием; так что царь полагался не столько на это выступавшее войско, сколько на ум вождя и могущество его в боях и войнах. Слыша, что неприятель идет скоро, Алексей снарядился сам, [22] снарядил также следовавших за собою и, не дождавшись союзников, выступил из столицы; а пришедши во Фракию, расположился на реке Алмире лагерем, не укрепив его ни рвами, ни частоколом. Узнав, что Вриенний остановился на полях Кадокта, он желал, чтобы обе армии, и его и неприятельская, находились на значительном расстоянии, потому что не мог лицом к лицу противостать Вриеннию без того, чтобы не обнаружить недостаточность своих сил и не дать заметить врагу, каково его войско. Он должен был с немногими вступить в сражение против многих, с неопытными — против опытнейших, и потому, оставив открытую храбрость и явное нападение, старался похитить победу.

5. Так как теперь обоих мужественных вождей, Вриенния и моего отца Алексея Комнина (ибо ни в мужестве, ни в опытности, один другому не уступал, один другого был не меньше), повесть поставила в войну; то показав расположение их фаланг и боевых линий, следует посмотреть на судьбу войны. Оба эти мужи были прекрасны и благородны, оба силою рук и опытностью выравнивались, как бы на весах. Поэтому надобно нам видеть, от чего произошел перевес судьбы. Вриенний, твердо полагаясь на военные силы, имел на своей стороне и опытность, и благоустройство войска; а Алексей на войско возлагал небольшую, слишком слабую надежду, за то превосходил своего противника силою искусства и [23] воинскою хитростью. Когда оба военачальника увидели, что уже время вступить в сражение, — Вриенний, узнав, что Алексей Комнин стоит лагерем при Каловрии 20 и преграждает ему путь, повел против него свое войско в следующем порядке. Он расположил его на двух флангах — правом и левом: правым командовал родной брат его Иоанн, и оно состояло из пяти тысяч Итальянцев и из отряда Маниакова 21, также из фессалийских всадников и значительной части дружины 22; другим-левым крылом управлял Тарханиотянин Катакалон, и его составляли вооруженные Македоняне и Фракияне в числе трех тысяч человек; сам же Вриенний занимал середину фаланги, составленную также из отборных Македонян Фракиян и всяких правительственных лиц. Все они ехали на фессалийских конях и были покрыты железными [24] латами, а на головах их блистали шлемы; кони их поднимались на дыбы, щиты издавали звуки; сильный блеск их вооружения и шлемов был поразителен и возбуждал страх. В середине же войска скакал Вриенний, как какой-нибудь Марс или гигант, возвышавшейся своею головою над всеми прочими на целый локоть; это был предмет, возбуждавший в зрителях удивление и ужас. Вне всего этого строя, на расстоянии почти двух стадий, шло несколько союзных Скифов, имевших варварское вооружение. Приказано было, чтобы они, как скоро откроется сражение и загремит воинская труба, тот час устремились и напали на тыл неприятелей и поражали их тучею своих стрел, между тем как прочие войска, тесно сомкнувши свои щиты, пойдут на них со всею силою. Так распорядился своим войском Вриенний. Отец же мой, Алексей Комнин, осмотрев положение местности, одну часть своего войска поставил в углублениях, а другую против фронта неприятелей. Потом, устроив обе, и скрытую и стоявшую на виду, и воодушевив своими словами, — возбудив к мужеству каждого воина, скрытому отряду внушил, чтобы он, как скоро очутится в тылу неприятелей, нечаянно напал на них и со всею стремительностью и силою ударил на правое их крыло, а так называемых Бессмертных и некоторых Кельтов удержал при себе под собственною командою. Что же касается до Хоматинцев и [25] Турков, то, начальником над ними поставив Батакалона, он приказал ему все свое внимание обращать на Скифов и отражать их набеги. Таковы были его распоряжения. И так, когда войско Вриенния поравнялось с теми местными углублениями, отец мой Алексей тот час подал знак, — и бывший в засаде отряд, выскочив с криком и воплем, нечаянным нападением смешал неприятелей, поражал и убивал всех встречавшихся, и обратил их в бегство. Но вышеупомянутый родной брат главнокомандующего, Иоанн Вриенний, с стремительною силою и гневом поворотив поводьями коня, одним ударом низверг шедшего вперед бессмертного воина и, остановив поколебавшуюся фалангу, отразил неприятелей. Тогда Бессмертные без оглядки и без порядка побежали назад и были убиваемы преследовавшими их воинами. Между тем отец мой, врубившись в средину неприятелей и мужественно подвизаясь против них, поколебал уже и ту часть неприятельского войска, на которую нападал, потому что поражал и тотчас низвергал всякого, кто с ним встречался, и пока надеялся, что некоторые следуют за ним и защищают его, не прекращал своего подвига. Но как скоро заметил, что его фаланга разорвана и большею частию уже рассеяна, то собрав смелейших (а таких оказалось всего шесть человек), хотел приблизиться к Вриеннию, и с обнаженными мечами бесстыдно напасть на него, [26] хотя бы вместе с ним надлежало умереть и самому ему. Однако ж один воин Феодот, человек, с детства служивший моему отцу, показал ему прямую безрассудность такого предприятия и удержал от исполнения его. И так, обратившись к противоположному образу мыслей, Алексей постарался понемногу выйти из среды Вриенниева войска, собрал и остановил некоторых знакомых из числа рассеявшихся, и опять принялся за дело. Но еще не успел отец мой выйти оттуда, как Скифы, подняв великий крик и вопль, поколебали окружавших Катакалона Хоматинцев, прогнали их и, легко обратив в бегство, тотчас направились к грабежу, а потом поскакали восвояси. Такой был у них обычай; — не совсем еще поразив противника и не упрочив за собою перевеса битвы, они портили победу грабежом. Опасаясь, как бы не потерпеть от них чего худого, задняя стража Вриенниева войска, где помещались все вьюки, смешалась с боевыми линиями и, постоянно теснясь в средину их со всем, что избегло скифских рук, произвела в них немалый беспорядок и перепутала военные знамена. В это время отец мой Алексей, остававшейся, как выше сказано, в толпе неприятелей, рыща по войску Вриенния, увидел, что один из царских конюших ведет Вриенниева коня 23, красовавшегося пурпуровою [27] попоною и вызолоченною сбруею и что близь него бегут служители, несущие большие сабли 24, с которыми они обыкновенно сопровождали царей. Увидев это, он покрывает свое лицо висевшим на его шлеме наличником и, с упомянутыми выше шестью человеками сильно напав на эту толпу, низвергает конюшего, берет царского коня, захватывает сабли и скрытно уходит из среды войска. Находясь наконец вне опасности, он этого златоуздого коня и носимые по обеим сторонам царя сабли выслал с глашатаем, приказав ему скакать по всему войску и громко кричать, что Вриенний пал. Таким способом Великий Доместик школ, отец мой, отовсюду собрал много рассеявшихся воинов и сделал их готовыми к новому нападению на неприятеля, а других сам возбудил к мужеству. Остановившись без трепета, где кто был, и, оглянувшись назад, они сильно поражены были тем, что сверх чаяния увидели. С ними произошло нечто необыкновенное. Головы коней, на которых они скакали, обращены были вперед, [28] а лица их самих смотрели назад, и не показывали они желания ни ехать далее, ни воротиться, но стояли как оглушенные и пришли в недоумение от того, что произошло. Скифы, помня о возврате и удалении домой, и не думала более преследовать их, но находились вдали от обоих войск и блуждали со своею добычею. Крик глашатая, что Вриений взят и убит, мало помалу ободрил трусов и беглецов, — и эта весть была в самом деле вероятна, потому что везде показываем был конь с царскими украшениями и саблями, которые ясно свидетельствовали, что охранявшийся ими Вриенний сделался жертвою неприятельской руки.

6. Потом счастье послало и следующий случай. К Доместику школ Алексею присоединился отряд союзных Турков. Узнав, что сражение остановилось, Турки хотели видеть, где находится неприятель, — и Алексей Комнин, мой отец, взошедши с ними на один холме, указал им рукою на неприятельское войско, как бы со сторожевой башни. Неприятели были в следующем состоянии. Они шли смешанно, без всякого строя; как одержавшие уже победу, все презирали и почитали себя вне опасности. Особенно же обеспечивало их то, что, во время произошедшего бегства, следовавшие за моим отцом Франки, перешли на сторону Вриенния. Сошедши с коней, они по отечественному своему обычаю, подавали ему правые руки 25 в знак верности, а между [29] тем другие со всех сторон сходились и смотрели на это событие. Тогда пронеслась по всему войску молва, что Франки, оставив своего вождя Алексея, присоединились к неприятелю. Итак, заметив, что неприятели идут смешанно, отец мой и недавно пришедшие Турки разделили войско на три отряда и два из них поместили в засадах, а третьему приказали идти против неприятелей, и все это распоряжение относимо было к моему отцу Алексею. Турки, то есть, не нападают все вместе, целым строем, фалангами, но отдельными отрядами, находящимися в некотором расстоянии один от другого. Каждый из таких отрядов должен быстро нестись на неприятелей и бросать в них тучи стрел. С этими отрядами шел и мой отец Алексей со всем войском, какое мог в короткое время составить из рассеявшихся воинов. Здесь один из окружавших Алексея Бессмертных, человек решительный и смелый, погнав своего коня и выскочив вперед других, понесся с опущенными удилами прямо на Вриенния и весьма сильно ударил его копьем в грудь. Но тот, [30] гневно извлекши из ножен меч, прежде чем копье успело далеко вонзиться, тотчас перерубил его и, ударив ранившего в ключицу, нанес удар всему его плечу и отсек его руку вместе с панцирем. Между тем Турки, следуя один за другим, покрывали неприятельское войско тучами стрел. Окружавшие Вриенния как ни поражены были такою нечаянностью, однако ж, собравшись наконец и построившись, стали выдерживать тяжесть битвы и возбуждали друг друга к мужеству. Впрочем Турки и мой отец не долго противостояли неприятелям, но скоро притворились обратившимися в бегство, увлекая их понемногу за собою и наводя на засады. Когда же поравнялись они с первою засадою, вдруг повернулись назад и стали против врагов лицом к лицу. Тут, по данному знаку, бывшие в засаде тотчас повскакали, кто откуда, как осы, и громким криком и воплем, непрерывною стрельбою из луков, заставили воинов Вриенния затыкать уши и от тучи падавших со всех сторон стрел закрывать глаза. В эту минуту Вриенниево войско не могло уже держаться (ибо каждый воин и каждая лошадь были ранены) и, склонив знамена к бегству, подставляло свой тыл под удары противников. Но Вриенний, сколь ни утомлен был сражением, в котором сильно отражали его нападения, все еще показывал мужество и бодрость, и то бил наступающих, обращаясь во все стороны, то ловко и мужественно прикрывал [31] бегущих. Вместе с ним с обеих сторон подвизались его брат и сын, и геройские подвиги их в то время казались неприятелям чудесными. Наконец конь Вриенния устал и не мог ни убегать, ни преследовать (потому что от непрестанного рысканья взад и вперед едва переводил дыхание), и Вриенний, зятянув его уздою, стал, как благородный боец, готовый принимать нападения, и вызывал против себя двух мужественных Турков. Один из них ударил его копьем, но, не успев нанести ему тяжелой раны, сам получил от его руки рану тяжелейшую; ибо Вриенний своим мечом отрубил ему руку, которая упала на землю вместе с копьем. Другой же, соскочив с своего коня, как тигр, бросился на коня Вриенниева ухватился за его бедро и, крепко держась за него, старался взлезть на спину. Вриенний, как зверь, оборотившись, хотел проколоть его мечом; но это дело ему не удавалось, потому что Турок всегда прятался за спиною и избегал поражения. Когда наконец правая рука Вриенния отказывалась махать попусту; тогда этот боец, отчаявшись в успехе, вскакал в средину неприятельского войска и сдался. Взяв его и вменяя это в величайшую себе честь, воины повели его к Алексею Комнину, который, стоя недалеко от того места, где взят был Вриенний, распоряжался варварскою и своею фалангами и возбуждать их к сражению. О взятии этого мужа они сперва возвестили чрез некоторых [32] глашатаев, а потом и самого его представили военачальнику, как зрелище, страшное и в сражении, и в плене. Таким образом захватив в свои руки Вриенния силою оружия, Алексей Комнин послал его к царю Вотаниату, а глаз его этот человек вовсе не трогал; ибо не таков был Комнин, чтобы нападать на противостоявших ему людей, после взятия их, напротив самое взятие врага он почитал уже достаточным ему наказанием. В этом случае с его стороны проявлялись только человеколюбие, приветливость и великое уважение, что выразил он и Вриеннию; ибо взяв его и совершив с ним уже довольно длинный путь, Алексей, по прибытии... 26 (в какое-то место), желал облегчить скорбь своего пленника добрыми надеждами и сказал ему: «сойдем с коней и сядем немного отдохнуть». Но этот, испугавшись опасности, которая грозила еще жизни, походил на помешанного и не чувствовал нужды в отдыхе, да и чего можно было ожидать от человека, отчаявшегося сохранить жизнь? Однако ж он тотчас послушался военачальника; ибо если и раб легко слушается всякого приказания, то тем более пленник, Итак вожди сошли с коней, и Алексей тотчас лег на зеленой траве, как на постели, а Вриенний склонил свою голову на пень высокого дуба: первый заснул, а последний, как [33] говорится в одном сладеньком стихотворении, не предавался глубокому сну, но, смотря во все глаза и видя, что на ветвях висит меч, а вокруг себя никого не видя, пробуждается от своего уныния, берется за ум и хочет убить моего отца. И это намерение, вероятно, исполнилось бы, если бы не воспрепятствовала вышняя божественная сила, смягчившая жестокость Вриенниева чувства и расположившая его к кротости относительно военачальника. Я часто сама слыхала, как он рассказывал об этом. Отсюда, кто хочет, может заключить, что Бог хранил Комнина, как сокровище, для высшего звания, с целью восстановить чрез него скипетр римской империи. Если же после того с Вриеннием произошло нечто неприятное, то причина была в окружавших царя лицах, а мой отец в этом невинен.

7. Так совершился поход против Вриенния. Но отцу моему, великому Доместику, Алексею предстоял впереди не покой, а за одним подвигом — другой подвиг. Один из приближеннейших к Вотаниату варваров, Ворилл, выехав из города, встретил моего отца, великого Доместика и, взяв из его рук Вриенния, сделал с ним то, что сделал, а отцу моему именем царя приказал идти на Василаки 27, который тоже возложил на себя [34] царскую диадему и, после Вриенния, неудержимо волновал Запад. Этот Василаки был один из мужей весьма удивительных по мужеству, твердости духа, смелости и силе. Притом он имел душу властолюбивую, захватил себе высшие почести, и одни почетные титулы ложно приписывал себе, а других домогался. Когда Вриенний был низложен, этот в качестве его преемника, вступил во все права его тиранию и, начав с Эпидамна — митрополии Иллирика, прошел до столицы Фессалии. На этом пути он все опрокидывал, сам себя объявлял и провозглашал царем и присоединял к себе Вриенниево, по произволу блуждавшее войско. Он был также человек удивительный и по высоте роста, и по силе мышц, и по приятности лица, чем тот дикий и воинственный народ особенно увлекается; ибо он не смотрит на душу и не обращаете внимания на добродетель, но знает только телесные совершенства, — удивляется дерзости, силе, быстроте, росту, и эти одни почитает достойными порфиры и диадемы. Впрочем, Василаки и по душевным качествам был не неблагороден, имел душу мужественную и неустрашимую. Вообще в стремлениях и взгляде его проявлялось что-то властительское. Голос у него был громовый, так что приводил в страх целое войско; а криком своим он мог обуздать дерзость всякой души. Его слово равно [35] было непреодолимо, направлялось ли оно к возбуждению воина сражаться, или к обращению его в бегство. Владея такими преимуществами, этот человек собрал около себя необоримое войско и, как мы сказали, занял столицу Фессалии. Итак, намереваясь вступить с ним, в войну, как с Тифоном или сторуким Гигантом, отец мой Алексей Комнин должен был воспользоваться всею силою воинского своего искусства и призвать на помощь все свое мужество, чтобы противостать достойному себя неприятелю. Еще не стрясши с себя пыли после первого подвига, еще не омывши прежней крови с меча и рук, он, как грозный лев, идет на этого вооруженного клыками и раздраженного им кабана, Василаки, и достигает реки Вардария 28 которую этим именем называли туземцы и которая течет издалека — от пределов Мизии и, миновав многие места, разграничивает страны, с востока и прилежащие к Веррии 29, а с запада к Фессалонике, и впадает в северное наше море. [36] Величайшие реки имеют такое свойство, что, когда, чрез наносы, на одном месте скопляется много земли, они текут сообразно с наклонением плоскости и сменяют свое ложе, — прежнее оставляют сухим, без воды, а протекаемое ими новое обильно наполняюсь водою. Видя эти два ложа — старое, тянущееся в виде сухого рва, и новое, по которому течет река, сообразительнейший военачальник Алексей, отец мой, пришел к мысли, что с одной стороны, обезопасит его течение реки, а с другой, охранит прежнее ложе, от сильного стремления воды, образовавшееся в самодельный ров, и потому расположился лагерем на пространстве между сими ложами, отстоявшими одно от другого не больше, как на две или на три стадии. Здесь тотчас же было объявлено всем воинам, чтобы днем они отдыхали и укрепляли свое тело сном, а коням задали достаточно корму; ибо с наступлением вечера придется им бодрствовать и ожидать от неприятеля чего-нибудь нечаянного. А так распорядился отец мой, думаю, потому, что тем вечером предвидел опасность со стороны неприятелей; ибо ожидать от них нападения мог он, быв научен либо многократными опытами, либо какими-нибудь иными соображениями. Впрочем его предсказание простиралось не на отдаленное время, и не то, чтобы, ограничившись предузнанием, он не делал надлежащих распоряжений; нет, вышедши из палатки, он взял все войско с [37] оружием, конями и всеми принадлежностями, и вывел его из лагеря; в палатке же, равно как по всему лагерю, приказал засветить огонь и вверил ее со всеми бывшими в ней съестными припасами и другими потребностями приближенному к себе Иоанникию, издавна избравшему монашеский род жизни. Отошедши с вооруженным войском довольно далеко, он ждал, что будет, и поступил таким образом для того, чтобы Василаки, видя везде горящие огни и освещенную лампадою палатку моего отца, подумал, что он в ней спит, и что следовательно там легко захватить его и взять в плен.

8. Догадка моего отца, Алексея, как мы сказали, была не пустая. Ведя многочисленное войско из конницы и пехоты, Василаки не замедлил подступить к мнимому лагерю и, нашедши, что все шалаши освещены были огнем, а в палатке военачальника сияла лампада, изо всех сил со страшным воплем и ревом бросился к ней. Но как того, кого чаял он найти, нигде не оказывалось, да и вовсе не видно было ни воина, ни военачальника, кроме оставленных при лагере ничтожных наемных слуг; то он еще сильнее заревел: «где же картавый»? — выражая этим словом насмешку свою над великим Доместиком; ибо отец мой Алексей хотя вообще был речист, так что в его время не представлялось ритора, более способного к рассуждениям о предметах и к доказыванию их; однако ж на букве ρω он немного спотыкался, и язык его, плавно [38] произносившей прочие стихии слова, выговаривал ее неясно. Итак, Василаки с досадою кричал, разыскивал, все переворачивал и сундуки, и складные стулья, и сосуды, и даже самую кровать моего отца, не спрятался ли военачальник, где-нибудь; потом быстро взгляну на монаха, так называемого Иоанникия. Мать Алексея старалась, чтобы он во всех своих походах имел в своей палатке одного из почетнейших монахов, и этот внимательный сын покорен был материнскому желанию не только в детстве, но и в юношеском возрасте — до тех пор, пока не вступил в брак. Пересмотрев в палатке всякую всячину и, как у Аристофана 30, не переставая рыться во мраке, Василаки наконец спросил Иоанникия о Доместике. Когда же этот уверил его, что Алексей со всем своим войском за несколько пред тем часов вышел из лагеря, он увидел себя жестоко обманутым и, отказавшись от всего, долго кричал, пока не заревел: «воины! мы обмануты; неприятель вне лагеря». Но еще не кончил он этих слов, как вдруг, навстречу выступившему из лагеря войску Василаки, является отец мой Алексей Комнин, быстро прискакавший с немногими вперед своего войска. Видя, что кто-то устрояет неприятельскую фалангу (ибо многие из воинов [39] Василакиевых, предавшись грабительству и ища добычи, — это была преднамеренная хитрость моего отца, — еще не успели сойтись и стать в ряды.! чрез что великий Доместик нанес им величайшее поражение), и так, видя что кто-то устанавливает фалангу, и либо по росту устанавливавшего, либо по блеску его оружия (ибо в вооружении его отражался свет звезд) заключая, что то — сам Василаки, Алексей схватывается с ним и сильно ударяет его по руке. Рука вместе с мечом тотчас упала на землю, и это поразило фалангу великим страхом. Однако ж то был не Василаки, а один из благороднейших вождей, нисколько не уступавший в мужестве самому Василаки. Потом Алексей сильно полетел на неприятелей, бил их стрелами и ранил копьями, и устрашал их криком, воплем и темнотою ночи, для верной победы брал в расчет и место, и время, и средства, и сверх того ловко пользовался твердостью ума и ясностью мысли, везде предупреждал бежавшего туда и сюда неприятеля, и различал врага от друга. Один Каппадокиянин, по прозванию Гулий, верный слуга моего отца, человек с рукою крепкою, с духом в сражении неудержимым, увидев и несомненно узнав Василаки, ударил его по шлему, но потерпел тоже, что Менелай в сражении с Парисом; то есть, клинок его меча разлетелся в дребезги и упал, в руке же осталась одна рукоять. Увидев это, военачальник тотчас стал бранить его, что [40] он не умеет держать меча, и называл его малодушным; но воин, показав ему оставшуюся у него рукоять, расположил великого Доместика к большей кротости. Тогда же и один Македонянин, по имени Петр, по прозванию Торникий 31, ворвавшись в средину неприятелей, убил многих из них; а фаланга между тем шла, не зная, что делается, ибо сражаясь во мраке ночи, воины не в состоянии были видеть все происходящее. Тем временем Комнин наступал на неразорванную еще часть неприятельской Фаланги и бил всех встречавшихся, но потом обернулся опять к своим и, желая скорее рассеять державшийся в строю отряд Василакиева войска, поскакал к бывшим позади своим воинам и убеждал их не медлить, но следовать за ним и скорее идти к указанному им месту. В эту минуту один из подчиненных Доместику Кельтов, воин, чтобы в коротких словах высказать все, благородный и исполненный мужества, как Марс, видя, что мой отец только что выехал из среды неприятельской толпы с обнаженным мечом, еще дымившимся кровью, и приняв его за одного из неприятелей, вдруг напал на него и ударил его копьем в грудь с такою силою, что, конечно, вышиб бы военачальника из седла, [41] если бы он сидел на нем не так крепко, не назвать напавшего по имени и не погрозился отрубить ему мечом голову. Впрочем извинившись незнанием, темнотою ночи и беспорядковою свалкою сражения, Кельт остался в живых.

9. Таково было ночное дело Доместика школ, совершенное им с немногими воинами. Потом, как скоро начало рассветать, и солнце выглянуло из-за горизонта, — начальники Василакиевых фаланг поспешили всеми мерами собрать своих людей, занимавшихся грабежом и не участвовавших в сражении. Но к тому же времени и великий Доместик, установив свое войско, снова пошел против Василаки. Воины Доместика, увидев, что некоторые из неприятелей удалились от своей фаланги, быстро понеслись на них, обратили их в бегство и иных, взяв в плен, привели к Алексею. Между тем брат Василаки Мануил, взъехав на один холм и стараясь ободрить свое войско, громко кричал: «этот день и победа принадлежат Василаки». Тут некто, по имени Василий, а по прозванию Куртикий, знакомец и приятель того Никифора Вриенния, о котором было говорено, человек в сражении неудержимый, выскочив из Комнинова строя, взбежал на холм. Тогда брат Василаки Мануил, исторгнув свой меч из ножен, опустил поводья и помчался на него изо всей силы; но Куртикий, схватив не меч, а висевшую у его седла палицу, ударил ею [42] Мануила по шлему и, сбив его с коня, приволок к моему отцу связанным, как добычу. После всего этого осталное Василакиево войско, увидев наступавшие колонны Комнина, недолго противостояло им и бросилось бежать. Василаки побежал первый, а Алексей Комнин преследовал его. Когда же достигли они Фессалоники, — Фессалоникийцы Василаки приняли в город, а пред военачальником вдруг затворили ворота. Но отец мой не уступил: он и не снимал лат, и не оставлял шлема, и не облегчал своих плечей от щита, и не бросал меча, но став лагерем, грозил городу взятием стен и совершенным опустошением. Стараясь сохранить Василаки, он чрез сопутника своего монаха Иоанникия (а это был такой человек, которого добродетель все прославляли) предлагал ему мир и ручался, что он не потерпит ничего худого, если сдаст и себя, и город. Но Василаки не верил; а Фессалоникийцы, боясь, как бы город, быв взят, не испытал бедствий, открыли Комнину вход в него. Тогда Василаки, узнав о поступке народа, ушел в Акрополь и стал оттуда нападать на город. Не оставлял он борьбы и оружия, не смотря на уверения Доместика, что он не потерпит ничего жестокого. И в трудных обстоятельствах, которые теснили его, был он очень мужествен, и никак не хотел отказаться от своего мужества, пока жители Акрополя и все стражи не изгнали его оттуда силой, против [43] воли, и не выдали великому Доместику. Тогда Алексей, послав к царю известие о взятии Василаки, сам несколько дней оставался еще в Фессалонике и, восстановив в ней порядок, торжественно возвратился в Константинополь. Посланные от царя, встретив моего отца вежду Филиппами и Амфиполем и представив ему письменное царское повеление, взяли у него Василаки и, отведши его в одно местечко, называемое Хлемпиною, там, близ источника, выкололи ему глаза. С того времени тот источник и до сих пор называется Василакиевым. Это был третий подвиг великого Алексея, как бы какого Геркулеса, прежде чем он вступил на престол; ибо тот не погрешил бы против истины, кто этого Василаки назвал бы эримантским кабаном, а мужественного моего отца Алексея — Геркулесом. Вот стяжания и дела, приобретенные Алексеем Комниным до его воцарения. В награду за все сие он получил от самодержца сан Севаста и провозглашен в Сенате Севастом.

10. Мне кажется, что как подверженный порче тела получают болезни либо от внешних причин, либо причины болезней развиваются в них сами собою, и часто являются горячки то от нехорошей погоды, то от известных свойств пищи, а иногда от порчи соков: так и римскую империю в те времена поражало зло, причиняя ей смертоносные язвы, то чрез упомянутых выше Урзелиев, Василакиев и разных других домашних [44] искателей тирании, то чрез пришедших от инуды тиранов, и вносило в нее неотразимые бедствия, неисцелимые болезни. К числу последних надобно отнести и того властолюбца и гордеца, известного Роберта 32, которого породила Нормандия, а выкормил и воспитал всевозможный разврат. Римская империя навлекла на себя такого врага, подав ему повод к враждебным действиям чрез чуждоплеменный, варварский и вовсе неприличный нам брак, особенно же чрез неблагоразумие царствовавшего тогда Михаила, продолжившего родовую цепь дома Дуков. Если и придется мне затронуть кого-нибудь из кровных моих родственников (ибо и мой род, по матери, происходит из того же дома), то пусть не гневаются на меня; ибо я решилась обо всем писать правду и хочу вывести наружу всеобщее порицание, взводимое на ту династию. Вышеупомянутый самодержец Михаил Дука обручил своего сына Константина с дочерью 33 того варвара, — и отсюда возгорелась война. Об этом сыне царя, Константине, о [45] супружеских его отношениях и совершенно варварском браке, о том, как этот человек был красив и высок ростом, какие имел способности и от кого наследовал их, — мы скажем в свое время, когда немного после рассказа об этом браке и поражении всей варварской силы, всех норманнских тиранов, которых неблагоразумие Михаила вооружило против римской империи, я буду оплакивать и свою собственною судьбу. Сперва надобно мне своим словом взойти выше и рассказать об этом Роберте, из какого был он рода, какое было его звание, на какую степень могущества возвело его стечение обстоятельств особенно же, — чтобы выразиться языком благочестия, — чего достигнуть позволил ему Промысл, уступая злонравным его стремлениям и ухищрениям. Этот Роберт родом был Нормандец, по состоянию человек незначительный 34, но с замыслами [46] властолюбивыми, с душою коварнейшею 35, с рукою мужественною, весьма сильным домогательством богатства и имущества людей знатных, упорный в исполнении своих намерений и неудержимо стремившийся к своей цели. А ростом был он так высок, что превышал самых высоких; цвет кожи имел огненный, волосы рыжие, в плечах был широк, а глаза его так сияли, что будто искрился в них огонь. Для него было удобно — и развить, когда требовалось, всю громадность своего тела, и сжать его в теснейший объем, чтоб дать ему форму скромную. Это был, как я часто слыхала от многих, мужчина с головы до ног весьма стройный. Что же касается до его голоса, то об Ахиллесе Омир писал, что, когда он говорил другим представлялось, будто слышат шум многих людей, а этот своим криком обращал, говорит, в бегство многие мириады. Быв таким и по своему званию, и по природе и по душе, он, конечно, не мог служить и подчиняться кому-нибудь. Таковы вообще бывают, говорят, великие природы, возвысившиеся из низкого звания. [47]

11. Имея такие свойства и не могши никому подчиняться, этот человек вышел из Нормандии с несколькими всадниками, из которых всего пять было на конях и тридцать человек пеших. Вышедши из отечества, блуждал он по возвышенным местам, ущельям и горам Лонгобардии и, командуя разбойническою шайкою 36, нападал на путешественников и отнимал у них то коней, то вещи, то оружие. Итак первый путь его жизни облит был кровью и осквернен многими убийствами. Проживая в разных углах Лонгобардии 37, он не укрылся от Вильгельма Маскабелы, который в то время был правителем большей части прилежавших к Лонгобардии земель и, получая оттуда нескудные годовые доходы, содержал значительное войско и был замечательным военачальником. Осведомившись о Роберте, каков он в том и другом отношении — по душе и по телу, Маскабела имел неблагоразумие пригласить к себе этого человека и, 38 обручив с ним одну из [48] своих дочерей, совершил брак, потому что удивлялся и природным его дарованиям, и воинской опытности. Однако ж вышло не так хорошо, как он думал, ибо как бы в приданое должен был отдать ему и город, и все другое, чего тот хотел. Возымев неудовольствие на своего тестя, Роберт, затеял против него возмущение; впрочем сперва притворился доброжелательным и усиливал свое войско, — устроил конницу, удвоил пехоту, и тогда уже под маскою доброжелательства стал мало по малу обнаруживать свое злонравие. Он ни один день не упускал поводов делать и принимать обиды, и придумывал всевозможные случаи, от которых обыкновенно возникают распри, враждебные столкновения и войны. Но так как упомянутый Вильгельм Маскабела далеко превосходил его и богатством, и военными силами; то Роберт, считая невозможным вступить с ним в открытую войну, задумал употребить против него коварство. Продолжая в отношении к тестю показывать притворное благорасположение и раскаяние, он искапывает Маскабеле страшную и неисходную бездну, — хочет захватить его города и сделаться владельцем всех его доходов. Прежде всего он заговаривает о мире и просит чрез [49] посла личного объяснения с Маскабелою. Сильно любя свою дочь, Маскабела охотно принимает предлагаемый Робертом мир и назначает близкое время для совещания. А Роберт извещает его о месте, куда должны они придти для договоров и постановления обоюдных условий. Были два пригорка, равно возвышавшиеся над долиною и стоявшие прямо один против другого. Между ними простиралась болотистая местность, заросшая деревами и разными кустарниками. Там страшный этот Роберт поставил в засаде четыре человека вооруженных и сильных, приказав им, чтобы они смотрели в оба и, как скоро схватится он с Маскабелою, тотчас, нисколько не медля, бежали к нему. Предуготовив это, коварнейший тот Роберт оставил пригорок, на который сам же предварительно указал, как на место переговоров с Маскабелою, и занял, будто бы принадлежащий себе, другой, куда привел с собою пятнадцать всадников и около пятидесяти шести пеших воинов и, построив их в том месте, почетнейшим из них открыл свое намерение, а одному приказал нести свое оружие, щит, шлем и саблю, чтобы чрез это можно было скорее вооружиться, четырем же, стоявшим в засаде, внушил, чтобы они, заметив его битву с Маскабелою, скорее бежали к нему. В условленный день Вильгельм пошел на то высокое место, на которое предварительно указал ему Роберт, с намерением заключить [50] с ним условия. Видя, что он приближается, этот последний выехал к нему на встречу верхом на коне, приветствовал его и принял весьма дружелюбно. Оба они остановились на склоне пригорка, немного ниже его вершины, и начали говорить о том, что намеревались сделать. Страшный тот Роберт, цепляя слово за словом, оттягивал время и потом сказал Вильгельму: «как бы не устать нам, сидя на конях? Не лучше ли сойти и спокойно говорить, о чем следует, сидя на земле»? Простодушный Маскабела, не подозревая коварства и умышляемого зла, соглашается и, видя, что Роберт сошел с коня, спешился и сам и, подпершись локтем о землю, опять начал разговаривать. Роберт признавал себя рабом Маскабелы, уверял его в своей преданности, называл его своим благодетелем и господином. Сопутники Маскабелы, видя, что они сошли с коней и снова вступили в разговору и чувствуя утомление, частию от солнечного, а частию от неимения пищи и питья (ибо было лето, когда лучи солнца обыкновенно ударяют в темя), а жар в то время был невыносимый, тоже сошли с коней и, привязав их поводьями к древесным ветвям, сами легли на землю и прохлаждались в тени, распространяемой конями и деревьями, иные же из них даже поехали домой. Так поступили эти. Но ужасный до всему Роберт, предустроив все это, вдруг нападает на Маскабелу и, кроткий взгляд изменив в свирепый, [51] поднимает на него убийственную руку. Тут оба они схватываются между собою, оба, тянут друг друга и оба катятся по наклонности пригорка. Увидев это, те четыре человека, поставленные в засаде, выскочили из болота и, подбежав к Вильгельму, связали его по рукам и ногам и побежали к стоявшим на другом пригорке всадникам Роберта, тогда как эти и сами уже ехали к ним рысью по наклонной плоскости. Но за бежавшими гнались всадники Вильгельма; поэтому Роберт, сев на коня, надев на голову шлем, взяв копье, грозно потрясая им и оградив себя щитом, обернулся и так ударил копьем одного из Вильгельмовых воинов, что от его удара он тут же испустил дух. Этим удержал он стремление всадников тестя и воспрепятствовал им подать помощь (ибо прочие, видя над головами у себя спускающихся всадников Роберта и находя, что они пользуются выгодою местности, тотчас дали тыл). Когда же стремление всадников Маскабелы было удержано и отбито Робертом, — Маскабелу, как узника и пленника, повели в тот самый замок, который был подарен Роберту, при обручении его с дочерью Маскабелы, а с этого времени содержал в себе собственного своего господина, как город сторожевой, вероятно отсюда получивший значение замка (φρουριον). Не худо будет рассказать и о жестокости Роберта. Как скоро овладел он Маскабелою, прежде всего повыдергал у него [52] зубы, требуя за каждый из них большой суммы монет и допрашивая, где найти их. Он не переставал делать это, пока не взял всего, пока вместе с зубами не захватил и денег; после же того обратил внимание на глаза Вильгельма и, позавидовав его способности зрения, отнял у него зрение.

12. И так, сделавшись обладателем всего, Роберт ежедневно возрастал в своих силах и, располагаясь тиранствовать, присоединял к городам города, к деньгам деньги. В короткое время, достигнув высоты княжеского достоинства 39, стал он называться Дуксом всей Лонгобардии. Это возбудило против него всеобщую ненависть. Но, как человек умный, он в иное время против упоставлял противникам лесть, в иное подарки, и таким образом укрощал волнение народа и искусно умерял ненависть своих вельмож; а иногда брался за оружие, — и захватил всю власть над Лонгобардиею и пограничными областями. Стремясь всегда к высшему владычеству, Роберт наконец возмечтал даже о римской империи — по тому, как я сказала, поводу, что вступил в сватовство с самодержцем Михаилом, а чрез сватовство затеял с ним войну. Мы уже прежде сказали, что самодержец Михаил, не знаю как-то, за своего сына Константина сосватал [53] дочь этого тирана, которую звали Еленою. Вспоминая о том юноше, я снова волную свое сердце, возмущаю ум, но рассказ о нем откладываю до другого, более приличного, времени. Об одном только не могу не сказать, хотя и не ко времени, что тот юноша был образцовое произведение природы и рук Божьих, был, по правде сказать, сокровище, которым можно гордиться. Стоило только взглянуть на него, и всякий сказал бы, что это — отрасль от баснословного у Эллинов золотого века. Так удивительна была его красота! При воспоминании об этом юноше чрез столько лет, глаза мои все еще наполняются слезами. Однако ж я удерживаюсь от слез и берегу их для таких мест, где они будут более кстати, чтобы, в исторические сказания привнося личные мои напевы, не произвести в истории смешения. Этот юноша, о котором мы и здесь, и в других местах упоминали, по времени рождения был старше нас, так что прежде, чем мы узрели свет солнца 40, он считался уже женихом дочери Роберта Елены, — женихом чистым и непорочным; написаны были и брачные условия касательно приданого, хотя и не в законной форме, а только в виде обещания, потому что юноша не достиг еще совершеннолетия. Впрочем этот брак, вместе с вступлением [54] на престол царя Никифора Вотаниата, расстроился. Но я уклонилась от своего предмета, и возвращаюсь к тому, с чего уклонилась. Тот Роберт, из незнатного состояния сделавшись знатным и окружив себя великими военными силами, забрал себе в голову быть еще римским самодержцем и выдумал благовидный предлог к неудовольствию на Римлян и к войне с ними. Об этом предлоге рассказывали двояко. Повсюду ходившая молва дошла и до моего слуха, что какой-то монах, по имени Ректор 41, приняв на себя лицо царя Михаила, пришел к этому Роберту и, прикинувшись его сватом, оплакивал пред ним свою участь. Известно, что Михаил, приняв скипетр римской империи после Диогена, занимал престол не долго и, лишенный власти восставшим на него Вотаниатом, вступил в монашескую жизнь, а потом возложил на себя архиерейский подир, тиару и, если угодно, омофор. К этому расположен он был Кесарем Иоанном 42, дядею своим по отцу, который, зная легкомыслие тогдашнего [55] правителя, боялся, как бы племянник его не потерпел чего-нибудь худшего. И так тот упомянутый монах Ректор, или лучше сказать Ρεκτης, то есть дерзновеннейший возбудитель мятежей, приняв на себя притворно лицо Михаила, приходит к Роберту, как бы к своему свату, жалуется ему на причиненные себе несправедливости, что, то есть, он лишен царского престола и должен был вступить в то состояние, в которому Роберт теперь его видит, и потому просит у варвара защиты. Вот, говорит, и прекрасная твоя отроковица, невеста моего сына, Елена 43, остается без покровительства, как бы вдовою еще до брака вот и сын мой Константин, и царица Мария могли спастись, кричит, не иначе, как против воли уступив тиранству Вотаниата. Говоря таким образом, он раздражил гнев варвара и возбудил его к войне против Римлян. Такой рассказ дошел до моего слуха, и я не считаю чудом, что некоторые люди низкие принимают на себя вид людей [56] знатных и благородных. Но с другой стороны дошел до меня другой, более вероятный слух, что никакой монах не прикидывался царем Михаилом, и не такое что-то возбудило Роберта к войне против Римлян, но все это подделал сам хитрейший варвар. Дело происходило, говорят, следующим образом. Этот величайший лукавец Роберт, задумав войну против Римлян, издавна приготовлялся к ней, но всегда встречал препятствия со стороны некоторых своих графов и самой своей жены Гаиты, которые говорили ему, что он начинает войну несправедливую и восстает против христиан, а потому многократно удерживал свое стремление. Но наконец, желая найти благовидный предлог к войне, он посылает некоторых людей к Кротону и, открывав им тайное свое намерение, приказывает следующее. Если они отыщут какого-нибудь монаха, который согласился бы оттуда переехать сюда для поклонения храму покровителей Рима, верховных Апостолов, и который по виду казался бы не совсем неблагородным; то должны угодливо принять его и дружелюбно привезти к нему. Посланные, действительно, нашли вышеупомянутого Ректора, человека хитрого и в лукавстве непобедимого, и Роберту, жившему тогда в Салерне, написали письмо, что «сюда прибыл, лишенный царского престола, родственник твой Михаил, с намерением просить твоей помощи»; ибо так написать к себе приказал им Роберт. Взяв в руки это письмо, [57] он тотчас пошел и прочитал его жене, потом созвал всех своих графов и тоже показал им полученное письмо, чтобы уже никто не препятствовал ему, так как причина к войне была справедлива. Когда все одобрили намерение Роберта, он призвал к себе того монаха и вступил с ним в беседу. Вследствие сей беседы разыграл он всю эту драму, как бы на сцене, — что, то есть, тот монах был царь Михаил, что он низведен с престола, что тиран Вотаниат отнял у него жену, сына и все прочее, что несправедливо и вопреки всякому праву заставили его, вместо царских украшений и диадемы, и возложить на себя монашескую одежду, и что «теперь он пришел к ним, говорить, как проситель». Опубликовав это, Роберт, ради предположенного брака, обещал возвратить тому монаху царскую корону и ежедневно обходился с ним, будто с царем Михаилом, — удостаивал его председательства, уступал ему высший престол и преимущественную почесть, в разные времена придумывал разные речи, — то высказывал, как жаль ему своей дочери, то выражал сожаление о свате, в какие бедственные поставлен он обстоятельства, то подстрекал и возбуждал окружавших себя варваров к войне и красноречиво обещал, что из римской империи они вынесут кучи золота. Таким образом, подняв нос всем — и богатым и бедным, он выступил из Лонгобардии, или, лучше, всю ее увлек за собою и [58] перешел в Салерн, митрополию Мелфы 44, где, хорошо устроив дела относительно прочих своих дочерей, начал готовиться к войне. А дочерей было у него две 45; ибо третья оставалась в столице и была несчастна со времени обручения; потому что тот юноша, с самого начала еще несовершеннолетний, с отвращением убегал от этого брака, как дети убегают от масок. Из тех же двух одну обручил он с сыном графа барцинонского Раймундом, а другую сочетал браком с знаменитым также графом Эвбулом 46. На эти сделки смотрел Роберт не независимо также и от своей личной пользы; потому что отовсюду сзывал и собирал себе войска, вымогая их то родством, то сватовством, то властью, то другими многоразличными способами, каких и не представил бы.

13. Между тем случилось нечто такое, что стоит рассказа; ибо и это послужило к славе и счастью Роберта. К весьма благоприятному для варвара течению обстоятельств я отношу то, что и все правители Запада [59] удерживались от нападения на него; так что судьба содействовала ему со всех сторон, возвышала его тиранию и все совершала к его пользе. Вот римский папа 47 (это власть сильная и огражденная различными войсками) поссорился с алеманским королем 48 Генрихом и захотел в союзники себе привлечь Роберта, который сделался уже славным и достиг великой власти. А раздор между королем и папою состоял в следующем. Папа обвинял короля Генриха в том, что он раздавал церкви 49 не даром, а за подарки и вверял архиерейство людям недостойным, и за такие вины преследовал его. Напротив король объявлял папу тираном; потому что он захватил апостольский престол без его воли, обходился с ним бесстыдно, употреблял против него дерзкие выражения и говорил, что если он не оставит председательства сам [60] собою, то будет изгнан с бесчестием. Выслушав эти слова, папа тотчас ответил послам: во-первых, бесчеловечно высек их, потом остриг им головы и сбрил бороды, первые ножницами, а последние — бритвою, и, причинив им другие поноснейшие и варварские оскорбления, отпустил их. Сказала бы я и о самом роде этих оскорблений, если бы не удерживал меня стыд, свойственный женщине и царевне. Это, совершенное папою дело, было недостойно не только архиерея, но и вообще человека, носящего имя христианское. Для меня отвратительна даже варварская эта мысль, не только самое дело. Я загрязнила бы свое перо и бумагу, если бы стала подробно описывать поступок папы. Чтобы представить, как велико было это варварское оскорбление, и как поток времени увлекает человеческие нравы ко всевозможной злобе и дерзости, довольно сказать, что в этом поступке нет и малейшей черты, которую нам можно было бы объявить и высказать. И это сделал архиерей — Боже праведный! — это сделал первосвятитель, тот, который, как говорят и думают Латиняне, председательствует над всею вселенною! ибо и это также есть выражение их высокомерия. Ведь когда царский скипетр, вместе с Сенатом и другими чинами, перенесен был оттуда сюда, в здешний царственный наш город, — перенесен был также и иерархический чин престолов. С того времени и цари предоставили первенство престолу [61] константинопольскому, а особенно халкидонский Собор возвел его на первую степень; подчинив ему диоцезии по всей земле. Нанесши такое оскорбление послам, папа нанес его, без сомнения, тому, кто послал их, и нанес не тем только, что наказал их, но и тем, что был первым изобретателем некоторого нового, причиненного им оскорбления. Таким поступком, как мне кажется, выказал он крайнее презрение к королю и дал понять, что чрез оскорбленных этим способом послов он, будто полубог, говорит с ним будто с полуослом. Сделав это и отослав к королю послов так, как я сказала, папа возбудил величайшую войну; а чтобы король не присоединился к Роберту и от того не явился еще упорнейшим, поспешил вступить в мирные условия с Робертом, хотя прежде и не имел к нему дружеского расположения. Узнав, что Дукс Роберт находится в Салерне, папа выехал из Рима и прибыл в Беневент. Там они сперва сносились чрез послов, а потом увиделись и беседовали друг с другом лично. Один вышел со своим, войском из Беневента, а другой со своим из Салерна, и, остановив войска в порядочном расстоянии одно от другого, оба эти мужа оставили свои дружины, сошлись вместе и, дав друг другу уверительные грамоты и клятвы, возвратились. А клятвы состояли в том, что и папа даст Роберту достоинство короля и, когда наступит пора, пришлет ему [62] вспомогательное войско против Римлян; Дукс же клялся папе, что будет помогать ему, когда бы он ни потребовал его помощи. Однако ж клятвы, данные с той и другой стороны, оказались пустыми: потому что папа, сильно раздраженный против короля, только и думал, что о войне с ним; а Дукс Роберт пучил глаза на римскую империю и, как дикий кабан, скрежетал на нее зубами и изощрял против нее свои мысли. И так клятвы остались только на словах, варвары обыкновенно не медлят клясться друг другу, за то тотчас же становятся и клятвопреступниками. Дукс Роберт, поворотив коня, поспешил в Салерн, а тот, мерзкий папа (я не могу иначе называть его, представляя то сделанное послам бесчеловечное оскорбление), тот проповедник мира и ученик Миротворца, преднося духовную благодать и евангельский мир, стал вооружать свои помыслы и руки к междоусобной войне. Он призвал к себе Саксонцев и саксонских правителей Лантульфа 50 и Велка 51, и привлек на свою сторону многих других мужей, давая им обещание, что сделает их королями всего Запада. Ему легко было протягивать свою десницу для рукоположения королей; он, как видно, не внимал Павлу, который говорить: руки скоро не [63] возлагай ни накого же, но и Дуксу Лонгобардии предложил королевские украшения, и этим Саксонцам — королевские венцы. Итак, когда собрались оба войска — войско алеманского короля Генриха и папино, и выстроились одно против другого, роговидная труба тотчас подала знак: тут фаланги столкнулись, и как с той, так и с другой стороны произошла жестокая и продолжительная битва; ибо обе стороны сражались с таким мужеством, и воины так терпеливо принимали удары копий и стрел, что в короткое время все поле сражения наводнилось кровью убитых, и остававшиеся воины дрались, плавая в крови. Были тогда случаи, что иные спотыкались на мертвые тела и, упав, захлебывались в реке крови. Если в этом сражении пало, как говорят, более тридцати тысяч воинов; то какими потоками должна была литься кровь и какое пространство земли долженствовало быть покрыто ею! Обе стороны в свалке имели, так сказать, равное число голов, пока действиями Саксонцев распоряжался вождь Лантульф. Но как скоро он получил рану и тотчас же испустил дух, — папская фаланга дрогнула и, дав неприятелям тыл, убежала не без крови, не без ран. Генрих преследовал и поражал бежавших, и преследование продолжал с особенною смелостью после того, как узнал о падении Лантульфа и о том, что смерть его была делом неприятельской руки. Наконец он остановил однако ж свое войско и [64] приказал отдохнуть ему; а потом, снова вооружившись, предпринял поход к Риму, с намерением осадить его. Тут папа принимает к сердцу условия и клятвы Роберта и, отправив к нему послов, убедительно просит его помощи. Но в тоже время присылает к нему посольство и Генрих, с просьбою помочь ему в нападении на древний Рим. Тогда Роберт хотел, кажется, посмеяться над тем и другим. Королю отвечал он иным образом и неписьменно, а к папе написал письмо, которого содержание было следующее. «Великому Архиерею и Господину моему Роберт Дукс о Боге. Услышав о сделанном на тебя нападении со стороны врагов, я не слишком верил этому слуху, ибо знал, что едва ли кто решился бы поднять на тебя руки: кто протянет их на такого отца, кроме сумасшедшего? Но тебе известно, что я готовлюсь к сильнейшей войне и против непобедимого неприятеля. Враги, с которыми предстоит мне вести войну, суть Римляне, наполнившие своими трофеями сушу и море. Впрочем я обязан быть тебе верным от глубины души и, когда придет пора, докажу тебе свою верность». Так отделался Роберт от послов, чрез которых обе стороны просили помощи: одних он отпусти л с этим письмом, а других с обязательными выражениями.

14. Но не пропустим того, что сделал он в Лонгобардии, прежде чем перешел с [65] войском в Авлон 52. И всегда был он человеком властолюбивым и жестоким, а тогда бешенством походил на Ирода: ибо тогда не довольно было ему вооружить людей военных и в сражении опытных; он набрал еще войско новое, не щадя никакого возраста, со всей Лонгобардии и Апулии созвал к себе и выживших из лет, и еще не вступивших в совершеннолетие; так что в войске его можно было видеть и детей, и мальчиков, и жалких стариков, которые не видывали оружия и во сне, а тут были одеты в латы, держали щит, вовсе не умеючи, неверно натягивали лук и падали, когда надлежало идти. Это было причиною непрерывного ропота во всей Лонгобардии; повсюду слышен был плач мужчин и вой женщин, которым они делились с своими родственниками; ибо одна оплакивала не бывавшего на войне мужа, другая — неопытного в воинском деле сына, а иная — земледельца-брата, на котором лежали и прочие домашние занятия. Это было, как я сказала, прямо Иродовское, или еще больше, чем Иродовское бешенство; ибо Ирод неистовствовал только против младенцев, а этот и против детей, и против стариков. Но сколь ни неспособны были, по-видимому, эти люди к воинским упражнениям, однако ж он каждый день [66] упражнял и выправлял тела новобранцев. Этим-то Роберт занимался в Салерне, прежде чем перешел в Идрунт; ибо он вперед послал туда весьма значительное войско, которое должно было там ожидать его, пока он не устроит всего в Лонгобардии и не даст послам надлежащих ответов. Впрочем Роберт весьма много склонялся на сторону папы, когда сыну своему Рожеру, которого сделал правителем всей Апулии, и брату Борителе 53 отдал приказание, чтобы они, если римский престол будет просить их о помощи против короля Генриха, поспешно туда отправились и, какую можно, подали помощь. Младшего же своего сына Боэмунда, который походил на отца по всему — и по дерзости, и по силе, и по мужеству, и по необузданности нрава (это был вполне отпечаток отца и живое подобие его природы), послал с сильнейшим войском к нашим пределам и приказал ему напасть на места около Авлона. Этот тотчас понесся грозно, с неудержимою стремительностью, как громовая стрела, и, охватив Канину 54, Герик Авлон и окрестности их, все брал и [67] истреблял огнем. Это был, поистине, самый едкий дым пред огнем и начало пред великою осадою. Можно бы также сказать, что отец и сын были тоже, что саранча и кобылка. Остававшееся от сына Раймунда, истреблял и пожирал Роберт. Но мы пока еще подождем переправлять его в Авлон; наперед посмотрим, что сделал он на противоположном материке.

15. Двинувшись оттуда, прибыл он в Идрунт и оставался там несколько дней, в ожидании жены Гаиты (ибо и она разделяла поход с мужем и, в вооружении, являлась женщиною страшною). Встретив ее и приняв в объятия, он пошел оттуда и со всем войском достиг Брундузия. Брундузий есть весьма удобная гавань всей Япигии. Остановившись там, ждал он, пока соберется все его войско и придут все корабли, как грузовые, так и длинные — военные; ибо оттуда думал открыть морской поход. Между тем, находясь еще в Салерне, отправил он одного из своих вельмож, по имени Рауля 55, послом к царю Вотаниату, принявшему уже скипетр после самодержца Дуки, и тоже ждал от него ответа. Рауль был послан к нему с упреком и с объявлением благовидных [68] побуждений к предстоявшей войне, что, то есть, Вотаниат, как сказано было прежде, у дочери Роберта, обрученной с царем Константином, отнял жениха, а самого Константина лишил царства, и что для отмщения за такую обиду Роберт приготовился к войне против Римлян. Вместе с тем отправлены были некоторые подарки и письмо с предложением дружбы великому тогдашнему Доместику и начальнику западных войск, то есть отцу моему Алексею. Итак, Роберт жил в Брундузии и ждал ответа. Но когда войска еще не собрались и многие корабли 56 не были выведены в море, возвратился из Византии Рауль и не принес никакого ответа на посланные с ним угрозы. Это сильно раздражило варвара, — тем сильнее, что он коснулся таких оснований для ведения войны с Римлянами, которые свидетельствовали против него. И во-первых, оказывалось, что следовавший за Робертом монах есть лицемер, обманщик, лживо принявший на себя лицо самодержца Михаила, и что все, к нему относящееся, есть выдумка. Рауль говорил, что сам видел подлинного Михаила, что изгнанный с престола находится в столице, одевается в верное платье и живет в монастыре, и что на низверженного царя он внимательно смотрел [69] собственными глазами. Потом он прибавил еще, что пришлось ему слышать, когда возвращался назад. Отец мой, овладев царством, о чем я после расскажу, согнал Вотаниата с престола и, призвав сына Дуки — того знаменитейшего под солнцем Константина, снова передал ему царство. Услышав это на обратном пути, Рауль полученным известием старался остановить военные приготовления Роберта. «По какому законному праву, говорил он, будем мы вести войну против Алексея, когда Вотаниат, виновник обиды, лишивший дочь твою Елену римского скипетра, сдал свою власть? Ведь справедливость не позволяет за оскорбления, нанесенные нам другими, идти войною на тех, которые не оскорбили нас. А когда война не основывается на законной причине, все убегает из рук — и корабли, и оружие, и воины, и всякие воинские приготовления». Эти слова еще более рассердили Роберта; так что, он грозился даже поднять руку на Рауля. С другой стороны и тот поддельный Дука, лжецарь Михаил, которого мы назвали Ректором, досадовал, негодовал и, столь ясно обличенный в том, что он — не царь Дука, а царь самозванец, не знал, как удержать свой гнев. К тому же, тиран злобился на Рауля и за то, что брат его Рожер перебежал к Римлянам и открыл им обо всех приготовлениях к войне. По этой причине он хотел сделать Раулю зло и грозил ему смертью. Но Рауль насколько не ленив был на побег, он [70] тот час ушел к Боэмунду и нашел у него безопасное пристанище. На убежавшего к Римлянам брата Раулева произносил кровавый угрозы и Ректор; он сильно кричал, ударял себя рукою по голени и с решительностью говорил Роберту: «одного только требую, — чтобы, когда возвращу царство и сяду на престол, ты выдал мне Рожера; я готов потерпеть от Бога все, лишь бы только предать его жалкой смерти — тотчас распять среди города». Но при рассказе об этом, мне приходится смеяться над теми людьми, над их надменностью и легкомыслием, особенно же над их хвастовством друг пред другом. Роберт на того обманщика и плута имел причину смотреть, как на маску свата и царя, показывал его во всех городах и чрез него возбуждал к восстанию тех граждан, к которым приходил и которых мог убедить, имея в мысли, как скоро война пойдет успешно и счастье будет благоприятствовать, прогнать его в шею и проводить со смехом; потому что приманка после ловли предается посмеянию. Между тем тот монах питался лживыми надеждами, — не случится ли ему и в самом деле получить какую-нибудь власть, что нередко бывает сверх всякого чаяния. Он даже твердо был уверен, что будет царствовать; ибо римский народ и войско не согласятся, чтобы царем их был варвар Роберт: посему Робертом пока пользовался он, только как орудием для выполнения [71] своего предприятия. Помышляя об этом, я невольно улыбаюсь, и улыбка выступает на мои уста, как свет лампады падает на перо.

16. Итак притянув к Брундузию все свои силы — корабли и войска (кораблей собрано было до ста пятидесяти, а войск — до тридцати тысяч, так что на каждом судне находилось около двух сот воинов с оружием и конями), Роберт распорядился так, чтобы и пехота его и конница были готовы, куда бы ни причалили, и намеревался переплыть к городу Эпидамну, который теперь привыкли мы называть Диррахием. Ему думалось из Идрунта переехать к Никополю 57 и захватить Навпакт со всеми окружающими его местечками и крепостями; но так как море между теми пунктами было гораздо шире, чем между Брундузием и Диррахием, то он предпочел переправиться лучше здесь, чем там, предположив, что эта дорога для флота будет и короче, и легче. Притом время было уже зимнее, солнце склонялось к северным кругам и, приблизившись к созвездию козерога, уменьшило время дня. Итак, чтобы, отправившись из Идрунта при начале дня, не пришлось плыть ночью и подчас бороться с волнами, он решился нестись на всех парусах из Брундузия в Диррахий; ибо, по узости Адриатического моря в этом месте, долгота пути здесь [72] не так велика. Не оставил он в Италии и сына своего Рожера, чего хотел прежде, когда назначал его правителем Апулии; но, не знаю почему-то изменив свое распоряжение, опять взял его себе в спутники. Приплыв в Диррахий, послал он занять весьма древний город Корифон 58 и другие наши крепости. Тогда ожидали, что, взяв заложников из Лонгобардии и Апулии и обложив всю страну денежною и материальною податью, он приступить к Диррахию. А Дуксом всего Иллирика в то время был Георгий Мономахат 59, посланный туда самодержцем Вотаниатом. От этого назначения он сперва отказывался и не с совершенным послушанием принимал новую должность; но рабы самодержца варвары (это были Скифы Ворилл и Герман) завидовали Мономахату и, всегда выдумывая на него что-нибудь ужасное, говорили о нем самодержцу все, что хотели, и,наконец, воспламенили против него такой гнев в сердце царя, что однажды, обратившись к царице Марии, он сказал: «я подозреваю, что Мономахат есть враг римского правительства». Эти слова слышал Иоанн Алан, наилучший друг Мономахата, и, зная о ненависти к нему Скифов, о частых на него доносах, передал ему все [73] слова царя и, рассказав о подысках Скифских посоветовал позаботиться о своей пользе. Тогда Мономахат, как человек умный, пришел к царю и, смягчив его льстивыми словами, схватил себе службу в Диррахии. Итак простившись с царем, чтобы ехать в Эпидамн, и получив письменное повеление вступить в обязанности Дукса, он, побуждаемый к скорейшему отъезду — особенно теми Скифами, Германом и Вориллом, на другой день оставил дарственный город и направился к Эпидамну к Иллирии. Находясь уже почти около так называемой Пиги 60 где сооружен Владычице моей Деве и Богоматери храм, из числа храмов византийских самый славный, он встретился с моим отцом Алексеем. Они увидели друг друга, и Мономахат начал жаловаться великому Доместику на свою судьбу, что вот ради его и ради дружбы к нему он теперь ссылочный, что те, всем завидуюищие Скифы — Ворилл и Герман излили на него весь ад свой ненависти и благовидно удаляют его и от родных, и из этого любезнейшего города. Вычказав ему подробно все, что те рабы клеветали на него царю и что он терпел от них, Мономахат ожидал величайшего утешения от Доместика Запада, так как он только мог облегчить обремененную бедствиями [74] душу его. Наконец промолвив, что Бог отмстить им за это, и попросив Алексея не забывать его дружбы, он поехал в Диррахий, а этот возвратился в столицу. Прибыв в Диррахий и услышав о приготовлении обоих, то есть, о вооружении Роберта и восстании Алексея, Мономахат держал себя ровно и не склонялся ни на которую сторону. По наружности он был противником тому и другому, но за внешнею и кажущеюся враждою скрывал мысль более глубокую. Великий Доместик извещал его письмом о событиях, — как угрожали ему лишением глаз и как эта необходимость и замышляемое тиранство заставили его противостать тиранам. «Теперь он должен, писал Алексей, восстать за своего друга и выслать ему, сколько можно собрать, денег; ибо деньги, говорит, нужны, — без них не сделаешь ничего надлежащего». Однако ж Мономахат денег не выслал, но, обласкав послов вместо денег даль им письмо, в котором говорилось, что «он до ныне хранит старинную дружбу к Алексею и обещается хранить ее и впредь; что же касается до требуемого золота, то сам желал бы выслать его, сколько он хочет, но удерживается по причине справедливой. Быв послан царем Вотаниатом и дав клятву служить ему верно, я и тебе показался бы, говорит, человеком нехорошим и не имеющим преданности к царям, если бы тотчас послушался твоих приказаний. Пусть всевышний Промысл дарует тебе царство, и я, [75] быв прежде верным тебе другом, буду тогда вернейшим твоим слугою». Но говоря это моему отцу и стараясь угодить как ему, так вместе и Вотаниату, Мономахат в тоже время, только уже откровеннее, сносился и с варваром Робертом, и стремился к явному отложению. За это я не могу не подвергать его сильному обвинению. Так-то изменчивы, видно, человеческие нравы! Так-то, смотря по обстоятельствам, принимают они различные свойства! Все такие люди обществу не приносят пользы; они обезопасивают только сами себя и думают только о собственных выгодах, хотя часто не достигают их. Но моя история уклонилась от главного своего пути. Сколь ни упрям этот конь, — повернем его однако ж на прежнюю дорогу. Роберт и прежде сильно порывался переправиться на нашу сторону и мечтал о Диррахии, а тогда особенно воспламенялся этим желанием, трепетал руками и ногами, как бы скорей переплыть, торопил войско и возбуждал его поощрительными речами. Подстроив это, Мономахат придумал обезопасить себя и с другой стороны. Он посредством писем приобрел дружбу правителей Далмации, Бодина 61 и Михайлы, и, [76] предрасположив их подарками, отворил себе много ворот. Если, то есть, не посчастливится ему связь ни с Робертом, ни с Алексеем, и оба они отвергнут его; то он тотчас уйдет в Далмацию — к Бодину и Михайле, и останется у них, как перебежчик. Когда Роберт и Алексей окажутся его врагами и будут в отношении к нему неприязнены, — у него останется еще надежда с одной стороны на Михайлу, с другой на Бодина. Все это было так. Теперь время обратиться к царствованию моего отца и рассказать, каким образом и по какому поводу вступил он на престол; ибо я предположила говорить не только о том, что сделал он до царствования, но и о том, что хорошего или худого совершил он на престоле, хотя бы на всех путях, по которым мы пойдем, нам случилось видеть и его падения. Не хотелось бы мне щадить и отца, если бы представилось что-нибудь, нехорошо им сделанное. Но чтобы не возбудить мысли, что тот, чьи дела мы описываем, все-таки отец, мы иное будем проходить молчанием; ибо иначе в обоих случаях оскорбили бы истину. Имея в виду эту цель, я, как многократно было уже говорено, избрала своим предметом историю отца и царя. И так, оставив Роберта там, [77] куда привел его наш рассказ, будем теперь следовать за царем; а повествование о войне и сражениях с Робертом сохраним для другой книги.

(пер. под ред. ?. Карпова)
Текст воспроизведен по изданию: Сокращенное сказание о делах царя Алексея Комнина. (1081-1118). Труд Анны Комниной. Часть 1. СПб. 1859

© текст – под ред. ?. Карпова. 1859
© сетевая версия - Тhietmar. 2013
© OCR – Бакулина М. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001