Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ИОГАНН ФИЛИПП КИЛЬБУРГЕР

КРАТКОЕ ИЗВЕСТИЕ О РУССКОЙ ТОРГОВЛЕ,

КАК ОНА ПРОИЗВОДИЛАСЬ В 1674 Г. ВЫВОЗНЫМИ И ПРИВОЗНЫМИ ТОВАРАМИ ПО ВСЕЙ РОССИИ.

СОЧИНЕНО ИОГАННОМ ФИЛИППОМ КИЛЬБУРГЕРОМ

KURZER NACHRICHT VON DEM RUSSISCHEN HANDEL; WIE SELBIGER MIT AUS- UND EINGEHENDEN WAAREN 1674 DURCH GANZ RUSSLAND GETRIEBEN WORDEN; AUFGESETZT VON JOHANN PHILIPP KILBURGER

ОБЪЯСНЕНИЯ И ДОПОЛНЕНИЯ
к русскому переводу сочинения Кильбургера.

ОБЪЯСНЕНИЯ И ДОПОЛНЕНИЯ 1

К ПРЕДИСЛОВИЮ

Отношение русских к торговле, как к роду занятия, было весьма благоприятно, и еще в первые века существования русского государства великие князья учитывали большое значение торговых сношений, которые в следующие столетия неуклонно развивались, по мере приложения труда к использованию природных богатств страны. Ко времени кончины Грозного размеры торговли были уже настолько велики, по сравнению с торговлей других государств, что иностранцы отзывались о ней, как «о большой торговле, или мене со всеми народами», служившей [246] к обогащению страны 2. Русский народ, несомненно, обладал способностями к торговой деятельности, и Кильбургер вполне прав, что все русские, знатные и простые, любят торговать. Поэтому нельзя согласиться с Рейтенфельсом (1671-1673 г.г.), что «занятие торговлей или какими-либо иными пристойными ремеслами дворяне почитают ниже своего достоинства» 3. Подобного взгляда не могло существовать, когда сам царь был первым купцом своей страны. Крижанич (1661-1676 г.г.) и объясняет нам, что только «некои люди на время (порою) говорят: владетелем и племенитым людем торгование не быть лепо, ни пристойно. Али треба ость знати: яко торговство само по себе есть честно и годно, а нечестна есть мерзкая лакомость, кая часто вкупе ходит с торговством» 4. Родес (которому следует в этом Кильбургер) совершенно ясно указывает на господствующее значение торговли в московском государстве и на скромные жизненные запросы русского торговца, старавшегося даже из ничтожной вещи извлечь выгоду 5. Олеарий тоже подметил, что русские «в общем живут плохо, и у них немного уходит на их хозяйство... Большинство, особенно простонародье, проживает весьма немного» 6. С этим вполне согласуется показание Главинича (1661 г.), что в «московском народе такая [247] выносливость к труду и голоду, какой нет ни у одного из других народов... довольствуются одним хлебом, солью да водой» 7.

Размерь лавок в г. Москве было очень малым. По данным 1626 г. в Китай-городе преобладали лавки незначительной величины:

15 помещений было в 3¾ — 1¾ лавки.

63 помещений было в 1 ½ — 13/8 лавки.

307 помещений было в 1 лавку.

76 помещений было в ⅞ — ¾ лавки.

328 помещений было в ½ лавки.

27 помещений было в ½ — ½ лавки.

Одна же лавка со времени Феодора Ивановича = 2 на 2 ½ сажени 8. Это ярко иллюстрирует слова Кильбургера, что «из одной амстердамской лавки можно сделать десять и более московских». Такая дробность лавок обратила на себя внимание и Корнилия де Бруина, бывшего при Петре I в России: «А так как народу в Москве великое множество, то для лавочек их но этим улицам они должны довольствоваться небольшими помещениями, которые вечером и запирают, уходя домой» 9.

Характер русских купцов не нравился иностранцам. Барберини (1565 г.) предупреждал, чтобы торгующие с русскими были очень осторожны, потому что русские умеют обманывать и подменивать лучшие товары худшими 10. «Иностранцам, жаловался Герберштейн, они продают каждую вещь гораздо дороже, так что за то, что при других обстоятельствах можно купить за дукат, они запрашивают 5, 8, 10, иногда 20 дукатов. Впрочем и сами они в свою очередь иногда покупают у иностранцев редкую вещь за 10 или 15 флоринов, а на самом деле она вряд ли стоит 1 или 2 флорина» 11. Таким образом, иностранцы и русские в одинаковой мере умели надувать друг [248]друга. Несмотря на это, почти каждый путешественник считал своею обязанностью указать, что русский «народ по природе склонен в обману» 12; другие иностранцы только повторяют эту же мысль: русский народ «от природы склонен ко лжи, обману и всякого рода порокам» 13. Один ремесленник в Москве ловко надул в 1661 г. Главинича, украв большую часть ваты, данной ему для шитья одеяла 14, и, как кажется, можно верить словам Якова Рейтенфельса, что в России «сильно господствует ныне обман и подкуп» 15. Но нельзя согласиться с свидетельствами тех иностранцев, которые думали, что «русский народ чрезвычайно туп» 16 и не может вести заграничной торговли, вследствие «природнаго своего неспособия и тупа разума» 17. Путешественники могли бы только говорить об отсутствии у русских известной гибкости ума, но отрицать у них наличность умственных дарований могли только те иностранцы, которые были лишены способности верно и беспристрастно отнестись к пониманию духа чуждого им народа. Поэтому отзывы о русских таких умных и наблюдательных путешественников, как Олеарий, весьма выгодно отличаются от других иностранных известий. Он писал: «Что касается ума, русские, правда, отличаются смышленостью и хитростью, но пользуются не для того, чтобы стремиться к добродетели и похвальной жизни, во чтобы искать выгод и пользы и угождать страстям своим... Их смышленость и хитрость, наряду с другими поступками, особенно выделяется в куплях и продажах, так как они выдумывают всякие хитрости и лукавства, чтобы обмануть своего ближнего. А если кто желает их обмануть, то у [249] такого человека должны быть хорошие мозги... того, кто их обманет, они хвалят и считают мастерами. Поэтому как-то несколько московских купцов упрашивали голландца, обманувшего их в торговле на большую сумму, чтобы он вступил с ними в компанию и стал их товарищем по торговле», с целью научиться от него искусству обмана 18. Этот поступок со стороны купечества был весьма удачным шагом для улучшения постановки своей торговли, потому что трудно остеречься обмана, когда неизвестна сама его система. Но, конечно, русские тут более стремились не к обеспечению себя от обманов, а к тому, чтобы обманывать других.

Сами русские не раз попадались в ловушки, расставленные иноземцами, особенно голландцами. Так, например, при Михаиле Федоровиче один ярославец, желая продать свой меховой товар непосредственно в Амстердаме, чтобы сохранить наиболее прибыли, отправился из Риги туда на корабле, но должен был, не найдя покупателей, вернуться морем же в Архангельск, где тотчас купили у него, даже по высокой цене, весь товар те самые голландцы, которые ехали вместе с ним из Амстердама, откровенно заявив, что они устроили стачку в Амстердаме для того, чтобы русские не ездили туда и тем не отнимали у них прибыли. В то же царствование ездил за границу гость Наз. Чистой с шелком-сырцом, и иностранцы тоже нарочно не купили у него шелка, но, когда он вернулся с ним в Архангельск, купили его полностью 19. И подобных случаев отношения иностранцев к русским было много, а это вело к тому, что русские торговцы не могли жить за границей и именно вследствие главным образом «немечского завидения и злобы, кою суть многи наши отведали». Также несомненно, что «инородны торговцы лехко нас перехитряли и обмамляли нещадно во всяко время» 20, и, не ошибаясь, можно сказать, что со стороны западных европейцев было больше обмана в торговле, чем со стороны русских. И русским приходилось клин клином выбивать! Торгуя с иноземцами, они, благодаря своей большой восприимчивости, [250] быстро перенимали их торговые сноровки, особенно если они касались обмана. Голландцы в этом отношении были их хорошими учителями, и это влияние голландцев заметил Коллинс, который нехорошо отзывался о русских: они «вообще лукавы, не держат мирных договоров, хитры, алчны, как волки и с тех пор, как начали вести торговлю с голландцами, еще более усовершенствовались в коварстве и обманах» 21. Но, вероятно, русские скоро превзошли своих невольных учителей, потому что в 1660 г. царский комиссар Иван Гебдон писал из Голландии, что голландцы боятся обманов со стороны русских, так как «во всякой русской товар такой оман, что стидно слышеть, не токмо видеть», и голландцы даже жаловались на это своим властям 22. Особенно характерную бытовую картину приемов русской торговли в самой Москве дает Павел Алеппский: «В большей части лавок есть маленькие мальчики... при продаже они нас надували хуже, чем их старшие... большинство этих мальчивов — невольники, турки и татары из тех, которых берут в плен донские казаки; мы узнавали их по их глазам, лицам и волосам... При покупке мы часто одерживали верх над взрослыми людьми, но эти мальчики оставляли нас в дураках, и мы были против них бессильны. Один еврей... говорил нам..., что евреи превосходят все народы хитростью и изворотливостью, но что московиты и их превосходят и берут над ними верх в хитрости и ловкости» 23. Вообще Стрюйс верно выразился о русских, что «обман в [251] торговле слывет у них хитрой штукой и делом умным» 24. Того же мнения был и Корб (1698 г.) 25.

Понятно, что иностранцы не могли быть беспристрастны в своих отзывах о характере русских. Часто, входя лишь во внешнее соприкосновение с русскими, они получали неблагоприятное впечатление о них по единичным поступкам, свидетелями которых они были. Более сблизиться с ними не позволяла национальная и религиозная рознь. Сами русские не любили иностранцев, которые в свою очередь называли «русский народ самым недоверчивым и подозрительным в мире» 26. Русская подозрительность резко бросалась в глаза путешественникам. По сообщению Павла Алеппского, все русские, от мала до велика, были коварны: «ни одному чужестранцу ни о каком предмете ничего не сообщают ни хорошего ни дурного, так что, когда наш владыка патриарх спрашивал их, от вельмож и священников до простолюдинов, о делах царя, то никто из них ничего не говорил, кроме слова ”не знаем”, даже дети», и никто не смел рассказывать чужеземцам о государственных и своих делах 27. Эту скрытность русских подметил и Рейтенфельс, который рассказывает, что иностранных послов «посещают почетные русские сановники, беседуют о разных предметах, и, если разговор коснется их отечества, с некоторым преувеличением в хорошую сторону, но с таким умением, что возвратившиеся иностранцы по совести не могут похвалиться знанием настоящего положения дел в Московии» 28.

Но, ознакомившись с вышеприведенными нелестными отзывами иностранцев о русских, было бы ошибочно думать, что [252] ни один путешественник не заметил положительных качеств великого русского народа и не распространил понятия о части на целое. Мы уже знаем, что Олеарий признавал за русскими ум и смышленость. Рейтенфельс, который называет русских льстивыми, подозрительными, трусливыми, жестокими, обманывающими, в то же время указывает на беспримерную благотворительность русских к бедным, на твердость духа в несчастии, равнодушие в счастии, на надежду во всем на Бога 29. По «Описанию Московии» (1663-1664 г.г.), русские «хитры и не лишены ума» и хотя «в высшей степени вероломны», но «не имеют недостатка в дарованиях» 30. Особенно верно подметил русские качества Вимен да Ченеда (1657 г.): «русские некоторые лживы, вороваты, но в деревнях нет таких испорченных нравов, как в городах и среди богачей» 31. Но, очевидно, Кампензе (1523-1524 г.г.) преувеличивал, говоря, что «обмануть друг друга почитается у них ужасным и гнусным распутством» 32. [253]

Торговые операции русских вызывали справедливое удивление иностранцев. Русскому купцу при тяжелых и неблагоприятных условиях, вызываемых московскою жизнью, приходилось всячески ухитряться, чтобы удачно вести свои дела. Олеарий слегка раскрывает нам систему русской торговли: «Торговцы хитры и падки на наживу. Внутри страны они торгуют всевозможными необходимыми в обыкновенной жизни товарами. Те же, которые с соизволения его царского величества путешествуют по соседним странам, как-то: по Лифляндии, Швеции, Польше и Персии, торгуют, большею частью, соболями и др. мехами, льном, коноплей и юфтью. Они обыкновенно покупают у английских купцов, ведущих большой торг в Москве, сукно по 4 талера за локоть и перепродают тот же локоть за 3 ½ или 3 талера и все-таки не остаются без барыша. Делается это таким образом: они за эту цену покупают один или несколько кусков сукна с тем, чтобы произвести расплату через полгода или год, затем идут и продают его лавочникам, вымеривающим его по локтям, за наличные деньги, которые они потом помещают в других товарах. Таким образом они могут с течением времени с барышом 3 раза и более совершить оборот своими деньгами» 33. [254]

Но приведенный Олеарием пример все-таки не вполне объясняет слова Кильбургера, что «русский тот товар, который он приобрел на архангельской ярмарке, тотчас опять им может продать с прибылью на наличные деньги». По Олеарию, купец некоторое время, а то и целый год, производит обороты, выручая тем капитал, а по Кильбургеру, он «эти же заграничные товары тотчас так дешево продает опять немцам», что те везут их без убытка обратно. Немцам это казалось невероятным, а между тем оно легко объясняется характером русской торговли. В самом деле, будучи хорошо знаком с русским внутренним рынком, а также пользуясь тем главным своим преимуществом, что иностранцы были лишены возможности непосредственно стать в сношения с русским промышленником, русский купец, с затратой наименьшего капитала, накупив русские произведения страны, отправлялся к иностранцам менять их на заграничные товары, причем, зная истинную стоимость своего товара, ценил его гораздо выше заплаченной им суммы. Но так как иностранцы требовали много [255] русского товара, то взамен его в свою очередь давали так много заграничного товара, что его нельзя было с желательной выгодой продать русскому потребителю, который был в общей своей массе экономически несостоятелен и невзыскателен в жизни, довольствуясь небольшим. Оттого и в Москве можно было купить заграничные товары по такой же цене и даже дешевле, как и в Италии, Франции, Персии и др. странах, т. е. предложение их превышало спрос 34. Учитывая это, а также дороговизну перевозки, затрату труда и времени (при чем товар легко мог даже залежаться) и вообще коммерческий риск, русский купец, стремясь получить наибольшую выгоду, и совершал именно тот ловкий прием, сути которого никак не могли понять иностранцы. Именно он, не теряя времени, полученные в промен заграничные дорогие товары: шелк, стриженный бархат и пр., предлагал купить тем же иностранцам, от которых их только что выменял, и при том по более низкой цене, чем сам их принял; иностранцам был прямой смысл их взять и снова променять по высокой цене другому русскому на нужные им сырые произведения русской страны или же, если нет уже желающих, отвезти свои же товары, не терпя никакого убытка, домой и там продать их с прибылью; они так и делали; но, получая от русского свои же товары, иностранцы не могли дать за них тех же заграничных товаров, так как русский потому и возвращал их, что они ему не были нужны, при чем ради этого даже терпел для себя убыток, отдавая их по меньшей цене, что и изумляло иноземцев; таким образом, принимая обратно свой атлас, бархат и прочее, заграничному купцу ничего другого не оставалось, как уплатить русскому деньгами, что именно и хотел русский, потому что деньги для него представляли наиболее выгодное помещение своего капитала и давали ему возможность успешнее и гибче вести свои торговые дела. И при всей этой длительной операции русский все-таки оставался в выгоде, потому что он был в состоянии играть на понижение до такой суммы, которая равнялась бы той, которую он затратил, запасаясь отечественными товарами, а так как он умел их выгодно покупать, он мог играть на большое [256] понижение, довольствуясь даже небольшой прибылью. Русским приходилось пускаться на такие сложные операции для получения денег, потому что иностранцы вели с русскими «по большей части» 35 или «почти исключительно» меновую торговлю 36 и редко и неохотно совершали денежные сделки, так как им это было невыгодно; кроме того, раз иностранец прибыл со своими заграничными товарами, ему было даже убыточно расплачиваться деньгами, так как он был бы принужден свои же товары отвозить обратно. И вот русский поневоле должен был брать малоинтересные для него чужеземные материи, но, продавая их тут же тому же или другому иностранцу, силой обстоятельств заставлял заморских купцов расплачиваться уже деньгами.

Так смышленый русский купец, незаметно для иностранцев и против их желания, добивался посредством хитрой торговой операции того, что иноземцы ему платили за его товар деньгами. Вполне верно поэтому путешественники писали, что русский человек отличается «самостоятельностью и упрямством» 37, что купцы «весьма способны к торговым делам и крайне искусны во всякого рода хитростях и обманах» 38 и «в делах торговых хитры и оборотливы» 39. И это несмотря на то, что, как жаловались в то время, «самыя аритметики и чисельныя уметели не учатся наши торговцы» «и потому не умеют разценить таковых преторгов, кои ся ведут на много сот тысучь» 40.

Текст воспроизведен по изданию: Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича // Сборник студенческого историко-этнографического кружка при Императорском университете Св. Владимира, Вып. VI. Киев. 1915

© текст - Курц Б. Г. 1915
© сетевая версия - Strori. 2013
© OCR - Андреев-Попович И. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Университет Св. Владимира. 1915