СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

АХМЕД ИБН ФАДЛАН

ЗАПИСКА

РИСАЛЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

В историческом постановлении Совета Народных Комиссаров и ЦК Коммунистической партии о преподавании гражданской истории 16 мая 1934 г. и в других связанных с этим документах было обращено самое серьезное внимание на преподавание в школе, с одной стороны, «важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности» (Сборник «К изучению истории». Госполитиздат, 1938 г., стр. 18.), с другой стороны, наряду с историей Руси и в тесной связи с ней, «истории народов, которые вошли в состав СССР», в том числе народов Средней Азии, «а также волжских и северных народов, - татары, башкиры, мордва, чуваши и т. д.» (Там же, стр. 22-24.). Это в свою очередь ставило вопрос о новом углубленном изучении исторических источников.

Еще «в 1930 году, идя навстречу новым задачам советской исторической науки, Академия наук СССР по инициативе академиков В. В. Бартольда, Б. Д. Грекова и И. Ю. Крачковского в широком масштабе поставила вопрос о новых переводах и углубленном изучении восточных источников по истории. И. Ю. Крачковский в своем докладе в Отделении общественных наук Академии 17 ноября 1930 года представил обширный план работ в этой области (И. Ю. Крачковский. О подготовке свода арабских источников для истории Восточной Европы, Кавказа и Средней Азии. «Записки Института востоковедения Академии наук СССР», т. I (1932), стр. 55-62. То же: Академик И. Ю. Крачковский. Избранные сочинения, т. I, 1955 г., стр. 151-156.). С 1935 года эта работа была начата в Институте востоковедения и Институте истории Академии наук.

После того как начата была подготовка сочинений ряда других арабских авторов, в конце концов все же главное внимание было обращено на описание путешествия Ахмеда ибн-Фадлана ездившего в 921-922 годах вместе с посольством багдадского халифа к царю волжских булгар. Это описание относится к той отдаленной эпохе, сведения о которой чрезвычайно скудны, причем для ее изучения произведения восточных авторов имеют особенно важное значение. А среди писателей IX и X веков, писавших о нашей стране, нет равного Ибн-Фадлану. Его сочинение, отличающееся широтой охвата всего виденного, яркостью описания, соединенной с большой наблюдательностью, живым интересом к вопросам социальных отношений, быта, материальной культуры и верований, [6] привлекало внимание исследователей уже более ста лет тому назад, когда оно было известно лишь в отрывочных выписках, помещенных в «Географическом словаре» Йакута. Тем более возросло его значение как исторического источника после получения в 1935 году Академией наук фотографии открытой в Мешхеде рукописи более или менее полного его текста.

Критический перевод сочинения Ибн-Фадлана и углубленное его изучение весьма важно также потому, что уже более ста лет богатейший материал его рассказов играет выдающуюся роль в идеологической борьбе, развернувшейся вокруг вопросов этногенеза народов нашей страны и истории их культуры. Были времена, когда некоторые буржуазные ученые в широких масштабах привлекали данные сочинения Ибн-Фадлана для обоснования «теории» господства германцев в нашей стране. Так, еще в 1848 году Ф. Круг, а затем В. Томсен и их последователи немало потрудились в этом направлении. Тогда же они получили достойный отпор со стороны ряда русских ученых - арабистов Д. Хвольсона и А. Гаркави, слависта А. Котляревского и других. В конце XIX века, в связи с появлением упадочнических, «скептических» (вернее, гиперкритических) тенденций в буржуазной исторической науке, некоторые авторы пытались подорвать доверие также и к Ибн-Фадлану. Они доходили до того, что отрицали даже самый факт его путешествия в нашу страну. Но в 1924 году, когда один из самых ярых «скептиков» - Й. Маркварт особенно упорно «разделывался» с Ибн-Фадланом, стало известно об открытии в Мешхеде упомянутой рукописи, изучение которой опрокинуло все его построения.

В настоящее время, когда подлинность произведения Ибн-Фадлана и общая достоверность его сообщений находятся вне сомнения, реакционные буржуазные историки снова пытаются использовать его для своих расистских теорий. Так, в книге А. З. Валиди Тагана об Ибн-Фадлане, вышедшей в 1939 году, роль славянства в Восточной Европе совершенно игнорируется. Автор всюду хочет видеть только тюрок или тюрское влияние. Издавая свою книгу в тогдашней фашистской Германии, он, конечно, отдал дань и пангерманским тенденциям, но вместе с тем выдвинул положение, что эти якобы «германцы» в Восточной Европе сами заимствовали свой быт и культуру от тюрок. На международном съезде ориенталистов, состоявшемся 15-22 сентября 1991 года в Стамбуле, X. й. Граф (из Бада Мейнберга) представил доклад подобного же характера - «Значение Ибн-Фадлана для изучения германских древностей».

Весной 1939 года Академией наук СССР впервые было опубликовано более или менее полное сочинение Ибн-Фадлана по тексту Мешхедской рукописи под названием: «Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. Перевод и комментарий под ред. акад. И. Ю. Крачковского». В этой книге, кроме перевода и филологического комментария, содержавшего, главным образом, разночтения по печатным и рукописным текстам «Географического словаря» Йакута, были даны обзор источников и пособий, включавший описание рукописей, обзор печатных изданий текста и примыкающей к ним литературы, а также общее введение археографического характера - «Ибн-Фадлан и Мешхедская рукопись». К книге были приложены 33 страницы фототипии текста сочинения Ибн-Фадлана по Мешхедской рукописи.

Достоинства и недостатки этого издания будут рассмотрены в своем месте. Здесь же следует отметить, что в результате проводившейся с тех пор работы над сочинением Ибн-Фадлана в настоящее время назрела необходимость нового его перевода. Это диктуется прежде всего тем, [7] что перевод 1939 года значительно устарел, в результате новый исследований многие связанные с текстом вопросы разъяснены, и сам текст во многих случаях читается иначе. К тому же этот перевод, как таковой, отражал только текст Мешхедской рукописи, а все варианты, независимо от их качества, - были отнесены в примечания. Таким образом, задача дать перевод по критически восстановленному тексту отодвигалась на будущее. Кроме того, возникала необходимость в новом комментарии, уже не только филологическом, но и историческом, а также в соответствующих вводных статьях обобщающего характера.

Предлагаемый нами новый перевод «Книги Ахмеда ибн-Фадлана» базируется на филологическом материале первого издания 1939 г., особенно собранном в «Комментарии» (стр. 87-171); на специальном исследовании, охватывающем как исторические, так и филологические вопросы, связанные с этим автором, в частности на детальном обследовании весьма важных персидских пересказов из Ибн-Фадлана у Наджиба Хамадани (XII в.) и Амина Рази (XVI в.), отражающих более полную, утерянную редакцию его сочинения; на широком применении к тексту Ибн-Фадлана метода сопоставления параллельных мест, являющегося одним из самых эффективных средств филологической критики; на привлечении вышедшей за последние годы литературы предмета.

Как сказано, новый перевод в отличие от перевода 1939 года ставит своей задачей передать не только текст одной Мешхедской рукописи, но текст, критически восстанавливаемый по всем имеющимся данным, то есть по Мешхедской рукописи, по вариантам Йакута и по персидским авторам. В основу его положена редакция, вошедшая в сборник, составленный еще в X веке в Средней Азии. Однако в этот текст в тех местах, где для этого имелись достаточные основания, внесены отдельные слова и целые абзацы более полной редакции, нашедшей свое отражение у Наджиба Хамадани и Амина Рази. Кроме того, эти выборки из персидских текстов, поскольку они могут быть так или иначе поставлены в связь с сочинением Ибн-Фадлана, даны в переводе отдельно. Самую важную часть книги представляет новый комментарий, который не только служит для обоснования перевода и его толкования, но отражает итог всей работы над текстом Ибн-Фадлана по сегодняшний день. Материалы «Комментария» 1939 года в нем в основном не повторяются.

«Книга Ахмеда ибн-Фадлана», несомненно, принадлежит к золотому фонду источников по истории СССР. Изучение ее и всего с ней связанного будет продолжаться еще многие годы. Отдельные вопросы должны разрабатываться в особых монографиях. Как пример таких работ можно указать книгу А. П. Ковалевского «Чуваши и булгары по данным Ахмеда ибн-Фадлана» (Чебоксары, 1954 г.), статьи венгерского ученого К. Цегледи, посвященные рекам древней Башкирии и погребальным обычаям башкир.

В изображении виденных народов и их жизни Ибн-Фадлан во многом односторонен. Принадлежа сам к подчиненной социальной группе так называемых «клиентов», он тем не менее отражает мировоззрение господствующего класса и пренебрежительно относится к людям «ничтожным», «жалким», к разному «отребью», особенно если это «отребье» не подчиняется власти и сопротивляется принятию ислама. Однако Ибн-Фадлан дает нам драгоценный исторический материал, постоянно подчеркивая в окружающей его жизни социальные взаимоотношения. Считая себя настоящим, единственным арабом в посольстве халифа, он свысока смотрит на другие народы. Это относится и к мусульманам-хорезмийцам, которые по его мнению «самые дикие люди и по разговору и по природным качествам», и тем более к разным язычникам, из которых огузы [8] «в самом жалком состоянии», «подобны блуждающим ослам», башкиры - «худшие из тюрок» и т. д. Однако он все же подробно описывает жизнь и обычаи этих народов.

Хотя официально главной задачей Ибн-Фадлана на севере было распространение ислама, он больше интересуется политическими вопросами, чем собственно религиозными. Сочинение его носит вполне светский характер, религиозный же элемент выступает в нем лишь постольку, поскольку он связан с миссионерскими задачами посольства, или отражается в стандартных разговорных выражениях. Конечно, к верованиям языческих народов Ибн-Фадлан относится совершенно отрицательно. Со снисходительной иронией столичного жителя он говорит также об обычаях местных мусульман, например, у булгар или жителей какого-то городка в Хорезме, которые в своем антишиитском рвении ежедневно отрекаются от правовернейшего халифа ‘Али. Но все же его обстоятельные рассказы о верованиях и обрядах различных народов достойны самого тщательного изучения.

Конечно, следует иметь в виду, что если Ибн-Фадлан рассказывает, например, о нечистоплотности тех или иных народов, то он исходит при этом из требований мусульманских омовений, имеющих в основном ритуальное значение. Точно так же, описывая сексуальные отношения у северных народов, Ибн-Фадлан судит о них с точки зрения мусульманских обычаев затворничества женщин и изоляции их от мужчин. Таким образом, его рассказы приобретают иногда подчеркнуто гротескный характер. Однако было бы неправильным заменять точками, как это делали некоторые переводчики, те места в его сочинении, которые могут казаться «неприличными» или, что еще хуже, искажать их. Мы должны брать рассказы Ибн-Фадлана такими, какими они есть. Научная критика сумеет дать им надлежащую оценку и извлечь из них все ценное.

* * *

Эту работу об Ибн-Фадлане я посвящаю в знак глубокой благодарности незабвенной памяти академика Игнатия Юлиановича Крачковского. На протяжении многих лет он энергично отстаивал необходимость углубленного изучения арабских источников по истории СССР и новых изданий их переводов. Благодаря его исключительной энергии в 1939 году вышел в свет первый перевод сочинения Ибн-Фадлана. Он сам принимал живейшее участие в этой работе своими советами и указаниями, хотя не имел возможности исправить многие недостатки, несомненно обнаруженные им уже во время печатания книги. Предлагаемая нами новая работа писалась тогда, когда Игнатия Юлиановича уже не было в живых. Но и она шла по путям им указанным и всецело обязана его вдохновляющему примеру.

Я хотел бы выразить здесь также свою благодарность моим товарищам по научной работе, которые оказали мне свое содействие ценными соображениями и материалами, касающимися как отдельных мест текста, так и комментария к нему. Их имена указаны в соответствующих местах моей книги. Венгерского арабиста К. Цегледи благодарю за присылку мне своей интересной работы об Ибн-Фадлане.

Выражаю также благодарность Ректорату и Издательству Харьковского государственного университета им. А. М. Горького, которые, несмотря на большие затруднения с приобретением арабского шрифта, включили мою работу в план своих изданий и тем возобновили востоковедческую традицию в нашем университете, начатую еще И. Б. Барендтом и Б. А. Дорном, отмеченную трудами В. И. Шерцля, Р. И. Шерцля, П. Г. Риттера и других. [9]

ПОСОЛЬСТВО БАГДАДСКОГО ХАЛИФА К ЦАРЮ ВОЛЖСКИХ БУЛГАР В 921 922 ГОДАХ

Джа‘фар ал-Муктадир-би-ллах сделался багдадским халифом в августе 908 г., когда он был еще мальчиком тринадцати лет. Внешне состояние его государства казалось блестящим. Правда, эпоха расцвета Аббасидского халифата ушла в прошлое уже со времен правления халифа ал-Му‘тасима (833-842) или, пожалуй, ал-Васика (842-847). В дальнейшем власть халифов в результате своеволия тюркской гвардии, восстания рабов зинджей, движения карматов, отпадения Ирана и Египта приходила во все больший упадок. Однако отцу маленького Джа‘фара, беспощадно жестокому ал-Му‘тадыду (892-902) и его старшему брату ал-Муктафи (902-908) удалось временно укрепить государство.

Западный и южный Иран вновь были подчинены Багдаду. В 894 г. для укрепления в Иране власти халифа, еще при жизни отца, ал-Муктафи был назначен правителем Рея. В Средней Азии, в Бухаре, утвердилась таджикская династия Саманидов, признававшая халифа своим верховным главой и боровшаяся против его врагов, табаристанских Алидов. Когда в Сирии произошло большое восстание карматов, полководец халифа Мухаммед ибн-Сулейман в битве при Хаме в ноябре 903 г. разгромил восставших. Предводитель карматов был казнен в Багдаде вместе со многими другими пленными и вообще сторонниками карматского движения. Через два года Мухаммед ибн-Сулейман покорил для халифа ставший было самостоятельным Египет и окончательно подчинил Сирию.

Однако внутреннее положение в Багдадском халифате было крайне напряженное. Аббасидский переворот в середине VIII века, в котором угнетенные массы принимали самое активное участие, принес им лишь временное облегчение. Хотя халифат был феодальным государством, но феодальные отношения еще не вполне сложились. Вся земля юридически и в значительной степени фактически принадлежала халифу, причем население эксплуатировалось главным образом непосредственно центральной властью через административный и военно-полицейский аппарат.

Земли, издавна принадлежавшие знати или же вновь пожалованные халифом, не считались собственностью владельца. Если владелец умирал или попадал в немилость, они отбирались в казну. Для передачи их наследникам требовалось особое подтверждение халифской власти. Естественно, что правители областей и владельцы земель старались заставить местное население, помимо государственных повинностей, отдавать все свои «излишки» в их пользу, выжимая из него последние средства к [10] существованию. Между тем и государственные повинности становились для крестьян все тяжелее.

Сначала они носили в значительной степени натуральный характер, причем отдавалась часть, обычно половина, снятого урожая. Однако, учитывая неустойчивость этого дохода, правительство перешло к обложению крестьян в соответствии с размером посевной площади. Хотя при этом и принималось во внимание качество земли, ее орошение и т. д., но первый же сколько-нибудь значительный неурожай разорял крестьянина. С другой стороны, развитие денежных отношений в халифате, увеличение расходов халифского двора и знати приводило к тому, что налоги с земли все более взимались не натурой, а деньгами. Теперь уже и урожайный год не приносил облегчения крестьянину, так как в этом случае цены на сельскохозяйственные продукты падали, а денежный налог оставался все тот же. Для местностей, удаленных от рынков сбыта, уплата денежного налога становилась особенно тягостной. В результате этого народные восстания против аббасидской власти, начавшись сразу же после ее установления, не прекращались и в дальнейшем, в IX и начале X века вырастали в грозные революционные движения, охватывавшие целые провинции.

Вскоре после свержения Омейядов государственная власть значительно укрепилась, так как теперь она опиралась не только на ограниченную прослойку арабской знати, как при Омейядах, но и на феодализирующуюся местную знать многих стран, вошедших в состав обширного государства, в частности на иранскую знать. Кроме того, вначале Аббасидский халифат переживал некоторый общий экономический подъем.

Но в дальнейшем положение изменилось. Правители областей и местная знать все более стремились закрепить за собой и земли и доходы с сидящих на них крестьян. Пока халифское правительство и его государственная организация были необходимы для обеспечения господствующему классу власти над населением, халифа признавали и подчинялись его распоряжениям. Однако по мере того как феодальная знать упрочивала свое господство собственными силами связь с Багдадом становилась номинальной или вовсе прекращалась. Тогда халифу не оставалось ничего иного, как прибегать к военной силе. Но это давало все меньшие результаты тем более, что местное население часто поддерживало своих правителей в их борьбе против калифа. Так, в 905 году халифу удалось снова покорить тулунидский Египет, отдав его на разграбление войскам Мухаммеда ибн-Сулеймана, но Саманиды и шахи Хорезма, будучи вне достигаемости для халифских войск, лишь формально признавали багдадского халифа своим верховным главой, а Алиды в Табаристане не только не признавали власти халифа, но вели против него и Саманидов непримиримую борьбу. Народные восстания хуррамитов в Азербайджане, карматов в Сирии и Бахрейне и другие не смогли привести к уничтожению эксплуатации, но, расшатывая государственные основы халифата, они способствовали его распаду.

В такой обстановке положение Багдадского халифа было очень неустойчиво. Это усугублялось борьбой между собою придворных партий. Так, власть ал-Муктадира уже при самом вступлении его на престол подвергалась большой опасности. Однако сторонники молодого халифа в упорной борьбе сумели его отстоять. Ближайшим к нему человеком был старый слуга его отца и брата Сафи ал-Харами, начальник харема, внутренних покоев дворца. «Когда покойный халиф ал-Муктафи умирал, - говорит историк, - и он уже потерял рассудок, Сафи ал-Харами взял печать из его рук и передал ее везиру ал-‘Аббасу ибн-ал-Хасану» ¹. [11]

В значительной мере благодаря смелости и находчивости Сафи маленький Джа‘фар был возведен на престол. Он скрывался тогда «в усадьбе Ибн-Тахира, бывшей убежищем для детей халифов». Везир ал-‘Аббас ибн-ал-Хасан условился с Сафи о том, что последний явится с будущим халифом в усадьбу ал-‘Аббаса на берегу Тигра, откуда они все трое спустятся вниз по течению реки ко дворцу. Но вместо этого Сафи поднялся с халифом от дома ал-‘Аббаса вверх по течению, «боясь возможных хитростей, и это было сочтено доказательством его твердости и его ума» ².

Не успел, однако, Джа‘фар стать халифом, как была сделана попытка свергнуть его. В декабре того же 908 года власть пытался захватить его двоюродный дядя Ибн-ал-Му‘тазз, знаменитый поэт, но неудачливый «калиф одного дня». На этот раз престол ал-Муктадира был упрочен его военачальником евнухом Мунисом. Мунис и в дальнейшем командовал войсками халифа в борьбе против внешних врагов, но главным образом подавлял восстания народных масс и местных феодальный правителей. Особенно упорна была борьба за западный Иран. В 915/16 году Мунис отвоевал у Саманидов крупный город Рей (недалеко от нынешнего Тегерана), позже он победил и взял в плен непокорного владетеля Азербайджана Йусуфа ибн-абу-с-Саджа, и в сентябре 919 года торжественно возвратился в Багдад.

Государством управляли везиры. Везир в это время был первым лицом в государстве после халифа. Такого рода полномочные министры существовали еще во времена Сасанидов. В халифате эта должность была создана после прихода к власти Аббасидов. Обязанности везира были универсальны: он вел сношения с иностранными державами, назначал командующих армиями и правителей областей, содержал сложный шпионский аппарат и т. д. Но, пожалуй, самой главной его обязанностью было собирание с населения поземельных и подушных налогов, торговых пошлин и т. п. В его распоряжении для этой цели был большой чиновничий аппарат. Везир держал в своих руках финансы государства. Понятно, что оправиться с такими сложными обязанностями одному было трудно. Главными помощниками везира по управлению обычно были его ближайшие родственники.

Таким образом, у власти оказывались целые семьи. Большую роль играла, например, при халифе Харуне ар-Рашиде семья Бармакидов. Везиры и их родственники обычно принадлежали к аристократии, владевшей землями, дворцами и другими богатствами. Пользуясь своим служебным положением, они приобретали многочисленные имения в различных концах халифата и даже в странах, находившихся в вассальной зависимости от него, обогащались также за счет ограбления купечества, враждебной им знати и, конечно, непосредственно за счет казны.

При халифе ал-Муктадире выдающуюся роль среди везиров играла семья Ибн-ал-Фуратов. Она пришла к власти в результате попытки Ибн-ал-Му‘тазза захватить престол и окончательной победы сторонников молодого Джа‘фара ал-Муктадира. Во время этих событий старый везир ал-‘Аббас ибн-ал-Хасан, служивший еще халифу ал-Муктафи, был убит, и в декабре 908 года место везира занял Абу-л-Хасан ‘Али ибн-ал-Фурат. Тогда же к его брату Джа‘фару перешло управление финансами халифата. В результате все доходы государства оказались в руках этой семьи. Джа‘фар-«финансист» умер летом 910 года, а его управление перешло к двум сыновьям ‘Али ибн-ал-Фурата, из которых один управлял финансами восточной части халифата, другой - западной.

Что же касается их отца ‘Али, то он продолжал быть везиром до июля 912 г., когда был разжалован, посажен в тюрьму, а его имущество [12] было конфисковано. Он был обвинен в сговоре с разбойниками-бедуинами, которые должны были напасть на Багдад и ограбить его, отчего везир, очевидно, имел бы свою выгоду. Говорили также, будто ‘Али ибн-ал-Фурата обвиняли в том, что он был крайний шиит. Однако, если бы это было правдой, он, несомненно, был бы казнен. К вопросам религии ‘Али относился совершенно индифферентно. Историк Хилал ас-Саби в «Книге везиров» влагает ему в уста такую фразу: «Мне нужен человек, который не верил бы ни в Аллаха, ни в день суда, но который повиновался бы мне вполне, чтобы я отправлял его для выполнения нужных мне дел» ³.

При всем том ‘Али был нужный для халифа человек. Будучи у власти, он организовал в Багдаде нечто, вроде государственного банка, руководство которым поручил одному еврейскому дому из Ахваза. В июне 917 г. он стал опять везиром. Но немногим больше чем через год его своекорыстие привело государственные финансы к краху. В ноябре 918 г. Ибн-ал-Фурат был снова разжалован и посажен в тюрьму. К этому времени он владел в разных концах халифата огромными имениями. Только та их часть, которая находилась на востоке государства, давала 95278 дирхемов дохода в год ⁴. Несмотря на то, что ‘Али вторично подвергся тюремному заключению, сын его продолжал сохранять влияние при халифском дворе. В августе 923 г. он не только выхлопотал прощение отцу, но добился того, что ‘Али вновь, в третий раз, был назначен везиром. Однако в июне 924 г. ‘Али и сын его ал-Мухассин были все же арестованы и в июле того же года казнены.

Взяточничество, казнокрадство, расточительность везира считались нормальным явлением, карались только «крайние» злоупотребления.

Окруженный такими людьми, ал-Муктадир государственными делами не занимался, а весело проводил время в своем хареме. Говорили, что его редко можно было видеть в трезвом состоянии. Он даже велел выбить медаль, на которой был изображен пьющим и играющим на струнном инструменте. Старый начальник внутренних покоев халифа Сафи ал-Харами умер в 910/11 г. В этом же году через короткий промежуток времени его преемником стал Назир ал-Харами ⁵, который сделался самым близким к халифу человеком. Так, мы узнаем, что в 915/16 г. халиф именно ему передал под арест Хусейна ибн-‘Ису, брата тогдашнего везира ‘Али ибн-‘Исы. Этот Хусейн когда-то, в трудные для ал-Муктадира [13] времена, сделался сторонником Ибн-ал-Му‘тазза, был изгнан, но потом все же помилован ⁶.

Начальник внутренних покоев дворца, да и вообще все окружающие старались доставить халифу всяческие развлечения. Так, сохранились рассказы о том, что эмир Омана Ахмед ибн-Хилал в 918/19 г. прислал в подарок халифу целый зверинец, где были морские чудовища, редкостные обезьяны из Восточной Азии, громадные змеи и даже огромный муравей из Восточной Африки, будто бы величиной с кошку, скованный цепью и посаженный в железную клетку. Хотя по дороге этот муравей издох, но его консервировали, положили в «горький сок» и привезли в Багдад. «И видел его сам ал-Муктадир и жители Багдада» ⁷.

В разгар такого рода развлечений халифа и его приближенных весной 921 г. к багдадскому двору прибыл посол из отдаленной северной страны ⁸. Звали его ‘Абдаллах сын Башту, по прозванию Хазарин. Он привез письма от царя северных народов «сакалиба», т. е. «славян». Имя этого царя было Алмуш сын Шилки, а титул - йылтывар ⁹. Одно из писем было адресовано халифу, а другое - Назиру ал-Харами, о существовании которого царь был, очевидно, хорошо осведомлен. По-видимому, было еще третье письмо - везиру Хамиду ибн-ал-‘Аббасу. Царь «славян» просил халифа «о присылке к нему кого-либо, кто наставил бы его в вере, преподал бы ему законы ислама, построил бы дня него мечеть, воздвиг бы для него кафедру, чтобы он установил на ней от его [халифа] имени хутбу в его [собственной] стране и во всех областях его государства»; он просил также «о «постройке крепости, чтобы укрепиться в ней от царей, своих противников» ¹⁰. В письме Назиру ал-Харами царь просил прислать ему какие-то лекарства.

Нелегко было послу обратить на себя внимание при халифском дворе или хотя бы вручить письма. Правда, он был мусульманин, как и приславший его царь, озабоченный введением мусульманства в своей стране. Но халиф, с утра до вечера пивший запрещенное Кораном вино, не отличался благочестием. К тому же он был очень «занят» и добиться аудиенции было трудно. Однако у посла оказалась протекция. При дворе халифа в то время жил некий тюрок по имени Текин или Тегин. Он занимал привилегированное положение гуляма, или «отрока», доверенного слуги халифа. Биография этого человека довольно интересна. Происходил он из среднеазиатских тюрок (из какого именно племени - неизвестно), одно время обосновался в Хорезме и, как говорил о нем впоследствии хорезмшах, занимался кузнечным ремеслом, а также [14] «продажей железа в стране неверный» ¹¹. Эти «неверные» были огузы, жившие в степях нынешнего Западного Казахстана, и башкиры, находившиеся дальше к северу, за рекой Уралом.

Но мы имеем также довольно достоверные данные, что Текин жил прежде некоторое время у царя волжских булгар. Так, еще до прибытия отправленного халифом посольства к этому царю Текин рассказывал секретарю посольства Ахмеду ибн-Фадлану, что «в стране царя [есть] один человек чрезвычайно огромного телосложения» ¹². Из пересказа более полного сообщения Ибн-Фадлана персидским писателем XII в. Наджибом Хамадани ¹³ можно заключить, что Текин находился когда-то на службе у царя булгар и по его приказанию заковывал в цепи вышеупомянутого великана ¹⁴. В Багдаде Текин также имел известное влияние. В то время при халифском дворе большую роль играли его сородичи, тюрки из Средней Азии. Многие из них занимали высокие должности, особенно в армии. Свои усилия Текин направил главным образом на то, чтобы заинтересовать делами булгарского царства Назира ал-Харами, ближайшее к халифу лицо. Назир взялся быть посредником между послом и халифом и передать письмо.

В Багдаде, по-видимому, знали, что где-то далеко на севере, на реке Атыл, т. е. Волге, есть царство булгар и что их царь принял мусульманство. Об этом, кажется, ходили даже преувеличенные слухи. Ибн-Руста ¹⁵, рассказывая в своей «Книге драгоценных украшений» о царстве булгар, говорил определенно, что оно лежит между славянами и хазарами, и даже называл по имени того самого царя Алмуша ¹⁶, который прислал своего посла в Багдад. Правда, книга Ибн-Руста, написанная в Испахане и не получившая распространения, вероятно, была неизвестна в Багдаде, но о булгарском царстве здесь, конечно, узнали из тех же источников, что и Ибн-Руста. К тому же при дворе халифа, тоже в качестве гуляма, жил уроженец этой страны, по имени Барыс, по прозванию «Саклаби», т. е. «Славянин». Последнее название, как увидим, в данном случае включало более широкое понятие представителя «северных народов». Имя же Барыс на берегах Волги в то время вряд ли можно считать славянским. Таким образом, этот Барыс, по-видимому, был волжский булгарин. В дальнейшем он уехал с посольством халифа к себе на родину ¹⁷.

«Отрок» Текин, сопутствуемый послом и, конечно, поддержанный «отроком» Барысом, по словам хорезмшаха, «подстроил хитрость», «обманул Назира, побудил его обратиться к повелителю правоверных и передать ему письмо царя славян» ¹⁸. Хорезмшах имел свои причины быть недовольным, но «хитрость» Текина, конечно, состояла в том, что он рассказал по личным впечатлениям, что представляло собой царство булгар, каковы его взаимоотношения с соседним царством хазар и народом [15] огузов в Средней Азии. Возможно, что он указывал на какие-либо политические перспективы, выгодные для халифского правительства. Конечно, он постарался представить все это дело в самом выгодном свете, «пустил пыль в глаза» ¹⁹, по выражению того же хорезмшаха.

Здесь же, по-видимому, было пущено в ход наименование болгарского царя «царем славян». Термин «сакалиба» и по своему происхождению и по обычному употреблению в арабском языке обозначает славян. Но так как авторы не слишком хорошо разбирались в этнических признаках, а тем более в языках северных народов, то этим термином сплошь и рядом обозначали всевозможные северные народы: и настоящих славян, и финнов, и булгар. Таким образом, в каждом отдельном случае приходится решать вопрос о там, какое содержание вкладывал в это слово данный автор ²⁰.

В дальнейшем мы видим, что на хутбе в мечети Алмуш именовал себя сначала «царем булгар», а потом, по совету Ибн-Фадлана, «эмиром булгар». Очевидно, это и был его действительный царский титул. Название же «царь славян» употреблялось лишь, чтобы возвеличить царя в глазах халифского двора, представить его могущественным владыкой северных народов, к которым причислялись и булгары. В действительности царь Алмуш был далек от господства над всеми народами севера. Однако этот пышный титул тоже сыграл свою роль: Назир передал письмо царя «повелителю правоверных», и посол был принят халифом.

В дальнейшем ходе совещаний халифское правительство решило использовать представившуюся возможность связи с булгарским царством в своих политических целях. В самом деле: могущественный северный «царь славян» просил не только о просвещении его в мусульманской вере, но и о более реальной поддержке - о постройке для него крепости. Главным же врагом, от которого хотел защититься царь булгар, было Хазарское царство, правящий класс которого принял иудейскую веру. Как объясняется далее из рассказа Ибн-Фадлана, сын булгарского царя был заложником у царя хазар. Кроме того, хазарский хакан требовал одну за другой дочерей булгарского царя себе в жены, что являлось выражением вассальной зависимости.

Весьма важно отметить, что посол царя, хотя и носил прозвище Хазарин, но был мусульманином. Почему же царь булгар поручил ему столь ответственную миссию, направленную против Хазарского царства? Это можно объяснить лишь тем, что ‘Абдаллах сын Башту был политическим эмигрантом из Хазарии, представителем мусульманской партии, которая стремилась низвергнуть правительство хазарского хакана и превратить Хазарию в мусульманскую страну. Принятие мусульманства соседними булгарами должно было этому способствовать. Несомненно, посол мог дать халифскому правительству обстоятельные данные о внутреннем положении Хазарии. Наконец, этот же посол и, конечно, Текин [16] сообщили очень важные сведения о внутреннем положении у среднеазиатского народа огузов ²¹ и о его отношениях с соседями.

Халифскому правительству было известно, что у огузов главную роль играет не так называемый царь («йабгу»), а начальник войска Этрэк. Но теперь выяснилось, что Этрэк породнился путем брака с царем булгар, что он также не прочь принять ислам и что, следуя за ним, могли бы принять ислам все огузы. А если бы огузы приняли ислам и объединились с царством булгар в борьбе со своим врагом Хазарией, то господство хазарской знати могло бы быть сломлено и хазарские мусульмане захватили бы власть в своей стране. Вот какие головокружительные перспективы рисовались перед группой политиков, собравшихся при дворе халифа для обсуждения просьбы булгарского царя.

Для халифского правительства даже частичный успех подобного предприятия имел бы большое значение. Всюду в халифате могущественные движения, отражавшие недовольство масс, в виде различных сект угрожали власти господствующего класса. Еще свежо было в памяти разграбление Басры карматами в 919/20 г. Северные и восточные области, Азербайджан, Саманидское государство и Хорезм лишь номинально признавали халифа. В Западном Иране борьба за власть не прекращалась. На южных же берегах Каспийского моря, в Табаристане и Гиляне, обосновались Алиды - шииты, ярые враги халифа, старавшиеся распространить свою пропаганду и власть по всему Ирану. Вместе с тем Хазарское царство преграждало самый удобный и легкий путь для торговли с далеким Севером. Победа здесь мусульманской партии, связанной с мусульманскими купцами и ремесленниками, способствовала бы развитию этой торговли.

Хазарское царство, хотя и не имело сколько-нибудь значительного флота на Каспийском море, но по крайней мере препятствовало раньше грабительским набегам сюда по Волге с севера. Но в 913 г., всего за восемь лет до описываемых событий, через устье Волги и Каспийское море на эти места совершили нашествие русы. Они явились чуть ли не на 500 ладьях в количестве 50000 человек. Ал-Мас‘уди в своем известном рассказе об этом событии ²² яркими красками описывает, как отряды русов, бросившись на Гилян, Дайлем, Табаристан и на Страну нефти, жгли, громили и уводили в плен женщин и детей. На все народы, жившие у южных берегов Каспийского моря, напал ужас, так как с давних времен здесь не было нападений с моря, по которому плавали только купцы и рыболовы.

Награбив сколько могли, русы временно обосновались на островах около Баку, потом, вероятно ввиду приближения зимнего времени, двинулись с награбленным добром к устью Волги. Хотя хазарский хакан, согласно уговору с русами, пропустил их вверх по Волге, но мусульмане Хазарского царства напали на них, многих перебили, отняли пленных и награбленное имущество. В обращении по этому поводу к хазарскому хакану они ссылались на желание отомстить за своих единоверцев-мусульман, т. е. проявили солидарность с населением южных прикаспийских областей. Конечно, русы были давно известны в Багдаде как торговцы, ездившие сюда через Джурджан. Но это нашествие обратило на них особое внимание. Недаром Ибн-Фадлан так подробно рассказывает [17] о них, а свои сообщения начинает без всяких объяснений: «Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам» ²³.

Нашествие русов тем более должно было быть неприятно багдадскому правительству, что в прикаспийских областях уже тринадцать лет (900-913) как местные шииты были приведены к покорности и правили саманидские наместники. Значит, так или иначе эти области входили в состав халифата. После же нашествия русов здесь поднялась огромная волна народного недовольства, приведшего к свержению власти Саманидов. Хасан ибн-‘Али Утруш («Глухой»), использовав крестьянское аграрное движение против крупной помещичьей знати, снова создал сильное алидское государство. После смерти Ибн-‘Али Утруша (в феврале 917 г.) начатое им дело продолжал его зять и соратник Хасан ибн-Касим (917-928), по прозвищу «Призывающий к истине», развивший большую завоевательную и миссионерскую деятельность. В случае победы мусульман в Хазарии и принятия ислама огузами политическое положение на берегах Каспийского моря, конечно, резко изменилось бы в пользу халифата. Определенное значение это имело бы и для удержания в покорности халифу среднеазиатских государств Саманидов и Хорезма.

У булгар и огузов не было почвы для тех учений, которые в халифате выражали стремление к освобождению угнетенных народных масс, а в отдельных случаях поддерживались стремлением провинций к отделению. Классовое расслоение у них было еще сравнительно слабо, а правящая верхушка, принимая ислам, дорожила «правоверием» и связью с халифом, чтобы этим путем поддерживать свой авторитет. Через 25 лет «еретик» шиит Ахмед ибн-Бувеих захватил Багдад и сделал его своей столицей. Халиф потерял светскую власть. Но еще через 90 лет потомки тех самых тюрок, которых халиф когда-то собирался обратить в ислам, в свою очередь взяли Багдад и как «правоверные» мусульмане вернули ему «духовный» авторитет, после чего последовало и восстановление халифского государства. Конечно, этого хода истории ал-Муктадир и его советники не могли предусмотреть, но они пришли к заключению, что для них важно найти поддержку в обращении в ислам северных народов.

Итак, «было дано согласие на то, о чем он [царь булгар] просил» ²⁴, и для этого решено было отправить к нему посольство. Посольство должно было проехать через Бухару, официально поздравить молодого эмира Насра ибн-Ахмеда с восшествием семь лет тому назад (в 914 г.) на престол и дальше по пути установить связь с начальником войска огузов Этрэком, причем постараться обратить его в ислам.

Осталось еще решить немаловажный вопрос, где взять на эту экспедицию денег. Как уже говорилось, незадолго перед тем, в 918 г., везир ‘Али ибн-ал-Фурат привел халифскую казну к полному краху. Правда, некоторый выход из положения тогда был найден: потери казны должны были возместить конфискованные поместья злополучного везира. Однако за прошедшие два с половиной года этот «резервный фонд» был уже почти весь истрачен. Оставались лишь самые отдаленные поместья, например, в Средней Азии. Одно из них, в далеком Хорезме, и решено было реализовать, чтобы получить необходимую сумму для постройки крепости. Из этих же денег предполагалось оплатить труд законоведов [18] и религиозных учителей, которые должны были насаждать ислам в стране булгар ²⁵.

Поместье Ибн-ал-Фурата, предназначенное для конфискации, называлось Арсахушмисан и лежало на трети пути от тогдашней столицы Хорезма Кяс до города Джурджании (Старый Ургенч). Впоследствии на месте владения Арсахушмисан вырос большой торговый город. Сумма, которую предполагалось получить за это поместье - 4000 «мусаййабских» среднеазиатских динаров, - была установлена заранее, так как она была указана в письмах к царю булгар, написанных в Багдаде перед отправлением посольства ²⁶. Деньги же посольство должно было получить в пути, в Бухаре или Хорезме, через хорезмийца Ахмеда ибн-Мусу, который должен был ехать вместе с посольством, но задержался в Багдаде. Если сумма в 4000 динаров была точно установлена еще в Багдаде, то, по-видимому, этот Ахмед Хорезмиец и был «покупателем» имения. Вероятно, он был богатым человеком. Саманидский эмир говорит о нем как о хорошо известном лице. Управляющий поместьями Ибн-ал-Фурата в Средней Азии указывал своим агентам его приметы, чтобы они могли задержать его по дороге. Значит, он тоже хорошо его знал.

Итак, главный, финансовый вопрос был решен. Что касается путешествия посольства, то вначале, до Бухары и Хорезма, оно продвигалось, как обычный купеческий караван ²⁷. В Бухаре и у хорезмшаха об удовлетворении всех нужд посольства заботились местные правители, признававшие халифа своим верховным повелителем. Кроме того, в Средней Азии посольство, вероятно, получило от Саманидов и Хорезма если не дань, то подарки. Это видно из того, что в дальнейшем послы преподнесли начальнику войска огузов Этрэку много все тех же «мусаййабских» динаров, которые могли быть получены ими только на месте, в Средней Азии. В степи послы раздавали кочевой знати огузов подарки, состоявшие из ремесленных изделий Средней Азии, в частности мервские одежды. Между тем город Мерв посольство проехало без остановки. Возможно, конечно, что эти одежды были куплены на базарах Бухары, но, вернее, они были получены от саманидского эмира. Позднее, в Джурджании (Старом Ургенче) послы купили «тюркских», т. е. двугорбых верблюдов. Но зато раньше, при посадке на корабль, на Аму-Дарье для следования вниз по реке к Хорезму, были, вероятно, проданы одногорбые верблюды.

Самые большие расходы были произведены во время путешествия через Устюрт и заволжские степи, где посольство ехало с караваном в 5000 человек и 3000 лошадей, не считая верблюдов ²⁸. Находился здесь и военный эскорт, данный на границе степи по распоряжению из Бухары. Вероятно, много было и нанятых людей. Так, был нанят проводник ²⁹, по дороге еще принимали на службу людей, например, при посольстве служил какой-то башкир-мусульманин ³⁰. Кроме того, в степи у огузов по местному обычаю приходилось делать многочисленные подарки. Халифская казна выделила от себя ценные подарки для Этрэка и его жены - [19] одежды из парчи и шелка, чадру и перстень ³¹, а для царя булгар и его семьи - дорогие халаты, благовония, жемчуг ³². Царю, кроме того, уже в качестве пожалованных знаков власти, - седло, савад (официальная черная одежда Аббасидов) и тюрбан ³³. Все это, конечно, было привезено из Багдада. Так как «а эти подарки, вероятно, последовали ответные подарки в виде ценных мехов, то расходы халифского правительства, особенно денежные, на эту экспедицию не могли быть очень велики.

Организуя посольство, нужно было прежде всего назначить посла. Это должен был быть надежный человек. Но никто из сколько-нибудь значительных вельмож халифского двора ни за что не отправился бы в такое далекое и опасное путешествие. И вот, так как Назир ал-Харами был главным инициатором этого дела, то он и предложил в качестве посла своего же клиента, по имени Сусан ар-Расси. Уже самое имя этого человека наводит на размышления. «Сусан» значит «лилия». Именами же цветов, драгоценных камней и т. п. обычно называли рабов.

Хотя общественный строй халифата был феодальный, но наряду с ним существовал в виде пережитка и рабовладельческий уклад. Рабы использовались на тяжелых работах. Так, в районе нижнего течения Тигра и Ефрата и у берегов Персидского залива было много рабов-негров из Восточной Африки, работавших на ирригации, на добыче соли и сахарных плантациях. Насколько велико было здесь применение рабского труда, видно из того, что в 869-883 годах рабы подняли огромное восстание, захватили город Басру, и халифское правительство не могло с ними оправиться в течение четырнадцати лет. В дальнейшем, в начале X века борьба рабов за свое освобождение слилась с революционной борьбой крестьянства и городской бедноты в движении карматов.

Другой, совершенно отличный тип рабов представляла собой халифская гвардия, состоявшая преимущественно из среднеазиатских тюрок. Впрочем, эти воины могли происходить и из других народностей. Так, в Кордовском халифате в Испании эти привилегированные рабы были по преимуществу славяне. Из спутников Ибн-Фадлана к числу таких «гулямов» или «отроков» принадлежали Текин и Барыс. Кроме этого, в халифате было широко распространено домашнее рабство. Эти рабы находились в услужении знатных и богатых людей. Они могли быть самого разнообразного происхождения - захваченные в войнах с Византией, негры, славяне, тюрки и т. д.

Халифский посол Сусан, по-видимому, первоначально был именно таким рабом.

Историк Ибн-ал-Асир ³⁴ переносит нас в обстановку самой горячей борьбы между малолетним ал-Муктадиром, или точнее его сторонниками, и его двоюродным дядей Ибн-ал-Му‘таззом, который на один день захватил власть. После победы ал-Муктадира «халиф одного дня» скрывался в доме некоего Ибн-Джассаса. Прозвище «Джассас», что значит «обжигатель» или «продавец извести», было присвоено отцу этого человека. Но сын его был известный богач в городе, носивший прозвище ал-Джаухари - «Ювелир». Ал-Мас‘уди рассказывает, что при его аресте в 914/15 г. у него были конфискованы огромные богатства ³⁵.

У этого Ибн-Джассаса ал-Джаухари был слуга по имени Сусан, по прозвищу, конечно, ал-Джассаси. Видя удачную для себя возможность выдвинуться путем предательства, Сусан донес о местопребывании [20] Ибн-ал-Му‘тазза упомянутому выше Сафи ал-Харами. Это была большая услуга ал-Муктадиру и его сторонникам. Несомненно, русая получил свободу и, вероятно, сделался клиентом того же Сафи ал-Харами. Придворные историки, сторонники победившей партии, конечно, его восхваляли. Так, позднее Хилал ас-Саби дает ему такую характеристику: «Слуга ³⁶, известный своей религиозностью, отличающийся бдительностью, известный под именем Сусана ал-Джассаси» ³⁷.

Конечно, Сусан поспешил избавиться от неприятного прозвища ал-Джассаси. Назир ал-Харами вскоре заменил при дворе халифа умершего Сафи ал-Харами. Эти два лица, по-видимому, были как-то между собой связаны. Естественно, что Сусан сделался клиентом Назира. Какое значение имело его новое прозвище ар-Расси - пока установить трудно. Вернее всего, он получил его в качестве клиента. Между тем тождестве этого прозвища с нисбой одного из известных родов Алидов на первый взгляд придавало Сусану некоторый вес ³⁸. Но если данное сопоставление верно, то Сусан, конечно, не был арабом по происхождению. Впрочем, при халифском дворе это тогда не имело особого значения. Обязанный всем Назиру ал-Харами, Сусан готов был выполнить любое его поручение.

Вместе с послом поехали: его свояк, не названный по имени и, вероятно, не игравший в посольстве никакой роли ³⁹, два уже известных нам отрока халифа - Текин Тюрок и Барыс «Славянин», еще какие-то «отроки», по-видимому, в качестве слуг и охраны ⁴⁰, наконец, знатоки мусульманского права и религиозные учителя ⁴¹. С посольством халифа возвращался также посол царя булгар ‘Абдаллах сын Башту.

Но среди членов посольства не было человека, который мог бы руководить этой дипломатической и религиозной миссией. Законоведы и учителя веры состояли на жалованье и в состав посольства не включались. Однако и этим людям предстояла ответственная, в конечном счете политическая задача - ввести в Булгарском царстве не только ислам, но и багдадские мусульманские обряды в противовес среднеазиатским. Значит, они нуждались в руководстве опытного и знающего лица. Дипломатические переговоры тем более вести было некому, так как все члены посольства, по-видимому, были малограмотны или вовсе неграмотны. Для выполнения этих задач в состав посольства в качестве секретаря и был включен некий Ахмед ибн-Фадлан.

Об этом человеке мы знаем очень мало. Полное его имя - Ахмед ибн-Фадлан ибн-ал-‘Аббас ибн-Рашид ибн-Хаммад - указывает на длинный ряд предков с чисто арабскими именами. Внимательное рассмотрение различных мест его сочинения приводит к заключению, что он сам себя и окружающие считали его арабом. Правда, в северных странах вообще всех членов посольства готовы были называть арабами, так как [21] пославшего их халифа называли «царь арабов». Например, Этрэк рекомендует их начальникам огузов следующим образом: «это послы царя арабов» ⁴². Соответственно и его жена говорит: «это подарок..., который преподнесли ему арабы» ⁴³. Специально к Ибн-Фадлану, как к арабу, обращаются: тюрок огуз («скажи этому арабу...» ⁴⁴) и рус («вы, арабы, глупы» ⁴⁵).

Но эти люди могли ошибаться. Гораздо лучше в этом деле разбирался царь булгар, для которого этот вопрос имел политическое значение. В лице Ибн-Фадлана он видел единственного араба в посольстве, а потому и «настоящего» представителя халифа. В своей гневной речи по поводу недоставления 4000 динаров он подчеркивает, что остальные члены посольства «не арабы» ⁴⁶, и поэтому он им не доверяет. В связи с этим находится и то обстоятельство, что царь сравнивал Ибн-Фадлана с первым халифом, называя его «Абу-Бекр Правдивый» ⁴⁷.

Общественное положение Ибн-Фадлана определяется по двум источникам: 1) у Йакута в ремарке к выписке о башкирах читаем о нем, что халиф послал «клиента повелителя правоверных, потом [а также] клиента Мухаммеда ибн-Сулеймана» ⁴⁸; 2) в Мешхедской рукописи подобное же указание находим в заголовке «Книги» Ибн-Фадлана ⁴⁹ и еще дважды в ремарках редактора Мешхедского сборника перед статьями других авторов ⁵⁰. Из сопоставления вариантов восстанавливаем в данном случае такой первоначальный текст: «Книга Ахмеда ибн-Фадлана..., клиента Мухаммеда ибн-Сулеймана, Хашимида, посла ал-Муктадира к царю «славян».

Разбор этих данных представляет значительные трудности. «Клиент» представлял собой неполноправного, зависимого человека, находившегося под покровительством или какого-либо арабского племени (в более ранние времена), или частного лица из арабской аристократии. Во времена Омейядов положение клиентов было очень тяжелым. В то время это были представители покоренного неарабокого населения или бывшие рабы, вольноотпущенники. Однако в эпоху Аббасидов положение клиентов значительно изменилось к лучшему. В IX и X вв., когда видную политическую роль могли играть даже лица, являвшиеся по своему социальному положению рабами, положение клиента уже ни в коем случае не могло быть унизительным, особенно если его патроном был какой-нибудь знатный вельможа, а тем более сам халиф.

Клиент халифа оказывался даже выше рядового полноправного человека, так как пользовался особым покровительством. «Клиент повелителя правоверных» становится почетным титулом; его, между прочим, носил потомок хорезмшахов Мансур ибн-‘Али ибн-‘Ирак ⁵¹, родной племянник того самого хорезмшаха Мухаммеда ибн-‘Ирака, которого посетило, посольство халифа в 921 г. Таким же титулом и царь булгар стал называть себя на хутбе ⁵². Еще при Омейядах, а тем более впоследствии, клиенты выдвинули из своей среды много образованных, ученых людей.

С другой стороны, при Аббасидах арабы потеряли свое исключительно привилегированное положение в халифате, и члены обедневших арабских [22] семей могли попадать в положение клиентов. По-видимому, именно к таким лицам и принадлежал Ибн-Фадлан.

Все данные сходятся на том, что Ибн-Фадлан был клиентом некоего Мухаммеда ибн-Сулеймана. Из исторически известных лиц в ту эпоху это имя носил только один, именно упомянутый выше полководец халифа, завоевавший Египет в 905 г. Его происхождение окутано малодостоверными легендами. Из рассказа у Абу-л-Махасина ⁵³ узнаем, что он носил прозвища «Самаркандец» и «Писарь». Еще юношей он будто бы прибыл из Багдада в Египет и был здесь писарем у Лулу, приближенного евнуха Ахмеда ибн-Тулуна. Последний приказал было казнить Мухаммеда ввиду предсказания, что он уничтожит власть его потомков в Египте, что якобы и оправдалось в 905 г. Но Лулу защитил его.

Поход Мухаммеда ибн-Сулеймана в Сирию против карматов и дальнейшее завоевание им Египта известны во всех подробностях ⁵⁴. Мухаммед ибн-Сулейман, однако, не был назначен правителем Египта. Он произвел здесь невиданный грабеж и избиение жителей. Возвращаясь из Египта в Багдад через Сирию, он вез с собой более миллиона динаров наличными, а прочих драгоценностей, украшений и ковров на 24 тысячи верблюжьих поклаж. Это будто бы предназначалось для халифа. Но также «взял Мухаммед ибн-Сулейман еще для себя лично и для своих товарищей, кроме этого, неисчислимое количество» ⁵⁵. Однако халиф, не дав Ибн-Сулейману доехать до Багдада, велел арестовать его, посадил в тюрьму и настойчиво требовал денег, которые тот взял с Египта. Он оставался в тюрьме до начала 909 г., когда, уже при ал-Муктадире, к власти пришла семья Ибн-ал-Фуратов. Тогда Ибн-Сулейман был освобожден и отправлен в Иран, в Казеин, управляющим казвинскими поместьями халифа и для сбора податей.

Далее мы случайно узнаём ⁵⁶, что в 908/909 и 918/19 гг. известный своей честностью и добротой, бывший впоследствии везиром, ‘Али ибн-‘Иса вместе с Мухаммедом ибн-Сулейманом составляли финансовый отчет о доходах Сирии и связанных с нею областей. О последних годах жизни Мухаммеда ибн-Сулеймана мы узнаем от Ибн-ал-Асира, который довольно подробно рассказывает обстоятельства борьбы за власть в северо-западном Иране после того как полководец халифа Мунис, разгромив Йусуфа ибн-абу-с-Саджа, увез его в качестве пленника в Багдад. Мухаммед ибн-Сулейман выступает здесь уже как «начальник войска», карательного отряда, действующего по сбору хараджа. Он погиб в 919. г. у стен Рея в столкновении с захватившим этот город Ахмедом ибн-‘Али, «братом Су‘лука», о котором речь будет дальше ⁵⁷.

Приведенная биография не дает сколько-нибудь конкретного представления о характере отношений Ибн-Фадлана к его предполагаемому патрону. Одно ясно, что в 921 г., в период организации экспедиции, прошло уже два года со времени смерти Мухаммеда ибн-Сулеймана. Между тем в ремарках Мешхедской рукописи стоит еще загадочная нисба - «ал-Хашими». Ее упоминание в двух совершенно различных местах этой рукописи не может быть случайным и, несомненно, восходит к какому-то [23] первоисточнику. Она стоит непосредственно после имени Мухаммеда ибн-Сулеймана, но едва ли может относиться к завоевателю Египта, хотя бы по «худому родству», т. е. по клиентуре. Но если не будет найден в эту эпоху какой-либо другой Мухаммед ибн-Сулейман-Хашимид ⁵⁸, то нисбу эту придется волей-неволей отнести к самому Иби-Фадлану. Нисбу же «Хашимид» Ибн-Фадлан мог носить только как клиент халифа. Этому, вероятно, и соответствует у Йакута «клиент повелителя правоверных».

В указанном составе посольство выехало из Багдада 21 июня 921 г. В нашу задачу не входит давать во всех подробностях обзор путешествия посольства через Рей, Нишапур в Бухару, оттуда назад к Аму-Дарье, потом вниз по этой реме до столицы Хорезма Кис, далее зимовку в Джурджании (Старом Ургенче), наконец, семидесятидневный переезд на север к берегам Волги, в царство булгар. Остановимся лишь на тех моментах, которые были связаны с политическими задачами посольства.

Хотя Ибн-Фадлан все время подчеркивает спешность путешествия, однако в городе Рее послы пробыли целых одиннадцать дней в ожидании правителя этого города Ахмеда ибн-‘Али, «брата Су‘лука» ⁵⁹. Поехав далее, они нашли его на следующей остановке, Хуваре Рейском, где пробыли три дня. Как было сказано, этот Ахмед ибн-‘Али в 919 г. самовольно захватил Рей. Он разбил высланные против него войска правителя Хамадана и убил халифского сборщика хараджа. Однако в 308 г. хиджры (23 мая 920 - 11 мая 921 г.), незадолго перед отъездом посольства, Ахмед ибн-‘Али отправил в Багдад своего посланца с деньгами и подарками и был утвержден в качестве правителя Рея с обязательством платить 160 тысяч динаров в год ⁶⁰. В данном случае, как видим, посольство старалось встретиться с ним для ведения каких-то переговоров, как с верноподданным халифа.

Дальнейший путь послов до Нишапура был крайне опасен ввиду господства здесь враждебных халифу табаристанских Алидов. В Дамгане им неожиданно встретился феодал горного Табаристана Шарван II ибн-Рустам ибн-Сухраб ибн-Каран, сторонник упомянутого выше «Призывающего к истине» Хасана ибн-Касима. Послам пришлось спешно спрятаться в караване, чтобы незаметно проехать мимо в качестве обыкновенных путешественников ⁶¹. Дальше они уже без остановки мчались до Нишапура, где, на свое счастье, встретили полководца Саманидов Хаммавейха Кусу, только что разбившего алидскую армию во главе с Лейлой ибн-Ну‘маном ⁶².

Из Нишапура до Бухары посольство ехало уже по хорошо охраняемой дороге. Посещение столицы Саманидов имело целью укрепить связь между саманидским эмиром и халифом. По-видимому, это было первое официальное посольство халифа к саманидскому двору молодого эмира Насра II ибн-Ахмеда. На первой же аудиенции послы поздравили его со вступлением на престол в 914 г. ⁶³. При этом Ибн-Фадлан не без [24] удивления отмечает, что новый эмир - «безбородый мальчик». Он особенно подчеркивает, что во время аудиенции эмир называл халифа своим «господином» и был готов выполнить все его приказания.

Следствием установления таких отношений было то, что посольство получило от саманидского правительства всяческую поддержку, в том числе, по-видимому, подарки вещами и деньгами. Однако получить 4000 динаров за поместье Ибн-ал-Фурата так и не удалось, хотя посольство провело в Бухаре 28 дней ⁶⁴. Далее хорезмшах сделал было попытку не пустить посольство на север, но все же и эмир и хорезмшах не только не решались насильственно задержать посольство, но, в конце концов, дали ему даже эскорт. Это объясняется не столько влиянием халифского правительства в Средней Азии, сколько нежеланием здешних правителей вступать в конфликт с булгарским царством, с которым поддерживались оживленные торговые отношения. К тому же халифское правительство прикрывало свою дипломатическую миссию религиозными целями.

Так или иначе, перезимовав в Джурджании, посольство 4 марта 922 г. двинулось далее на север ⁶⁵. Это был решающий момент в путешествии. «Отроки», выехавшие с посольством из Багдада, кроме Текина и Барыса, покинули посольство. Покинули его и последние оставшиеся еще законовед и вероучитель, «побоявшись въехать в эту страну» ⁶⁶. В действительности главной причиной их отказа было то, что основная сумма в 4000 динаров, из которой, между прочим, должно было выплачиваться им жалованье, так и не была получена. Таким образом, с этого момента выполнение всех миссионерских задач посольства падает на одного Ибн-Фадлана. Вообще с отъезда из Джурджании он становится его фактическим руководителем.

Совершив трудный переезд через Устюрт, посольство около 20 марта прибыло в страну огузов. Многочисленный и сильный народ огузов (или «гуззов») занимал тогда приблизительно область Западного Казахстана ⁶⁷. Рассказ Ибн-Фадлана дает ценнейший материал для характеристики их общественного строя. Мы узнаем, что здесь уже далеко зашло имущественное неравенство. Ибн-Фадлан «видел среди гуззов таких, которые владели десятью тысячами лошадей и ста тысячами голов овец» ⁶⁸. С другой стороны, послы встретили по дороге бедняка-огуза, выпрашивавшего лепешки хлеба ⁶⁹. Распространено было и рабство. Так, «если заболеет из их [гуззов] числа человек, у которого есть рабыни и рабы, то они служат ему» ⁷⁰, «если же он был рабом или бедняком, то они бросают его в дикой местности и отъезжают от него» ⁷¹.

Соответственно с этим крупную роль у огузов играла родовая зиять, во главе которой стояли «царь» с титулом «йабгу», его заместитель «кюзеркин», различные второстепенные «цари», т. е. родовые старейшины, и «главари». К этим последним относились с большим почтением, у них испрашивали совета в важных делах ⁷². В то же время еще сильна была [25] старая родовая демократия. Дела решались «общим советом» ⁷³, с правом свободного вето, причем «приходит затем самый ничтожный из них и самый жалкий и отменяет то, на чем они уже сошлись» ⁷⁴. Точно также, хотя могущественный заместитель царя огузов «кюзеркин» обладал судебными функциями с правом смертной казни, он все же собирал при этом «тюрок», рядовых членов племени ⁷⁵. А при случае «презренный» и «жалкий» «оборванец» отзывается об этом «кюзеркине» самым грубым образом ⁷⁶.

Среди знати выделялся один человек, который обладал особым влиянием, - это Этрэк, начальник войска огузов. Он владел большими богатствами, «у него челядь, свита и большие дома» ⁷⁷. Он считался только с советом своих военачальников, которых собирал для совещания по важным вопросам, например, относительно пропуска посольства ⁷⁸. По-видимому, Этрек оттеснил на второй план царя «йабгу» и в сущности сам не прочь был стать полновластным царем огузов, наподобие царя булгар, за которого он выдал замуж свою дочь или сестру ⁷⁹. Ибн-Фадлан поднес ему и его жене царские подарки. Этрэк, так же как и его зять, царь булгар, по-видимому, склонен был принять ислам. Это как нельзя более способствовало бы захвату власти той частью аристократии огузов, которая хотела бы ликвидировать старые родовые порядки.

Ибн-Фадлан в своих рассказах об огузах отмечает, что они проявляли определенный интерес к исламу, охотно слушали чтение Корана ⁸⁰, расспрашивали об Аллахе ⁸¹ и даже по-своему, по-тюркски, иногда молились единому богу ⁸². Ему кажется, что почва для принятия ислама среди них есть. Он даже пытается при случае поучать их в этом духе ⁸³. Но вообще-то он не думает обращать огузов в ислам путем проповеди. Он не говорит об этом даже с их «главарем» Йыналом, который в свое время уже принял было ислам ⁸⁴. Нет, он просто отправляется к их военачальнику Этрэку с переводчиком, подарками и письмом от Назира ал-Харами, в котором последний предлагает ему принять ислам ⁸⁵. То обстоятельство, что писал Назир, а не сам халиф, объясняется, вероятно, «дипломатическими» соображениями, именно тем, что Этрэк не являлся главой государства, к тому же он был «неверный». Таким образом, писать к нему халиф считал ниже своего достоинства. Действующим лицом здесь также был не официальный посол халифа, а секретарь посольства Ибн-Фадлан.

Он, конечно, достиг бы своей цели, если бы родовая демократия у огузов окончательно потеряла силу. Но это было не так. Оказывается, что один из «царей и главарей» огузов, упомянутый Йынал уже принял было ислам. «Но ему было сказано: «Если ты принял ислам, ты уже не главенствуешь над нами», тогда он отказался от своего ислама» ⁸⁶. После этого неудачного опыта неудивительно, что Этрэк отнесся к предложению принять ислам очень осторожно. Он чрезвычайно радушно принял [26] посольство, устроил большое пиршество, снабдил послов провиантом, предоставил в их распоряжение скаковых лошадей, сам сопровождал их в поездке и показывал им свое искусство в стрельбе. Но относительно принятия ислама он сказал, что даст халифу ответ, когда послы будут ехать обратно.

Послы скоро убедились, что он был прав. Военачальники огузов, собранные Этрэком на совещание, обсуждали вопрос не о принятии ислама, а о том, как поступить с самими послами. Предложения были не особенно приятны для последних: или разрезать каждого из них пополам, или дочиста ограбить, или отдать их хазарам в обмен за пленных огузов ⁸⁷. Интересно, что среди обсуждавших эти вопросы присутствовал и бывший мусульманин Йынал. До какой степени ограничен был политический кругозор этих военачальников, видно из того, что самый старый, уважаемый и «опытный» из них Тархан высказал предположение, что посольство халифа имеет целью поднять против огузов войной хазар ⁸⁸. Нелепость такого предположения легко показал Этрэк, но в то же время было совершенно очевидно, что эти люди не в состоянии понять широких замыслов халифского правительства. Таким образом, в стране огузов посольство потерпело полную дипломатическую неудачу и было радо, что смогло, по крайней мере, благополучно выбраться из нее.

Дальнейший путь шел через область враждебно настроенных башкир, от которых посольство старалось держаться подальше. Тем не менее Ибн-Фадлан и здесь ухитрился собрать интересные этнографические сведения, которые дают возможность сделать некоторые предположения о племенном составе башкир в то время. Ибн-Фадлан рассказывает, что у них имелись две отличные друг от друга системы религиозных представлений. Одни из башкир считали, что миром управляет верховный бог неба в согласии с двенадцатью богами, ведавшими отдельными явлениями природы. Как видно из контекста, Ибн-Фадлан узнал об этой системе верований из личной беседы (через переводчика, конечно) с одним из башкир. Конец его рассказа дает основание предполагать, что он вступил с этим башкиром даже в своего рода диспут по вопросу о единобожии ⁸⁹.

Какая именно часть башкир держалась данной религиозной системы, Ибн-Фадлан не уточняет. Он сообщает лишь неопределенно: «кое-кто из них говорит...» ⁹⁰. Зато о второй категории более примитивных верований он точно сообщает, что их держались отдельные «кланы», или «группы» ⁹¹, каждая из которых поклонялась или змеям, или рыбам, или журавлям. Перед нами явные пережитки тотемистических представлений, еще связанных с определенными родовыми делениями. Ибн-Фадлан, по-видимому, сам наблюдал эти культы ⁹², но непосредственно с этими людьми не говорил. Ему лишь «сообщили» ⁹³ объяснение одного из этих культов, а именно культа журавлей, даваемое их поклонниками.

«Объяснение» носит явно позднейший характер. Оно могло возникнуть лишь тогда, когда породивший этот культ общественный строй был уже пережит, а поэтому первоначальный смысл данных верований был утрачен ⁹⁴. Впрочем, мы не можем быть уверены, что это объяснение было [27] присуще самим поклонникам журавлей. Возможно, что они давали его лишь для посторонних. Все же ясно, что поклонники змей, рыб и журавлей составляли часть населения, имевшую более примитивный общественный строй, чем поклонники тринадцати богов природы.

Переправляясь через реки в стране огузов, причем, по-видимому, уже через первую из них, реку Чаган у подножья Северного Чинка ⁹⁵, путешественники высылали вперед военный эскорт «из боязни башкир, что они нападут врасплох на людей, когда они будут переправляться» ⁹⁶. Вот как далеко на юг простирались набеги башкир! Но вряд ли эти набеги совершали те башкиры, которые входили в состав небольших групп поклонников змей, рыб и журавлей и объясняли свои военные «успехи» тем, что журавли будто бы напугали их врагов. Скорее это были те, которые среди своих тринадцати высших богов имели особого бога лошадей. Это были те башкиры, о которых Ибн-Фадлан говорит, что они «худшие из тюрок... более других посягающие на убийство» ⁹⁷. Таким образом, эти наездники, по крайней мере в преобладающей своей части, были тюрки. Тогда возможно, что остальная часть населения, «поклонники журавлей», принадлежала к угорским племенам, родственным по языку мадьярам ⁹⁸.

Послам халифа в стране башкир делать было нечего, а потому они поспешно ехали дальше, к своей конечной цели. Интересно отметить, что в районе Самарской Луки, между рекой Моча и Большим Черемшаном, посольство, по-видимому, старалось держаться подальше от Волги, так как здесь в устьях Самары, вероятно, господствовали хазары. Возможно, впрочем, что оно избегало затопленного весной низкого берега Волги с его болотами ⁹⁹. Далее же путь послов шел ближе к берегу.

Наконец, посольство халифа прибыло в «страну славян» ¹⁰⁰. Здесь-то и находилось государство булгар, выросшее «в результате общественно-экономического развития нескольких народов, издавна занимавших берега среднего течения Волги и ее притоков» ¹⁰¹. В процессе создания этого государства булгары играли ведущую роль. В начале X века родовой строй здесь был уже изжит. Перед нами определенно классовое общество дофеодального типа, где основными производителями являются свободные общинники, где рабы отчасти уже применяются на работе в хозяйстве, но в основном являются еще товаром на вывоз.

Значительную роль в хозяйстве занимает земледелие. Посланцы булгарского царя, выехавшие навстречу посольству, встречают его, «неся с собой хлеб, мясо и просо» ¹⁰² в качестве главных продуктов страны. «Пища их просо и мясо лошади, но и пшеница и ячмень [у них] в большом количестве» ¹⁰³. «Очень вероятно, - говорит Б. Д. Греков, - что подсека не была в это время окончательно ликвидирована, но несомненно, что более совершенный способ обработки земли при помощи пашущего орудия в X в. был болгарам уже хорошо известен и прочно вошел в жизнь» ¹⁰⁴. [28] Пашни уже были «в индивидуальном «владении, причем «каждый, «кто что-либо посеял, берет это для самого себя» ¹⁰⁵.

Основной податной единицей являлся «дом». Правда, «семья» иногда бывала велика - до 5000 женщин и мужчин ¹⁰⁶. Но это уже не род, а богатая знатная фамилия, куда входили не одни родственники. Главы таких семей, «главари» ¹⁰⁷, владели рабами и землями. Наряду с оседлым земледелием у булгар сохранились и значительные пережитки кочевания, что было связано со скотоводством, как самостоятельной отраслью хозяйства. Можно утверждать, что кочевание было присуще, главным образом, знати, владевшей большими стадами.

На базе уже сложившегося классового общества образовалось государство. Во главе его стоял царь булгар, или царь «славян», претендовавший на абсолютную власть. Он восседает на троне, покрытом византийской парчой ¹⁰⁸, в его присутствии все, «мал и велик», включительно до его сыновей и братьев ¹⁰⁹, обязательно снимают шапки и принимают почтительную позу. Рядом с главным царем имеются цари-князья. Однако эти князья, по крайней мере четверо из них, «находятся у него под рукой» ¹¹⁰, т. е. в подчинении, или «в повиновении» ¹¹¹. По его приказу они выезжают встречать посольство, присутствуют на аудиенции царя и поддерживают его во всех мероприятиях. Далее мы видим, что царя окружает знать: «предводители» ¹¹², «знатные лица из жителей его государства» ¹¹³.

Соответственно своему положению, царь получал подать - «с каждого дома шкуру соболя» ¹¹⁴, обязательные подношения с каждого свадебного пиршества ¹¹⁵, десятую часть привозимых товаров ¹¹⁶ и часть добычи военного отряда, в походе которого он сам лично не принимал участия ¹¹⁷. Царь, очевидно, уже не созывал народных собраний для решения дел, а в лучшем случае совещался с наиболее влиятельными лицами из знати.

Не всем в Булгарском царстве нравились такие порядки. Однако до описываемых событий недовольство ими, по-видимому, еще не проявлялось слишком резко. Так, Ибн-Фадлан с удивлением отмечает, что царь ездит по базару один, без всякой охраны ¹¹⁸. Правда, это было в самом центре его владений, где местное население, особенно торговцы, были заинтересованы в наличии сильной власти, гарантировавшей их прибыли. Но чем дальше от ставки, а главное, от торговых путей, тем сильнее были традиции родовой демократии, тем больше была оппозиция к власти царя и затеянному им переходу в ислам.

Совершенно очевидно, что именно для укрепления власти вновь создавшегося господствующего класса и для поднятия авторитета царя на большую высоту и понадобилось принятие ислама. Ислам, несомненно, проник в эту страну уже давно, именно из Средней Азии, благодаря торговым связям. Но он не имел здесь почвы, пока классовое общество не [29] сложилось окончательно. Теперь царь и окружающая его знать стали всячески его поддерживать, привлекли из Средней Азии духовных лиц, которые и начали провозглашать имя царя на хутбе ¹¹⁹. Однако все это было только началом. Была мечеть, а молиться в ней не умели ¹²⁰, ближайший к царю князь племени эскэл, зять царя ¹²¹, официально еще не принял мусульманства, да и сам царь тоже еще не имел мусульманского имени ¹²². Нужно было обратиться к какому-то авторитетному в мусульманском мире лицу, чтобы довести исламизацию до конца.

Кроме этих причин внутреннего характера, была также весьма важная внешняя причина принятия ислама. Формирование Булгарского государства было тесно связано с торговлей. И образовалось то оно на стыке торговых путей на средней Волге. От Ибн-Фадлана мы узнаем, что «у них [булгар] много купцов, которые отправляются в землю тюрок и привозят овец, и в страну, называемую Вису, и привозят соболей и черных лисиц» ¹²³. Упомянутая здесь страна северного народа вису (летописная «весь») была тесно связана с приволжскими булгарами. Царь даже вел с тамошним народом переписку ¹²⁴. Путь в «землю тюрок» был тот самый, которым приехало посольство. Он шел через область башкир к огузам, а оттуда в Хорезм и государство Саманидов. Однако был еще третий путь, именно по Волге, «из страны хазар в страну славян» ¹²⁵.

Географическое положение Хазарского и Булгарского царств было таково, что интересы их находились в непримиримом противоречии. Все северные пути по Волге и ее притокам были для булгар открыты. Оттуда приезжали русы, но и булгарские купцы проникали туда. Путь же вниз по Волге был прегражден Хазарским царством. Хазария со своей стороны была крайне заинтересована вести торговлю непосредственно с северными странами, а Булгария также преграждала ей дорогу. Отсюда упорное стремление хазарского хакана подчинить себе Булгарское царство. Временно это ему удавалось. Булгары и их царь, как он сам говорит, были «в порабощении» у хазар ¹²⁶. Сын булгарского царя находился в заложниках у хакана хазар ¹²⁷.

Между тем, не будучи в силах оказать военное сопротивление хазарскому царю, не имея даже крепости, экономически булгары могли чувствовать себя довольно независимо от Хазарии. Ведь в их распоряжении имелась прямая сухопутная дорога через Заволжье в Среднюю Азию, куда они легко могли сбывать все свои товары. Некоторым препятствием здесь являлись башкиры, но хороший эскорт всегда мог защитить от них караван. Булгары могли здесь даже зарабатывать на охране купцов ¹²⁸.

Итак, для укрепления своей военной мощи Болгарскому царству нужно было искать союзников. Таким союзником в первую очередь были огузы, которые вели ожесточенные войны с Хазарией. Стоило в их стране появиться какому-то посольству, как у них в первую очередь возникло предположение, что «не иначе как [этот] государь устраивает хитрость [30] а направляет этих [людей] к хазарам, чтобы поднять их войной против нас» ¹²⁹. Тут же мы узнаем, что у хазар имелись пленные огузы. Поэтому и огузы были заинтересованы в союзе с булгарами против Хазарии. Этот союз поддерживала племенная аристократия огузов, в особенности начальник их войска Этрэк. Этрэк отдал за булгарского царя свою дочь или сестру ¹³⁰, он всячески покровительствовал посольству халифа, осуществление политических задач которого считал для себя выгодным. Он не прочь был последовать примеру своего зятя, булгарского царя, и принять ислам.

Но последнее обстоятельство привело его в противоречие с той партией огузов, которая, вероятно, группировалась около царя «йабгу» и его заместителя «кюзеркина» ¹³¹. «Кюзеркин» был тоже весьма влиятельным лицом. Мы видим его в роли судьи ¹³². Послы ссылаются на его покровительство, заявляя, что они «друзья» кюзеркина. Но у этого кюзеркина они, по-видимому, так и не были ¹³³, и уж, безусловно, не были у царя йабгу, ставка которого находилась дальше на востоке, в городе Янгикент, в низовьях Сыр-Дарьи ¹³⁴. Мы видим, что посольство, желавшее обратить огузов в ислам, не обращалось к их царю. Разгадка этого, вероятно, заключается в том, что огузы, кроме войны с хазарами, вели также постоянную борьбу с Хорезмом и с Саманидским государством. «Война с огузами, - пишет С. П. Толстов, - это явление повседневного быта хорезмийцев X века, - закрепляется традиционными обычаями и даже обрядами». По сообщению Бируни, осенью они выступали в «традиционную зимнюю кампанию против огузов, - отбрасывая их от своих границ» ¹³⁵.

Хорезмшах, убеждая в своей речи послов не двигаться дальше на север, подчеркивает, что им предстоит проехать через «тысячу племен неверных» ¹³⁶. Он заявляет, что саманидский эмир имел бы больше права, чем послы халифа, утвердить его верховную власть в этой стране, «если бы он нашел [это] полезным» ¹³⁷. Но в стране булгар ислам все же укреплялся, значит, препятствием для миссионерской деятельности были именно огузы, так как между Хорезмом и огузами отношения были весьма недружелюбны. А царь булгар, принимая ислам, шел на сближение с государствами Средней Азии. Этого же, как мы указывали, требовали и [31] интересы торговли, шедшей по большой дороге ¹³⁸ в степи от Хорезма до Булгарии.

Вот это-то противоречие и хотел обойти царь булгар, обращаясь за помощью не в Среднюю Азию, а в Багдад. Багдад, как мы видели, был весьма заинтересован в разгроме Хазарии и открытии прямого водного пути на север. К этому стремился и булгарский царь. Наоборот, для среднеазиатских государств разгром Хазарии был невыгоден, так как он, открыли свободный путь по Волге, подрывал бы их сухопутную торговлю с севером. Выше было указано, что широкие планы багдадского правительства, связанные с отправкой посольства, были отчасти направлены и против Средней Азии. Мы видели, что хорезмшах упорно пытался не пустить посольство дальше на север.

В самой Хазарии также шла ожесточенная борьба партий. Хазарский каганат в это время уже клонился к своему упадку. Государство это было многоплеменное. Население его, в том числе и сами хазары, вело полукочевое, полуоседлое хозяйство. Вместе с тем Хазария являлась центром самых широких торговых связей с Киевской Русью. Византией, Иваном и Средней Азией. Из рассказа Ибн-Хордадбеха мы знаем, что а IX веке через Хазарию пролегал далекий торговый путь из арабской Испании в Китай.

Экспедиция, посланная в 40-х годах этого века халифом ал-Васиком для отыскания северной стены, якобы построенной Александром Македонским, была направлена сначала именно в столицу Хазарии Итиль. Описание ее путешествия дал ее руководитель Саллам, по прозванию Переводчик. Из его рассказа мы видим, что в Итиле хазарское правительство дало экспедиции проводников, приведших ее, по-видимому, к воротам Великой китайской стены. Эти торговые связи поддерживали как местные, так и приезжие купцы. Аристократия Хазарии вместе с хаканом приняла иудейскую религию и объявила ее государственной, но не смогла сделать ее господствующей даже в собственной столице. Социальная опора этой аристократии к X веку сильно ослабела. Подчиненные народы стали все более освобождаться из-под господства хазар, в самой Хазарии быстро усиливался славянский элемент, а с другой стороны крепла мусульманская партия.

В Хазарии было много мусульман, в частности мусульманских купцов и ремесленников. Известно, что на службе у хакана находилась наемная гвардия из мусульман, главным образом, хорезмийского происхождения. В столице Хазарии был особый, назначенный правительством, судья для мусульман, была мечеть с минаретом ¹³⁹. Это мусульманское войско, имевшее формальный договор с хаканом, не могло быть использовано в войне против их единоверцев-мусульман. До описываемых событий это обстоятельство не имело особого значения. Главное мусульманское государство, соседившее с Хазарией, был Хорезм, находившийся с ней в дружественных отношениях и имевший общего врага в лице огузов. Но принятие мусульманства булгарами совершенно меняло положение дела. Булгарский царь приобретал в лице хазарских мусульман верных союзников. Хазарский мусульманин оказался даже послом царя к халифу.

Царь булгар понимал, что халиф не может оказать ему никакой военной помощи. Самое большее, что он мог сделать в этом отношении, [32] это помочь построить крепость. Но признание халифа своим главой придавало большой авторитет власти булгарского царя в глазах и его подданных и соседних народов. К тому же оно давало возможность Булгарии покончить с зависимостью от государства Саманидов и Хорезма, облегчало союз с огузами, даже если бы они не приняли ислама.

Итак, через 70 дней после отъезда из Джурджании посольство прибыло к царю булгар. Порядок встречи и дальнейший ход событий был следующий.

«На расстоянии дня и ночи пути» от ставки царя послов встретили высланные вперед четыре царя-князя, братья и сыновья царя булгар ¹⁴⁰.

12 мая 922 г., в воскресенье, посольство прибыло в ставку царя булгар.

Три дня - 13, 14, 15 мая - царь собирал «царей», «предводителей» и знать своего государства. В это же время он вел переговоры с Ибн-Фадланом о форме хутбы и о различных обрядах. Ибн-Фадлан настаивал на введении обряда чтения одной икамы, как было принято в Багдаде, вместо двойной икамы по обычаю Средней Азии. Он занимался также усердными наблюдениями природы новой страны, расспросами царя, муэззина и других местных жителей (в том числе жившего здесь портного из Багдада).

16 мая, в четверг, состоялось торжественное облечение царя булгар властью. Развернули два знамени, оседлали лошадь привезенным из Багдада седлом, надели на царя официальное черное одеяние аббасидских вельмож «савад» ¹⁴¹ и тюрбан. Руководил всем этим посол Сусан ¹⁴². Далее состоялось торжественное чтение писем халифа, везира и Назира ал-Харами. Чтение первых двух писем царь и все присутствующие, по приглашению Ибн-Фадлана, выслушали стоя. После этого Ибн-Фадлан вручил подарки царю и его жене.

В тот же день, «через какой-нибудь час» был дан парадный банкет с тостами в честь халифа.

17 мая, в пятницу, очевидно, произошло первое богослужение, когда была провозглашена новая хутба с новым мусульманским именем царя и с титулом «клиент повелителя правоверных» ¹⁴³.

19 мая, в воскресенье, «когда прошло три дня после прочтения письма и вручении подарков» ¹⁴⁴, царь вызвал к себе Ибн-Фадлана, бросил перед ним письма халифа и везира и устроил бурную сцену по поводу недоставленных 4000 динаров. Он требовал эти деньги с Ибн-Фадлана, как единственного ответственного лица в посольстве.

После этого царь приказал вновь ввести среднеазиатский обряд двойной икамы. Возмущенный этим, Ибн-Фадлан сделал хатибу выговор.

Царь призывает к себе все посольство и устраивает своеобразный «диспут», подсказанный ему его советниками из среднеазиатского духовенства. Показав послам всю «гнусность» совершенного ими поступка - недоставления 4000 динаров, - царь на этом основании отказывается принять от них багдадский мусульманский обряд и остается при среднеазиатском. Это объясняется тем, что введение единичной или удвоенной икамы влекло за собой принятие также всей системы обрядов [33] шафиитского или ханифитского толков. Между тем для царства булгар сохранение ханифитского обряда было необходимо ввиду уже установившихся тесных торговых и культурных связей со странами Средней Азии. В стране булгар жили среднеазиатские купцы, были даже женщины-хорезмийки ¹⁴⁵. В результате такой перемены в настроении царя авторитет халифского посольства был поколеблен. Однако, не желая окончательно порывать с халифом, царь в дальнейшем оказывает особое внимание Ибн-Фадлану и называет его «Абу-Бекр Правдивый» ¹⁴⁶.

Уже значительно позднее царь в разговоре с Ибн-Фадланом утверждал, что деньги халифа, как таковые, были ему, собственно, не нужны, так как для постройки крепости у него самого было достаточно серебра и золота. Он хотел лишь получить благословение от денег повелителя правоверных, потому что средства халифа «берутся из дозволенных [религиозным законом] источников» ¹⁴⁷. Эти слова имели не только дипломатическое значение, но выражали действительное «магическое» представление царя о халифе. В другом месте царь выражает свой страх перед проклятием халифа ¹⁴⁸.

После описанных событий, приблизительно до середины июня, Ибн-Фадлан оставался в ставке царя около Трех Озер (ныне озера Чистое, Курышевское и Атманское), наблюдал в соседних лесах змей, ездил с царем верхом смотреть на кости умершего великана, наконец, проводил время на базаре на берегу реки Атыл. Здесь же, на берегу этой реки, в одну из пятниц он наблюдал и знаменитое сожжение умершего руса ¹⁴⁹.

Между тем в Хазарии произошли большие события. Весть о прибытии в страну булгар посольства калифа и об окончательном утверждении там ислама вызвала большое возбуждение, прежде всего среди местных мусульман. Главными агитаторами оказались представители мусульманского духовенства, особенно, по-видимому, муэззины местной мечети. Однако, несмотря на наличие значительной мусульманской партии, опиравшейся на военную силу, правительство хакана чувствовало себя достаточно крепким, чтобы принять репрессивные меры. Так как на основную причину волнений - посольство халифа к царю булгар - ссылаться было нельзя, то хакан выдвинул в качестве предлога разрушение мусульманами синагоги ¹⁵⁰ в каком-то Дар-ал-Бабунадж. Персидский характер второй части этого названия указывает на то, что это было предместье или квартал в одном из городов Ирана или, может быть, в самом Багдаде; Ибн-Фадлан говорит о нем, как о чем-то хорошо известном его читателям ¹⁵¹.

Итак, царь хазар «приказал, чтобы минарет [в столице Хазарии] был разрушен, казнил муэззинов и сказал: «если бы, право же, я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной неразрушенной синагоги, я обязательно разрушил бы [и] мечеть» ¹⁵². Было это, как говорит Ибн-Фадлан, в 310 г. хиджры. Как сказано, посольство прибыло к царю булгар 12 мая 922 г., а год 310 начался только что перед этим - 1 мая. Значит, описанные события произошли как раз во время пребывания [34] посольства в стране булгар, летом 922 г., причем тут же Ибн-Фадлан о них и узнал.

Объяснение хакана, почему он не разрушил также и мечеть, отчасти, вероятно, правильно. В другое время разрушение мечети в Хазарии, может быть, и не произвело бы особого впечатления в халифате, но теперь, когда взоры Багдада как ни как были обращены на далекий север, могли последовать большие репрессии против иудейского населения. Но была, конечно, и другая, более важная причина. Разрушение мечети привело бы к крайнему обострению конфликта и могло вызвать серьезное восстание мусульман в самой Хазарии.

Тем временем царь булгар быстро завершал исламизацию. Как уже было сказано, прибывшее 12 мая 922 г. на север посольство халифа застало царя булгар в его ставке около Трех Озер, в расстоянии нескольких километров от Волги. В конце июня или в июле царь отправился от этих Трех Озер на север, к небольшой речке Джавшыр, и потребовал, чтобы булгарские племена отправились туда вместе с ним. Там, по-видимому, должно было произойти окончательное всенародное принятие ислама. Посольство, конечно, поехало с царем. Вот что мы узнаем об этом из сохранившегося текста Ибн-Фадлана:

«И отъехал царь от воды, называемой Хеллече ¹⁵³, к реке под названием Джавшыр и оставался около нее два месяца. Кроме того ¹⁵⁴, он захотел, чтобы произошла перекочевка [племен], и послал за народом, называемым суваз, приказывая им перекочевать вместе с ним. [Они] же отказали ему. И [они] разделились ¹⁵⁵ на две партии. Одна партия - с [разным] отребьем ¹⁵⁶ и над ними [еще раньше] провозгласил себя [самозваным] князем [некто] по имени Вырыг ¹⁵⁷. И послал к ним царь и сказал: «Воистину, Аллах могучий и великий даровал мне ислам и верховную власть повелителя правоверных, и я - раб его [Аллаха], и это - дело, которое он возложил на меня, и кто будет мне противоречить, того я поражу мечом». - Другая же партия была вместе с князем из [кочевого] племени ¹⁵⁸, которого называли князем [племени] эскэл ¹⁵⁹. Он был у него в повиновении, хотя еще не принял ислама ¹⁶⁰. - Когда же он [царь] послал им [первой партии] это послание, то [они] напугались его намерения и все вместе поехали совместно с ним к реке Джавшыр» ¹⁶¹.

Из этого рассказа видно, что среди суваз и булгарских племен против принятия ислама действовала целая партия. Основная масса племени суваз отказалась ехать вместе с царем. Во главе недовольных стал некто Вырыг, который, по словам Ибн-Фадлана, самовольно провозгласил себя князем. Участников этой партии Ибн-Фадлан называет «отребьем». В других местах своего сочинения словами этого же корня он [35] обозначает бедняков из свободного населения огузов, в том числе и «самого жалкого» из членов «совета» у огузов ¹⁶². Вот тут-то царю и пришлось впервые прибегнуть к авторитету «верховной власти повелителя правоверных». Ссылаясь «на эту мнимую власть, он угрожал непокорным мечом и заставил их повиноваться.

Название племени «суваз», вместо булгарской формы «сувар», нельзя объяснить ошибкой переписчика, поставившего лишнюю точку над арабской буквой «р» ¹⁶³. Это «з» не может быть также отражением произношения среднеазиатских тюрок, окружавших Ибн-Фадлана. Хотя, как известно, булгаро-чувашскому «р» соответствует в других тюркских языках «з», но в этих последних имеется также и звук «р», а потому спутники Ибн-Фадлана, тюрки из Средней Азии, все же не стали бы произносить местное название племени «сувар» или реки «Джавшыр», как «суваз» и «Джавшыз» ¹⁶⁴. Следовательно, у Ибн-Фадлана мы имеем здесь передачу местных диалектальных различий, причем форма «суваз» соответствует современному названию чуваш - «чаваш».

Надо полагать, что после угроз булгарского царя за ним последовала лишь часть племени суваз, вероятно, главным образом знать. Основная же масса отказалась принять ислам и постепенно стала переходить в более отдаленные места на запад, на правый берег Волги. Эта часть и сохранила прежнее название сувас-чуваш. Оставшаяся часть составила основу населения княжества Сувар и в дальнейшем слилась с булгарами ¹⁶⁵.

Ибн-Фадлан пишет, что царь булгар пробыл у реки Джавшыр два месяца. Так как он приводит точные данные о глубине этой реки и описывает окружающую местность ¹⁶⁶, то ясно, что он сам там был. Что происходило на этой реке, мы не знаем, так как Мешхедская рукопись является сокращением и к тому же конец ее утерян.

Установить сколько-нибудь точно время отъезда посольства невозможно. Ясно лишь одно, что Ибн-Фадлан на севере не зимовал. С другой стороны, рассказывая со слов местных жителей о коротких днях зимой, он добавляет: «И мы [посольство] не покинули [этой] страны, пока ночи не удлинились, а дни не сократились» ¹⁶⁷. Из общего политического положения явствует, что посольство не могло возвращаться через Хазарию, а ехало прежним путем через страну огузов. Это подтверждают и слова Этрэка, что он даст ответ халифу по вопросу о принятии ислама при обратном проезде посольства ¹⁶⁸. Несомненно, Ибн-Фадлан постарался побывать у него на обратном пути. Так как пребывание у реки Джавшыр продолжалось два месяца, а обратный путь до Джурджании без остановок должен был занять тоже два месяца, то в Хорезм посольство прибыло к концу октября или позже.

Мы видели, что в свое время посол царя ‘Абдаллах сын Башту прибыл в Багдад в мае 921 г. и, очевидно, зимовал в Средней Азии. Надо полагать, что и посольство на обратном пути тоже зимовало в Хорезме и приехало в Багдад весной 923 г. На этот раз путь его лежал, вероятно, не через Бухару, а от Джурджании прямо на юг, через Кара-Кумы к городу Ниса (около нынешнего Ашхабада). Кроме общего соображения, [36] что посольству в сущности незачем было снова заезжать в Бухару, мы имеем и более конкретное указание на этот путь.

Ибн-Фадлан сообщает, что на расстоянии одного дня пути от Джурджании находилось селение Ардакуа ¹⁶⁹. Ал-Мукаддаси ¹⁷⁰ дает вышеупомянутый маршрут пути от Джурджании на город Ниса в северном Иране, причем у него Ардакуа оказывается как раз первой остановкой на этом пути. Об этом селении Ибн-Фадлан пишет: «Население его называется кардалийцы. Их разговор похож на кваканье лягушек»; они отрекаются от халифа ‘Али в конце каждой молитвы ¹⁷¹. Слышанный им разговор хорезмийцев он характеризует как крик скворцов. Надо полагать, что о «кваканьи» кардалийцев Ибн-Фадлан сообщает по личным впечатлениям, а не со слов какого-либо хорезмийца. Слышать же речь кардалийцев он мог лишь на месте, в Ардакуа, а не во время своей зимовки в Джурджании, когда даже и местные жители не показывались на базарах и улицах города. Иначе говоря, он, по-видимому, проезжал через Ардакуа ¹⁷².

Так или иначе, весной 923 г. посольство возвратилось в Багдад. Привезло оно не очень веселые вести. Ничего из задуманных планов не было выполнено. Правда, саманидский эмир оказал посольству всяческое содействие и почет, царь булгар - еще больший. Но для политики халифского правительства результаты равнялись нулю. Огузы ислама не приняли, царь булгар, не получив денег на постройку крепости, изверился в оказании ему халифом помощи и предпочел сохранить тесную связь со Средней Азией. В Хазарии мусульманская партия подверглась репрессиям и была временно подавлена.

Участники посольства сваливали друг на друга ответственность за неудачу. В известном нам тексте сочинения Ибн-Фадлана во многих местах сквозит стремление оправдать себя, показать активность своих действии, свою непричастность к ошибкам, подчеркивание того, что он, Ибн-Фадлан, предостерегал своих спутников от этих ошибок ¹⁷³ или волей-неволей вынужден был действовать по их настоянию ¹⁷⁴. Эти места, как и описания официальных приемов, где Ибн-Фадлан подчеркивает свою заботу о поддержании престижа повелителя правоверных ¹⁷⁵, несомненно, взяты из его официального отчета, как секретаря посольства, халифскому правительству.

Но все это никого из придворных уже не интересовало. Умы были заняты другими «событиями». В истекшем 310 году ¹⁷⁶ в Омане была поймана огромная рыба, из которой было извлечено 500 кувшинов жиру. Часть ее была привезена в Багдад на показ халифу ал-Муктадиру. [37] «Право же, - передает рассказчик, - челюсть рыбы подняли вверх и внесли через окно, так как она не вводила в дверь» ¹⁷⁷.

Таким образом, Ибн-Фадлану ничего более не оставалось делать, как подробно описать все, «что он видел собственными глазами со времени своего выезда из Багдада и до того, как он возвратился в него» ¹⁷⁸. Для привлечения внимания читателей он передавал здесь также некоторые северные легендарные рассказы, в том числе об огромной рыбе. Но все было напрасно. Его правдивый рассказ не мог конкурировать ни с муравьем на железной цепи, ни с черепом рыбы в Йемене, внутрь которого рассказчик сам лично входил, выпрямившись, не нагибаясь, через одно глазное отверстие и выходил через другое ¹⁷⁹. Книга его была забыта, потом погибла и сохранилась лишь в Средней Азии в сокращенном виде и в частичных пересказах.

Но дипломатическая история посольства на этом не кончилась. Несколько лет спустя, еще при жизни ал-Муктадира, который умер в 932 г., в Багдад явились гости с далекого севера - целое посольство во главе с самим сыном царя булгар. Они направлялись на поклонение в Мекку, но привезли с собой для ал-Муктадира «знамя, савад и деньги» ¹⁸⁰. Ал-Мас‘уди, который сообщает об этом событии, непосредственно перед этим рассказывает о драгоценных шкурах черных буртасских лисиц, причем, по его словам, цари старались обязательно приобрести себе кафтаны и мантии, подбитые «этими черными буртасскими лисицами» ¹⁸¹. Естественно предположить, что булгарское посольство привезло «савад» ¹⁸² именно из таких лисиц ¹⁸³. Знамя, привезенное посольством, соответствовало двум знаменам, привезенным в свое время на север Ибн-Фадланом. Деньги означали дань булгарского царя, как «клиента повелителя правоверных». Таким образом, это было ответом на посольство халифа 922 г.

Особого впечатления в Багдаде приезд гостей не произвел. Ал-Мас‘уди, обычно столь хорошо осведомленный, замечает лишь, что булгарский царь в 310 г. принял, ислам благодаря виденному им сну. Таково было, вероятно, официальное объяснение рвения царя к исламу. Но о посольстве халифа на север, об Ибн-Фадлане и его сочинении ни ал-Мас‘уди, ни кто-либо другой из писателей того времени не упоминает ни одним словом.

Приезд булгарского посольства не имел политических последствий, как не имело их и посольство халифа к царю булгар 921-922 гг. Как уже указывалось, ни один из широко задуманных планов халифата, связанных с посольством, не был осуществлен.