СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

АХМЕД ИБН ФАДЛАН

ЗАПИСКА

РИСАЛЕ

ИЗУЧЕНИЕ СОЧИНЕНИЯ АХМЕДА ИБН-ФАДЛАНА ПО МЕШХЕДСКОЙ РУКОПИСИ И ЗАДАЧИ НОВОГО ЕГО ПЕРЕВОДА

Прошло уже более пятнадцати лет с тех пор как в издании Академии наук СССР вышла книга «Путешествие Ибн-Фадлана Волгу» - (1939 г.) и тем самым произведение этого знаменитого путешественника впервые в более или менее целом виде стало достоянием науки. До этого времени были известны из него лишь отдельные выписки. Правда, тот рукописный сборник, в котором оно сохранилось, находившийся тогда в библиотеке Мешхедской мечети, был указан В. Ивановым еще в 1920 году на основании каталога этой библиотеки, составленного в 1894/95 г. (1312 г. х.) ¹. Однако подробные данные об этом сборнике и о содержащемся в нем сочинении Ибн-Фадлана были опубликованы впервые в «Известиях Российской Академии наук» лишь в 1924 году ². Мелкие заметки появились тогда же и в иностранных журналах ³. В 1935 году, в Институте востоковедения Академии наук СССР была получена фотография всей этой рукописи, содержащей вторую часть сочинения Ибн-ал-Факиха ал-Хамадани, два послания Абу-Дулафа и «Книгу» Ибн-Фадлана, в общей сложности 212 листов большого формата ⁴.

В то время в Академии наук СССР планировалось издание целой серии восточных источников по истории Восточной Европы, Кавказа и славян. В частности, подготовлялись извлечения из Ибн-Хордадбеха, астрономов и математиков IX века и особый том, посвященный ал-Мас‘уди. Однако, ввиду исключительной важности сочинения Ибн-Фадлана, прочие работы были отложены и все внимание было сосредоточено почти исключительно на нем. Получение у нас этого ценнейшего памятника вызвало тогда же интерес советской общественности. Сообщения о нем были помещены в газетах «Правда» и «Ленинградская правда», [73] а сообщение о ходе работы над ним было напечатано в журнале «Историк-марксист» ⁵.

Результаты уже почти законченной работы были доложены на второй сессии Ассоциации арабистов, происходившей в Ленинграде 19-23 октября 1937 года ⁶. Труды сессии вышли в 1941 году, доклад же об Ибн-Фадлане был напечатан еще в начале 1938 года в «Вестнике древней истории» ⁷. Сама работа вышла из печати под названием «Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу». Перевод и комментарий иод редакцией академика И. Ю. Крачковского. Академия наук СССР. Институт истории и Институт востоковедения. М.-Л., 1939 г. ⁸.

В этой книге переводчик поставил себе весьма узкую задачу, а имен, но - возможно более точно отразить текст сочинения Ибн-Фадлана по Мешхедской рукописи. Вместе с тем в примечаниях «Комментария» был дан подробный филологический аппарат, в особенности были подобраны, насколько возможно, все варианты отрывков сочинения Ибн-Фадлана в «Географическом словаре» Йакута, в частности по двум рукописям этого словаря, имеющимся в Институте востоковедения. Была также дана библиография Мешхедской рукописи, обзор многих рукописей «Географического словаря» Йакута и всех использованных пособий. В вводной статье «Ибн-Фадлан и Мешхедская рукопись» переводчик дал краткий исторический обзор изучения Ибн-Фадлана, описание Мешхедской рукописи, поскольку это было возможно сделать на основании фотографии, правда, очень хорошей, и некоторых данных литературы, а также подробно изложил принципы своей работы.

Конечно, и переводчик и редактор академик И. Ю. Крачковский очитали данное издание лишь первым этапом дальнейшей работы. «Настоящая работа, - писал в предисловии акад. И. Ю. Крачковский, - представляет только первый шаг в исследовании нового материала и не претендует на решение всех вопросов, связанных с Ибн-Фадланом вообще. Из вступительной статьи ясно, сколько таких вопросов подлежит дальнейшему изучению как историков, так и филологов».

В этом отношении большое значение имело «Приложение» к книге - тридцать три страницы фототипии, воспроизводившей весь текст сочинения Ибн-Фадлана по Мешхедской рукописи. Эта фототипия обязана своим появлением исключительно энергии акад. И. Ю. Крачковского. Не рассчитывая на воспроизведение арабского текста, переводчик отмечал в «Комментарии» всевозможные особенности рукописного оригинала. В вводной статье он писал: «Тексты эти даны такими, какими мы их находим в рукописи, со всеми их особенностями и искажениями. [74] Таким образам, каждый, кто хотел бы судить о моих выводах или продолжить изучение текста, найдет здесь для себя материал подлинника впредь до издания полного арабского текста» ⁹.

Появление фототипии совершенно изменило дело, но, как мне кажется, не уничтожило значения упомянутых выписок в «Комментарии». Ведь текст Мешхедской рукописи далеко не четок и ее всегда легко читается, к тому же самая лучшая фототипия все же немного хуже, менее ясна, чем фотография, снятая непосредственно с рукописи. Таким образом, выписки, данные в «Комментарии», могли помочь разобраться и в фототипии, а эта последняя могла служить коррективом на случай какого-либо недосмотра или опечатки в выписках.

Что касается фототипии, то значение ее трудно переоценить. Она дала возможность арабистам работать над текстом Ибн-Фадлана где угодно, позволила и другим de visu судить об этой работе. Эта же фототипия оказалась прекрасным пособием для практических занятий над арабскими историческими памятниками со студентами-арабистами.

Как уже было сказано, во вступительной статье к изданию 1939 года - «Ибн-Фадлан и Мешхедская рукопись» - были конкретно намечены некоторые пути дальнейшего исследования.

Первая указанная там очередная задача - по возможности восстановить текст оригинала Ибн-Фадлана. Наше издание 1939 года этого не делало. В вводной статье переводчик писал: «Итак, прежде всего я должен предупредить веек, кто будет пользоваться данным переводом, что он отражает вариант текста по Мешхедской рукописи. Я это подчеркиваю. Это не значит, что я его считаю самым верным и во всех случаях более всего приближающимся к оригиналу Ибн-Фадлана» ¹⁰. При этом, как сказано выше, в «Комментарии» были даны всевозможные варианты текста по выпискам у Йакута и предполагалось, что историк, критически подходящий к этому источнику, сам сможет в каждом отдельном случае сделать нужные ему выводы относительно наиболее вероятного первоначального чтения.

«Таким образом, - говорилось в той же вводной статье, - комментарий является главной частью моей работы и составляет главную основу для научного использования переводного текста» ¹¹. К тому же, как отмечал переводчик, «все, что из этого материала может быть так или иначе использовано историком, не знакомым с арабским языком, переведено на русский язык» ¹². В другом месте было сказано еще определеннее: «Историки, конечно, сейчас же могут спокойно привлечь к работе данный источник, в особенности учитывая все время разночтения Йакута, данные в примечаниях» ¹³.

Такое утверждение было, безусловно, слишком смело и прямо-таки самонадеянно. Настоящая работа над текстом далеко не была закончена. Ее надо было еще проделать систематически и, конечно, арабисту, а не историку, занимающемуся в другой области и лишь попутно пользующемуся для своих целей арабским источником. Переводчик сам это признавал: «Конечно, уже сейчас в отдельных случаях можно было бы решить, где чтение Мешхедской рукописи представляет первоначальный текст, а где, наоборот, следует отдать предпочтение Йакуту. Однако такого рода частичные выводы носили бы случайный характер и, пожалуй, [75] запутали бы даже дело» ¹⁴. Только после того как в издании 1939 года текст Мешхедской рукописи получил более или менее адекватное отображение, возникла задача попытаться критически восстановить первоначальный текст сочинения Ибн-Фадлана.

Дело здесь, однако, не только в сличении Мешхедской рукописи с Йакутом. Уже тогда было ясно, что для дальнейшего исследования необходимо привлечь и других авторов, связанных с Ибн-Фадланом, из которых «тщательного обследования в отношении заимствования из Ибн-Фадлана заслуживает персидский писатель, известный под именем Ахмед Туси (Тусский), живший и делавший свои извлечения из Ибн-Фадлана (с пересказом по-персидски) во всяком случае раньше Йакута» ¹⁵. Как будет оказано дальше, в настоящее время установлено, что действительным автором соответствующего сочинения был не Ахмед Туей, а Наджиб Хамадани, как я и буду называть его в дальнейшем.

В то время имелось в виду привлечь Наджиба Хамадани для критики лишь отдельных мест текста Ибн-Фадлана и не было ясно, какое значение этот автор, а также позднейший Амин Рази, могут иметь для выяснения вопроса о сокращениях в Мешхедской редакции и вообще о характере первоначального сочинения Ибн-Фадлана. Но тот факт, что в Мешхедской рукописи перед нами имеется «несколько переработанная редакция и весьма вероятно, что в ней кое-что выпущено и переделано» ¹⁶, уже тогда был ясен из предварительного рассмотрения ее текста. Главнейшие неувязки, указывавшие на вероятные пропуски, были отмечены тогда же. Было определено и направление, в котором производил свои купюры неизвестный редактор, а именно, что он оставлял «в основном лишь рассказы о посещенных странах», «Йакут, делая свои выписки, шел далее этим путем, отбросив почти совершенно все, что касается истории посольства как такового» ¹⁷.

В статье «Ибн-Фадлан и Мешхедская рукопись» была отмечена также важность изучения Ибн-Фадлана путем ело сравнения с другими писателями того времени и подхода к его сочинению как к литературному произведению ¹⁸. Ведь произведение Ибн-Фадлана «отнюдь не является непосредственной записью впечатлений очевидца, якобы отрешенного от всяких литературных традиций. Наоборот, такое описание могло явиться только в результате предыдущих попыток в этом роде, создавших определенный жанр, известное литературное течение...» ¹⁹ Как один из предшественников Ибн-Фадлана был указан Саллам Переводчик, путешествовавший по нашей стране еще в 842-844 годах во главе целой экспедиции, организованной халифом ал-Васиком.

Поскольку издание 1939 года ставило задачу изучения прежде всего текста Ибн-Фадлана, то общеисторические вопросы не стояли в нем в центре внимания. Однако и оценка сообщений автора с точки зрения их исторической достоверности и самое понимание тех или иных мест текста немыслимы без выяснения общей исторической обстановки, истории самого посольства, роли в нем Ибн-Фадлана и т. д. Тема эта выходила за пределы, статьи «Ибн-Фадлан и Мешхедская рукопись» и рассматривалась там лишь попутно. Зато этот вопрос был поставлен, конечно, еще в самой первоначальной стадии разработки, в статье «Новооткрытый [76] текст Ибн-Фадлана» ²⁰. Более детальное и всестороннее изучение и здесь оставалось будущему.

Наконец, в процессе перевода возник еще одни весьма важный вопрос - об уточнении значений арабских терминов у Ибн-Фадлана. Вопрос этот превратился в тяжелую антиномию: его никак нельзя было обойти в переводе, но нельзя было и разрешить в каждом отдельном случае без проведения сложной филологической работы, которая отдалила бы окончание перевода в неопределенное будущее. Все, что можно было по этой части сделать, делалось, так сказать, на ходу и фиксировалось в примечаниях.

«В этих же примечаниях, - говорится в вводной статье, - нашла свое отражение и работа над выяснением тех или иных значений арабских слов, часто употребляемых не в одном и том же смысле, как, например *** - «клиент» и «господин» *** - «товарищ», «спутник», «владетель» и т. д., различные значения слова *** - «купол», «юрта», выяснение того, что, собственно, автор вкладывал в каждом отдельном случае в слово *** - «дом», *** - «город», «страна»... Точно так же каждому историку будут понятны мои стремления уяснить себе в каждом отдельном случае как-то более точно значение слова *** - «имущество», «богатство», «деньги» и т. п.» ²¹. Все такого рода выражения в Мешхедской рукописи тщательно отмечались в примечаниях и по возможности связывались друг с другом. Этому должен был способствовать и арабский указатель, указывавший, где эти слова в разных значениях в контекстах встречаются.

К этому присоединялся возможно полный подбор значений слов по различным «большим» и специальным арабским словарям. Все это представляло, в конечном счете, лишь сырой материал. Кроме терминов, различные значения которых, вообще говоря, известны и требовалось лишь уточнить их значение у «данного автора, в отдельных случаях имелись и такие, которые требовали особых исследований, далеко выходящих за пределы текстов Ибн-Фадлана. Из них тогда же были отмечены, например, названия деревьев «халандж» и «хаданг», встречающиеся во многих и арабских и персидских сочинениях того времени, но значение которых до сих пор вызывает разногласия. Другой такой термин - «сакалиба», означающий формально «славяне», но весьма разнообразный в применении к различным северным народам у различных авторов ²².

Из вышеизложенного ясно, что уже в работе 1939 года намечались определенные планы дальнейшего исследования, которое, в свою очередь, было необходимо для того, чтобы дать новый, сколько-нибудь обоснованный, критический перевод уже не по одной только Мешхедской рукописи, а на основании всех имеющихся в нашем распоряжении материалов.

Жизнь внесла в эти планы свои указания и коррективы. Еще до того как перевод был сдан в печать, он был частично использован в других изданиях. Прежде всего совершенно до того времени неизвестный подробный рассказ Ибн-Фадлана об огузах и его сообщение о Хорезме были тогда же включены в издание Академии наук СССР «Материалы по истории туркмен и Туркмении», т. I. (VII-XV вв.), «Арабские и персидские источники». М.-Л., 1939 г. Здесь об Ибн-Фадлане и Мешхедской рукописи говорится в статье В. И. Беляева «Арабские источники [77] по истории туркмен и Туркмении IX-XIII вв.» ²³. Далее приводятся «Извлечения из «Записки» Ибн-Фадлана по Мешхедской рукописи» ²⁴, именно отрывки: «Хорезм», «Путь в страну гузов», «Гузы». Перед сдачей этих выписок в сборник переводчику пришлось вновь проредактировать перевод, сделать его не столь буквальным, но зато более гладким. Примечания были даны не филологические, а объяснительные к содержанию текста ²⁵.

Новые данные из Ибн-Фадлана были использованы переводчиком также при подготовке к печати посмертных материалов акад. В. Бартольда, именно его статьи 1918 года и доклада 1926 года на тему «Арабские известия о русах». При этом обе работы, представляющие в сущности один труд, были сведены в одно целое таким образом, что параллельные места давались в примечаниях. В примечаниях же были раскрыты сокращенные ссылки акад. В. Бартольда и добавлены новейшие данные из Ибн-Фадлана по Мешхедской рукописи. Вышла эта работа в 1940 году в «Советском востоковедении», т. I, стр. 15-50. Новые материалы об Ибн-Фадлане даны в примечаниях 1, 26-33, 35, 40.

В опубликовании нового текста Ибн-Фадлана были заинтересованы не только ученые-историки, но и преподаватели истории и вообще широкие круги советских читателей. И вот уже с самого начала обнаружилось, что слишком буквальный перевод, ставивший перед собою узкоспециальные задачи, трудно воспринимался массовым читателем. Во вступительной статье, после ссылки по этому поводу на мнение акад. В. Р. Розена было сказано: «В возражение тем, кто считает, что такой перевод иногда превращается в свою противоположность, в какую-то тарабарщину, затемняет смысл, надо указать на то, что все-таки здесь идет речь не о механической подстановке слов, а именно о переводе, о смысловой передаче. Грамматический строй русского языка при этом безусловно сохраняется, но страдает иногда стилистика, получаются необычные, тяжелые обороты» ²⁶.

Широкие круги читателей и устно и письменно выражали свое неудовольствие этим стилем. Так, например, в «Книге для чтения по истории СССР» М. Н. Тихомирова (часть I, Москва, Учпедгиз, 1941 г.). составитель замечает, что «новый перевод, изданный Академией наук, труден для чтения и приспособлен для чисто научных целей». Ввиду этого на стр. 27-31 указанного издания перевод соответствующего текста Ибн-Фадлана был дан по книге А. Гаркави «Оказания мусульманских писателей о славянах и русских» 1870 года. Конечно, это было напрасно. Составитель мог, исходя из своих педагогических задач, сам отредактировать текст академического издания, сохраняя его смысл, а не отправляться на семьдесят лет в прошлое. Однако самый этот факт нельзя было не учесть в будущем. В издании 1939 года прямо говорилось, что «данный перевод сделан не для литературного чтения, а для критического использования текста» ²⁷. В новом переводе, несомненно, весьма важной задачей является объединить оба эти качества.

В научный обиход книга вошла по-настоящему только во время и после Великой Отечественной войны. Так, в работе А. П. Смирнова 1940 года «Очерки по истории древних булгар» ²⁸ Ибн-Фадлан цитируется [78] по «Истории Татарии в документах» (Казань, 1937 год), где даны без малейших «изменений архаические, даже по языку, переводы В. Григорьева 1835 года. Но уже в следующем году мы находим первые ссылки на «здание 1939 года в книге акад. В. А. Гордлевского «Государство сельджуков в Малой Азии» ²⁹. Далее ссылки на это издание становятся обычными. Например, в работах Б. Н. Заходера: «Еще одно раннее мусульманское известие о славянах и русах IX-X веков», 1943 года ³⁰, «Хорасан и образование государства сельджуков», 1945 года ³¹ и в его же университетском курсе «История восточного средневековья (Халифат и Ближний Восток)», 1944 года ³², в работах С. П. Толстова: «Древний Хорезм» ³³, «По следам древнехорезмийской цивилизации» ³⁴, А. Ю. Якубовского «К вопросу об исторической топографии Итиля и Болгар в IX и X веках» ³⁵, у Н. Д. Меца «К вопросу о торках» ³⁶, в примечаниях Д. С. Лихачева к академическому изданию «Повести временных лет», 1950 года ³⁷, у А. П. Смирнова «Волжские булгары» ³⁸ и многих других.

Весьма важное значение для изучения Ибн-Фадлана имела статья академика Б. Д. Грекова «Волжские болгары в IX-X веках» ³⁹. Работа эта в значительной степени опиралась на издание «Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу», и ссылки на него мы видим здесь почти на каждой странице. Можно было с удовлетворением видеть как сообщения очевидна, изданные по вновь открытому источнику, ложатся в основу стройных научных выводов о возникновении Булгарского государства и формировании нового классового общества на Волге в X веке.

Однако здесь же с полной ясностью обнаружилось и отмеченное выше недостаточно углубленное изучение терминологии Ибн-Фадлана. Так, переводчик не высказывался определенно, что означает в тех или иных случаях арабское слово *** - город или страну. Между тем именно это и нужно было знать историку!

Акад. Б. Д. Греков в указанном сочинении пишет: «Ибн-Фадлан о болгарских городах говорит настолько туманно, что мы даже затрудняемся точно ответить на вопрос, касается ли он вообще болгарских городов. У Ибн-Фадлана читаем, между прочим, такую фразу: «Жители этого поселения сообщили мне, что действительно, когда бывает зима, то ночь делается по длине такою же, как летний день...». Комментатор текста под этим «поселением» разумеет то поселение, которое исследователи называют городом Болгаром («Путешествие Ибн-Фадлана», [79] Комментарий, прим. 454). Очевидно, потому, что весь диалог о явлениях при. роды, заинтересовавших Ибн-Фадлана, ведется на том месте, где Ибн-Фадлан встречался и вел беседу с царем болгар. Но вся беда в том, что мы не можем определить этого места. При дальнейшем чтении повествования Ибн-Фадлана не только не рассеивается это недоумение, а возникают новые. В только что процитированном тексте «поселение» по-арабски обозначено словом «балад-белед». В другом тексте, несколькими строками ниже, те же собеседники Ибн-Фадлана говорят ему: «И мы не покидаем города, пока ночь длинна, а день короток». Переводчик и комментатор предупреждает, что он переводит здесь «по смыслу», а не буквально. В арабском тексте стоит «балад», что может обозначать и город, и поселение, и страну. «В данном случае, - читаем в примечании 460, - по-видимому, речь идет все же о городе Булгар». Обоснованность этого предположения вызывает законное сомнение» ⁴⁰.

Переводчик арабского текста призван был прямо сказать историку, говорил ли Ибн-Фадлан о городах у булгар, иди нет. Между тем он оставлял его в неопределенности: «Решайте сами: может быть, это значит город, может быть, поселение, или просто страна».

Академик Б. Д. Греков, исходя из других данных, пришел к выводу, что у булгар в эту эпоху городов еще не было. Он допускал постоянное укрепление, или «город», только на берегу реки Волги, около бывшего там торга. В настоящее время, когда, как увидим далее, соответствующая филологическая работа проделана, можно категорически утверждать, что Ибн-Фадлан слово *** употребляет только в значении «страны» и ни о каких городах у булгар не упоминает.

Благодаря статье акад. Б. Д. Грекова выяснились и некоторые другие неопределенные передачи арабских терминов, которые не могли удовлетворить историка. Слово *** (М. 206б 10) было переведено как «дружина» ⁴¹, в то время как Ибн-Фадлан говорит здесь о «войске», о народном ополчении, а не о княжеской дружине. Конечно, это соответствует как контексту, так и значению арабского слова ⁴². Слово *** (М. 203б 7) толковалось как «сотоварищи», «друзья», в известном случае «дружина», «comites» ⁴³. Это соответствовало и тексту Мешхедской рукописи и, так оказать, классическому, общепринятому значению этой формы множественного числа от единственного ***. Теперь же, после сличения различных текстов и параллелей, приходится признать, что в данном случае речь идет не о дружине, а о братьях царя ⁴⁴.

Правда, в последнем случае перевод зависел не столько от двойного значения термина, сколько от того, что он ориентировался сознательно только на Мешхедскую рукопись. И все же, как ни как, но в руки историка попал недоработанный арабистом материал.

Начиная с 1924 года, на европейских и восточных языках вышел целый ряд статей Зеки Валиди, посвященных Мешхедской рукописи Ибн-Фадлана или в какой-то степени с ней связанных ⁴⁵. Суммирующей его работой об Ибн-Фадлане явилась немецкая книга, вышедшая в конце 1939 года, - А. Зеки Валиди Тоган «Отчет о путешествии Ибн-Фадлана» ⁴⁶. Из [80] предисловия автора узнаем, что советское издание 1939 года ему было уже известно, но что он не успел его использовать в своей работе ⁴⁷. Об общем характере работы Зеки Валиди уже было сказано выше, в «Предисловии». Отредактировав арабский текст на основании Мешхедской рукописи и выписок Йакута по изданию Ф. Вюстенфельда без специальной критики, З. Валиди дал его в (приложении со своими конъектурами и с вариантами в сносках (арабская нумерация страниц ***). На основании этого текста он дал далее немецкий перевод (сто. 1-104) с подстрочными примечаниями, главным образом филологического характера.

Но не это было главной задачей его работы. З. Валиди потешил использовать новый переведенный им текст Ибн-Фадлана для своих теоретических построений, изложенных у него во «Введении» (стр. VII-XXXIV), в так называемых «экскурсах» (стр. 104-295) и в особом добавлении о значении арабского термина «сакалиба» (стр. 295-331). В этих разделах своей работы, кроме тенденциозного толкования (различных мест текста Ибн-Фадлана, З. Валиди нагромоздил довольно хаотичным образам и не заботясь о надлежащей критической обработке, всевозможный материал из восточных авторов, а также данные археологии и лингвистики с целью «обосновать» особую древность и превосходство тюркских народов и тюркской культуры в Восточной Европе по сравнению с другими народами. Арабское слово «сакалиба» по его толкованию в разное время обозначало «светлокожих тюрок», «финнов среднего и нижнего Поволжья», «тюрко-финские смешанные народы», «германцев» и т. д., словом, все, что угодно, только не славян.

На несостоятельность такого рода подхода к источникам в свое время указывали польский тюрколог Т. Ковальски ⁴⁸ и венгерский арабист К. Цегледи ⁴⁹. Тенденциозность построений З. Валиди отметил также акад. И. Ю. Крачковский ⁵⁰. Здесь не место заниматься полемикой по этим вопросам, тем более, что многие «экскурсы» Зеки Валиди написаны на специальные темы, далеко или очень мало связанные с Ибн-Фадланом.

Все же, поскольку дело касается чисто филологической работы над текстом Мешхедской рукописи, отдельные толкования З. Валиди, конечно, должны быть приняты во внимание. Многие из них уже были так или иначе критически рассмотрены в работе Х. Риттера, о которой будет сказано ниже. Для критики текста могут быть использованы и некоторые, приведенные у З. Валиди, параллельные материалы и справки. В частности, весьма важно, что он привлек к своей работе также персидские пересказы у Наджиба Хамадани (Ахмеда Туей) и Амина Рази.

Однако и здесь, как и в других случаях, он не подверг эти материалы надлежащей критической обработке, - он дал эти тексты отдельными отрывками, механически сопоставляя их с соответствующими местами арабского текста Ибн-Фадлана. Тексты из Наджиба Хамадани, приведенные по двум стамбульским рукописям, конечно, весьма важны, но им не дано ни полного их воспроизведения, каждого в отдельности, ни сводного текста с вариантами. Научный аппарат почти отсутствует и даже библиографические ссылки на эти рукописи неполны и неточны ⁵¹. Прав был Х. Риттер, который, отмечая неточности у Зеки Валиди и его [81] мало обоснованные выводы, указывал на необходимость и в данном случае специального исследования ⁵².

Кропотливую работу над текстом Ибн-Фадлана с большой тщательностью выполнил арабист-филолог Х. Риттер в статье «К тексту Отчета о путешествии Ибн-Фадлана» ⁵³. Первоначальной задачей автора было прорецензировать немецкий перевод З. Валиди. Он ведет свои примечания, разбирая строку за строкой печатный арабский текст именно этого издания, причем старательно отмечает даже опечатки. Относительно же нашей работы Х. Риттер, указав на то, что в нашем «Комментарии» варианты сопоставлены «с большой тщательностью», замечает: «Я заметил некоторое число небольших погрешностей. Чтения раза два не совпадают с теми текстами, из которых они заимствованы. Наиболее важное из этого будет в дальнейшем молчаливо исправлено» ⁵⁴.

Таким образом, на нашу работу Х. Риттер смотрел лишь как на подсобный материал. Однако ему все же пришлось привлечь ее полностью. Прежде всего главный первоисточник - уникальная Мешхедская рукопись была дана именно в фототипии советского издания. Кроме того, в советском издании, в «Комментарии», был приведен весьма значительный материал вариантов по Йакуту. Эти источники для Х. Риттера, как он сам говорит, не были доступны не только в рукописях, но и в печатных изданиях. Х. Риттер также подробно изложил нашу вступительную статью «Ибн-Фадлан и Мешхедская рукопись» и отметил основные принципы нашего перевода и вообще подхода к арабскому тексту. Сам он в своей дальнейшей работе, - и это очень важно, - полностью и последовательно применил тот же метод, а именно, старался восстановить первоначальный текст Ибн-Фадлана, понять чисто филологическими средствами» то, что Ибн-Фадлан хочет сказать, не навязывая ему какой-либо собственной предвзятой тенденции.

В некоторых местах при разборе текста Х. Риттер, указав, как по его мнению, следует его читать и понимать, иной раз даже оговаривает: «Возможно ли это фактически, я, конечно, не знаю» ⁵⁵. Возражения Зеки Валиди, читавшего корректуру его статьи, что, дескать, «это невозможно», Х. Риттер, хотя и отмечает в примечаниях, но спокойно оставляет без внимания ⁵⁶.

Таким образом, мы можем считать, что в своей филологической работе над Ибн-Фадланом Х. Риттер относился к переводу вполне беспристрастно, стараясь исходить только из текста в различных его вариантах. При этом он, - что тоже весьма важно, - не склонен к насильственным конъектурам. Он прибегает к ним лишь тогда, когда, как ему кажется, нет другого выхода. Как пример, можно привести запутанное, напорченное место, где говорится об источниках на спуске Северного Чинка ⁵⁷.

Х. Риттер невысокого мнения о языке Ибн-Фадлана. Он полагает, что изменения, которые Йакут вносил от себя в текст его сочинения, во многих случаях являются стилистическим приглаживанием «часто беспомощной и не вполне соответствующей литературному стилю манеры выражаться Ибн-Фадлана» ⁵⁸. Он считает также, что Ибн-Фадлан не свободно владел классической грамматикой арабского языка. Иными [82] словами, различные «вульгаризмы» текста Мешхедской рукописи Х. Риттер склонен отнести не к переписчикам, а к оригиналу. Эти «вульгаризмы» он старательно отмечает. Однако он весьма осторожен в исправлениях текста, в частности стили.

Поскольку статья Х. Риттера базируется на двух переводах Ибн-Фадлана 1939 года, позволительно опросить, каковы же результаты ею сравнения? В некоторых замечаниях Х. Риттер, рассмотрев то и другое толкование, отклоняет оба и предлагает свое чтение. Иногда он дает формальную справку и просто указывает на важность материала разночтений, собранных в том или ином примечании в нашем «Комментарии». Но все же во многих запутанных случаях, когда он разбирает два различных и несовместимых толкования русской и немецкой работы, Х. Риттер по большей части становится на сторону первой. Такал оценка имеет тем большее значение, что он, как оказано, вынес свои окончательные решения после того, как дал просмотреть корректуру своей статьи З. Валиди, выслушал его возражения и даже внес некоторые из них в примечания, хотя сам иной раз с ними не соглашался.

Приходится только пожалеть, что к концу своей работы Х. Риттер все меньше критически анализирует текст, ограничиваясь почти исключительно регистрацией материалов нашею «Комментария». Сообщение же о Хазарин, не содержащееся в Мешхедской рукописи, он и вовсе оставил без рассмотрения.

Нашего полного внимания заслуживает также весьма содержательная работа венгерского ученого К. Цегледи - «К Мешхедской рукописи Отчета о путешествии Ибн-Фадлана» ⁵⁹. Она состоит из следующих частей: 1. Общая часть, посвященная Мешхедской рукописи, некоторым особенностям авторской работы. Ибн-Фадлана и т. под. (стр. 217-234). 2. Филологические замечания к отдельным местам текста Ибн-Фадлана (стр. 234-242). 3. Фототипическое воспроизведение текста сочинения Ибн-Фадлана по Мешхедской рукописи.

На стр. 218 и 242 К. Цегледи сообщает, что первая фотокопия текста Мешхедской рукописи была снята Э. Герцфельдом в 1923 году ⁶⁰. До войны она находилась в бывшей Прусской государственной библиотеке в Берлине ⁶¹. Вторая копия была снята в 1935 году для Академия наук СССР. Наконец, третью копию сделал в 1936 году венгерский ученый Л. Лигети во время своей поездки в Афганистан. Именно этой фотокопией пользовался К. Цегледи и дал ее репродукцию в конце своей работы.

Фототипическое издание К. Цегледи воспроизводит, конечно, тот же текст, что и издание «Путешествие Ибн-Фадлана» 1939 года. По размеру оно мельче и поля его уже, чем в нашем издании. Однако для углубленного изучения текста Мешхедской рукописи оно имеет определенное значение. Во-первых, некоторые его страницы вышли более четко, поэтому отдельные неясные места текста, в частности точки, при сравнении фототипий удается различить лучше (см., например, Комм., прим. 129а, 499-500). С другой стороны, при таком сравнении иногда можно выяснить, что те или иные мелкие детали, например, крапинки, [83] принадлежат только данной фотографии, а не самой рукописи, так как в другой фотографии они отсутствуют. В то же время путем сравнения могут быть установлены детали, которые действительно имеются в рукописи. Вот почему, хотя данная работа в основном базируется на фотографии Инст. вост. Акад. наук СССР, в отдельных случаях я ссылаюсь и на фототипию в статье К. Цегледи.

Что касается самой работы К. Цегледи, то в ней он, как и Х. Риттер, исходит, собственно, из текста Зеки Валиди, но учитывает также «Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу», статью Х. Риттера и статью Р. Блэйка и Р. Фрая. При этом он все же ссылается прямо на страницы я строки Мешхедской рукописи, а не на печатный текст Зеки Валиди, как это делает Х. Риттер ⁶². Как сказано, специальным вопросам критики текста Ибн-Фадлана у К. Цегледи посвящены замечания на стр. 234-242. Но этих замечаний достаточно много также и в первой части его работы. Все они, за исключением тех, которые касаются «вульгаризмов» в тексте Мешхедской рукописи, а также исправлений печатного арабского текста у Зеки Валиди, так или иначе внесены в мой «Комментарий», независимо от тою, согласен ли я с ними или нет. В целом ряде случаев К. Цегледи удалось найти правильное решение опорных вопросов, которых не смогли решить его предшественники ⁶³. К сожалению, его замечания доведены лишь до страницы М 209а и касаются далеко не всех интересных мест текста.

В основной части работы К. Цегледи большой интерес представляют его палеографические наблюдения над Мешхедской рукописью. Так, он полагает, что некоторые детали текста являются отпечатком букв с соседнего листа вследствие того, что рукопись подмокла. Этим путем он считает возможным разрешить затруднения в чтении некоторых мест ⁶⁴. Еще в «Путешествии Ибн-Фадлана на Волгу» (стр. 23) я обращал внимание на то, что на многих страницах Мешхедской рукописи наряду с основным текстом заметно какое-то весьма бледное, но все же явственное арабское письмо. Я тогда же высказал предположение, что это - начертания задней стороны листа рукописи, которые проступили сквозь бумагу в результате промокания. К. Цегледи, наоборот, предполагает «склеивание» соседних листов, - явление самое обычное в восточных рукописях. Его пример М 200б 2 с обратным («зеркальным») отпечатком предлога *** вполне подтверждает эту мысль ⁶⁵. Однако в примере М 206б 14 я скорее склонен видеть просвечивание с другой стороны того же листа ⁶⁶. По-видимому, в рукописи имеется и то и другое явление.

Страницы 220-227 статьи К. Цегледи посвящены вопросу о методе авторской работы самого Ибн-Фадлана. К. Цегледи придает большое значение тому факту, что отдельные перечисления названий рек, через которые переправлялось посольство во время своего путешествия, не совпадают с последовательностью общего хода этого путешествия, в частности с сообщениями о пребывании посольства у тех или иных народов. Этот факт действительно весьма важен для выяснения вопроса с расселении отдельных народов и вообще для правильного понимания [84] ряда мест у Ибн-Фадлана ⁶⁷. К. Цегледи следующим образом характеризует в данном случае его работу: «Ибн-Фадлан записывал в хронологическом (и вместе с тем географическом) порядке название каждой отдельной реки, через которую переправлялось посольство. То же, что он встречал в различных странах, он, по-видимому, заносил в другую книгу. При составлении описания путешествия, - которое, наверно, происходило в Багдаде, он разделил маршрут своего пути на отдельные отрезки и вставил их в те места описания путешествия, где они сейчас находятся. Поступая таким образом, он не заботился о том, что при этом нарушался хронологический порядок всего рассказа» ⁶⁸.

Исходя из соответствия перечисления этих рек с рассказами о тех или иных народах, а также из некоторых других соображений, К. Цегледи пытается определить область тогдашнего расселения тюркских племен - огузов, печенегов и башкир. Вместе с тем, следуя за Зеки Валиди, он дает маршрут пути посольства, который в области нынешнего Западного Казахстана уклоняется далеко на восток от прямого пути в этих местах. Кроме того, он делает попытку охарактеризовать некоторые фонетические особенности названий рек этой области, связывая их с произношением у тех или иных живших здесь племен.

Все эти выводы весьма шатки и вызывают много возражений. В частности, говоря о расселении кочевых племен, например, башкир, следует различать, с одной стороны, область их постоянных кочевий, а с другой - дальность их военных набегов. Нападения отрядов башкир могли быть уже возле самой первой реки у подножья Северного Чинка, а область их постоянных кочевий находиться далеко за Яиком. Предположение обходного маршрута пути базируется на отождествлении первой реки этого отрезка пути *** (202б 16, - Комм., прим. 301) - «Бгнди» с нынешней рекой Жайынды и последней реки перед озером Челкар *** (202б 18, - Комм., прим. 306) - «Вбна», с рекой Утвой, которая течет севернее.

В вопросе об особенностях фонетики названий рек данной области следует учитывать, что Ибн-Фадлан быстро проехал через эти места и записывал названия рек, вероятно, не от местных жителей, а от тюрок, сопровождавших посольство, то есть все время от тех же самых людей. Это не могло не затушевывать диалектных особенностей. Насколько трудно улавливаются эти особенности, видно на примере названий рек даже в Булгароком царстве, где Ибн-Фадлан прожил долгое время и разговаривал непосредственно с местными жителями ⁶⁹.

К. Цегледи также полагает ⁷⁰, что наблюдения и расспросы Ибн-Фадлана, касающиеся краткости дней на Севере, а также различных метеорологических явлений, произведены им в разное время и лишь впоследствии он механически собрал их в начале рассказа о своем пребывании в стране булгар (стр. 205б-206а Мешхедской рукописи). [85] Однако, мне кажется, что для этого нет никаких оснований. Это противоречит прежде всего прямым указаниям самого Ибн-Фадлана относительно времени его наблюдений. Да и вообще интерес к этим явлениям маг быть у него главным образом в самом начале пребывания на Севере, а не впоследствии, когда он занялся другими делами.

Некоторые противоречия, возникающие в его рассказе, например, в передаче его разговора с муэззином о ночной молитве, на основании которых И. Маркварт в свое время пытался даже отрицать пребывание Ибн-Фадлана на Волге, в настоящее время объясняются иным путем и не требуют перенесения разговора на более позднее время. Мне кажется, скорее наоборот, что некоторые детали этих сообщений отражают первые непосредственные наблюдения Ибн-Фадлана на Севере, когда он, прибыв впервые в местность Трех Озер, еще не успел даже побывать на берегах Волги ⁷¹.

Значительная часть статьи К. Цегледи (стр. 227-231) посвящена разбору теории Зеки Валиди о значении термина «сакалиба» в арабской географической литературе и вопросу об употреблении этого термина у Ибн-Фадлана. В своих возражениях К. Дегледи совершенно правильно указывает, что Зеки Валиди, нагромождая ссылки на различных восточных авторов для доказательства того, будто бы слово «сакалиба» обозначало у них сначала смешанные финно-тюркские народы, потом «светлокожих тюрок», далее «германцев», упускает из ©иду два важнейших момента, а именно: 1) что ссылки на тех или иных авторов могут иметь значение только после того, как будет установлена их взаимосвязь и действительная хронологическая последовательность первоисточников, а не позднейших компиляторов, и 2) что необходимо еще установить, действительно ли соответствующие авторы, употребляющие термин «сакалиба», имели достаточные сведения о тех отдаленных народах, о которых говорит Зеки Валиди.

Далее К. Цегледи обосновывает эту мысль на конкретном материале, критически рассматривая (возможные связи и заимствования у различных арабских авторов. Как уже было сказано, хаотическое нагромождение критически не обработанного и ничем между собой не связанного материала с целью оправдать предвзятые выводы характерно для книги Зеки Валиди.

Что касается самого Ибн-Фадлана, то К. Цегледи совершенно правильно считает, что под термином «сакалиба» он понимал северные народы вообще ⁷². Следует лишь добавить, что употребление выражения «царь саклабов» в применении к дарю булгар и название его страны «страна саклабов» объясняется прежде всего тогдашними политическими обстоятельствами ⁷³.

В заключение К. Цегледи дает небольшой интересный экскурс о терминологии, относящейся к установлению хутбы, в частности новой хутбы в царстве (булгар, и о значении этого как формы признания булгарским царем верховной власти повелителя правоверных ⁷⁴.

В рассмотренной статье К. Цегледи мы находим также сообщение, что им написаны две работы, специально посвященные одна рекам башкирской территории, а другая - булгарским погребальным обычаям. Они [86] были помещены в венгерских изданиях «Века» и «Археологический бюллетень» ⁷⁵. К сожалению, достать и использовать их мне не удалось.

Несколько иной характер, нежели работы Х. Риттера и К. Цегледи носит вышедшая в 1949 году статья Роберта П. Блэйка и Ричарда Н. Фрая, «Заметки о Рисале Ибн-Фадлана» ⁷⁶. В ней имеются следующие части: 1. Общее вступление, в котором говорится о важности сочинения Ибн-Фадлана как исторического источника, дается общая характеристика двух посвященный, ему работ 1939 года, отмечается указанная выше работа Х. Риттера и статья А. П. Ковалевского «Новооткрытый текст Ибн-Фадлана» в «Вестнике древней истории», № 1 (2), 1938 г. 2. Английский перевод «Книги Ибн-Фадлана» от начала до приезда в страну булгар, с пропусками тех мест (Хорезм, башкиры), которые имеются в параллелях у Йакута. 3. Примечания (числом 71), главным образом текстологического характера. Между прочим, здесь широко использована советская работа 1939 года, причем в тех случаях, когда это легко сделать, русский текст дается в английском переводе, когда же перевод не может быть сделан адекватно и может возникнуть неясность, текст приводится непосредственно по-русски. 4. Добавление, касающееся редакции Мешхедского сборника «и ее соотношения с Йакутом, пересказами Наджиба Хамадани («Ахмеда Туси»), Амина Рази и т. д. 5. Добавление, в котором рассматривается вопрос о маршруте посольства и некоторых обстоятельствах его путешествия. 6. Указатель к материалу, заключающемуся в экскурсах Зеки Валиди, которые, по мнению авторов, столь «лабиринтны» (стр. 8), что в них без этого трудно разобраться.

В своей работе Р. Блэйк и Р. Фрай базируются как на русском, так и на немецком изданиях 1939 года. Хотя комментарий Х. Риттера им также известен, но мало ими использован. В примечаниях они совершенно на него не ссылаются. Указывая на то, что в произведении Ибн-Фадлана имеется много весьма важных материалов для ученых различных специальностей, авторы подчеркивают, что они ставят перед собой задачу прежде всего популяризации Ибн-Фадлана. «Этот очерк, - замечают они, - не имеет претензий на большую оригинальность, - он является просто travail de vulgarisation» (стр. 7). Кроме того, авторы в своем английском переводе по их собственному выражению «старались воспроизвести некоторый разговорный привкус оригинала».

В то же время в работе Р. Блэйка и Р. Фрая почти нет попыток самостоятельного анализа арабского текста. Они следуют за тем или иным толкованием, которое им кажется более вероятным, обычно отмечая другое толкование в примечании. В некоторых наиболее трудных местах они даже вовсе пропускают сомнительную фразу ⁷⁷. Хотя авторы утверждают, что в своем переводе основывались на арабском оригинале, лишь сопоставляя его с русским и немецким переводами (стр. 7-8), иногда они, по-видимому, все же исходили только из сопоставления этих последних между собою.

Интересен в этом отношении следующий пример. О печенегах у Ибн-Фадлана сказано, что они *** (202б 119). Здесь [87] последние два слова указывают на темноту цвета волос, а потому в «Путешествии Ибн-Фадлана» был дан перевод: «они темные брюнеты» ⁷⁸. Зеки Валиди прилагательное *** отнес к самим печенегам и перевел как «сильные». Получилось: «Sie sind braun, stark» ⁷⁹. Блэйк и Фрай (стр. 20) механически объединили оба перевода и получилось: «They are dark-brown, powerful» - «Они темные брюнеты, сильные». При этом они не заметили, что словами «dark» и «powerful» ими дважды переведено одно и то же арабское слово ***.

Там, где Блэйк и Фрай обращаются к вопросам, выходящим за пределы непосредственного толкования текста, например, вопроса, касающегося истории составления Мешхедского сборника, связи его текста с текстом Йакута, отождествления названий рек и направления маршрута пути посольства и т. п., они полностью следуют за работой Зеки Валиди. Так, в вопросе о маршруте они готовы отождествить реку *** с рекой Утва, то есть признать большой обход каравана на северо-восток ⁸⁰, хотя в другом месте правильно замечают, что «караван шел почти до прямой линии от Ургенча до Булгара» ⁸¹. В тех случаях, когда они пытаются добавить свои соображения, это оказывается мало удачным. Так, например, реку *** (203а 7), несомненно означающую Иргиз ⁸², которую Зеки Валиди отказался определить ⁸³, Блэйк и Фрай совершенно произвольно отождествляют с рекой Таловка ⁸⁴.

Весьма возможно, что некоторые лаконические обороты в известном нам тексте Ибн-Фадлана зависят от сокращений редактора Мешхедского сборника. Но никак нельзя согласиться с Блэйком и Фраем, что благодаря этому же редактору мы имеем в языке Ибн-Фадлана «некоторый иностранный налет («привкус» - flower), который было бы трудно объяснить у жителя Багдада ⁸⁵. Дело в том, что Багдад того времени сам являлся интернациональным городом, и те особенности языка, которые имеют в виду авторы статьи, были в то время свойственны многим авторам, особенно писавшим о далеких странах.

Все же некоторые замечания Блэйка и Фрайя к тексту представляют интерес и отмечены мною в соответствующих местах «Комментария».

Для оценки взаимоотношения Ибн-Фадлана и Йакута в области языка представляет определенный интерес диссертация О. Б. Фроловой «Источники летописи Ибн-ал-Асира (XIII век) в разделах, посвященных истории народов СССР». В этой работе О. Б. Фролова на конкретном материале показала, каким образом Ибн-ал-Асир, выписывая различные сведения из более ранних авторов, в частность из ат-Табари (начало X века), перерабатывал и «обновлял» их язык в соответствии с требованиями своего времени. «Изменения, вносимые Ибн-ал-Асиром в язык своих источников, - говорит автор, - не носят случайного характера, они закономерны».

Вместе с тем большое значение приобретает для нас и другой вывод О. Б. Фроловой: «Привлеченные материалы сравнения по языку отрывков из «Географического словаря» Йакута, современника Ибн-ал-Асира, [88] со знаменитой запиской Ибн-Фадлана (X век) выявили несколько случаев изменений, однотипных с теми, которые произвел Ибн-ал-Асир» ⁸⁶. Этот вывод дает нам основу для более широкого подхода к вопросу о взаимоотношении Ибн-Фадлана и Йакута в области языка, чем это делалось до сих пор.

Из других работ, так или иначе связанных с Ибн-Фадланом, отмечу те, которые посвящены двум другим авторам, включенным в тот же Мешхедский сборник. Сюда прежде всего относится издание по Мешхедской рукописи переводов части сочинения Ибн-ал-Факиха о среднеазиатских тюрках. Некоторые отрывки из этих сообщений в русском переводе были даны еще в 1939 году в «Материалах по истории туркмен и Туркмении» ⁸⁷.

Далее, один эпизод, взятый из той же рукописи, - посещение Темимом ибн-Бахром уйгуров ⁸⁸, - был тщательно обработан В. Минорским в его статье «Путешествие Темима ибн-Бахра к уйгурам» ⁸⁹. Сличая тексты Ибн-ал-Факиха в Мешхедской рукописи и в издании арабских географов де Гуе ⁹⁰, В. Минорский установил, что, хотя текст издания де Гуе представляет собой сокращенное сочинение Ибн-ал-Факиха, но и текст Мешхедской рукописи, в свою очередь, тоже неполон, так что они друг друга дополняют. Это еще раз подтверждает, и притом на основе прямого сравнения, что произведения, входящие в состав Мешхедского сборника, подверглись сокращениям. Помимо замечаний В. Минорского и его выводов касательно Мешхедской рукописи, самый этот рассказ о путешествии Темима к тюркам очень интересен, как параллель к рассказу Ибн-Фадлана. В результате своих изысканий В. Минорский приходит к выводу, что Темим является единственным мусульманским путешественником, давшим отчет о своей поездке к тогузгузам в их столицу на Орхоне ⁹¹. Поездку эту он относит к первой половине или даже к началу IX века ⁹².

В последнее время значительная работа по изучению Ибн-ал-Факиха на основании Мешхедской рукописи проделана в диссертации П. Г. Булгакова «Сведения арабских географов IX - начала X веков о маршрутах и городах Средней Азии» ⁹³. П. Г. Булгаков на более широкой основе, чем В. Минорский тоже приходит к выводу, что редакция сочинения Ибн-ал-Факиха в Мешхедской рукописи является сокращением, так же, как и сокращение аш-Шейзари, изданное де Гуе. Далее, в работе П. Г. Булгакова для изучения Ибн-Фадлана весьма важно тщательное исследование географической терминологии четырех предшественников и современников Ибн-Фадлана - Ибн-Хордадбеха, ал-Йа‘куби, Иби-ал-Факиха и Кудамы ибн-Джа‘фара. В частности, все они, как и Ибн-Фадлан, употребляют слово *** - «балад» только в значении «округа», «область», «страна», но не «город» ⁹⁴. [89]

Весьма важным результатом исследования Л. Г. Булгакова является также то, что измерения расстояний у Ибн-Хордадбеха и Кудамы, касающиеся областей, принадлежавших до арабских завоеваний Византии, производятся в милях, а в областях, входивших в состав империи Сасанидов (включая и Йемен), в Средней Азии, а также маршруты путей в Индию - в фарсахах. При этом фарсах в согдийских маршрутах, то есть в Средней Азии, равен 7,5-8 км, а в Иране - около 6 км.

Эти особенности зависят прежде всего от источников сведений, которыми пользовались упомянутые два автора, - архивы канцелярии халифата, где имелись переводы старых византийских и сасанидских маршрутов. Однако косвенно это может иметь значение и для оценки расстояний у Ибн-Фадлана.

Рядом с Ибн-ал-Факихом другим, не менее важным автором является Абу-Дулаф, два послания которого также включены в Мешхедский сборник непосредственно перед Ибн-Фадланом. Они не были известны в целом виде до открытия Мешхедской рукописи. Первое «Послание» по новому тексту было издано также в 1939 году Рор-Зауером ⁹⁵. Автором привлечена основная литература. Вопреки распространенному до сего времени мнению (В. Григорьев, И. Маркварт), Рор-Зауер не видит оснований считать рассказ Абу-Дулафа фальсификацией и сомневаться в том, что он совершил путешествие на Восток. По его мнению, он действительно выехал из Бухары в 941-943 годах, в конце правления саманидского эмира Насра ибн-Ахмеда и приехал на обратном пути в Систан до 963 года ⁹⁶. К сожалению, данная работа, несмотря на ее тщательность и большой научный аппарат, все же не разрешила окончательно этого спорного вопроса. Так, Мжик (Mzik) в своей рецензии на нее в «Orientalische Litteraturzeitung», 1942, № 5, исходя из этого самого нового перевода, все-таки считает возможным категорически заявить, что первое «Послание» Абу-Дулафа «подделка..., о которой может быть только вопрос, должны ли мы приписать ее Абу-Дулафу или позднейшему автору».

Следует, однако, заметить, что такая категоричность в настоящее время мало обоснована. Большое значение имеет самый факт включения данного произведения в Мешхедский сборник, причем редактор этого сборника определенно утверждает, что получил оба послания Абу-Дулафа лично от него самого. В свою очередь вступительные части обоих посланий Абу-Дулафа в Мешхедском сборнике, как кажется, проливают некоторый свет на происхождение этого сборника и на его редактора. Поэтому во всяком случае авторство Абу-Дулафа не подлежит сомнению.

Второе послание Абу-Дулафа, также содержащееся в Мешхедской рукописи, было предметом изучения акад. И. Ю. Крачковского. Его доклад о нем 29 мая 1939 года в Институте востоковедения Академии наук СССР явился как бы введением к будущему изучению этого памятника. Вышедшая в дальнейшем его работа «Вторая записка Абу-Дулафа в географическом словаре Йакута (Азербайджан, Армения, Иран)» ⁹⁷, хотя и посвящена частной теме, - выяснению состава выписок Йакута, сделанных им из «Второй записки» Абу-Дулафа, но касается и общих вопросов, связанных с этим автором. [90]

И. Ю. Крачковский дает здесь весьма интересные указания относительно взаимоотношений между редактором Мешхедского сборника и «бродячим поэтом» Абу-Дулафом, причем обращает внимание на критические замечания этого редактора к сочинению Абу-Дулафа. Он считает, что Абу-Дулаф все же совершил путешествие в Восточную Азию, начав его из Бухары около 942/43 года ⁹⁸, что он потом жил при дворе буидского везира Исма‘ила ибн-‘Аббада, по прозвищу ас-Сахиб (ум: в 995 г.) и у него написал свою «Вторую записку». При этом первый ее экземпляр он отправил все же в Бухару своим прежним покровителям, вероятно, саманидскому эмиру и его везиру, с которыми, по-видимому, связи не порывал ⁹⁹.

Работа акад. И. Ю. Крачковского указывает на необходимость не только издания «Второй записки» Абу-Дулафа по тексту Мешхедской рукописи, но и нового пересмотра вопроса об этом авторе и о характере его сочинений.

Не менее интересна вторая работа И. Ю. Крачковского, связанная с Абу-Дулафом, - «Шахразур в географическом словаре Йакута и в записке Абу Дулафа» ¹⁰⁰.

В настоящее время П. Г. Булгаков и А. Б. Халидов подготовили полный перевод «Второй записки» Абу-Дулафа. Кроме того, И. Г. Булгаковым написано исследование, посвященное этой «Записке», в котором он, между прочим, установил, что Абу-Дулаф написал свою работу не ранее 953 года. Именно, в Мешхедской рукописи на странице 188б 4 сказано, что в 340 году (VI 951-V 952) Абу-Дулаф был в Кармисине, а на странице 187а 11-112 сообщается о нападении жителей города Нимазрай на г. Шахразур в 341 году (V 952-V 953). Отсюда непосредственно следует, что Мешхедский сборник также не мог быть составлен ранее этой даты и относится ко второй половине X века.

Отдельные вопросы, связанные с изданием Ибн-Фадлана 1939 года, нашли свое отражение в работах некоторых историков народно-демократической Польши, а именно, в работе Т. Ковальского о знаменитом путешествии Ибрагима ибн-Йа‘куба в страну западных славян, основанной на новых материалах ¹⁰¹, и в работе А. Зайончковского о Хазарии ¹⁰². Т. Ковальски, между прочим, высказывает свое веское мнение об употреблении в средневековой арабоязычной литературе слова «сакалиба» в основном значении именно «славяне» ¹⁰³, а также об особенности графики конечного «у» в собственных именах в средневековой арабской письменности, в частности в Мешхедской рукописи ¹⁰⁴.

Из рецензий на издания 1939 года ¹⁰⁵ отмечу лишь шведскую статью Т. Ю. Арне «Путешествие Ибн-Фадлана к булгарам, новооткрытая [91] рукопись» (11941 г.) ¹⁰⁶. Автор вначале дает обзор истории изучения Ибн-Фадлана, главным образом в России, далее подробно сообщает о книге «Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу» 1939 года, о задачах и методах нашей работы, причем обстоятельно излагает и содержание вновь открытых, дотоле неизвестных, частей сочинения Ибн-Фадлана, строго держась, русского перевода. В этом случае, правда, остаются неотмеченными некоторые несомненные уклонения текста Мешхедской рукописи от первоначального оригинала, но зато шведский читатель указанной рецензии мог получить непосредственное представление о данном памятнике в редакции этой рукописи.

Интересны замечания Т. Ю. Арне о составе каравана посольства, о различных вопросах, связанных с археологией. Говоря о древних русах, он подчеркивает, что «проблема древних русов и их этнической принадлежности до сих пор со времен Френа по-настоящему еще не изучена» ¹⁰⁷. Т. Ю. Арне указывает на ряд новых толкований текста, данных в русском издании на основе Мешхедской рукописи (например, относительно татуировки у русов). Говоря далее о работе З. Валиди, Т. Ю. Арне отмечает расхождения с нашим изданием и в чтениях и в некоторых фактических материалах, но не дает себе труда, подобно Х. Риттеру, принять участие в разрешении этих вопросов. Например, простая справка в хронологических таблицах могла бы показать ему, что дата выезда посольства из Багдада 21. VI 921 г. верна, а 2. IV 921 ошибочна и т. п. В дальнейшем Т. Ю. Арне останавливается, главным образом, на вопросе об огузах-туркменах и их происхождении. Он ссылается при этом на работы В. В. Бартольда, В. Минорского, Л. В. Ошанина и других, а также на свои собственные раскопки в Шах-Тепе (1932-1933 гг.).

В последнее время появились некоторые касающиеся Ибн-Фадлана статьи и разделы в книгах на восточных языках, а именно: по-арабски: 1. Профессор доктор ‘Абдельваххаб ‘Аззам. «Булгары-мусульмане» ¹⁰⁸. 2. В. Минорский. «Арабский путешественник Ибн-Фадлан» ¹⁰⁹. 3. Зеки Мухаммед Хасан. «Путешественники-мусульмане в средние века» ¹¹⁰. И. Ю. Крачковский. «Арабистика в Советском Союзе» ¹¹¹. Эти работы указывают на рост интереса к нашей стране в арабских странах. В них есть кое-что интересное, но для нашей ближайшей цели, - нового перевода Ибн-Фадлана, они не дают ничего особенно важного.

Работы доктора Аб. Н. Поляка на иврите «Принятие хазарами юдаизма» ¹¹² и «Хазария» ¹¹³, в которых автор широко пользуется [92] Ибн-Фадланом как источником и анализирует его текст в арабском оригинале, я, к сожалению, к данной работе привлечь не мог.

Такова в общем картина печатных изданий, вышедших после 1939 года, так или иначе связанных с Ибн-Фадланом. Этот суммарный обзор показывает, что необходимость дальнейшей работы в данной области, в особенности над новым переводом «Книги Ахмеда ибн-Фадлана», становилась все более настоятельной.

Приступая к этой работе после окончания Великой Отечественной войны, я полагал, что в первую очередь следует обработать именно новый критический перевод текста, который в дальнейшем должен был бы лечь в основу исторического исследования. Имея в своем распоряжении варианты Йакута в «Комментарии» 1939 года, карандашные заметки акад. И. Ю. Крачковского на полях двух переводов Ибн-Фадлана, филологический анализ Х. Риттера и другие работы, можно было считать, что накопился вполне достаточный материал для выполнения такого рода задачи. Однако, приступив вплотную к делу, я убедился, что пока не будет решен целый ряд важных вопросов, касающихся личности Ибн-Фадлана, обстоятельств его путешествия и особенно самого его сочинения, перевод будет базироваться на очень узкой основе данного отрезка текста. Поэтому пришлось взяться за вопросы источниковедческие, литературные, исторические, не теряя, конечно, из виду и чисто филологических.

Так, к весне 1949 года было написано исследование под названием «Ахмед ибн-Фадлан», которое явилось основой для предлагаемого нового перевода. Некоторые части этой работы изложены в помещенных выше статьях - «Посольство багдадского халифа к царю волжских булгар в 921-922 году» и «Ибн-Фадлан как исторический источник» ¹¹⁴. Ее общее содержание было дано в моей статье «Вивчення подорожi Iбн-Фадлана на Волгу за Мешхедским рукописом» ¹¹⁵. Там же дано отождествление названий рек и приложены две карты маршрутов. Все же я считаю необходимым здесь опять остановиться на этой работе, главным образом, в связи с новым переводом.

Поставленные в ней проблемы в основном соответствовали тем задачам, которые были намечены еще во вступительной статье к изданию 1939 года. Как мы видели, первой из этих задач было критическое исследование различных редакций сочинения Ибн-Фадлана. Именно: был ли текст Мешхедской рукописи первоначальной редакцией его сочинении? Если это все же сокращение, то кто и как сокращал, и каково отношение персидских пересказов Наджиба Хамадани и Амина Рази к первоначальному произведению Ибн-Фадлана? Каков вообще первоначальный оригинал?

Для выяснения этих вопросов прежде всего был изучен текст Ибн-Фадлана по Мешхедской рукописи, выяснена композиционная структура этой редакции, установлены пропуски и сокращения, рассмотрена пунктуация рукописи и т. д.

Вторым этапом являлось изучение персидских сочинений Наджиба Хамадани и Амина Рази по рукописям и печатным «зданиям, причем в первую очередь было установлено, где и в какой связи находятся в них извлечения из Ибн-Фадлана.

Детальное сличение их с текстом Мешхедской редакции показало воочию, что эта последняя действительно является сокращением. [93] Тщательное сличение всех этих текстов привело к выводу, что хотя оба персидских автора не имели в руках сочинения Ибн-Фадлана, все же через посредство какого-то другого компилятора они черпали свои сведения из более полного, вероятно, первоначального текста. Раскрылись заманчивые перспективы. Оказались рассказы, которых нет в Мешхедской рукописи, но которые все же, более или менее вероятно, могут принадлежать Ибн-Фадлану. Старый, давно известный текст о похоронах руса восполнялся, оживал, являлся в новом виде. Мы чувствуем, сколь много можно было бы еще узнать от Ибн-Фадлана, если бы его сочинение дошло до нас в первоначальном, полном виде. Таким образом, одним из основных условий для всякого будущего научного издания сочинения Ибн-Фадлана должно быть также издание этих персидских текстов и их дальнейшее изучение.

Наджиб Хамадани - персидский писатель второй половины XII века. Он написал для иракского сельджукида Тогрула II (1177-1194), сына Арслан-шаха, внука Тогрула I, сочинение под знаменитым впоследствии названием *** «Диковинки творений», представляющее занимательную космографию по отделам: «О небесных телах»; «О земле: о морях и горах, о рудниках и драгоценных камнях»; «О странах» (географический обзор); «О растениях»; «О человеке, его особенностях, о народах»; «О джиннах, шейтанах, великанах» (тут же о Зулькарнейне - легендарном Александре Македонском); «О птицах»; «О животных». Каждый большой отдел распадается еще на главы, в пределах которых обычно материал расположен в порядке алфавита.

В основу моей работы была положена рукопись Института востоковедения Академии наук СССР, - Mr. or. D 129 (всего 232 листа), поступившая сюда в 1910 году из собрания академика С. Ф. Ольденбурга, купившего ее в Китайском Туркестане ¹¹⁶. Разночтения к пересказам из Ибн-Фадлана подбирались мною по следующим данным: по рукописи, принадлежавшей известному польскому путешественнику по арабским странам Вацлаву Жевускому (W. Rzewuski) ¹¹⁷, далее по вариантам рукописи в городе Гота (в Германии) ¹¹⁸. Наконец, по двум стамбульским рукописям ¹¹⁹. [94]

В результате этих сравнений выяснилось, что расхождения текстов, близких по содержанию, по форме довольно значительны, так что поставить себе задачу определить различные редакции и попытаться восстановить первоначальный текст во всех деталях, на основе имеющихся у меня данных, было бы преждевременно. Поэтому, как в отредактированном мною персидском тексте, так и в приводимом далее переводе текст рукописи С. Ф. Ольденбурга просто дополнен в скобках по другим источникам, а более или менее значительные расхождения текстов отмечены в примечаниях к переводу. Все прочие собранные мною варианты и мелкие разночтения персидского текста в переводе не отражены.

Здесь надо заметить, что важной работой, касающейся Наджиба Хамадани, явилась недавно вышедшая статья Н. Д. Миклухо-Маклая «Географическое сочинение XIII в. на персидском языке (новый источник по исторической географии Азербайджана и Армении)» ¹²⁰. Работа посвящена, собственно, сочинению неизвестного автора, писавшего в 20-х годах XIII века, под названием *** - «Диковинки мира», имеющемуся в рукописном сборнике Института востоковедения Академии наук СССР, шифр А 253. Для нас большой интерес представляет то обстоятельство, что важнейшим источником для этого анонима являлось как раз сочинение Наджиба Хамадани «Диковинки творения». При этом, выписывая из указанного сочинения одно место автобиографического характера, аноним дважды прямо называет имя его автора - Наджиб Хамадани.

До опубликования статьи Н. Д. Миклухо-Маклая в научной литературе было общепринято считать, что автором этих «Диковинок творений» был некий Ахмед Туси, имя которого, однако, нигде в рукописях этого сочинения не упоминается. Оно было взято у известного турецкого географа и библиографа Хаджджи Халифы, который указывал, что некий автор по имени Мухаммед ибн-Махмуд ибн-Ахмед ат-Туси ас-Салмани написал в 555 году хиджры сочинение под названием «Диковинки творений и редкости бытия», причем деление на главы этого сочинения, указанное Хаджджи Халифой (т. IV, 188, № 8071), совпадает с делением на главы имеющегося в рукописях известного нам сочинения. На этом основании Хаммер, Перч и Флюгель приписали это сочинение автору, упомянутому у Хаджджи Халифы. За ними следовали и русские востоковеды, например, К. Г. Залеман.

Однако еще В. Р. Розен отметил, что имя этого автора у Хаджджи Халифы во всяком случае не Ахмед, а Мухаммед, а главное то, что в известном нам сочинении описание города Туса, - предполагаемой родины автора, очень кратко и бледно. В то же время в этом сочинении дано подробное и даже восторженное описание Хамадана, так что если судить по этому, автор должен был быть хамаданец. В настоящее время это и подтверждается новыми данными, добытыми Н. Д. Миклухо-Маклаем. Что же касается Хаджджи Халифы, то он, вероятно, имел в виду или другое сочинение под таким же названием, или, вернее, принял имя переписчика за имя автора.

Кроме вопроса об авторстве Наджиба Хамадани, весьма важным является то обстоятельство, что анонимный автор сочинения «Диковинки мира» выписывал из Наджиба Хамадани также и его пересказы из Ибн-Фадлана. К этому следует добавить, что имеются еще другие персидские переработки сочинения Наджиба Хамадани, а также его [95] переводы на турецкий язык ¹²¹. Все это, вместе взятое, открывает новые возможности дальнейшею исследования интересующих нас текстов у Наджиба Хамадани.

Что касается Амина Рази, то он жил в конце XVI века и происходил из знатного рода города Рея ¹²², находившегося недалеко от нынешнего Тегерана. Вместе с тем, его родственники занимали высокие должности при Великом Моголе Акбаре (1556-1605) в Индии. Поэтому Амин Рази ездил также ко двору этого шаха. Свое большое сочинение на персидском языке - *** - «Семь климатов», он закончил в 1593-94 г., по одним данным еще в Индии, по другим, вернувшись домой в Рей. Он писал его шесть лет.

«Семь климатов» представляет собою географическую, историческую и биографическую энциклопедию, где весь материал расположен по географическому признаку, - по семи поясам. Относительно каждого района или города сообщаются сведения об их местонахождении, истории, разных достопримечательностях, главных их продуктах и т. д. За этим следуют биографические очерки об ученых, шейхах, поэтах и т. д., которые тут родились. Интересующие нас тексты в издании Ш. Шефера ¹²³ даны по двум парижским рукописям. Из Ибн-Фадлана взяты здесь статьи «Рус» и «Хазар». Они и были положены в основу текста для перевода с учетом разночтений по рукописи Института востоковедения Академии наук СССР. - Ms. or. С. 605.

Кроме того, просмотр всего сочинения Амина Рази по этой рукописи дал возможность найти еще один отрывок - «Хорезм», которого у Ш. Шефера нет, но который, как кажется, также связан с рассказами Ибн-Фадлана. К тому же по рукописи можно было установить и место всех этих извлечений из Ибн-Фадлана в общей связи в книге «Семь климатов».

Разночтения использованных мною текстов А. Рази незначительны. Надо полагать, что после окончания калькуттского издания его сочинения, начатого еще в 1918 году и основывающегося на двух индийских рукописях, материал для окончательного установления первоначального текста будет вполне достаточен ¹²⁴.

В моей работе был подробно описан весь путь посольства, начиная от Багдана до страны булгар. Маршрут до Бухары сопоставлен с данными географов IX-X веков. Далее был рассмотрен ряд вопросов, касающихся географии Хорезма ¹²⁵ и маршрут из Старого Ургенча через Западный Казахстан и Заволжье в Бунтарское царство. Данные Ибн-Фадлана об этом маршруте во многом неясны и требуют особого исследования.

Отождествить первую остановку послов после их отъезда из Джурджании - рибат Замджан, так называемые Врата тюрок, трудно. Можно только установить, что эта пограничная застава к тому времени осталась позади продвинувшихся в степь поселений хорезмийцев, а потому настоящими «Вратами тюрок» была уже следующая станция ¹²⁶. [96] [97]

Эта следующая остановка «Хбб» должна читаться «Джит», или «Гит». Данное отождествление обосновывается многими источниками ¹²⁷. Положение этого так называемого Второго Джита определяется расстоянием в пять фарсахов от города Малой Джурджании.

Различные сопоставления приводят к заключению, что переезд посольства от Джита через плато Устюрт продолжался десять дней, после чего послы приехали к огузам. Дальнейшее описание путешествия через страну огузов, башкир и булгар содержит упоминания двадцати трех рек, одного озера и группы трех озер. Отдельные попытки отождествления некоторых из этих названий были произведены мною еще в работе «Путешествие Ибн-Фадлана» ¹²⁸. Такой бессистемный подход не мог дать сколько-нибудь надежных результатов.

В дальнейшей работе это отождествление проведено систематически методом своего рода интерполяции, т. е. определения сомнительных названий между более или менее несомненными. Получился следующий ряд названий рек и озер, расположенных в порядке их географической последовательности с юго-востока на северо-запад: 1) Чаган (река у подножья северного Чинка); 2) Эмба; 3) Сагыз; 4) Уил; 5) Кандагайты (?); 6) Уленти (?); 7) Большая (южная) Анкаты; 8) Малая (северная) Анкаты. - Озеро Челкар (на северном его берегу ставка печенегов); 9) Яик (река Урал); 10) Чаган (правый приток Яика ниже г. Уральска); 11) Иргиз; 12) Моча; 13) Самара; 14) Кинель; 15) Сок; 16) Кундурча; 17) Большой Черемшан; 18) Урень; 19) Урем; 20) Майна; 21) Утка - «Три Озера» (ныне Чистое, Курышевское, Атманское, около которых была ставка царя булгар); 22) Ниясна; 23) «Джавшыр» (маленькая речка дальше на север, еще окончательно не определенная) ¹²⁹.

Из этих географических названий, кроме последнего, сомнение вызывают две реки в нынешнем Западном Казахстане, между Уилом и Большой Анкаты. На этом пространстве протекают шесть рек, а у Ибн-Фадлана упомянуты две. Но можно предполагать, что тут посольство проехало несколько западнее новейшего тракта, причем путешественники, переправляясь ниже слияния между собой некоторых рек, стремились этим путем уменьшить число переправ, так как было весеннее время и реки были в разливе.

Таким образом, при сложности переправы в мешках, лучше было переправляться один раз через большой поток, чем два раза через меньшие. Кроме того, так как Джамбейти и Булдырты, сливаясь вместе, вливаются в озеро Джалтыр, то их можно было вовсе миновать, объехав это озеро с запада. Тогда переправы были бы, считая с юга, Кандагайты и место ниже слияния Уленти с Чидерти. В таком случае из шести рек не учтенной остается еще только одна Джаксы-бай. О переправе через нее Ибн-Фадлан мог просто забыть упомянуть. Отождествить самые названия упомянутых двух рек с современными трудно. По-видимому, они изменились. Это изменение касается также восьмой реки - Малой Анкаты, географическое отождествление которой не вызывает сомнения. Остальные названия отождествляются с современными [98] с учетом, с одной стороны, особенностей графики Мешхедской рукописи и имеющихся в ней типичных искажений, с другой-фонетики тюркских диалектов.

Озеро Челкар у Ибн-Фадлана названо «вода, подобная не текущему морю» ¹³⁰. Современное местное русское название - «Морец» ¹³¹. Три озера в царстве булгар обозначены одним названием Хеллече ¹³².

Весьма важным является вывод, что перечисленные Ибн-Фадланом названия рек далеко не точно увязываются у него с его же рассказами о тех народах, среди которых проезжало посольство. Выше было указано, что на это обстоятельство обратил внимание также К. Цегледи. Так, перечисление рек, протекающих по стране огузов, следует у Ибн-Фадлана после подробного рассказа об этом народе и даже после сообщения об отъезде посольства из страны огузов. Создается впечатление, будто огузы жили где-то до начала переправ посольства через все эти реки, т. е. на узкой полосе между северным Чинком и рекой Чаган. Страна башкир тоже оказывается где-то в узких пределах междуречья Кундурча - В. Черемшан. Между тем, эти народы занимали гораздо более обширные пространства, и Ибн-Фадлан в данном случае просто имел в виду дать общий маршрут и назвать переправы, не сопоставляя их с отдельными обстоятельствами своего путешествия ¹³³. Точно так же в конце перечисления всех этих рек он называет две реки, у которых посольство побывало уже гораздо позже, после длительного пребывания в ставке царя булгар ¹³⁴.

Особая глава моей работы посвящена изучению терминологии Ибн-Фадлана, связанной с общественными отношениями. Важность этого вопроса не может вызвать сомнения. Многозначимость арабских терминов общеизвестна. Значения слов варьируют не только у разных писателей, но даже у одного и того же автора, причем иногда словам придается прямо противоположный смысл. При издании перевода в 1939 году уточнить многие значения было невозможно. Как уже было сказано, академик Б. Д. Греков в своей работе «Волжские болгары в IX-X веках», основывавшейся в значительной мере на этом издании, указал на неопределенность перевода термина «балад» - «страна» или «город», на недостаточное уточнение термина «сариййа» - «дружина» или «войско». Но такое уточнение было возможно лишь после систематического изучения всего материала, касающегося того или иного слова, с учетом, по возможности, всех случаев его употребления у данного автора. Это и было проделано в работе «Ахмед ибн-Фадлан», в глазе «Терминология Ибн-Фадлана, связанная с общественными отношениями». Здесь были рассмотрены около 100 терминов с полным использованием всего текста. Например, для термина *** - «балад» сопоставлены все 36 случаев его употребления у Ибн-Фадлана.

Весь этот обзор, который шел от термина к термину, дал прежде всего общую картину терминологии Ибн-Фадлана в этой области. Он характеризует его общественную среду и его подход к различным явлениям социального порядка. Не менее важно установление значения [99] терминов конкретно в определенных местах его сочинения. Это дает более прочные основания для уточнения перевода и для тех или иных исторических выводов, касающихся нашей страны.

Из многих относящихся сюда терминов следует отметить:

1. Слово балад всегда, во всех случаях значит «страна», даже там, где еще Наджиб Хамадани, Закария Казвини, Х. Френ и В. Розен читали «город». [100]
2. Султан значит «государь», а с определенным членом обозначает багдадского калифа ¹³⁵.
3. Халифа с определенным членом употребляется редко, преимущественно в том случае, когда нужно подчеркнуть значение халифа как «наместника Пророка». Обычно же это слово употребляется в общем значении «заместитель» кого-либо ¹³⁶.
4. Ал-устаз - «наставник», слово, встретившееся лишь один раз, относится не к какому-либо придворному при халифе, а к самому халифу (хотя и муфтий при дворе Саманидов тоже носил подобный титул) ¹³⁷.
5. При описании встречи царем посольства говорится не о «сотоварищах», «дружинниках» царя, а о его «братьях» ¹³⁸.
6. Сариййа - «отряд войска», а не «дружина» ¹³⁹.
7. В описании «похорон «мусульманина в стране булгар слово мара значит не «жена», а «женщина». Правильный перевод: «Если умрет мусульманин у них, «и вот [имеется] женщина [из числа] хорезмийцев, то его обмывают омовением мусульман» ¹⁴⁰.
8. Силф - «свояк», т. е. муж сестры жены ¹⁴¹.
9. Сихр - «зять» или «муж сестры», но не «тесть» ¹⁴².
10. Хисса - «отребье», «жалкие, ничтожные люди» с точки зрения социального положения. Соответственно, у того же Ибн-Фадлана хасис - «жалкий» и ахасс - «самый жалкий», «ничтожнейший» ¹⁴³.
11. Джарийа не всегда «рабыни», иногда обозначает и свободную девушку ¹⁴⁴.

Приходится пожалеть, что вопрос о терминологии Ибн-Фадлана так или иначе разобран пока только в одной, правда, очень важной области, именно касающейся общественных отношений, и что сюда не вошла экономика, как таковая. Это отчасти восполняется методом сопоставления параллельных мест, о чем речь будет ниже.

Х. Риттер сделал важное замечание, что в рассказе о взаимоотношениях мусульманских купцов и огузов (раздел 20) в ряде мест следует читать не *** - «его деньги», а раздельно *** - «то, что он имеет» или «то, что ему надлежит [«получить]». Я распространил это чтение еще на ряд мест ¹⁴⁵. В других же случаях, где мы действительно имеем слово *** сопоставление «привело к выводу, что у Ибн-Фадлана это слово обозначает только деньги ¹⁴⁶. Такого же рода вопрос представляет слово ***. После сопоставления различных мест я, в конце концов, перевожу везде «вещи», а не «товары» ¹⁴⁷.

Следовало бы также систематически рассмотреть вопрос о всех этих среднеазиатских динарах и «дирхемах». Мне кажется ясным, что Ибн-Фадлан говорит об очень мелких монетах в Хорезме, называя их дирхемами. Он же сообщает о дирхемах в Бухаре и в Хорезме из различных [101] сортов меди, свинца, об обрезных и т. д. Но и точные значения названий этих сортов меди самые монеты предстоит еще обследовать систематически. То же касается мер веса и длины, названий различных товаров, материй, одежд и т. п. Конечно, материал по этому вопросу имеется, но систематически весь этот комплекс еще требует проработки.

Следующая область - это термины Ибн-Фадлана, связанные с природоведением. Вопрос о деревьях «халандж» и «хаданг» все же окончательно не разрешен. Описания этих двух деревьев имеются в сочинении Наджиба Хамадани. Я их привожу в переводе по рукописи Института востоковедения D 129. Из описания дерева «халандж» ¹⁴⁸ можно заключить, что это береза, как обычно и значится в персидских словарях ¹⁴⁹. Однако некоторые словари переводят «вереск» ¹⁵⁰ или и то и другое вместе ¹⁵¹. Статья Наджиба Хамадани об этом дереве ясно связана с сообщениями Ибн-Фадлана, так как здесь говорится, что именно в лесах из этого дерева будто бы живет «носорог».

Описание второго дерева - «хаданг» у Наджиба Хамадани, по-моему, указывает лишь на то, что автор пользовался различными источниками, вероятно, письменными, и, как кажется, смешал данные о разных деревьях, приписав их одному. В словарях это обычно «белый тополь» ¹⁵² что вызывает, однако, большое сомнение. Ограничиваясь пока одним Ибн-Фадланом, мне удалось установить, что хотя в Мешхедской рукописи везде стоит только «хаданг», но сам Ибн-Фадлан в первоначальном тексте эти два дерева различал ¹⁵³. Так, на могиле руса, по-видимому, был поставлен столб из дерева «хаданг». Эти же деревья росли вокруг речки Джавшыр, а единорог бродил среди деревьев «халандж» и питался их зеленой листвой ¹⁵⁴.

Точно так же требует дальнейшего изучения вопрос о дереве «таг», составлявшем основное топливо в Хорезме, но которое путешественники встретили в большом количестве и на Устюрте. Глосса Йакута или, может быть, самого Ибн-Фадлана указывает, что это растение вроде тамарикса. Однако, по-видимому, это все-таки саксаул ¹⁵⁵.

Для дальнейшего изучения «Книги Ибн-Фадлана» важное значение имеет монографическое изучение отдельных, связанных с ней вопросов, однако лишь в том случае, если делаются не механические ссылки на те или иные сообщения Ибн-Фадлана, а производится дополнительное исследование самого текста. В качестве примера можно указать на одну работу, связанную с ранней историей чувашского народа. Ее началом явилось то обстоятельство, что в моей статье «О степени достоверности Ибн-Фадлана» ¹⁵⁶ был дан новый перевод рассказа Ибн-Фадлана об отказе части населения Булгарского царства принять ислам, - причем на основании чисто палеографических соображений название племени, имевшее в Мешхедской рукописи начертание *** - «суван», было мною [102] прочитано как *** - «суваз» ¹⁵⁷. Этот новый перевод обратил на себя внимание ученых Чувашской АССР, которые сопоставили упомянутое название с вероятным древним названием чуваш - «сувас».

Соответствующие замечания находим в работах П. Г. Григорьева ¹⁵⁸, проф. В. Г. Егорова ¹⁵⁹ и Н. Р. Романова ¹⁶⁰. Кроме того, П. Г. Григорьев обратил внимание на то, что «отказ племени суваз от принятия ислама целиком подтверждается многовековой историей чуваш. Находясь длительное время в Булгарском государстве, позднее в составе Золотой Орды и Казанского ханства, основная масса чуваш не восприняла ислама, сохранила свои языческие обычаи и веру. Что же касается племенной знати, то последняя приняла мусульманство и большинство ее отатарилось» ¹⁶¹.

Эти соображения легли в основу моей работы «Чуваши и булгары по данным Ахмеда ибн-Фадлана» ¹⁶², которая базируется в основном на детальном исследовании текста Ибн-Фадлана. Прежде всего в ней обследованы некоторые вопросы графики Мешхедской рукописи, особенно вопрос о смешении конечных арабских букв «нун» и «за» ¹⁶³, а также о передаче булгарских или сувазских названий арабскими буквами. В результате была сделана попытка так или иначе воспроизвести первоначальное звучание целого ряда местных названий. Таким образом, учитывая данные чувашского языка, было установлено чтение названия Волги как Атыл - чувашское Атал ¹⁶⁴, название местности у Трех Озер *** предположительно было прочитано как Хеллече в значении «зимовье» ¹⁶⁵ и т. п.

Весьма важным явился вопрос о диалектных различиях между древнебулгарским языком пришлых тюркских племен и древнечувашским, возникшим в результате усвоения этого языка местным оседлым населением. По всем данным, древнебулгарский язык обладал звонкими согласными, в то время как чувашский язык в прошлом таковых не имел, что и отражено в его современном правописании. Надо полагать, что эта особенность была присуща языку первоначального местного населения и отсюда перешла на заимствованный им булгарский язык. Но была ли эта особенность свойственна уже языку суваз, остается не решенным. Анализ местных названий у Ибн-Фадлана не дает достаточных оснований для решения этого вопроса.

Кроме того, в разбираемой книге был дан, конечно, и новый, критически обоснованный перевод соответствующего отрывка у [103] Ибн-Фадлана ¹⁶⁶ с подробным текстологическим и историческим комментарием ¹⁶⁷. Все это позволило многое уточнить и в нашем настоящем издании.

Книга «Чуваши и булгары» в целом, конечно, выходит за пределы изучения Ибн-Фадлана и вообще арабских источников по истории народов СССР. Давать ей общую оценку здесь неуместно. В ней ставится вопрос о ранней истории чувашскою народа по письменным источникам, в то время как первое упоминание названия народа чуваш известно не ранее начала XVI зека. Общая рецензия на эту работу была написана этнографом и литературоведом Н. Даниловым, - «Книга о чувашах и булгарах тысячу лет тому назад» ¹⁶⁸.

Нельзя не согласиться с рецензентом, что вопросы, связанные с древнебулгарскими и древнечувашскими названиями у Ибн-Фадлана, далеко не решены и требуют дальнейшего изучения. Желательно, конечно, и приложение карты. Но в данном случае, мне кажется, важна не общая карта маршрута путешествия посольства, а специальная карта области расселения трех булгарских племен и сувас. Я полагаю также, что Н. Данилов прав, когда везде пишет название этого племени с конечным «с». Это не только соответствует современному чувашскому произношению, но, вероятно, и древнему произношению местного населения (ср. марийское название чуваш - «сувасла мари»). Форма «суваз», имеющаяся у Ибн-Фадлана и у ал-Идриси, по-видимому, соответствует старому тюрко-булгарскому произношению, которое несомненно еще имело звонкие согласные.

Работу «Чуваши и булгары» привлек к своему исследованию также проф. В. Г. Егоров ¹⁶⁹. Интересно его указание на то, что переход первоначального племенного названия «сувас» в форме «чуваш» и «шубаш» определялся особенностями языка дотюркских предков чуваш, в котором, вероятно, преобладали шипящие звуки «ш» и «ч», как у нынешних марийцев. Это, как кажется, и нашло свое отражение в написаниях данного названия в ферме *** у ал-Идриси и *** в одном варианте у Ибн-Хаукала ¹⁷⁰.

Некоторые ссылки проф. В. Г. Егорова на Ибн-Фадлана вызывают сомнение. Так, ссылаясь на известный текст Мешхедской рукописи (раздел 83), он говорит: «Возможно также, что под булгарским племенем исгиль, эсгиль, не принявшим ислама (л. 208б), нужно разуметь не отдельное племя, а старое трудовое земледельческое население чуваш, не принявшие ислама» ¹⁷¹. Между тем в соответствующем месте у Ибн-Фадлана «эскэл» прямо названо кочевым племенем (кабила), во главе которого стоял «царь» (князь) ¹⁷². Далее из этого же текста ¹⁷³ ясно видно, что это племя было центром не противников, а сторонников принятия ислама. Объясняя название племени этимологически, проф. В. Г. Егоров приходит к выводу, что «племя эсгиль - это трудовые семьи земледельцев, а не люди городской мусульманской культуры» ¹⁷⁴. Однако это название мы встречаем у Ибн-Фадлана, а раньше у Ибн-Руста, то есть [104] тогда, когда в стране булгар не было еще ни одного города и, следовательно, не могло быть и никакой городской культуры. Что же касается мусульманства, то в то время оно было принято лишь небольшой кучкой знати во главе с булгарским царем.

Хотя дальнейшие исследования частных вопросов, несомненно, могут еще многое дать для понимания сочинения Ибн-Фадлана, все же, мне кажется, настало время подвести, наконец, некоторый итог пройденному пути и сделать новый перевод его «Книги» с соответствующим новым комментарием.

Теперь это должен быть уже не перевод одного лишь текста Мешхедской рукописи, а воссоздание, по возможности, первоначальной редакции. Конечно, этого можно достигнуть с некоторым успехом лишь в отношении известной нам сокращенной редакции. Что же касается первоначального полного произведения Ибн-Фадлана, то здесь наши средства еще недостаточны. Мы не можем даже соединить в одно целое арабскую редакцию с персидскими версиями, прежде всего потому, что эти последние всего лишь пересказы, причем во многих случаях даже неизвестно, какие их части действительно принадлежат Ибн-Фадлану и куда их следовало бы вставить в арабский текст. Поэтому переводы арабской редакции и персидских отрывков даны отдельно, и лишь в некоторых случаях, где это не вызывает сомнений, перевод с арабского дополнен или исправлен на основании персидских версий. Это мы имеем в рассказах об овцах печенегов, о сражающихся в воздухе воинах, о «единороге», о царе русов и т. д. Все эти добавления отмечены особым шрифтом.

Текст Мешхедской редакции разбит «мною на отдельные части, причем особыми знаками я стараюсь не только установить взаимную связь частей рассказа Ибн-Фадлана, но отчасти вскрыть работу редактора. В данном издании эти разметки и объяснение к ним представлены в особой таблице, под названием: «Состав «Книги Ахмеда ибн-Фадлана» по редакции Мешхедской рукописи». Я считал также полезным сохранить в тексте перевода повторяющиеся разделительные слова «Он сказал», хотя, на мой взгляд, эти ремарки поставлены редактором сборника и их следовало «бы выбросить, как это сделано с пунктуацией Мешхедской рукописи, явно позднейшего происхождения ¹⁷⁵. Во всяком случае, эти ремарки набраны петитом.

Персидские отрывки расположены «в порядке их нахождения у данного автора. Некоторые для удобства разбиты мною на подотделы и обозначены «арабскими» цифра«м«и. Эти «более мелкие подразделения отчасти представляют собой отдельные сообщения, может быть, даже из различных мест Ибн-Фадлана. Состав двух объединенных статей у Н. Хамадани «Печенеги» и «Булгар» и сложной статьи «Рус» у А. Рази также представлен в таблицах в конце книги.

Если восстановить целое сочинение Ибн-Фадлана нельзя, то в отношении основной массы имеющегося у нас текста теперь уже вполне возможен некоторый критический перевод с учетам Мешхедской рукописи, Йакута, персидских «пересказов и некоторых материалов из произведений других авторов ¹⁷⁶.

Итак, предлагаемый новый перевод базируется на таких «материалах:

1. В основу его положены наш перевод в издании 1939 года и варианты, имеющиеся там в «Комментарии». Там же желающие могут найти дальнейшие ссылки и на тексты и на всю старую литературу. [105]
2. К этому переводу примыкает моя работа «Ахмед ибн-Фадлан», содержащая обработку персидских текстов Н. Хамидани и А. Рази, исследование редакций, многочисленные параллели из произведений различных арабоязычных авторов, уточнение терминологии и т. д.
3. Карандашные заметки академика И. Ю. Крачковского на полях русского и немецкого переводов Ибн-Фадлана издания 1939 года.
4. Некоторые замечания В. И. Беляева к отдельным местам текста Мешхедской рукописи.
5. Замечания Х. Риттера к тексту Ибн-Фадлана учтены со всей их основной части полностью, за исключением тех из них, которые касаются отступлений текста Мешхедской рукописи от классической арабской грамматики, а также чисто формальных ссылок на разночтения в советском издании или поправок опечаток и недосмотров в издании Зеки Валиди.
6. Точно так же использованы замечания к тексту К. Цегледи.
7. Арабский текст и немецкий перевод в работе Зеки Валили в большей своей части детально рассмотрены в работе Х. Риттера. Поэтому я прямо ссылаюсь на них лишь в особых случаях. Из остальных материалов его книги я привлекаю главным образом изданные им отрывки из стамбульских рукописей Наджиба Хамадани (А. Туси), которые непосредственно мне недоступны.
8. Работа Блэйка и Фрая мало самостоятельна. Все же некоторые имеющиеся в ней варианты и замечания к тексту также мною учтены.
9. Из более старых переводов я привлекаю непосредственно, т. е. помимо ссылок на «Комментарий» в «Путешествии Ибн-Фадлана», только два: чешский Р. Дворжака и датский К. Гольмбо. Оба эти перевода касаются рассказа о похоронах руса. Из них первый отчасти был использован мною еще в прежней моей работе ¹⁷⁷, второй же вообще у нас почти неизвестен. Автор его - норвежец Христофор Андреас Гольмбо (1796-1882), знаток северных древностей, нумизмат и ориенталист, ученик Сильвестра де-Саси. Он был долголетним членом-корреспондентом Московского археологического общества и в своей работе об Ибн-Фадлане ссылается на русскую археологическую литературу. Его перевод представляет в отношении Ибн-Фадлана как бы итог старой скандинавской арабистики до А. Сейпеля. Цитаты из него я перевожу на новое датское правописание 1948 года.

«Комментарий» к новому переводу играет совершенно иную роль, чем в издании 1939 года. Там задача заключалась в том, чтобы собрать всевозможные варианты текста и словарные толкования. Здесь задача «Комментария» обосновать то или иное чтение текста и предлагаемый его перевод. Кроме того, в новом «Комментарии» гораздо больше уделено внимания историческим вопросам. При этом данные прежнего «Комментария», вообще говоря, в новом не повторяются и таким образом старый «Комментарий» в значительной степени сохраняет свое значение как собрание материала. Сохраняют свое значение в прежнем издании описание Мешхедской и других рукописей, а также библиография.

Как и в прежнем издании, «комментарий является главной частью моей работы и составляет главную основу для научного использования переводного текста» ¹⁷⁸.

Как и раньше, я считаю, что «первая задача исследователя того или иного источника - это исходить из него самого, т. е. прежде всего выяснить, что хотел сообщить сам автор, какой смысл он вкладывал в то или иное выражение, в то или иное отдельное слово. Он мог не [106] разобраться в том, что он видел, мог ошибочно передать чужие слова, мог, наконец, сознательно что-либо исказить или придумать свое, но нам в первую очередь необходимо выяснить, что, собственно, он сам говорит. Соображения, не идущие от текста, данные, добытые другими путями, могут иногда даже запутать дело. Вводя эти данные в первоначальную текстуальную критику исторического источника, мы лишаем его самостоятельности, мы во многих случаях заставляем его говорить не то, что он сам мог бы сказать, но то, что нам уже «известно» по другим данным; мы признаем его достоверность там, где он подтверждает то, что нам уже «известно», т. е. в конечном счете поддерживает наше предвзятое мнение. Печальные примеры такого рода использования исторических источников, особенно как раз арабских, можно найти во многих сочинениях и старых и новых авторов» ¹⁷⁹.

С тех пор как были написаны эти слова, к сожалению, количество такого рода примеров увеличилось. С другой стороны, целый ряд мест в сочинении Ибн-Фадлана, которые казались неразрешимыми, все же так или иначе в дальнейшем были поняты путем углубления текстологической критики.

Одним из самых эффективных методов критического изучения текста, как известно, является сопоставление «параллельных» или аналогичных мест у одного и того же автора. Этот метод в данной работе применен в самых широких масштабах. Собственно, уже изучение терминов Ибн-Фадлана, связанных с социальными отношениями, с полным учетом всех случаев употребления им данного слова, представляло собою применение этого метода. Целесообразнее было бы, конечно, составить полный указатель всех слов и выражений, имеющихся в его сочинении, как это сделано для некоторых европейских писателей. Такой указатель сразу помог бы разобраться во многом.

Хотя эта работа еще не проделана, все же в прилагаемом «Комментарии» для многих наиболее важных слов и оборотов речи такие сопоставления даны почти полностью. Так, например, новый перевод фразы «Ахмед ибн-Муса, когда выполнит свои обязательства в отношении нас, догонит нас» ¹⁸⁰ внес значительно большую ясность в довольно темный вопрос о роли этого хорезмийца в истории финансирования посольства. В результате нового понимания этой фразы стало ясно, что, уезжая из Бухары в Хорезм, спутники Ибн-Фадлана и он сам рассчитывали, что Ахмед ибн-Муса по приезде в Бухару сумеет оформить передачу имения Арсахушмисан, а полагавшуюся за него сумму в 4000 динаров привезет посольству, догнав его в Хорезме.

Однако для выяснения этого необходимо было сопоставить ряд мест у Ибн-Фадлана, где глаголы *** и *** употребляются именно в тайном смысле. Таковы фразы: 1) об уплате калыма за жену у огузов: «Если он [жених] заплатит это...» ¹⁸¹ и другие; 2) место, где умерший огуз будто бы говорит: «Я не догнал их [моих товарищей]» и дальше: «Я уже догнал тех, которые ушли раньше меня» ¹⁸². Отсюда значение этого глагола уточняется и в некоторых других местах у Ибн-Фадлана ¹⁸³.

Путем сопоставлений аналогичных мест я старался также выяснить, какое положение при царе булгар занимал портной, попавший в эти места из Багдада ¹⁸⁴, относится ли описание похорон мусульманина в стране [107] булгар к местному жителю или к приезжему, то есть как следует понимать в данном месте выражение «у них» ¹⁸⁵, а также что это за женщина-хорезмийка, упомянутая при этом ¹⁸⁶.

Вопрос о возможном значении сообщения Ибн-Фадлана, что «надежные люди» у царя русов «бывают убиты из-за него», рассматривался мною еще прежде. Тогда я переводил: «Бывают убиты [сражаясь] за него» ¹⁸⁷, допуская однако и другое толкование - самоубийство воинов «вслед» умершему. В настоящее время сопоставление с целым рядом аналогичных текстов арабских рассказов об Индии делает более вероятным толкование данного оборота речи именно в последнем смысле ¹⁸⁸.

Что касается исторических параллелей, то теперь, кроме упомянутых мною раньше японских средневековых обычаев, я могу привести не только указанные сообщения об Индии и Индонезии, но данные из мест еще более близких к нашим странам, именно сообщение Прокопия Кесарийского об обычае эфталитских вождей окружать себя так называемыми «соумирающими» людьми, которые после смерти вождя должны были сопровождать его в загробный мир ¹⁸⁹. Несмотря на все эти новые сопоставления, я все же пока что даю упомянутый неопределенный, формально «точный» перевод: «бывают убиты из-за него».

Известное значение для понимания текста имеет выяснение употребления у Ибн-Фадлана союза *** - «потом» или «кроме того», «а также», например, в сообщении о съезде на реке Джавшыр: «Кроме того, он [царь] захотел, чтобы произошла перекочевка» ¹⁹⁰. То или иное употребление этого союза имеет значение даже для биографии самого Ибн-Фадлана ¹⁹¹.

Стараясь уточнить понимание того или иного оборота или отдельного термина, я, конечно, не имел в виду установить их употребление в арабском языке вообще или хотя бы в языке данной эпохи. Дело идет о языковых особенностях самого Ибн-Фадлана, во многих случаях скорее о вопросах стилистики, чем лексики и грамматики.

С этим тесно связан и вопрос о дифференцированной передаче по-русски «обобщающих» слов. Раньше я держался общего правила - передавать то или иное арабское слово, по возможности, одним и тем же адекватным русским словом. Однако практика показала, что в таких случаях перевод получается весьма невразумительный. Итак, передача одного арабского слова несколькими русскими словами неизбежна. Однако эти вариации должны быть каждый раз конкретно обоснованы.

Арабский язык географов и историков времен Ибн-Фадлана несколько напоминает французский язык просветителей XVIII века в том смысле, что он рассчитан на широкий круг читателей и избегает специализированных выражений, передавая все конкретное разнообразие вещей по возможности словами общего значения. Так, например, в арабском языке существует богатейшая терминология для обозначения различных видов кораблей и лодок ¹⁹², но Ибн-Фадлан во всех случаях употребляет одно стандартнее слово *** - «корабль» ¹⁹³. [108]

В арабском языке «классической» эпохи, например, в доисламской поэзии, имелась масса названий для лошадей. Ибн-Фадлан только раз употребил слово *** - «конь», один раз *** - «рысак», скаковой конь ¹⁹⁴, еще один раз собирательное слово *** - «кони», «конница» ¹⁹⁵. Во всех же остальных случаях мы встречаем у него только одно штампованное и, очевидно, ходовое в его время выражение ***, которое, собственно, означает не «лошадь», а вообще движущееся по земле животное, нечто вроде «тягловая скотина» ¹⁹⁶. Точно так же слово *** - «купол» означает у него самые разнообразные вещи - и купол городской постройки, и юрту кочевников, и шалаш на корабле руса, и курганную насыпь над могилой огуза ¹⁹⁷. Вместе с тем Ибн-Фадлан без стеснения употребляет различные словечки и термины, по большей части персидского происхождения, малопонятные доя нас, но бывшие, очевидно, в его время во всеобщем употребления.

Ввиду указанной особенности языка, в данном случае трудность перевода состоит не в том, чтобы подыскивать значения для специфических арабских терминов, которым нет эквивалента в русском языке, а наоборот, в том, чтобы уточнять в переводе слишком общие арабские термины.

Я все же полагаю, что производить такие уточнения без достаточных оснований нельзя. Так же, как и в прежнем переводе, я и теперь слово *** перевожу по-русски словом «корабль», хотя это были, конечно, больше лодки. К моим прежним соображениям на этот счет ¹⁹⁸ я должен добавить еще ссылку на Начальную летопись, где наши древние ладьи постоянно называются кораблями. Так, например, об Аскольде а Дире читаем в ней, что эти князья «въ двою сотъ корабль Царьградъ оступиша» ¹⁹⁹. Правда, дальше говорится, что Олег, подойдя к Киеву и имея в виду хитростью захватить Аскольда и Дира, «похорони (спрятал. - А. К.) вои в лодьях» ²⁰⁰, но дальше Олег идет походом на Цареград «на конех и на кораблех, и бе числомъ кораблей 2000» ²⁰¹. Потом он же ставит эти самые корабли на колеса.

Следовательно, учитывая эпоху, мы имеем полное право в данном случае переводить арабское слово *** его точным эквивалентом - «корабль». С другой стороны, если бы мы стали переводить его словом «ладья» ²⁰², то пришлось бы этим же словом назвать и лодку на Аму-Дарье ²⁰³. Выражение Ибн-Фадлана в одном месте «маленький корабль» тоже едва ли допустимо перевести словом «лодка», как это делает К. Гольмбо ²⁰⁴. Ведь по Ибн-Фадлану эту маленькую ладью делали со специальной целью сожжения в ней бедняка ²⁰⁵. Это, вероятно, была не простая лодка или челн, а именно уменьшенная модель «корабля» или «ладьи», изготовленная с ритуальной целью. Для «лодки» Ибн-Фадлан мог бы употребить иное слово, например, ***. [109]

Иное дело термин *** - «купол». Уже в прежнем переводе, передавая его всюду словом «юрта», я не счел возможным применить это же слово в рассказе о «дворцах» жен и наложниц хазарского хакана, где эти «купола» были покрыты тиком ²⁰⁶. Считая, что на корабле умершего руса была постоянная «кабина», я данное сооружение перевел этим словом ²⁰⁷. Однако другие «купола» у русов я все же перевел словом «юрты» ²⁰⁸. Этим было создано совершенно ложное представление, будто русы и жили в юртах или, по крайней мере, в особых случаях употребляли кочевнические юрты. Именно на такого рода «переводах» делаются попытки «обосновать» теорию, будто обычаи русов были тюркского происхождения.

Между тем сопоставление с пересказом А. Рази убеждает в том, что на корабле был поставлен специальный шалаш из дерева, покрытый материями. Вокруг корабля были поставлены подобные же шалаши родственниками умершего. Так как эти шалаши, по-видимому, тоже имели куполообразную форму, то Ибн-Фадлан назвал их тем же стандартным термином «купол», который стирает все различия. Ввиду этого в новом переводе я в данном месте без колебаний пишу «шалаш», «шалаши» ²⁰⁹.

Что касается резиденции хазарского хакана, то здесь слово «купол» следует сохранить не только в описании дворцов его жен и наложниц, но, конечно, и его собственного жилища. Правда, мы знаем, что у хазар еще сохранялись некоторые элементы кочевания, то нет никаких оснований полагать, что хакан в своей резиденции в городе сам жил в юрте, а его жены под куполами, сделанными из дорогого индийского тика ²¹⁰. Говоря о «куполе» царя хазар, я ставлю это выражение в кавычки лишь потому, что здесь имеется в виду не просто купол, а, вероятно, целое куполообразное сооружение ²¹¹.

Точно так же в описании могилы огуза мой прежний перевод «[они] накладывают над ним подобие юрты из глины» ²¹² крайне натянут и совершенно не оправдан. Подобным переводом мы приписываем Ибн-Фадлану культурно-историческую теорию, которую он вряд ли мог почерпнуть из своих наблюдений, что могила, дескать, повторяет собою жилой дом, а так как огузы жили в юртах, то, насыпая могильный холм, они будто бы имели в виду устроить подобие юрты. В действительности в данном случае Ибн-Фадлан посредством слова *** просто хотел дать своим читателям-горожанам представление о форме сооружения. Поэтому теперь я и здесь перевожу - «купол» ²¹³. Таким образом, в настоящее время в отношении этого термина в переводе произведена обоснованная дифференциация его значений.

Такую же дифференциацию я считал необходимым провести в отношении термина ***. Слово это имеет в сущности только одно основное значение - «деревяшка», «кусок дерева», причем от случая к случаю оно может обозначать «бревно», «доску», даже «гроб» ²¹⁴ к т. п. Однако, придерживаясь принципа передачи арабского слова только одним адекватным русским, я прежде переводил везде «деревяшка», предоставляя читателю в каждом отдельном случае на основании контекста уяснять себе более конкретно, о чем, собственно, - идет речь. [110]

Радом с формой единичности у Ибн-Фадлана часто встречается также форма ***. Это слово явно употребляется у него в трех значениях: 1. Как собирательное - «дерево», то есть много деревянных предметов («свалено в кучу много дерева»). В данном случае это слово в мужском роде. Однако это обнаруживается лишь тогда, когда при нем есть определяющее его прилагательное или местоимение. 2. В значении множественного числа - «деревяшки» с согласованием в женском роде. Замечу, что один раз при числительном «три» встречаем и настоящее множественное число в форме *** ²¹⁵. 3. Как название материала - «дерево», в качестве определения - «деревянный».

Перевод последнего значения не вызывает сомнения. Сюда относятся следующие случаи: 1. М. 201б 6 - «деревянный кубок». 2. М. 201б 7 - «деревянный сосуд». 3. М. 201б 11 - «изображения из дерева» ²¹⁶. 4. М. 207а 12-13 - «ящик из дерева халанджа» ²¹⁷. 5. М. 207б 15 - «мечеть из дерева». 6. М. 210а 12 - «большие дома из дерева» ²¹⁸. 7. М. 211а 16 - «четыре устоя из дерева [материала] хаданга». 8. М. 211а 17 - «нечто вроде больших помостов из дерева» ²¹⁹. Этот оборот *** - «из дерева», «деревянный» имеем и в персидских пересказах в форме *** с изафетом или предлогом ***, например, деревянные коробочки женщин у русов или шалаш на корабле «из дерева». В оригинале это, вероятно, был тот же арабский оборот с ***. Однако я этих случаев в данный свой обзор, касающийся арабского термина, не включаю.

Остальные случаи значения этого слова требуют особого рассмотрения. Тут прежде всего отметим выражение, значение которого легко понимается из предыдущего рассказа. Сообщив о деревянных устоях и помостах, приготовленных для корабля руса, Ибн-Фадлан продолжает: 9. М. 211а 17 - «Потом [корабль] был протащен, пока не был помещен на это деревянное сооружение». Согласование в мужском роде *** не оставляет сомнения, что здесь собирательная форма - «это дерево». Но предыдущий текст позволяет дать более определенный перевод.

В некоторых случаях Ибн-Фадлан сам помогает нам и дает определение к своему слишком общему термину «деревяшка». В описании жертвоприношения руса ²²⁰ говорится, что рус подходит - 10. М. 210б 4-5 - «к длинной воткнутой [в землю] деревяшке». Далее сказано, что вокруг нее стоят маленькие изображения, а - 11. 210б 5-6 - позади этих изображений «длинные деревяшки ²²¹, воткнутые в землю».

Таков был мой «точный», формальный перевод. Но определения Ибн-Фадлана показывают, что здесь неопределенное выражение «деревяшка» следует конкретизировать словом «бревно». Переводить словом «столб» нельзя, так как оно содержит в себе понятие стояния, чего в слове *** - «деревяшка» нет. Так можно было бы переводить, если бы в оригинале стояло *** или *** или ***. В соответствии с этим [111] дальнейшие выражения также будут: 12. М. 210б 9 - «перед [этим] бревном» и - 13. М. 210б 15 - «оставляет [часть мяса] между тем большим бревном и стоящими вокруг него маленькими». Такой перевод, между прочим, ясно обнаруживает иронию Ибн-Фадлана, скрытую в этом рассказе. В конце его он говорит, что головы рогатого скота и овец рус вешает - 14. М. 210б 16 - «на [всё] это воткнутое в землю дерево». Согласование в мужском роде указывает на то, что это собирательная форма. Значит, переводить «бревна» здесь уже нельзя ²²².

В описании переправ через реки в мешках читаем: 15. М. 202б 13 - «Они берут в руки деревяшки из хаданга и кладут их как весла, непрерывно гребя...» ²²³. Из этой фразы видно, что деревяшки не имели формы весел, их только держали как весла и гребли ими. Перевести «бревна» тоже нельзя, так как бревнами на лодке грести невозможно, а на кожаных мешках тем более не может быть даже опоры для уключины. Поэтому я здесь перевожу «шесты из хаданга».

Другой случай, дающий возможность несколько уточнить термин, это те «деревяшки», которыми воины-русы бьют по щитам. Сначала назначение этих «деревяшек» неясно: 16. М. 212а 4 - «Пришли мужи, [неся] с собою щиты и деревяшки» ²²⁴. Однако дальше, когда - 17. М. 212а 8 - «мужи начали ударять деревяшками по щитам», назначение деревяшек становится совершенно ясным. Поэтому я перевожу здесь «палки». Мне пожалуй возразят, что, во-первых, эти «колотушки» могут быть и иной формы, во-вторых, в арабском языке есть особое слово для палки - ***. Но в том-то и дело, что Ибн-Фадлан не любит употреблять уточненную терминологию. Со словом *** него, может быть, ассоциировалось несколько иное представление, не соответствовавшее деревянным дубинкам этих северных воинов. Вот он и написал неопределенно «деревяшки». Но перевод «дубинки» мог бы вызвать представление об оружии, на что все же нет указаний.

Особенно остро чувствуется необходимость уточнения термина «деревяшка» в описании погребального костра руса ²²⁵. Процесс его зажигания довольно сложен и выясняется лишь в результате внимательного изучения. По-видимому, вначале под кораблем не было никаких дров и лишь небольшое количество растопки, вероятно, чтобы «обмануть» мертвого. Ближайший родственник умершего, раздевшись и идя задом, чтобы покойник его не узнал, зажигает горящей зажигалкой эту растопку. Только после этого другие родственники подкладывают под корабль дрова, потом еще новую растопку и заканчивают зажигание костра со всех сторон горящими зажигалками.

Растопка первый раз названа с определением в мужском роде ***, то есть перед нами собирательная форма - «дерево» (как в вышеприведенных примерах 8 и 13) - 18. М. 212а 16 - *** - «сложенное дерево, [которое было] под кораблем». Соответственно 19. М. 212а 16 - «потом явились люди с деревом [для растопки] и дровами». Если просто написать «дерево», без пояснения, то может возникнуть представление о единичном дереве. Дальше - 20. М. 212а 17 - «Затем [он] бросает ее [палку] в это дерево» ²²⁶. Что же касается «зажигалок» в руках родственников умершего, то я их тоже перевожу словом «палка». Переводить «лучина» мы не имеем оснований, - это могли [112] быть просто сухие ветки. Но лучина некоторым образом тоже палка. Во всяком случае это более определенно, чем «деревяшка». Итак - 21. М. 212а 14 - «ближайший родственник умершего взял палку и зажег ее у огня» ²²⁷ и 22. М. 212а 45 - «[держа] зажженную палку в одной руке». Наконец, о других родственниках - 23. М. 212а 16-17 - «у каждого из них [была] палка, конец которой он зажег».

Остается еще несколько последних примеров. 24. М. 212б 6-7 - «водрузили в середине его [могильного холма] большую деревяшку хаданга, написали на ней имя мужа и имя царя русов». Тут не сказано, как в примере 8, - «длинная воткнутая деревяшка». Однако определение «деревяшка хаданга» указывает на то, что это был ствол дерева, т. е. бревно. Так я и перевожу. В описании похорон у огузов сказано, что они, съевши жертвенных лошадей, оставляют головы, ноги, кожи и хвосты и потом растягивают все это - 25. М. 201б 10 *** - «на деревяшках» ²²⁸. Хотя здесь неизвестно, женского или мужского рода это слово, но множественное число явствует из сути дела. Кожи 200 лошадей вряд ли растягивали на одной подставке. Глагол *** - «растягивают», буквально «распинают» ²²⁹, указывает, что здесь было какое-то сооружение, как в примерах 8 и 13. Еще в «Путешествии Ибн-Фадлана» в этом месте было дано выражение - «на сооружениях из дерева», но только в примечании ²³⁰. Теперь я переношу его в текст: «растягивают [все] это на деревянных сооружениях».

В рассказе о казни убийцы у булгар мы видим также некое деревянное сооружение. Но фраза здесь иная: 26. 207а 14 - «Они водружают для него [убийцы] три деревяшки наподобие палок верблюжьего седла, подвешивают его между ними...» ²³¹. Надо оговориться, что выражение «палки верблюжьего седла» в оригинале передается одним словом, означающим приспособление из шестов, сходящихся вместе ²³². Однако у булгар под эти три шеста подвешивали на длительное время тяжелый ящик с помещенным в нем человеком. Поэтому и здесь я перевожу - «три бревна».

Объектом фаллического культа у башкир являлась - 27. М. 203а 12 - *** - «деревяшка величиной с фалл». Надо обратить внимание на то, что *** обозначает не форму, а лишь размер этой деревяшки. Но вопрос здесь как раз не о величине, а именно о форме. Значит, эту форму следует подразумевать в слове *** и переводить «палка» или, ввиду малого размера, «палочка». Наконец, о деревянном настиле на могиле руса: «Когда же они прибыли к его могиле, они удалили землю с дерева [настила], удалили дерево и извлекли его [умершего]...». Здесь оба раза - 28. М. 211б 2 и 29. М. 211б 3 - стоит неопределенное слово что я понимаю в смысле собирательном, как в примерах 8, 13, 17, 18, 19, 24. Бревна это были или доски, сказать нельзя. Параллели - об этом же настиле над могилой руса - М. 211а 5 - «и покрыли ее [могилу] над ним настилом» ²³³ и у огузов - М. 201б 8 - «и дом над ним [мертвым] покроют настилом» ²³⁴ - ничего не дают, так как там это выражено глаголом. Поэтому, оставляя «с дерева», я только ставлю в скобках пояснительное «настила». [113]

Я разобрал подробно все эти двадцать девять случаев, чтобы показать, так сказать, «строительные леса» своей работы. Мне могут заметить, что все это можно сделать проще, - не делая никаких сопоставлений, соображать в каждом отдельном случае, какое слово лучше дать в переводе. Но мне кажется, что это будет носить в значительной степени произвольный характер и не даст никакой уверенности ни переводчику, ни читателю.

Здесь будет уместно оказать несколько слов о ссылках в моей работе на арабские словари. Большие арабско-европейские словари в самом широком масштабе были использованы мною в работе «Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу», причем в «Комментарии» были даны подробные выписки. «Так как словари эти, вообще говоря, малодоступны, - говорилось в вводной статье, - то я выбрал из них все, что так или иначе могло бы принести пользу историку для понимания текста» ²³⁵. А также: «Комментарий содержит значительное количество материала, по преимуществу словарного, на западных языках - латинском, немецком, французском, английском, чешском. Сделано это в интересах историков, именно, чтобы расширить их возможность самостоятельного суждения» ²³⁶. В данной работе этот материал, конечно, не повторяется и подразумевается как известный.

Что же касается подыскивания оттенков значений арабских слов, то в случае надобности я пользовался материалом двух подручных словарей - арабо-русского Х. К. Баранова ²³⁷ и арабо-французского Ж. Б. Бело ²³⁸. Правда, словарь Х. К. Баранова является словарем новоарабского языка, но так как это все же литературный арабский язык, то основная масса слов и их значений здесь та же, что и в классическом арабском языке, тем более в языке X века - времен Ибн-Фадлана. Новые значения при этом, конечно, легко учитываются ²³⁹. К тому же разные специфические редкие и устарелые выражения в свое время были просмотрены по специальным словарям, вроде Лэна и Дози. Но и сейчас некоторым дополнением к словарю Х. К. Баранова мне служил словарь Бело, общепризнанный, тщательно проверенный компендиум классического арабского языка (немногочисленные неологизмы здесь отмечены звездочкой).

Помимо всего прочего, для выяснения специфики языка Ибн-Фадлана основное значение имеет очерченная выше система сопоставления параллельных мест. Ибн-Фадлан должен сделаться сам себе словарем. Конечно, самым лучшим пособием был бы полный словарь лексики Ибн-Фадлана, исчерпывающий весь текст его сочинения.

Кроме вопросов лексики, в переводе играет некоторую роль внимание к передаче форм глаголов. В этом отношении имеются определенные трудности ввиду того, что времена и виды арабских глаголов существенно отличны от русских. Так, два главных времени арабского глагола, если они не сопровождаются другими глаголами или частицами, имеют значения «прошедшего-настоящего» и «настоящего-будущего». Отсюда при передаче на русский язык получается некоторая неопределенность или произвольность, и я полагаю, что в этом отношении не следует связывать себя слишком узкими формальными [114] требованиями. Гораздо важнее учесть в переводе многократный вид и форму давнепрошедшего времени. Так, я теперь перевожу: М. 205а 19 - «После этого разговора он [царь] стал оказывать мне [особое] предпочтение, стал приближать меня к себе, удалять моих спутников и называть меня «Абу-Бекр Правдивый» ²⁴⁰. Это обусловлено наличием здесь в начале с последующими формами настояще-будущего времени ²⁴¹. Прежний перевод в однократном виде давал совершенно другое представление, а именно, будто бы царь просто однажды отвел Ибн-Фадлана в сторону и высказал ему свое доверие ²⁴².

Другой пример этого же рода: М. 205б 10 - «Он [царь булгар] сообщил, что деды его говаривали, что эти [всадники] принадлежат к верным и неверным джиннам...» ²⁴³. Прежний перевод «говорили» не подчеркивает здесь большую местную традицию. То же самое: М. 198б 16-17 - «Не раз выходил я из бани» ²⁴⁴, М. 198б 18 - «Бывало я спал в «доме» внутри дома» ²⁴⁵ и М. 211а 3-4 - «Мне не раз говорили, что они [русы] делают со своими главарями при [их] смерти дела, из которых самое меньшее - сожжение» ²⁴⁶. Вот оборот, подчеркивающий давность: М. 208а 4 - «Когда-то Текин рассказал мне...» ²⁴⁷. Речь идет о северном великане и данный новый перевод показывает, что Текин рассказал Ибн-Фадлану об этом случае давно, вероятно, еще в Багдаде. К такому же выводу приводят данные у Н. Хамадани и А. Рази.

Прежний перевод основывался на принципах научного перевода В. Р. Розена, на которые я ссылался во вступительной статье. Там говорилось: «Этот перевод имеет основную общую установку - он стремится по возможности быть буквальным. Основная задача русского перевода дать возможность человеку, не знакомому ни в какой степени с арабским языкам, все же критически толковать текст, привлекать его при самых разнообразных и непредвиденных комбинациях исторического исследования. Я стараюсь по возможности сохранить взаимоотношение частей арабского предложения, расстановку слов, отмечаю двойственное число и т. д.» ²⁴⁸.

Конечно, эта задача стоит перед переводчиком и сейчас, но теперь я все же стараюсь освободиться от излишней формалистики. Уже тогда, вопреки В. Р. Розену, я считал возможным сокращать бесконечные «и» арабского текста, ставить по-русски придаточные предложения и т. п. ²⁴⁹. Тем более этот свободный подход необходим в настоящее время, когда я рассматриваю сочинение Ибн-Фадлана не только как исторический источник, но и как литературное произведение. Именно поэтому я все же сохраняю и в новом переводе частички утверждения - «действительно», «подлинно», «право же», все эти ***. Правда, их можно считать формальной принадлежностью арабской фразы и поэтому отбросить. Ибн-Фадлан как исторический источник от этого ничего не потерял бы. Однако, изучая в деталях стиль Ибн-Фадлана, я убедился в особом пристрастии его именно к этим частицам. Употребляя [115] их, он как бы все время старается подтвердить свой рассказ, уверить читателя в его правдивости. Этой особенности у других авторов, например, у ал-Мас‘уди нет. Полагаю, что ее следует сохранить, хотя она несколько отягощает русский перевод. Точно так же я сохраняю любимое выражение Ибн-Фадлана «и вот». Сохраняю я и своеобразное преобладание у него зрительных восприятий, его постоянное «я видел», например, даже в таких случаях как: М. 206а 9-10 - «я видел, что они считают очень хорошим знамением для себя завывание собак» ²⁵⁰, или М. 202а 17 - «Я видел, как тюрки рассказывали [об Этрэке]» ²⁵¹.

В передаче собственных имен и титулов в прошлом издании я также придерживался чисто формального метода. Этот подход тоже был обоснован во вводной статье ²⁵². «Приводимая здесь формальная транскрипция, - писал я тогда, - является, как мне кажется, единственным выходом и может послужить основой для всякого рода сравнений с данными, полученными из иных источников, и для надлежащих выводов» ²⁵³. Все это верно, если предполагается дать материал только для исследователей-лингвистов. Но для общих историков, которые не имеют возможности углубляться в тонкости арабской графики, такой формальный подход ничего не дает, а иногда приносит даже вред. Надо иметь в виду, что три знака огласовки арабского письма, долженствующие передавать только три гласных, в действительности служили для передачи гораздо большего числа звуков, хотя бы и в разговорном языке времен Ибн-Фадлана. С этим тем более следует считаться, учитывая то, как Ибн-Фадлан передавал звуки чуждых ему языков.

Итак, в новой работе я прежде всего отказался от систематического применения транскрипционных знаков. В тексте перевода они ничего не дают читателю. Если специалисту понадобилось бы уточнить арабское написание данного собственного имени, то он может справиться об этом в «Комментарии» или в фототипии Мешхедской рукописи. В «Комментарии» же транскрипционные знаки не нужны, так как там имена даны арабским шрифтом. Единственный знак, который я систематически применяю, это знак для согласного звука «айн», который в арабских словах не может выпасть. Что касается звуков *** и ***, то теперь я транскрибирую их не «д» и «т», как прежде, а соответственно с принятой у нас транскрипцией - «з» и «с». Значит, Назир (вместо Надир), столица Хорезма Кяс (вместо Кят), поместье Арсахушмисан (вместо Артахушмитан).

Названия более известных городов от Багдада до Бухары даю в обычном произношении и без арабского члена - Нахраван (вместо ан-Нихраван), Даскара (вместо ад-Даскара), Хамадан (следуя Ибн-Фадлану, пришлось бы писать Хамазан), Рей (вместо ар-Рай), Нишапур (вместо Найсабур). Вместо Хувар-ар-Рай даю перевод - Хувар Рейский. Название города в Хорезме - ал-Джурджання (Старый Ургенч или Гургандж) оставляю в этой форме, но пишу без арабского члена. Точно так же без «ал» пищу имя Джейхани. Прозвища лиц я также перевожу по-русски - ‘Абдаллах Хазарин, Текин Тюрок, Барыс «Славянин» (в кавычках ввиду специфичности в данном случае этого термина), ал-Фадл ибн-Муса Христианин. Имя народа «башкиры» перевожу по-русски, хотя правильнее было бы «башкорт». Старые формы этого [116] названию, предположительно восстанавливаемые из арабской графики, даю в «Комментарии», прим. 12 и 300. Арабские имена пишу Ахмед, Мухаммед и Сулейман (вместо Ахмад, Мухаммад и Сулейман).

В собственных именах не арабских я исхожу, конечно, из арабской графики, но стараюсь, насколько возможно, приблизиться к вероятному произношению, слышанному Ибн-Фадланом. Так, я пишу Текин, а не Такин ²⁵⁴. Может быть, следовало бы писать прямо Тегин, однако, возможно, что в диалектике огузов имелось произношение с «к». Пишу Этрэк вместо Атрак и название племени «эскэл» вместо «аскал» ²⁵⁵. Титул булгарского царя пишу «йылтывар», а не «балтавар». Начальное «й» ясно читается в Мешхедской рукописи. Огласовка взята из мешхедской рукописи Йакута. Чтение с «ы» соответствует эмфатическому *** ²⁵⁶. Аналогично пишу и Йынал вместо Йанал.

Название племени «огузы» в переводе я все же пишу в соответствии с арабской графикой «гуззы». Огласовка «у» и удвоение буквы «з» у Ибн-Фадлана совершенно ясны ²⁵⁷. Член «ал» я отбрасываю. Возможно, конечно, что форма *** - это искажение первоначальною *** - «огузы», но пока все же нет данных, чтобы Ибн-Фадлан писал это ими с начальным «у - о».

Фонетика названий рек на пространстве от Северного Чинка до Камы отчасти выяснялась уже в процессе их отождествления. В тек случаях, когда арабская графика дает возможность сопоставить древнее название с более новыми, я восстанавливаю предполагаемую древнюю форму, например, Джайх (p. Яик - Урал), Бачаг (p. Моча), Самур (p. Самара). Если привлечь современные местные татарские и башкирские названия, то, вероятно, - можно было «бы дать некоторые дальнейшие уточнения. Например, может быть, вместо Сух следовало бы все же писать Сох, а вместо Кинал - Кинел.

В отношении ряда древнебулгарских и предполагаемых древнечувашских имен и названий я руководствовался предварительными выводами своей работы «Чуваши и булгары по данным Ахмеда ибн-Фадлана», 1954 г., причем «а» передавал по-русски как «ы», а «е» как «е». В соответствии с этим пишу - Атыл, Барыс, Вырыг, но Хеллече. Однако все же лишу суваз, а не сываз в соответствии с современным русским «чуваш». Там, где арабские начертания с новыми названиями совершенно не отождествляются, т. е., где названия изменились, я даю условную транскрипцию и ставлю данное название в кавычки. Таковы реки «Эрдэн», «Варыш», «Вабна» - Кандагайты, Уленти и Малая Анкаты ²⁵⁸. Неизвестная речка Джавшыз, она же в булгарском произношении Джавшыр, читается настолько ясно, что кавычки излишни ²⁵⁹.

Анализируя арабские транскрипции тюркских слов, я исхожу из предположения, что буква *** может выражать не только арабский звук ²⁶⁰, но [117] и звук, свойственный как древнетюркским, так и современному башкирскому языку ²⁶¹. Соответственно я обратил внимание на то, что термин или титул «кударкин» - «заместитель» в Мешхедской рукописи везде пишется ²⁶², а значит, должен транскрибироваться «кюзеркин» или, может быть, «кюзергин». Название дерева *** тоже пишется у Ибн-Фадлана везде через *** ²⁶³. Поэтому и его следовало бы писать не «хаданг», а «хазанг». Однако, поскольку это слово здесь является персидским ²⁶⁴, то я этой особенности не отмечаю ²⁶⁵. Принятое же мною чтение конца этого слова подтверждается рифмой одного стиха у Низами ²⁶⁶.

Конечно, в изучении текста Ибн-Фадлана можно сделать еще очень много. Еще недостаточно исследованы с точки зрения их происхождения версия З. Казвини и своеобразные варианты рукописи Шпренгера. Еще имеется ряд позднейших авторов и комментаторов, использовавших материал из Ибн-Фадлана. Точно так же недостаточно исследованы различные редакции персидских пересказов у Амина Рази и особенно у Наджиба Хамадани, а также переделки, переводы этого последнего и заимствования у него. Чрезвычайно важно было бы также отыскать тот промежуточный источник, которым пользовались оба упомянутых персидских автора. Все это приходится оставлять будущему.