Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:
Ввиду большого объема комментариев их можно посмотреть здесь (открываются в новом окне)

ИОГАНН ФИЛИПП КИЛЬБУРГЕР

КРАТКОЕ ИЗВЕСТИЕ О РУССКОЙ ТОРГОВЛЕ,

КАК ОНА ПРОИЗВОДИЛАСЬ В 1674 Г. ВЫВОЗНЫМИ И ПРИВОЗНЫМИ ТОВАРАМИ ПО ВСЕЙ РОССИИ.

СОЧИНЕНО ИОГАННОМ ФИЛИППОМ КИЛЬБУРГЕРОМ

KURZER NACHRICHT VON DEM RUSSISCHEN HANDEL; WIE SELBIGER MIT AUS- UND EINGEHENDEN WAAREN 1674 DURCH GANZ RUSSLAND GETRIEBEN WORDEN; AUFGESETZT VON JOHANN PHILIPP KILBURGER

ОБЪЯСНЕНИЯ И ДОПОЛНЕНИЯ
к русскому переводу сочинения Кильбургера.

К ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

К главе I

О монете сообщают многие иностранцы 648, но Кильбургер дает более стройную схему монетной системы. Так как ему было известно сочинение Котошихина, приведем для сравнения из него соответствующую выдержку: «А делают деньги серебряные, мелкие: копейки, на одной стороне царь на коне, а на другой стороне подпись: «царь и великий князь» имя царское и титла самая короткая; денги, половина копеек, на одной стороне человек на коне с саблей, на другой подпись царская такая ж что и на копейках; полушки, четвертая доля копеек, денег половина, на одной стороне голубь, а на другой написано: «царь» из ефимочного серебра, ежегодь. А привозят ефимки и серебро, прутовое и тянутое, к Архангельскому городу из Галанской земли и из Венецыи и из Любка, и из Амбурга...». Далее Котошихин рассказывает о злополучных монетных мероприятиях царя Алексея, о появлении фальшивых медных денег, причем подозрение пало в подделке «на денежных мастеров, и на серебряников, и на котельников, и на оловянищников, и на иных людей», внезапно разбогатевших 649. Коллинс [370] в мрачных красках описывает последствия вообще неудачных финансовых мероприятий этого царствования: «Московская торговля прошедшим летом была в большом упадке по причине недавней войны, которая лишила купцов пятой части денег, кроме того, что они потеряли от возвышения пошлин. У них силой брали товары за медные деньги, а медные деньги упали сначала от ста до одного, и когда казна снова захотела их вывести, многие разорились, многие повесились, другие пропили свои имущества и померли в пьянстве» 650.

Русские монеты были круглые и продолговатой, овальной формы, потому что бились из проволоки. они были неправильной формы и веса, и даже при Юле (1709 г.) иногда 2 копейки по весу равнялись 3 коп. Полушки ( ½ коп.) уже при авторе Торговой книги не делались, потому что был «им росход мал» 651, а Рейтенфельс (1671-1673 г.г.) заявляет, что полушки прежде были в большом употреблении, «но теперь их более не видно». Олеарий рассказывает, что, так как русские деньги «очень мелки, то ими трудно вести торг, они легко проваливаются сквозь пальцы; поэтому у русских вошло в привычку, при осмотре и мерянии товаров, брать зачастную до 50 копеек в рот, продолжая при этом так говорить и торговаться, что зритель и не замечает этого обстоятельства». Кильбургер, может быть, под влиянием Олеария, тоже говорит, что русские деньги неприятны, вследствие своих маленьких размеров; по его словам, русские чеканили только копейки, денежки и полушки, а остальные монетные названия были лишь отвлеченными понятиями (как, напр., в Англии фунт стерлингов, в Швеции марка, полумарка), т. е. не in specie. Слово species, прибавляемое к названию монет (специес-рейхсталер, специес-талер), именно и показывает, что эти названия (рейхсталер, талер) были не отвлеченными понятиями, но соответствовали специальным, действительно вычеканенным монетам; именно в таком смысле и нужно понимать упоминание в росписях Кильбургера о ввозе стольких-то тысяч [371] специес-рейхсталеров или специес-дукатов. При Петре I, как пишет Юль, в России чеканились монеты уже всех ценностей.

Для производства медной монеты русские приобретали в Швеции красную медь, а для серебряных — посредством казенной торговли получали у иностранцев серебро и серебряную монету, которую перечеканивали, получая при этом большую прибыль, причем никто не смел торговать в России серебряной иностранной монетой, «не разменяв ее предварительно на копейки... по причине большой выгоды для царской казны». По данным Родеса, перечеканка иностранной монеты (талеров, или, иначе говоря, ефимков) давала царской казне 31 ½ — 32% прибыли 652, по Павлу Алеппскому, эта прибыль = 24 — 28% (реал, стоимостью в 50 коп., равнялся по весу 62-64 коп.), а по Котошихину, даже 58 — 60% (из ефимка получалось 64 коп., а ефимок брался у иностранцев за русские товары и в пошлину по принудительному курсу в 40-42 коп.) 653. Корб писал о русских, что «полновесный империал они обменивают на 50 или 55 копеек, а вычеканивают из одного империала 100, а иногда и 120 коп., как мы убедились в свое время на месте, сравнив вес империала и копеек» 654.

Хотя русские обыкновенно привозили себе «свейскую» медь, но и в России были медные рудники, о которых говорит Кильбургер в IV ч., IV гл. Золотых же и серебряных рудников в России не было, «хотя и в крониках писали, что русская земля на золото и серебро урожайная», а если их и находили, то мало, да и к тому делу русские люди не были «промышлены» , а иноземцы боялись производить розыски и затрачивать свой капитал, опасаясь, что русское правительство может потом отнять у них их рудники 655. Впрочем еще в XVI в. [372] иностранцы говорили, что в России нет серебряных и золотых рудников. Правда, Кампензе (1523-1524 г.г.), упоминая о монете, говорил, что у русских в рудниках «нет недостатка», подразумевая драгоценные рудники 656, но уже Герберштейн отрицал это: «Некоторые писали, что в этой области весьма редко встречается в изобилии серебро... Подлинно, эта область не имеет вовсе серебра, за исключением того, которое... ввозится туда» 657. Иовий прямо утверждал, что у русских нет «рудников золота и серебра», кроме железа 658. Барберини уверял, что в России не было «ни золота, ни серебра, ни меди, ни свинца, ни олова» 659; также по словам Д. Принца (1576-1578 г.г.), русские «не имели никаких рудников: ни золотых ни серебряных» 660; то же самое слышим в 1661 г. от Главинича 661. Но при Якове Рейтенфельсе «недавно» царь позволил нескольким иностранцам осмотреть за Казанью, по направлению к Сибири, горы, где была найдена серебряная и золотая руда 662, а в 1674 г. стряпчий Зиновьев приехал в Архангельск, чтобы ехать в вотчину Кириллова мон., в волость Умбу и другие места для сыска серебряной и золотой руды 663. Крижаничу рассказывали, что при Красном Яру в Сибири нашли серебряную руду, давшую при пробе восьмую часть серебра 664. Но в 1678 г. в Москве был Таннер, который не говорит об этом: «Еще и поныне есть следы, что они когда-то искали золотой и серебряной руды, но напрасно: все золото и серебро, какое только у них есть, ввозится из других стран» 665.

Как известно, русские не имели золотой монеты, а если ее били, то только в торжественных случаях в знак [373] отличия, и ее редко можно было встретить в России (Олеарий, Рейтенфельс). Не упомянув о золотой монете, Кильбургер также не перечислил других менее употребительных монет. Так у нас еще в конце XVII в. в мелочной расценке считали на «пироги», «мортки» и пр., т. е. на денежные знаки равные ⅛ моск. копейки. Что касается «пул», то они бухарского происхождения, и Дженкинсон их встретил в Бухаре; это была медная монета (Poole), и 120 их = 12 английским пенсам, причем чаще расплачивались ими, чем серебром 666. При Герберштейне 60 пул по стоимости были равны московской деньге 667. По рассказу английского путешественника, Ричарда Джемса, бывшего в Архангельске в 1618-1620 г.г., монета, чеканенная в Новгороде с изображением «сабли», раньше называлась «сабляницей», а с перенесением ее чеканки в Москву, — «копейкой»; но у новгородцев (так можно понимать текст Джемса) чеканилась еще монета с булавой, «которую (т. е. булаву) называют меч», и это есть, очевидно, мечевая деньга, и эту монету, по перенесении ее чеканки в Москву, стали называть «деньгой московской» 668.

Кильбургер пишет, что 1 копейка есть 56-ая часть рейхсталера, или же = 1 эру серебряной шведской монете. Такое соотношение выведено Кильбургером согласно тогдашнему курсу, а именно в его время в Москве рейхсталер ходил по 56-57 копеек, как он сам удостоверяет в VI гл. этой же части 669.

Относительно описания русской «полушки», данного Кильбургером, следует указать, что он для этого, несомненно, воспользовался описанием Котошихина, который писал, что на одной стороне полушки изображен «голубь» 670. Между тем, [374] очевидно, Котошихин, как замечает С. Чижов, неправильно назвал голубем изображенного на полушке орла, который однако, действительно, по первому взгляду скорее напоминает голубя, чем орла 671.

Русские при записывании на бумаге денежных счетов иногда пользовались условным обозначением, размещая цифры по клеткам 672. В русских приказах, как пишет Олеарий, было «очень много писцов, пишущих красивым почерком и довольно хорошо обученных, по их способу, счетному искусству. Вместо марок для счета, они употребляют косточки от слив, которые каждый имеет при себе в небольшом кошельке» 673. Однако Кильбургер в числе ввоза упомянул 4 ящика счетных пфеннигов (марок) 674. «Числа они (русские), рассказывает Корб, считают и изображают иным, чем другие народы способом. Они имеют доску, разделенную многими рядами зерен; пользуясь ими они с удивительной скоростью достигают очень высокого и верного итога. Этот способ нисколько не разнится от счетов, которые применяют обыкновенно и другие народы, выражая при помощи разнообразного размещения костяшек различные числа» 675.

К главе II

Вес в России был разнообразен. Гривенка равнялась или фунту (в 96 зол.) или полуфунту (в 48 зол.), и оба эти [375] веса встречаются рядом в одних и тех же памятниках без всякого внешнего различия, но гривенка в 96 зол. употреблялась для взвешивания хмела, олова и др. товаров, а гривенка в 48 зол. — для серебра, золота и пр. 676. Торговец Барберини (1565 г.) определенно говорит, что жемчуг, драгоценные металлы, шелк, пряности и разные мелочи взвешивались в Москве гривенкой в 48 зол. (6 золотников = 1 унции), а крупные вещи — фунтом, в котором было 2 гривенки 677. Зная, что гривенкой в XVII в. называли фунт в 96 зол. и 48 зол. (скаловая гривенка), мы, очевидно, в последнем смысле должны понимать слова Кильбургена, что «Griwencka oder Pfund nennen sie ein ordinaires oder kleines Pfund». Вес одного золотника указан у него (по изданию Бишинга) равным 56-ой части фунта, но это опечатка, так как должно быть — 96-ой части фунта 678. Ричард Джемс (1618-1620 гг.) прямо сообщает, что «золотник есть 96-ая часть фунта, а «гревинка» — фунт 679.

Первоначально русские имели разные весы, но, по указу Алексея, «на Москве и в Великом Новгороде и в иных городах учинен один вес, и велено купити и продавати русским иноземцом в тот один вес, а разных весов, больших и малых, не указано» 680. Кильбургер, однако, не упоминает о всех названиях веса, которые еще в его время знала Россия, напр., об ансыре, которым мерялся шелк, и безмене, которым взвешивался воск; сам Кильбургер в своих [376] росписях европейских товаров считает золото и серебро на литры 681. Русские не знали кантаров, или немецких безменов, с нарезанными на железе числами, с подвижным железным веском и с крючками, висящими на цепях; русский же безмен был «грубый домашний», которым легко было обманывать 682.

Что касается сравнения русского веса с иностранным, то Павел Алеппский сравнил его с турецким: так как русский пуд = 40 фунтам, а 1 ф. = 133 драхмам, то «пуд = полным 13 константинопольских окам» 683. Юль сличил его с датским весом: «Обыкновенный нарвский или шведский фунт, которым взвешивают грубый товар, на один квинтин легче датского фунта, (употребляемого) для взвешивания серебра. Нарвский же или шведский фунт для взвешивания серебра, а также мелкого товара, на 3 лота и один квинтин легче датского фунта для взвешивания серебра. Русский же фунт, как для взвешивания грубого товара, так и для взвешивания серебра, один (и тот же) и на 4 ½ лота легче датскаго, (употребляемого) золотых дел мастерами. Русский фунт содержит 96 русских золотников»; «...я нашел, что русский лисфунт, заключающий в себе 30 фунтов, равен датскому, т. е. 16-ти (датским) фунтам; нарвских же или шведских фунтов в датском лисфунте содержится 17¾» 684. Кильбургер же приравнивал пуд 2 лисфунтам, или 40 фунтам, т. е. лисфунт имел 20 фунтов 685. Родес в [377] 1652 г. доносил, что русский пуд содержит по голландскому весу 33 ½ фунта, и это вполне соответствует показанию Кильбургера о весе русского пуда в Гамбурге 686.

Но чему равнялся в Нарве русский пуд по имеющемуся у нас экземпляру издания Бишинга нельзя сказать, потому что в издании произошла в данном месте типографическая неясность: 3[..] ¾ ф., в то время, как в самом деле это число должно соответствовать 34¾ (в нашем же тексте перевода и в примечании к нему — 157 мы передали эту цифру через 33/14 что, конечно, является в действительности неверным) 687.

К главе III

О мерах сыпучих тел и длины лишь немногие иностранцы сообщают данные, и поэтому известия Кильбургера по этому вопросу имеют большую ценность.

Четверть, мера сыпучих тел, была разного веса. В 1615 г. (123 г.) томские служилые жаловались, что «хлебного жалованья нам, холопем государевым, прежде сего с Руси приходило в наши оклады на прошлые годы четь муки по пяти пуд с четью и по семи пуд с четью, а круп и толокна по тому ж. А нынчи государев запас приходит мал, четь муки по три пуда и по четыре, а круп четь и толокна по тому ж» 688. В 1649 г. шведы просили у русских «дать им у Архангельского города ржи, а имать бы хлеб по пяти пуд четверть...» 689. Н. Оглоблин привел роспись 164 г. переложения четей, осмин и т. д. на вес, согласно чему четверть = 4 пудам 23 гривенкам с полугривенкой 690.[378] В 1678 г. в Холмогорах и в Архангельске «хлебная мера была учинена меньше старой, против московския меры» 691. В 1711 г. Юль вымерил русский четверик и узнал, что четверик = 26 датским литрам и 2 пэлям, а отсюда русская четверть (8 четвериков) = 212 литрам, между тем как датская = всего 144 литрам 692.

Три московские четверти, как пишет Кильбургер, равнялись двум новгородским, т. е. новгородская четверть была больше московской (иначе говоря, 1 новг. четв. = 1 ½ моск. четв.), с чем не соглашался Никитский 693. Но псковская четверть, по указанию Кильбургера же, в свою очередь была немного больше московской, а еще немного больше псковской была печорская. Таким образом, самая малая четверть была московская, а самая большая — печорская (zu Petzur). [379]

Печора, упомянутая Кильбургером, лежала вблизи Пскова, почему Кильбургер и сравнивает псковскую четверть с печорской. Спутник Кильбургера, Пальмквист, при проезде через эту Печору, снял ее виды и даже план. Это был торговый пункт, а также крепость. В 1618 г. шведы предложили «всем псковичам, також и печерским и гдовским, всего псковского княжества, ...с юрьевскими ливонского и с лифлянскими, которые поданные коруне польской, в ссылке не быти... и не торговати и не съезжатися..., а торговали б они после сего в Иване городе да в Ругодиеве». На это русские им ответили, что «псковичи и печерские люди с Ригою и с иными лифлянскими и курляндскими городами» взаимно торгуют и этого нельзя запретить 694. Мейерберг в своем альбоме ничего не говорит о торговле Печоры: «Печора (Pitschur), монастырь и городок в Белой России, принадлежащий великому князю московскому. Монахи пользуются им, но должны содержать солдат и отбывать службу начальству. Он находится в 3 милях от Ниенгаузена. Это первый пограничный город, встреченный нами: за одну милю от него находится граница между Россией и Лифляндией... Вышеозначенный замок построен из камня» 695. Около монастыря, как видно по альбому, раскинулась деревня. Голландец Стрюйс обратил внимание (1668 г.) на большое торговое значение Печоры (Pitsiora): «Печоры — небольшое, но очень удобное село, которое лежит первым при везде из Ливонии в Московское государство. Население в нем живет в достатке, а хорошая почва дает ему возможность вести торговлю. Лишь только жители узнали о нашем прибытии, как пришли осведомиться, нет ли у нас для продажи жемчуга или бриллиантов. Этот вопрос заинтересовал нас и побудил погулять по селу, где мы увидали такие же лавки и магазины, как в самых больших городах. Подивившись виденному, я спросил у них о том, какое бы употребление они сделали из шелковых и узорчатых тканей. На это они отвечали мне, что продают товары во сто раз дороже ко двору царя, средоточию богатств; что они ездят туда от времени до времени и возвращаются весьма довольные своей поездкой» 696. [380]

Ласт — мера ёмкости, а не веса, имела разный вес, смотря по роду товара. Поэтому Кильбургер говорит, что ласт соли = 13– 13 ½ или 14 шиф., смотря по тому, белая ли она или черная. В княжение Иоанна III, как жаловались новгородцы, немцы привозили в Новгород ласт соли по «90 пудов московских, а в ином менши, а наперед того в ласту приходило по 100 пудов и по 20» 697. По Торговой книге, «в ласте 12 бочек, а бочка по 6 пуд, а всего в ласте 72 пуда» 698. Хлеб, вывозимый за границу, тоже считался на ласты. В Данциге в ласте считалось 120 пудов. В отчете Бурха и Фелтдриля 1630-1631 г.г. сказано, что «19 или 20 таких (т. е. московских) четвертей составляет ласт»; однако в этом же отчете все дальнейшие переводы четвертей на количество ластов совершаются, принимая ласт = 20 четвертям; такое же соотношение (ласт хлеба = 20 четвертям) видим и из других памятников 699. Для более позднего времени находим у Юля (1711 г.) интересные сведения в его «списке ластов для русских судов», где указано, какое количество русских товаров приходится на один ласт 700. [381]

Меры длины — аршин и локоть встречаем в памятниках вместе, напр., в новгородской описи имения Татищева 116 г. материи мерялись на локти и аршины 701. По указанию Торговой книги, «мера сукнам у многих на печатях подписана: любские локти, смечать их в аршинный счет, в 25 локтях вымерить русских 43 аршина, а немцы мерят сукна по спине, а по нашему по-русскому меряти подле покроми, ино прибудет всего у аршина на полвершка»; «аршин 16 вершков, сажен 3 аршина, локоть 10 вершков и ⅔ вершка, 2 аршина будет 3 локтя» 702. При Алекеее Михайловиче повсеместно были введены [382] железные аршины с орлом в виде клейма; «старые же аршины под угрозой большой пени были воспрещены» 703.

Кильбургер дает чертеж меры длины, показывая, чему равнялся в его время рижский, ревельский и другие локти. Но чертеж, находящийся у Бишинга, отличается недостатками, потому что не имеет всех тех делений, на которые ссылается в тексте Кильбургер 704. Однако возникает вопрос, насколько верен в издании Бишинга сам чертеж? Сравнивая его с более полной вольфенбиттельской рукописью, находим там совершенно другой размер и без недостатков, так как на нем нанесены все деления. Приводим тут же его снимок. Размер его, как видно, значительно короче, чем у Бишинга, и равняется длине последнего от цифры 1 до 5, а кроме того, распределение (соответственное) делений совершенно не сходится. Если взять длину четверти русского аршина, обозначенную по изданию Бишинга, и увеличить ее в четыре раза, чтобы получить размер целого аршина, получим меру почти равную нашему современному русскому аршину. Если же возьмем четверть аршина по масштабу вольфенбиттельской рукописи, получим русский аршин равный 12 ½ вершка, современного нам 705. [383]

У нас еще есть, хотя и от более позднего времени, другие чертежи, оставленные нам Юлем 706, который сравнил (1709 г.) свой датский локоть с иностранными; при этом для каждого локтя он рисовал отдельную линию, но мы для удобства соединили все его данные в одну линию, нанеся на нее соответствующие деления. По объяснению этого иностранца:

Четверть ( ½) зеланского (датского) локтя равняется всей линии: 1–10.

Датский локоть короче нарвской меры, на которую продают полотно, на 1–2.

– короче брабантского локтя на 1–3.

– короче голландского локтя на 1–4.

– короче русского аршина на 1–5.

Но датский локоть длиннее нарвского локтя на 1–6.

– длиннее гамбурского локтя на 1–7.

– длиннее любекского локтя на 1–8.

– длиннее ревельского локтя на 1–9.

– длиннее рижского локтя на 1–9.

Из «Словаря коммерческого» XVIII в. узнаем, что локоть, которым пользовались во многих странах вместо аршина, имел (локоть простой) 10 вершков, локоть ревельский — 13, рижский — 13 ½, а парижский — 26 вершков 707.

К главе IV

О фрахте находим известия у Родеса. Он в 1653 г. в донесении шведской королеве проводил мысль, что русские выиграли бы, перенеся торговлю из Архангельска на Балтийское море, чего так сильно хотела Швеция. От перевода сюда торговли, писал Родес, русские меньше тратились бы на провоз и [384] другие издержки, путь был бы безопаснее, потому что на Сухоне опасные пороги, на С. Двине не менее злополучные мели, около Архангельска волнения, корабли нагружаются вдали от берега, так как около него мелко; для торговли мало времени, потому что, при наступлении холодов, корабли должны быстро уходить, чтобы не быть разбитыми льдом; на самой же Двине и Сухоне приходится перегружать суда, смотря по характеру водного пути; против течения нужно с трудом тянуть суда; обмеление и зима иногда застают их в пути, где и приходится зимовать; бывают и крушения на порогах и подводных камнях и т. п. Путь же из Москвы к Балтийскому морю гораздо удобнее, безопаснее, короче, дешевле, лишь бы привести дороги в хорошее состояние. В подкрепление своей мысли Родес привел таблицу расходов при перевозке товаров по беломорскому и балтийскому путям 708. Кильбургер и тут остался верен себе и заимствовал у Родеса, что ему казалось нужным, при чем он, как часто вообще поступал, сделал эти данные лишь более растяжимыми. Например, Родес в своей таблице обозначил: «Фрахт от Новгорода до Ниен с пуда летом — 4 коп., зимой — 3 ½ коп.», а у Кильбургера читаем: «От Новгорода до Ниен зимою от 3 до 3 ½ копеек, летом от 4 до 5 копеек». Конечно, это не может служить указанием, что данные Кильбургера неверны, потому что цены, бывшие при Родесе, могли в действительности быть и при Кильбургере, который вообще сам собрал много материала, дополняя лишь недостающие сведения из других источников. Сходные цифры укажем следующие:

 

От Москвы до Вологды.

От Вологды до Архангельска.

 

Летом.

Зимой.

Летом.

Зимой.

Родес

15 к.

4 к.

4, 6 и 10 к.

25 к.

Кильбургер

15

4

15

25

Данные Кильбургера от Вологды до Архангельска оттого не вполне сходятся с Родесом, что Кильбургер ошибся и привел тот фрахт, который указан Родесом от Архангельска до Вологды, а именно: летом — 15 коп., зимой — 25 коп. Таким [385] образом, Кильбургер, говоря, что летний фрахт от Вологды до Архангельска (т. е. вниз по течению реки) стоил 15 коп., ошибается, потому что этот фрахт был от Архангельска до Вологды (т. е. против течения, почему и дороже), а от Вологды до Архангельска нужно было платить за пуд всего по 4, 6, 10 коп., так как товары шли по течению. Но в действительности платили и меньше, так в 1673 г. за провоз 10.000 пудов железа (купленного у П. Марселиса для постройки архангельских гостиных дворов) «с Москвы до Вологды извощиком дано (по зимнему пути) по 9 денег с пуда», а от Вологды до Архангельска на дощаниках по 4 деньги с пуда (просили же по 6 денег) 709.

По показанию Кильбургера, на сани в одну лошадь клали груз в 30 пудов и меньше 710, но нам известно, что клали и больше и меньше. Именно в 1662 г., чтобы не отягощать лошадей чердынских ямщиков, было велено соликамскому воеводе класть, согласно прежнему, на сани по 20 пудов, а на телегу — 15 пудов, потому что служилые люди злоупотребляли и клали «клади большие, пудов по 30 и по 40 и болши, а к Москве возят с собою рыбы и иные клади тяжелые; а подводы наймуют на Верхотурской волок рублев по 7 и по 8 и по 10 и болши, а вешней последней путь и по 12 рублев, и от тяжелых де кладей на Верхотурском волоку на крутых подъемах лошади надсажаюца и надут» 711. В 1690 г. приказано накладывать тульского железа путем «зимним по 20 пуд с саньми, а летним — по 15 пуд с телегой» 712. Таким образом, зимою 20, а летом 15 пудов можно считать нормальной кладью на одну лошадь.

К главе V

Пошлины с товаров вместе с конфискованными товарами, по словам Рейтенфельса, приносили царю «гораздо более» [386] доходов, чем другие налоги, хотя с кабаков получался еще больший доход 713. Прежде московское правительство определяло правила взимания пошлин посредством заключенных с отдельными державами договоров, но в XVII в. видим усиленное стремление с его стороны систематизировать свое пошлинное законодательство и выработать общие правила для всех иностранцев и русских. Для этого пришлось вести борьбу с иностранцами за уничтожение их привилегий и между прочим с Швецией, которая к концу XVI в. заключила с Россией выгодный для себя в торговом отношении Тявзинский договор и поэтому в течение XVII в. добивалась от России его исполнения.

Тявзинский мир был постановлен в 1595 г. между Россией и Швецией «близ Нарвского озера, на стороне Ивань-города, в Тявзине» 714; русские и шведы взаимно имели право ездить с товарами в Швецию и Россию и при этом «платить пошлину со своих товаров одинаково, как те, так и другие», но самый размер пошлин не был указан 715. Впоследствии (напр., в 1617 г.) шведы часто ссылались на этот акт, домогаясь, чтобы все было большею частью, «как де мирное постановление было в Тявзине» или как «в Тявзине лета 1595 договоренося» 716. Столбовский договор подтвердил Тявзинский, и обе стороны могли вольно и без помехи торговать в России и Швеции 717, но шведам потом не раз приходилось указывать русским, что они не соблюдают Тявзинского договора. Шведы именно потому всегда ссылались на мир в Тявзине, что, согласно ему, было постановлено взимать с обеих сторон пошлины в одинаковом размере, но русская таможенная политика в XVII в. неуклонно возвышала русские пошлины, а Швеция, наоборот, стремилась для развития своей торговли понизить свои пошлины, и поэтому требовала, чтобы и русские взимали пошлины в размере равном шведским пошлинам. Однако русские обыкновенно отвечали, что всякий государь волен в своей земле делать, что угодно, и король тоже может, если ему желательно, возвысить свой тариф 718. И даже более: царь в 1674 г. выражал сильное недовольство, что шведы самовольно «пошлину с наших, царского величества, подданных изволили збавить в прошлом в 1668 году» 719.

Притеснения в русско-шведской торговле существовали с обеих сторон. Но шведские ученью склонны считать стеснения, причиняемые русскими, чрезвычайными, между тем как шведы не препятствовали русской торговле. Шведское правительство весьма заботилось о развитии с Россией торговли, которая для Швеции была особенно важна главным образом из-за провоза персидского шелка 720. Поэтому оно внимательно относилось к таможенной борьбе. По заявлению шведов, они раньше не платили пошлин, но со времени ц. Михаила с них стали брать с весчих товаров 4 ½ 0/0, с невесчих 3 ½ 0/0, а при Алексее русские еще более стеснили их торговлю. Шведские послы в 1656 г. жаловались, что за рейхсталер русские дают, вместо 50 коп., 45 коп., а часто совсем их не принимают или же ценят по весу; особенно шведов обвешивают на товарах в Пскове; таможенные сборы беспричинно повышаются, в то время как русские ничего но платят, торгуя в Ревеле, Нарве и Ниене, и только когда русские отправляют свои товары из этих городов в Стокгольм или в другие города, уплачивают лишь раз пошлину в 2%; поэтому русским следовало бы вернуться к таможенному тарифу 1595 г. (т. е. взимать с обеих [388] сторон одинаковый размер пошлин); теперь шведы имеют право торговать только в Пскове, Новгороде и Москве, а между тем по Тявзинскому и другим договорам они получили право торговать во всех городах; воеводы своевольничают, судят шведских купцов, задерживают их, не выдавая паспортов (проезжих грамот), а за паспорты взимают большие суммы и т. п. 721 После Кардиского мира 1661 г. некоторое время шведская торговля не испытывала стеснений. Например, в 1662 г. новгородский воевода велел игумену Свирского монастыря наблюдать за порядком торговли шведских купцов на Александросвирской ярмарке, чтобы шведов пропускали по имеющимся уже у них проезжим грамотам, верно весили товары, справедливо брали в пошлину ефимки и допускали шведов к воеводам лично подавать жалобы. Согласно Кардискому миру, русские могли торговать во всех шведских городах (в Стокгольме, Риге, Выборге, Ругодиве, Ижере, Кореле, Кандах и др. лифляндских, финских и шведских городах), шведы же в свою очередь также могли торговал в России, «где им годно, в каково время ни случится, летом и зимой», особенно в Москве, В. Новгороде, Пскове, Ладоге, Ярославле, Переяславле, Холмогорах, Тихвине, Александровой пустыни и в иных во всех городах 722. Но скоро снова слышим прежние сетования шведов. Они жаловались, что возы с их товарами часто вскрывались на дорогах, отчего товары портились, за талеры давали 48 коп. и даже 46, 45, 44 коп.; уплата пошлины требовалась русской мелкой монетой, а если она производилась ефимками и дукатами, то русские скидывали 25% их ценности; с целью отрезать шведских купцов от Балтийского моря, русские требовали в Новгороде архангельскую и проезжую пошлины; царь то стеснял, то разрешал шведскую торговлю; он монополизировал ее, заставляя шведских купцов торговать только с его купцами и факторами; шведы но имели права, находясь в [389] России, торговать с иностранцами, как только за вновь введенную пошлину в 10% 723. Так как, по силе Торгового устава 1667 г. (7 мая), иноземцам в Москве и в других русских городах была строго запрещена розничная продажа 724, это подало Швеции повод в 1669 г. (177 г.) сделать России представление, что «в торговле с стороны царского в-ства после мирного договору противно чинится, потому что вновь устав учинен и заказано в городех и в уездех с приезжими людьми торговать, а велено тех городов з жителями торговать и продавать товар оптом и вольность вся отнята, которая была после войны немногое время, и наложена незвычайная великая пошлина: со 100 рублев емлют блиско 30 рублев, а наперед сего было толко по 8 рублев» 725. Были жалобы и на случайные запреты. Так один швед купил в Пскове 200 бочек извести, сложил ее на судно, но вдруг ему запретили вывезти ее за границу, хотя раньше «всегда пропущали без задержания», и только благодаря его жалобе, в июле 1675 г. было приказано пропустить известь, взяв с нее пошлину 726. Когда в 1674 г. в Москве были шведские послы, они предъявили русским ряд подобных жалоб на стеснения шведской торговли и старались доказать цифрами, что русские облагаются пошлинами в Швеции меньше других 727. Послы также переслали русским заявление, подданное им тогда бурмистрами и ратманами Канц, которые писали, что, когда торговцы Канц в этом году поехали по своим торговым делам на ярмарку в Тихвин, русские не давали им торговать, даже арестовали их людей, а на Лаве не хотели их пропустить в Канцы, требуя проезжие листы, и когда [390] шведы показали проезжие, выданные им в Канцах, «целовалник на те проезжия плюнул», требуя проезжей, выданной из Новгорода; шведские купцы также жаловались, что царь приказал русским продавать шведам товар только крупными партиями 728. Шведы, отправленные Швецией на пограничный съезд 1676 г., должны были указать русским, что систематическое повышение московских пошлин ужо достигло 16%, считая и транзитную, не говоря уже о неслыханных пошлинах на вино — до 60% 729. Об этой «чрезвычайной» пошлине пишет и Кильбургер, но при нем заграничные товары уже не распечатывались на русской границе, и иностранец только должен был заявить количество и род своих товаров, после чего на них лишь накладывалась таможенная печать. Это делалось с целью, чтобы иностранцы, проезжая по России в тот город, где они хотели торговать, не продавали по дороге своего товара, который ведь еще не был осмотрен; по приезде же в желаемый пункт, таможенные власти вскрывали тюки и сличали, насколько купец верно определил количество и род товаров.

Вышеприведенные жалобы раздавались со стороны шведов на русскую торговую политику. Русские же в свою очередь горько сетовали на притеснения, которым они подвергались в шведских владениях. Например, в 1647 г. они указывали на злоупотребления шведов в Риге 730. В 1673 г. русские пограничные жители были опрошены московским правительством об обидах, нанесенных им шведами. Некоторые заявили, что им не уплачено за товар, другие, что у них отнят товар, что, работая на шведских мызах, им не уплатили денег [391] и т. п. Но были города, например, псковские прирубежные пригороды — Гдов, Изборск, Остров, которые совсем не имели жалоб на шведов 731. Также были опрошены торговые люди новгородской и псковской областей, и они между прочим жаловались, что «в Стекольне повольного торгу нет, в рознь ничево продавать не дают и с иноземцами, которые в Стеколне приезжают и их свейские иногородные уездные люди, и им с теми приезжими людьми торговать не дают и малых статей, а велят торговать в неволю с тутошными посадскими людми грудным делом, а в рознь ничего не сметь» 732. Впрочем русские тоже не позволяли иностранцам торговать в России в розницу, а только оптом 733. В 1676 г. русские жаловались, что они терпят в Стокгольме убытки, шведы не предоставили им дворов в Стокгольме (он то был, но вне города и на низине, так что товары подмачивались во время дождя), Риге (тут тоже был двор, но в версте от города), Колывани и Ругодиве; сверх пошлин, берут постоялое в неделю по 13 алтын 2 деньги с человека, с работников по 5 алт. 2 деньги, а между тем по Кардискому договору в этих городах русским должны быть отведены дворы; шведы имеют свой двор в Москве — в Белом городе, и с них не берут постоялаго, как и в Пскове, где тоже имеют двор и не платят постоялаго. В 1681 г. в Стокгольме было более 40 русских купцов, которые заявили, «что в торговом деле, будучи в Стекольне, перед прежним чинится великая обида... и ни во что их русских людей не ставят» 734.

Таким образом, русские и шведы, каждые со своей точки зрения, имели основания быть недовольными друг другом. [392]

Взимание пошлин производилось сложным путем. Первоначально проезд через Новгород требовал меньшей уплаты русских пошлин, но после половины XVII в. новгородская пошлина была уравнена с архангельской. Введение нового Торгового устава 1667 г. еще более ухудшило положение иностранцев и легло тяжелым бременем на их товары. Напрасно они протестовали против него. Так Кленк просил «новой торговой вредной устав отставить, которой по се время малой образ в пошлинах царского величества казне», но только ко вреду послужил, разорению русских торговцев и их промыслов и «ко отгнанию всяких чюжеземцов точию х корысти некоторого числа самолюбивых человек» 735. Систему взимания пошлин в 1653 г. дает нам Родес 736, а для более позднего времени находим сведения об этом у Юста Юля. Хотя Юль говорит о пошлинах в свое время (1711 г.), однако нарисованная им картина таможенных сборов может служить пояснением к словам Кильбургера (1674 г.).

Согласно Юлю, русский купец, покупая в Архангельске у иностранца товар, уплачивал в таможню русскими деньгами 5% со всей затраченной суммы; потом, привезя свой товар в Москву или какой-нибудь другой город, где он хотел торговать, купец платил снова 5%, а продав товар, — еще 5%, т. е. всего 15%.

Иностранный же купец был обложен другой пошлиной. Приехав с товарами в Архангельск, он мог там продать их, но если не хотел этого сделать, уплачивал в таможню 10%, причем подсчет процентов производился на рубли, однако уплачивался непременно species-рейхеталерами, а species-рейхсталер русское правительство считало равным всего 50 коп.; но если у иностранца не было species-рейхсталеров, он должен [393] был платить рубль за каждый species-рейхсталер; таким образом, купец обязан был уплатить 20 рейхсталеров в счет 10% пошлины. В действительности же рейхсталер стоил не 50 коп., а целый рубль, т. е. иностранец, платя 20 рейхст., в самом деле платил 20 рублей, иначе говоря, не 10%, а 20%. Далее, иностранец, привезя товары в Москву или другой город, в котором думал торговать, платил 6%, но уже русскими деньгами, а продав товар, — еще 5%, тоже русскими деньгами. Итак, купец за все в действительности платил: 20% + 6% + 5% = 31 % со стоимости товара, а не 10% + 6% + 5% = 21%, как можно было бы подумать на первый взгляд, и как официально считало само русское правительство. Отсюда видим, что туземный купец всего платил 15% со стоимости товара, а иностранный — 31%, «т. е. более, чем вдвое больше». «Чтобы избавиться от такой огромной пошлины, иностранные купцы почти всегда ввозили товар в Москву и другие русские города, выдавая себя за русских купцов», т. е. платя всего 15% пошлин. При Юле, как и при Кильбургере, если иностранцы вывозили русские товары из России, они платили пошлины (но уже только 4% рублями с переводом их на рейхсталеры, т. е. с товаров в 100 рублей — 8 рейхст.) лишь с суммы, оставшейся за вычетом той суммы, на какую иностранец ввез в Россию свои товары; пошлина с ввезенных товаров платилась в Архангельске только после их продажи и закрытия рынка, которое бывало лишь к Новому Году 737.

Пошлины на вино прежде были не велики. Но Торговый устав 1667 г. удостоверяет факт, что вина и другие напитки, по сравнению с прежним, «гораздо много привозят», отчего казенной монополии причинялся большой убыток. Поэтому государь велел брать с вин более высокие пошлины, чем с других товаров, и тут же устав дает таксу пошлин на вина 738. Бруин сообщает, что «с 1667 по 1699 г. платили по 20 риксталеров с бочонка», а с 1699 г. всего по 5 рст., но с бочонка водки — 36 рст., а с пипы (в 2 бочонка) — 40 рст. 739. В 1711 г., [394] как только свозили в Архангельске вино с судна, независимо от того, продано ли оно или нет, бочка французского вина оплачивалась 5 рст., бочка французской водки — 12 рст., пипа венгерского вина (Sec) — 36 рст.; кроме того, при продаже их с них взималось то же, что и при продаже других товаров, т. е. с русского купца 5% (рублями), а с иностранца — 10% (рейхсталерами), «обращающихся для него в 20%» (рублями); при ввозе вина в другие города с него взимались остальные следуемые пошлины; только с одного красного вина всех сортов не взималось никакой пошлины, потому что оно шло на причастие, отчего и было в России гораздо дешевле остальных 740.

Архангельская таможня вызывала постоянные заботы московского правительства. Для улучшения внешней торговли архангельские таможенные власти должны были следить, чтобы иностранцы не продавали поддельного и плохого товара, а русские, в свою очередь, привозили бы товары только хорошие и весили и считали бы верно. Для точной регистрации иноземцы должны были все проданные ими товары, кроме водки я вина, «записывать в таможне в книги имянно прямой ценою всякой товар почему будет продан» 741. Таможенные власти были обязаны вести подсчет сбора пошлин, недоимок и отдавать об этом отчеты по истечении каждого года. В 1674 г. таможенные недоимки были следующие:

За 142 г. с голландца Елисея Ульянова с товарищи на приказчике его голл. Корниле Корнилове за гречневую крупу и просо — 57 р. 1 д.

За 143 г. на голл. Петре Деладале за семя льняное, купленное в Архангельске — 22 р. 27 а. пошлин.

За 144 г. на вологжанине Агейке Мартемянове Круткове с тов. — 14 р. 7 a. 1 д.

За 156 г. на голл. Филимоне Филимонове сыне Акеме, на Еремее Андрееве сыне Фелцеле — 60 р. 30 a. 1 д. На Елисее Филимонове сыне Акеме — 30 р. 19 а. 2 д.

За 157 г. на ладожанине Федьке Кондратеве — 2 р. 6 а. ½ д. [395]

За 158 г. на гол. Романе Романове, Иване Андриянове — 1 р. 30 а. 4 д.

За 160 г. на даниловце Федосейке Мосееве — 1 р. 9 a. 1 д.

За 162 г. на Нениле Денисовой, сестре моск. иноземца Андрея Виниуса, и на гол. Еремее Фантроине — 94 р. 10 a. 1 д. На ярославце Гришке Фокине — 32 а. 5 д, устюжанине Исачке Шелыханове — 3 р. 13 а. ½ д.

А всего пошлинных недоимок «со 142 году по 163 год — 289 р. 20 a. 1 д., и тех денег взять не на ком...» 742.

Это количество невзысканных недоимок за указанный период должно быть признано незначительным по сравнению со всей суммой взысканных за это время пошлин.

Сбор самих пошлин колебался, и Архангельская таможня обязана была в своих отчетах оправдываться в случае недобора сравнительно с предыдущим годом, Так таможенные власти сообщили в Москву, что в 1647 г. «торговых и промышленных людей на Колмогоры в приезде осенью перед прошлыми годы гораздо было мало» с Мурманского берега, а из Устюга, из Поморских волостей и с Новой Земли даже «не было нисколько» 743. Но на такие причины недобора иногда из Москвы следовал строгий выговор, что это неправда. В архангельских отчетах иногда встречаем указания на целый ряд причин недобора. Например, в корабельную пристань 178 г. у гостя Ив. Климшина учинился недобор в 2.545 р. 32 а. 2 ½ д., и у него, как узнаем из сводного отчета о пошлинном сборе в Архангельске, в росписи было написано:

1) В 177 г. у таможенного сбора гость Федор Юрьев брал амбарщину с товаров, лежавших в новопостроенных казенных амбарах, а в 178 г. было велено не брать этой амбарщины.

2) В прошлом 177 г. пришло к Архангельску 47 английских, голландских, гамбургских и бременских кораблей со многими товарами, а в нынешнем 178 г. к Архангельску прибыло всего 30 кораблей и при том еще с «самым малым числом, а иные в том числе корабли были и бес товаров». [396]

3) У Архангельска в 178 г. не было некоторых иноземцев и их приказчиков.

4) В 177 г. иноземцы вывезли из верховых городов через Архангельск за море 776 бочек поташа и много иных русских товаров, а в 178 г. не покупали поташа, а русских товаров из верховых городов иноземцы везли малое число.

5) В 177 г. иноземцы покупали много сала, ворвани и кож ворванных, а в 178 г. купили мало, и то дешево, ворванного сала.

6) «За плохими торгами» в нынешнем 178 г. в Архангельске было весьма мало всяких русских товаров, по сравнению с прошлым годом, и иностранцы торговали с русскими только до Семена дня, а после — ничем не торговали, так что осталось много русских товаров, как казенных, так и частных, непроданными 744.

Отсюда видно, насколько просты были объяснения гостей происшедших при них недоборов, и как они часто считали следствие причиной уменьшения пошлинного сбора: первопричину им еще было трудно уловить. Но другие гости иногда вовсе не указывали причин недобора, и, например, в сводном отчете 1678 г. читаем, что в корабельную пристань 186 г., по сравнению с прошлым годом, был недобор в 17.776 р. 12 a. 1 д., но что в таможенных книгах и в росписи гость Ст. Горбов не написал, отчего учинился этот недобор 745.

Размер архангельских пошлин, по известиям путешественников, был очень велик. Олеарию «рассказывал видный немецкий купец в Москве, что главный торговый город Архангельск однажды в течение одного года дал невероятное количество денег, а именно триста тысяч рублей, т. е. шесть тонн золота» 746. Однако истинный смысл этого известия Олеария нам удается вполне раскрыть благодаря его критическому разбору. В самом деле, Олеарий писал и обрабатывал II издание [397] своего сочинения в 1654 г., а всего год до этого, в 1653 г., Родес доносил шведской королеве, что московское правительство продает все свои казенные товары только за рейхсталеры, и, «по самому точному разследованию, оказывается, что уже несколько лет получается ежегодно свыше 600.000 специес-рейхсталеров», (а когда нет вывоза хлеба — всего 150.000 рейхсталеров) 747. Несомненно, что «видный немецкий купец», живший в Москве, и слыхал об этом, т. е. что казенная торговля, которая производилась именно через Архангельск, доставляла казне ежегодный доход в 300.000 руб. (= 600.000 рейхст.); он и сообщил Олеарию, что Архангельск приносит казне 300 т. рублей, но Олеарий ошибочно подумал, что казна получает эти деньги с Архангельска в качестве пошлин 748. Известие, что Архангельск приносит 300 т. р. пошлин, с легкой руки Олеария повторяют его преемники, напр., Рейтенфельс 749 и Койэт 750. Корб также сообщает о невероятном доходе с таможен 751. Но на рубеже XVII-XVIII ст. Корнилий де Бруин уже опровергает это неосновательное мнение: «Говорили прежде, что доходы эти (с Архангельска) простирались до 300.000 рублей, но это неверно; я нашел по точным справкам, что в прошлое время они не выходили за 180 или 190 тысяч рублей», а в «нынешний год» (1701 г.) ожидали, что пошлин получится до 130 тыс. рублей 752. Но и далее цифры Бруина нужно считать весьма преувеличенными. [398]

Из пограничных городов Архангельск в XVII в. давал наибольшее количество таможенных пошлин 753. Точные сведения об их размерах дает Кильбургер за 1654-1673 г.г. 754. При этом автор иногда сообщает сбор вместе с писчими деньгами 755. В сохранившихся книгах, в которых делались сводки по таможенному управлению Архангельска (М. Гл. Арх. Мин. Ин. Д., архангельские книги), сбор осенний и зимний всегда отделялся от летнего, и общий итог не выводился. Можно полагать, что и у Кильбургера его данные касаются только летнего сбора, как это несомненно видно по данным 1670 и 1673 г.г. 756. Осенние и зимние сборы в Архангельске редко превышали тысячу рублей. Так осенью и зимою 1668-1669 г.г. было собрано более 718 р., 1669-1670 г.г. — 1.075 р., 1671-1672 г.г. — 2.472 р., 1672-1673 г.г. — 946 р., 1673-1674 г.г. — 1.567 р., а в последующие годы эти сборы достигали большею частью всего нескольких сот рублей. Летние же сборы исчислялись уже десятками тысяч, и, по ежегодным отчетам архангельских таможенных гостей, общий итог таможенных поступлений в течение лета равнялся:

1669 г. (177 г.) — 69.224 р. 28 а. и 1 ½ д. (Арх. кн., № 5, л. 23).

1670 г. (178 г.) — 66.678 р. 29 a. 1 д. (Там же). [399]

1671г. (179г.) — 61.550р. 11а. 2 ½ д. (Арх. кн., № 6, л.л. 21-22).

1672 г. (180 г.) — 70.068 р. 28 а. 5 ½ д. (Арх. кн., № 7, л. 30 и сл.).

1673 г. (181 г.) — 51.597 р. 20 а. 5 ½ д. (Арх. кн., № 8, л. 31 и об.).

1674 г. (182 г.) — 75.243 р. 7 а. 3 ½ д. (Там же, л. 32 об.).

1675 г. (183 г.) — 80.931 р. 5 а. 4 ½ д. (Арх. кн., № 9, л. 30 и сл.).

1676 г. (184г.) — 82.180р. 14 а. 3 ½ д. (Арх. кн., № 11, л. 37).

1677 г. (185 г.) — 82.359 р. 30 а. 2 д. (Там же).

1678 г. (186г.) — 64.582р. 18а. 1 д. (Арх. кн., № 13, л.л. 20-22).

Данные Двинской летописи об архангельских сборах с 1688 г. совпадают с архивными, и, согласно этой летописи, пошлины достигали таких пределов:

1688 г. — 82.600 р. 22 а. 1 ½ д.

1689 г. — 84.937 р. 19 а. 3 д.

1690 г. — 80.751 р. 27 а. 2 ½ д.

1691 г. — 82.803 р. 19 а. 2 ½ д.

1692 г. — 84.970 р. 8 а.

1694 г. — 80.274 р. 17 а. 757.

1700 г. — 95.122 р. 13 а. 4 д. 758.

Обозревая эти сборы за II половину XVII ст., видим их в общем незначительный рост. В самом деле, по таблице Кильбургера, уже в 1658 г. и 1660 г. архангельский доход достигал около 90 т. р., потом же понизился и только в 1700 г. поднялся до 95 т. р. 759. Таким образом, нам не приходится говорить о быстром последовательном увеличении архангельских пошлин в течение второй половины XVII ст., но, если сравним размер этих пошлин со сборами I половины этого же столетия, не можем не заметить, как они страшно быстро, за [400] какое-нибудь десятилетие, возросли. Именно в 1640-1645 г.г. пошлины в Архангельске простирались от 22 т. до 38 т. р. 760, но с 1650-х г.г. произошел (правда с колебаниями) сильный скачок на повышение: в 1651 г. Архангельск дал более 59 т. 761, 1656 г. — 63 т., 1658 г. — 91 т., но в. 1660 г. — 89 т. р., а в следующие годы еще меньше 762. Этот несомненный рост пошлин главным образом был обусловлен новой торговой политикой московского правительства с половины XVII в., началом чему послужило отнятие привилегий у иностранцев.

К главе VI

Торговля дукатами, рейхсталерами и другими иностранными монетами имела для московского правительства большое значение, потому что только этим путем оно получало возможность чеканить свою монету. Кампензе считал, что «Московия весьма богата монетой..., ибо ежедневно привозят туда из всех концов Европы множество денег за (русские) товары», и «к тому же вывоз золота и серебра за пределы государства строжайше запрещен» 763. По свидетельству Герберштейна, русские не чеканили золотых монет, а обыкновенно пользовались венгерскими, иногда рейнскими золотыми; также они пользовались рижскими рублями ( = 2 московским); иностранные товары большею частью состояли [401] из серебряных слитков, сукон и пр.; серебряная монета, которую русские тогда чеканили, была из чистого хорошего серебра, хотя уже тогда ее стали подделывать 764. Барберини слыхал, что все иностранное золото царь скупал за хорошую цену, «потом кладет его в сундук, и уже никто больше того не видит»; из Австрии и Польши купцы привозили «чрезвычайное множество талеров монетой» для покупки русских товаров, и эти талеры русские тотчас же «расплавливали и перечеканивали» в свою монету-деньгу 765.

Дукатом русские обыкновенно называли червонец. Дукаты были простые (обыкновенные, ординарные) и двойные. Обыкновенный венгерский дукат должен был весить 0,818 зол., а двойной — 1,636 зол. Ценность их в XVII в. была различной. При Маржерете дукат ценился в 54-63 коп., при Мейерберге (1661 г.) давали за него 94 коп., в 1672 г. — 1р. 10 коп. и т. д. Кроме этих монет, в России ходили нобели, реалы, энджелсы (корабельники); реалом и корабельником в половине XVII в. называли двойной червонец 766. Русские ввозили в Персию монету большею частью в дукатах 767.

Рейхсталеры, или, иначе говоря, ефимки, приносили русской казне, при перечеканке, большую прибыль 768. У Мейерберга в альбоме есть изображения целых рейхсталеров, клейменных, четвертных и др. московских монет (рис. 61, 62). Рейхсталеры также считались на бочонки (тонны, бочки), и «1 бочка золота» = 100.000 рейхсталеров, т. е. 50.000 рублей 769. Ценность [402] рейхсталеров постоянно колебалась, отчего между Швецией и Россией часто происходили по этому поводу пререкания. Шведские монеты были плохие, неполновесные, и само шведское население жаловалось на это 770. В 1649 г. русские давали за ефимок по 48-46 коп., но были согласны платить дороже: за любекский ефимок по 50 коп., а за крыжовой — 48 коп. 771. Сам Родес считал ефимок равным 50 коп., и, по «самым точным» вычислениям, царь ежегодно получал за отпуск за границу казенного хлеба и других казенных товаров 600.000 специес-рейхсталеров, а если хлеб не вывозился, то за остальные казенные товары получал все-таки 150.000 специес-рейхсталеров 772. Но стоимость ефимков постепенно повышалась. По словам Гебдона, в 1660-1661 г.г. в Голландии ефимок уже стоил не 50 коп., а 60 коп., и за русский рубль не давали больше 80 к. Это произошло оттого, как объясняет Гебдон, что в Голландии оказалось много тысяч серебряных русских денег, так как иностранцы взяли в Архангельске за свои товары русскими серебряными монетами, а русских товаров, вследствие их дорогой цены, не купили 773. В 1667 г. уплата иноземцам и производилась уже по оценке 60 коп. за ефимок 774. А при взимании пошлин, как рассказывает Юст Юль (1711 г.), с иностранцев требовали уплаты их специес-рехсталерами по принудительному курсу в 50 коп.; при этом этот автор правильно замечает, что «подобный расчет полновесного рейхсталера в 50 коп. восходит к тому времени, [403] когда, вследствие полновесности и доброкачественности копеек, он (действительно) стоил не более этого. Расчет этот остается в силе и теперь, хотя копейки так убавились (в размере) и (стали настолько) малоценнее, что даже в Архангельске рейхсталер (никогда не) продается (дешевле) 90-100 копеек, в самом же деле стоит дороже». Самому же Юлю русское правительство «выплачивало за каждый рейхсталер всего по 80 копеек, тогда как (в самом деле) он стоил в Москве 93 копейки» 775.

Однако если в XVII в. ценность ефимка изменялась, то, «с другой стороны, в продолжение всего этого столетия русским правительством неизменно считалось в одном фунте 14 ефимков 776.

Перевод иностранных монет на современные им русские иногда встречаем в сочинениях путешественников. Стюверш равнялся 2 деньгам, согласно Торговой книге 777. По Флетчеру, «алтын = 5 пенсам стерлинг или около того», деньга = пенсу, рубль = марке 778. В описании путешествия Какаша и Тектандера алтын приравнивается к дюнкеру (Duercken) 779. Маржерет (он издал свою книгу в 1607 г.) считал 1 деньгу = 1⅓ су 780. Джемс, бывший в Архангельске в 1618-1620 г.г., дает следующее соотношение монет: «copeka — minus aliq. 2 denar. ang.; moskoveski dingo — denari ang.; poluski — obolus» 781. У Олеария находим такие данные: 1 коп. = 6 пфеннигам («в мейссенской монете»), 1 коп. = ½ мейссенского гроша, 1 коп. = 1 шиллингу, 1 коп. = 1 штиверу 782. П. Алеппский считал, что стоимость рубля соответствует динару, и рубль составляет 2 реала, или «пятьдесят копеек составляет один реал» 783. Мартиньер писал, что [404] дукат = 6 французским ливрам, или 2 французским экю 784, т. е. экю = 50 к., так как тогда дукат равнялся 1 рублю. Спутник Карлейля и говорит, что «50 копеек составляет экю» 785. Кильбургер упоминает о рейхсортах, которых никто не покупает; как выше уже было замечено, у Мейерберга в альбоме изображена четверть рейхсталера с надписью «пол-пол-полтина», причем ее ценность приравнена рейхсорту, т. е. рейхсорт = «пол-пол-полтине». Рейхсортами же называли во многих частях Германии четверть рейхсталера 786. Современник Кильбургера, автор описания посольства Кленка, считает дукат и рубль одной ценности, гульден = 1/5 рубля 787, рубль = 2 имперским талерам, 1 копейку = 1 стейферу 788. Таннер сопоставляет «20 московских или 6 немецких флорина» 789. По Корбу, русские давали за полновесный империал 50-55 коп. 790.

Эти соотношения иностранных и русских монет интересны для нас между прочим в том смысле, что они дают возможность перевести на русские деньги те цифровые данные, которые приводят иностранцы в названиях монет своей страны 791. Вследствие разнообразия в России монет и мер, Крижанич советовал завести по городам особого мерника для наблюдения за их правильностью, выставить повсюду образцы всяких мер и весов, чтобы все могли сверяться по ним, а также денежные вески и по одному образцу иностранных и русских монет, хороших и плохих, чтобы каждый был в состоянии судить по ним о достоинстве денег 792. [405]

Взяточничество, о котором пишет Кильбургер, было в России всеобщим явлением, но вовсе не имело современного нам характера, потому что тогда кормление от дел своих было еще государственной системой. Но это, конечно, не мешало господству настоящих взяток, поборов, вымогательств, о чем говорят и иностранцы. Об обычае подносить на Пасхе узнаем еще от Маржерета, долго прожившего в России: «В продолжение Святой недели русские, следуя обычаю христосоваться друг с другом, вместе с красными яйцами подносят вельможам и своим покровителям какие-нибудь драгоценные вещи, жемчуг или червонцы. Этот праздник — единственное в году время, когда сановники могут принимать подарки рублей в 10 или в 12; берут и более, но тайно: в противном случае подвергаются наказанию». И хотя судьи, сановники и дьяки не смели брать от просителей никаких подарков, а то очень строго наказывались, но взятки все-таки не прекращались 793. Об «алчности к подаркам» русских чиновников сообщал раньше также Барберини 794. Олеарий рассказывает, как подьячие тайком брали посулы, сообщая иностранцам (хотя иногда ложно) интересующие их государственные тайны 795. При судопроизводстве же замечает Коллинс, «для судей подкуп деньгами имел большое значение, чем закон и судебные преценденты» 796.

К главе VII

Почта возникла после обособления ямского дела в отдельное ведомство лет через сто. По словам Горсея, Грозный построил 300 ямов 797. При нем же, по мнению И. Я. Гурлянда, и произошло «обособление ямского центрального органа от ведомства казначеев», именно между концом 60-х и [406] концом 70-х г.г. XVI в. 798. В дальнейшем ямское дело расширялось, и Олеарию нравился «хороший порядок» на больших дорогах 799. Расстояние между ямами было наименьшее в 30 верст, а наибольшее в 100 в. и даже больше 800. По словам Бруина, «мили эти измерялись количеством пешеходного пути, пройденного в добрый час времени» 801. Плата за езду, по Котошихину, бралась с подводы за 1 версту по 0,15 коп., что вполне сходится с той платой, которую платил в декабре 1651 г. митр. Никон во время поездки из Новгорода в Москву 802. Передвижение совершалось весьма быстро. Слуга Герберштейна проехал расстояние между Новгородом и Москвой (120 нем. миль — 600 верстам) в 72 часа, т. е. в 3 суток 803. Горсей зимой проскакал (он очень спешил) 600 верст (от Москвы через Новгород, Псков до Неугаза на границе с Ливониой) тоже в 3 дня 804. Олеарий говорит, что от Новгорода до Москвы (расстояние это он определяет в 110 и 120 немецких миль) можно было «совершенно спокойно» проехать летом в 6-7 дней, а зимой еще быстрее 805; именно зимний путь ^ совершали в 4-5 суток, так как тогда ямщики ездили по кратчайшему направлению. От Москвы же до Вологды на санях бывали в дороге не более 5 суток, а от Вологды до Архангельска — 8 суток 806. Койэт рассказывает, что в июле несколько немецких купцов совершили путь от Москвы до Вологды менее чем в 3 суток (drie etmalen); пастор [407] Фадемрехт по хорошей зимней дороге ехал 6 дней из Вологды в Великий Устюг, а купцы Тоутман и Плескоу, «ехавшие очень спешно», проехали это расстояние всего в 3 дня 807. Вообще бег ямских лошадей был быстрым, и они могли зимой при одной кормежке пробежать в день постоянной рысцой 50, 60 верст 808, а по словам Павла Алеппского, в морозные дни сани делали даже «верст по сто в день», но, очевидно, с переменной лошадей 809. Вообще купцы, благодаря тому, что они могли на ямах получать резвых лошадей, совершали «чрезвычайно быстрые поездки», «внося за это небольшую плату» 810. Эти ямщики ездили и «под гонцами, и под всякими людьми, и под извозом» 811. Естественно, что они отчасти исполняли те обязанности, которые потом перешли на почту. Но еще в половине XVII в. в России не было отдельной почты, а между тем, при развитии сложных торговых и политических отношений, стала чувствоваться необходимость в учреждении почты. Должностные лица, частные купцы и люди пользовались для пересылки бумаг своими нарочными. Родес предлагал в 1653 г. шведской королеве завести тайным образом почтовое сообщение между Лифляндией и Москвой через Новгород, благодаря чему шведская, и вообще иностранная корреспонденция могла бы удобно доставляться на московский шведский двор, и королева имела бы тогда возможность получать от шведских агентов «точные известия из России, доставки которых иначе совершенно нельзя поддерживать, потому что приходится посылать письма с ямщиками или другими путешественниками, которые при том ездят весьма неопределенно, медленно и большею частью в неподходящее время, и им нужно доверяться с немалым страхом» 812. Необходимость учреждения почты чувствовал и Крижанич, который советовал завести в России почтовых гонцов, как в других странах; «по тех гонцех поспешается торгование и торговеческо взаемное проразумение; однакоже чаю не быть советно в сем царству [408] держать таковых гонцев и для иных причин» 813. Но начало почтовому учреждению пришлось положить все-таки иностранцам. Именно в 1665 г. голландец Иоганн фон Шведен, по-русски Иван Сведен, предложил через каждые 2 недели привозить своими людьми и лошадьми заграничные ведомости через Ригу; по договору он за это получал 1.200 рублей в год. В 1668 г. царь приказал: «почту, которую на Москве держит иноземец Иван фон Сведен, держать иноземцу Леонтию Петрову сыну Марселису» 814. Эта почта шла через Курляндию, пока там вел переговоры о мире Ордын-Нащокин с поляками и шведами, а потом она должна была идти через Смоленск на Вильно 815. Марселис, однако, должен был производить почту на ямских, а не на своих лошадях; он завел форму для почтарей; почта ходила в определенные дни, хотя бы и не было корреспонденции; за письма была установлена плата; все торговые люди и официальные лица должны были посылать бумаги через почту. «Неслыханное дело, восклицает в 1668 г. шведский резидент в Москве Эбершильд, чтобы нельзя было отправлять писем с кем и когда пожелаешь» 816, и иностранные купцы, как сетовал Л. Марселис, тайно посылали своих нарочных за границу, а иностранцы жаловались, что Марселис вскрывает почту; гамбургская компания указывала на излишнюю весовую плату и просила позволения пользоваться своими нарочными 817. Как видно [409] по документу царей Иоанна и Петра, плата взималась за золотник из Москвы за границу 2 алт. 4 деньги, из Москвы в Новгород — 8 денег, из Риги в Псков — 2 алт. и т. д. Когда в 1672 г. умер Леонтий Марселис, почтой стал заведывать Петр Петрович Марселис 818, а в 1675 г. она перешла в ведомство Посольского приказа переводчика Андрея Виниуса (сына коммерсанта Андрея Денисовича Виниуса), который управлял почтой до 1701 г. Почта должна была ездить беспрерывно днем и ночью, в час летом по 7 верст, а осенью и зимой по 5 верст. Тракты были: из Москвы через Смоленск в Вильно и из Москвы через Новгород, Псков в Ригу. В 1693 г., по просьбе иноземцев, учреждена почта и на Архангельск, куда она должна была прибывать из Москвы на десятый или одиннадцатый день 819. В 1698 г. уже существовало почтовое сообщение из Москвы в Сибирь до Нерчинска 820. [410]

Таким образом, во время Кильбургера были две почтовые линии: Москва — Смоленск — Вильно и Москва — Новгород — Псков — Рига. В архивных документах 1674 г. и упоминаются «новгородская почта» и «рижская почта» 821. Они были учреждены, как для правительственных пересылок, так и торговых. Уже в русско-польском договоре 1667 г. говорится о необходимости устроить почту ради торговых и других интересов, а в трактате 1686 г. (29 статья) повторяется та же мысль: «также и для приумножения торговых избытков». Но это обстоятельство именно и возмущало в 1701 году Посошкова: «Что в нашем государстве не сделается, то во все земли разнесетца... А если бы почты иноземской не было, то б и торг ровный был: как наши русские люди о их товарех не знают, такожде и они о наших товарех не зналижь бы, и торг бы был без обиды»; поэтому Посошков советовал загородить эту «диру» — почту 822. Однако такая мера была невозможной, потому что почта была насущнейшей необходимостью того времени. Это хорошо видно по большой корреспонденции, которую вел Патрик Гордон; так, например, в 1666 г. он в один только день отправил до 17 писем, в 1684 г. — 14 писем, а в 1687 г. в один день но менее — 25; при этом Гордон по с опыту знал, что письмо идет из Москвы в Гамбург 4 недели, а в Данциг — 3 недели. Оплата писем была высокой. Отправляясь в 1666 г. в Англию, Гордон должен был израсходовать на корреспонденцию не менее 74 рублей на деньги того времени 823. Кроме того, по почте шли иностранные газеты, Голландские и германские куранты и заграничные письма шли уже [411] из Москвы в Устюг и в Архангельск 824. Через рижскую почту еженедельно приходили в Россию иностранные печатные куранты: Кенигсбергские, Гданские, Еженедельные ординарные, Еженедельный Меркурий, Северный Меркурий — все на немецком языке, Амстердамские и Гарлемские — на голландском, и, сверх того, рукописные немецкие 825. Русское правительство интересовалось ходом событий на Западе, и для этого иностранные известия переводились на русский язык. Так в 1652 г. в распоряжении русских были куранты и вести из Парижа, Дрисы, Гамбурга, Вены, Кельна, Гааги, Гданска, Леванта, Риги, Лондона и пр. 826. Как пишет Кильбургер, вся почта относилась в Посольский приказ, так что все письма попадали в руки высшему канцлеру (dem obersten Canzler). В то время начальником этого приказа был Артамон Сергеевич Матвеев 827. [412]

Текст воспроизведен по изданию: Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича // Сборник студенческого историко-этнографического кружка при Императорском университете Св. Владимира, Вып. VI. Киев. 1915

© текст - Курц Б. Г. 1915
© сетевая версия - Strori. 2013
© OCR - Андреев-Попович И. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Университет Св. Владимира. 1915