СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

ВОПРОС О ЛИЧНОСТИ АВТОРА «ИСТОРИИ ЦАРЕЙ» ГЕНЕСИЯ

Из всех источников для истории Византии в IX веке особое внимание исследователя привлекает «История Царей» Иосифа Генесия. Обнимая время императоров Льва V, Михаила II, Феофила I, Михаила III и Василия I, труд Генесия имеет для нас значение первоисточника данного периода. Однако в течение долгого времени на Генесия не было обращено должного внимания ¹, а первоисточником для истории Византии в IX веке считался Theophanes Continuatus — Продолжение Феофана Исповедника, — и лишь под влиянием работ Муральта ² и Гирша ³ продолжатель Исповедника был лишен значения, которое долго, но неосновательно ему приписывали, — и его место заняли Георгий Амартол и наш историк, Иосиф Генесий.

Гиршу удалось доказать, что продолжатель Феофана Исповедника пользовался весьма основательно именно «Историей Царей». Большинство сведений, доставляемых Феофаном — в особенности из истории императоров Льва V и Михаила II — оκaзaлocь почерпнутым из хроники Генесия. Лишь порядок отдельных рассказов не одинаковый в обеих хрониках. Некоторые подробности сокращены или пропущены Феофаном; кое-что им добавлено.

Первенство Генесия по отношению к Продолжению Феофана, доказанное Гиршем, было блестящим образом подтверждено [16] нашим византологом академиком В. Г. Васильевским ⁴, указавшим, что Генесий сам в кратком предисловии к своему труду свидетельствует о том, что он первый взялся за продолжение повествования Феофана Исповедника. Задачею Генесия было изложить события от воцарения Льва Армянина, еще не бывшие дотоле предметом связного исторического изложения в одной книге (ὡς ἂν τὰ μὴ παραδοϑέντα βίβλῳ τῇ ἱστορούσῃ). Сомневаться же в истине последнего замечания, мы не имеем основания, ибо предисловие к труду Генесия адресовано автором самому императору Константину Багрянородному, по поручению которого Генесий и принялся за свой труд.

Итак, мы имеем тут дело с источником первостепенной важности и конечно наш интерес должен обратиться прежде всего к самому автору источника.

Однако наши сведения о личности автора «βασιλείων» весьма невелики. Само сочинение не даст нам удовлетворительного ответа на интересующий нас вопрос. Тем не менее мы в состоянии сделать некоторые заключения относительно автора из посвящения, находящегося во главе сочинения, и из следующего за ним предисловия:

1. Автор написал книгу по поручению императора Константина Багрянородного, которому он и посвящает свой труд.

2. Автор окончил сочинение в период самодержавного правления Константина, т. е. между 945-959 г. ⁵.

Стало быть автор наш современник Константина VII.

Вот к чему, в сущности, сводятся все наши достоверные сведения об авторе. Все прочее принадлежит уже области гипотезы. Даже самое имя автора нам неизвестно и наш автор был бы наверняка занесен в список анонимных историков, если бы надпись «ΓΕΝΕΣΙΟΥ», находящаяся на краю первого листа единственной дошедшей до нас рукописи, не давала исследователю слабой надежды на восстановление хотя бы [17] имени автора. Венецианские издатели впервые окрестили нашего автора Генесием и с тех пор это прозвище осталось за ним.

Правда предпринимались различные попытки доказать историческим путем авторство Генесия. Но все эти попытки не увенчивались окончательным успехом, а, наоборот, приводили даже к диаметрально противоположным результатам.

Исследователи Генесия при решении вопроса о личности автора руководствовались двояким методом:

1. Личность автора — в состав признаков данного понятия входит между прочим и название — можно установить путем комбинации известных элементов содержания нашего источника с подходящими элементами содержания других заведомо достоверных источников (Hirsch, de Boor).

2. Путем анализа данного палеографического материала, включительно самой надписи «ΓΕΝΕΣΙΟΥ», принадлежность которой к составу рукописи составляет вопрос, требующий решения (Wäschke).

Принимая во внимание, что этим вторым методом отнюдь не следует пренебрегать, и что всякие палеографические наблюдения имеют лишь в том случае успех, когда нужный материал находится под рукою, автор сочинения летом 1911 г., снабженный рекомендательными письмами от С.-Петербургского Университета, отправился в Лейпциг, где, благодаря любезнейшему содействию г. директора Лейпцигской Университетской Библиотеки, получил доступ к рукописным сокровищам Albertinum’a и таким образом имел возможность познакомиться с рукописью Генесия.

I

Рукопись Генесия. Ее история. Издания. Заметки на полях.

До нас дошла лишь одна рукопись хроники Генесия. Рукопись эта ныне находится в библиотеке Лейпцигского Университета и обозначена в каталоге греческих рукописей ⁶ под № 16, 4 (Cod. graec. 16,4). Кроме Генесия данный codex 16 содержит еще следующие рукописи: [18]

1. Theophylacti archiepiscop. Bulgariae in epist. Pauli commentarii fol. 1a-85b.
2. Commentarius in caput primum evangelii Joannis fol. 86a-149b.
3. Fragmentum Exodi fol. 150a-247b.
4. Genesios fol. 248a-285b.
5. Κλεομίάου κυκλικὴ ϑεωρία fol. 286a-298b.
6. Aristoteles fol. 299a-317b.
7. Fragmentum Josephi (bell. lud.) fol. 318 a — 321b.
8. Из Ветхого Завета fol. 322а-327b.

Все восемь рукописей написаны разными писцами и их соединение в один codex произошло, очевидно, совершенно случайным образом.

Рукопись Генесия занимает четвертое место в кодексе и имеет 38 листов, сложенных в пять тетрадей, из которых четыре первые — кватерны, а пятая — терна. Потерянных листов нет, в пользу чего говорят ⁷:

1. связность содержания текста и
2. наличность греческих цифр на первой и последней страницах каждой тетради.

Формат рукописи 33х22; текста 25,8х17,3. На странице 36 строк. Края рукописи обрезаны. По палеографическим данным Wäschke относит рукопись к XII веку.

Рукопись Генесия была издана сравнительно поздно. В парижском издании мы Генесия не найдем. Однако, уже вскоре после появления первых томов парижского издания в Лейпциге обратили внимание на Генесия. Первая попытка принадлежит Jo. Andreas Bosius’y, который в 1652 г. списал рукопись в двух экземплярах, а его друг Th. Reinesius снабдил апограф комментариями ⁸. Один из этих экземпляров был подарен библиотеке Иенского Университета; другой поступил в Лейпцигскую Городскую Библиотеку (Bibliotheca Senatoria Lipsiensis), где он находится еще и сейчас. [19]

Georgius Schubartus ⁹, профессор Иенского Университета, намеревался издать Генесия; осуществил ли он свое намерение — нам неизвестно, каких-либо следов работы Schubarťa нет.

Также неуспешны были предприятия двух лейпцигских ученых, пастора церкви Св. Иоанна в Лейпциге Gottfrieďa Wagner’a и молодого, подававшего большие надежды ученого Gottfrieďa Olearius’a; их обоих постигла преждевременная смерть.

Наконец, Steph. Berglerus ¹⁰ списал, перевел на латинский язык и комментировал Генесия для друга своего J. Burcarďa Menken’a, приготовлявшего издание дотоле неизданных византийских авторов. Однако, и последнему смерть помешала докончить начатое дело. Апограф же Bergler’a попал каким-то, еще не вполне выясненным образом в руки венецианских издателей, которые и поспешили его напечатать с приложением комментария Bergler’a. Насколько немецкие ученые были возмущены поступком венецианцев, можно заключить из слов Otto Menken’a, сына В. Menken’a ¹¹: «Josephus Genesius, Byzantinus scriptor, in eo infelicissimus, quod post doctissimorum tot virorum curas in impuras Venetorum manus incidit, unde miserrimum in modum dеformatus ante paucos annos exiit».

В боннском издании Генесий появился в 1834 г. Карл Лахман, который взял на себя труд издания, однако не пользовался непосредственно самим источником, т. е. рукописью, а ограничился текстом венецианского издания, причем имел под рукою сделанное неким Е. Wunder’oм сличение этого текста с рукописью Генесия ¹². В этом то обстоятельстве и заключается корень недостатков боннского издания.

Перепечатано боннское издание аббатом Mignе в Patrol, graec. 109, 985-1179.

На полях рукописи находится целый ряд заметок; обзор их мы встречаем в сочинении Wäschke, пользовавшегося при работе рукописью. Однако он не указывает, принадлежат [20] или нет они редактору рукописи. Но нам кажется, что определить это для каждой заметки — необходимо, тем более, что сам Wäschke при доказательстве принадлежности вышеупомянутой надписи редактору рукописи ссылается на некоторых из них. Установить же принадлежность заметок редактору рукописи можно только в случаях совпадения руки и чернил заметок с соответствующими признаками рукописи. Для большей наглядности мы тут же помещаем составленную нами таблицу, причем случаи совпадения вышеуказанных признаков обозначены знаком «+», случаи несовпадения знаком « — ».

Таблица заметок

Многие из заметок, помещенных в этой таблице, не имеют отношения к нашему специальному вопросу и следовательно о них далее распространяться нам нет надобности и мы сосредоточим наше внимание лишь на тех, которые либо были употреблены для доказательства различных положений исследователей Генесия (напр. № № 1, 2, 4, 8, 18), либо впоследствии будут обектами наших ссылок. Кроме них лишь одна заметка (№ 14) заставляет нас остановиться на ней, ибо мы никак не можем согласиться с ее истолкованием, находящимся в работе Wäschke, тем более, что Wäschke единственный исследователь, обративший на нее внимание. Нам кажется, что эта заметка имеет некоторое значение для византийской хронографии и может служить материалом для других исследований по данной дисциплине.

№ 1 «ΓΕΝΕΣΙΟΥ».

Эта заметка самая интересная и имеет бесспорно для нас самое существенное значение. К ней нам придется возвратиться еще не один раз. Теперь мы про нее скажем лишь следующее:

1. Чернила в «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» гораздо чернее, чем в рукописи.

2. Рука писца «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» и редактора рукописи не одна и та же (см. ниже).

3. Пергамент на верху обрезан; однако, не подлежит сомнению, что сперва появилась заметка, а затем уже был попорчен пергамент (см. букву Г в «ΓΕΝΕΣΙΟΥ», снимок № 1).

№ 2 «προοίμιον».

Рука, очевидно, автора рукописи, ибо в рукописи мы встречаем форму «προ» очень похожею на «προ» в заметке (fol. 248, 5 в слове πρóς).

№ 4 «νούρκος».

Чернила другие; рука тоже другая.

В рукописи мы имеем два рода «τ»: а) «το» или «τω» и b) «τ»; в первом случае «τ» всегда пишется связно со [22] следующею за ним буквою. «τ» же в «τούρκος» стоит отдельно от «ο»; по величине же своей и форме оно сходно с «τ» первой группы.

№ 8 «του».

Чернила и рука те же, как и в рукописи. Разница между этим «τ» и «τ» в № 4 очевидна.

№ 10.

Чернила те же самые. Хотя заметка писана другим шрифтом, чем рукопись, но тем не менее нам кажется, что редактор той и другой — одно и то же лицо, ибо:

1. форма буквы φ одна и та же, как в рукописи, так и в заметке;

2. слово «υἱοῦ» в заметке и слово «υἱοῦ (Λέοντος)» fol. 248, 13 очень друг на друга похожи;

3. то же самое можно сказать и про слова «μιχαήλ» в заметке и fol. 248а, 23.

№ 14.

Wäschke читает: ἡ γέννησις Μιχαὴλ τοῦ υἱοῦ Θεοφίλου…ς ἰαννου’ ϑ’ ἐπὶ ι' ἐνδικτιῶνος (?) ςτμὴ... ω... νύκτ... и заключает, что Михаил родился 6 января 6348 = 839 (?) г. Но Wäschke смущает «ι' ἐνδικτιῶνος». «Ведь 839 г.,» говорит Wäschke, «2-й, а не 10-й индикт». Как же это объяснить? Wäschke просто отождествляет индикт с годом царствования данного императора и получается, что Михаил родился в 10-м году царствования Феофила I. Однако, нам кажется, что подобное [23] утверждение уже чересчур смело! Можно данный вопрос решить проще и менее натянуто. Мы читаем: ἡ γέννηοις Μιχαὴλ τοῦ υἱοῦ Θεόφιλόν ἠν· μ(ηνὶ) ἰαννου(αρίῳ) ϑ’ ἐπι ι (?) ἐν ἔτει, ˏςτμη ^ν ὥ(ρᾳ) νυκτ(ὸς) η' и заключаем, что Михаил родился 9 января 840 г., что вполне согласуется с Theophanes Continuatus р. 148, с. I ¹³. Феофил I скончался 20 января 842 г. ¹⁴. Где же в этой заметке Waschke видит слово «ἐνδικτιῶνος», нам совершенно непонятно.

№ 16.

Рука и чернила те же, что и в рукописи. Шрифт тот же, что в заметке № 10.

№ 18 «στολοῦντ»(ες).

Рука и чернила те же, что и в рукописи.

Кроме этих заметок на последнем листе (fol. 285, а и b) помещены под текстом стихи (см. табл. II, III, IV), написанные другой рукой и другими чернилами, чем текст рукописи.

Α. Λοῖσϑνς ἀνὴρ ἄριοτος ὡς ἐγὼ κρίνω,
Γεώργιου τε φημὶ καὶ Θεοφάνονς
τῶν χρονογράφων. τῆς δὲ τῆς βίβλον πάτερ. [24]
Ἰωάννης σοι ναύτης φίλε δαιμόνων
Ὁ τῶν προέδρων πρῶτος, ἀλλὰ καί ϑύτης
Διοκαισαρείας τῆς Ἀναζάρβης
Ὀλύμπιος ὁ Ὄλυμος (?).

Далее:

Β. Λιμῶ τακήσῃ βρῶσις ὀρνεων ῃση
Ὅς ἐξέκοψας ἐν ἀρχῇ τὰς μεμβράνας
Καὶ κέρδος ἔσχες πλῆρες κακοβουλίας
Τοῦ γραφέως τὴν κλῆσιν ἐξαφανίαας.

Между предпоследней и последней строками:

С. Ἐγὼ δὲ ἀνεπλήρωσα τὰ ἐκκεκομένα

и за последней: «Τοῦ γραφέως»

Γέρων πενιχρὸς Θευπολίτης Συμῆ(ων?) ... Ουκ (?)

Затем следуют еще какие-то темные стихи, повидимому, не имеющие никакого отношения к хронике:

ὦ κόσμε κοσμᾶ τῶν ἀκόομων ἔνι βίω κίσμος .... ἄνω κὰτ οικ.
ὡς τὰ πρόφατα σκύβαλα….
D. σὺ δ’ αὖ καλῇ γε λύρα εἰμὶ καὶ μάλα
πε ... εινὸν εὐϑὲ ... κυνηγε ..... εις άλα
ἠχοῦσα φωνὴν τῆς ἄνω μελωδίας.

Хронологический порядок написания стихов: А, В, D, С — автор стиха С, не найдя места между стихами В и D, должен был поместить часть своего стиха между строчками стиха В.

По поводу данных стихов следует сделать несколько замечаний.

Стих А.

1. На этот стих обратил впервые внимание Готфрид Вагнер (см. ст. 19) ¹⁵. Сознаваясь, что этот стих заключает в себе кое-что ему самому непонятное, он тем не менее предлагает его понимать следующим образом: авторы книги — Феофан и Георгий, сыновья Иоанна, епископа Диокесарийского. Имя же Генесия, находящееся на первой странице, очутилось здесь вследствие иедоразумения и оно должно быть заменено словом «Γεωργίου». [25]

С подобной интерпретацией однако не соглашается Caveus. Получив от своих лейпцигских друзей копию данного стиха, он переводит его так: «Inter recentes scriptores optimus quantum ego arbitror, Georgium, inquam (Syncellum) et Theophanem Chronologas, est huius libri auctor (Josephus Genesius) (!). Sume (!) ergo tibi Joannes, hoc Opus, vir dilecte Deo, praesulum primus atque etiam Episcopus sive Sacerdos Diocaesariae, quae est Anazarba».

Таким образом получается, что, судя по этому стиху, автор книги не Иоанн, а Иосиф Генесий. Олимпий же списал хронику для епископа Иоанна.

Надо заметить, что Caveus читает 4-ую строку стиха немного иначе, чем прочие исследователи; благодаря этому он и получает такой своеобразный смысл. Вместо «Ἰωάννης σοι ταύτης....» y Caveus’a «Ἰωάννη σοι λάβε....». Но подобная версия никак не может быть засвидетельствована палеографическими данными. Буквы «ς» в слове «Ἰωάννης» и «τ» в сомнительном слове «λαβ = ταυ» несомненно существуют. Кроме того в 5-ой строке мы видим «Ὁ τῶν προέδρων etc.», а не «Ὦ τῶν προέδρων etc.», как читает Caveus. Таким образом вне всякого сомнения, что писец стиха, Олимпий, не обращается к Иоанну, а выдает его за автора хроники.

Но если даже Caveus прав, то мы всетаки не имеем ни малейшего основания из этого стиха заключать, что автор хроники — Генесий. Ведь Олимпий, говоря про «Λοῖσϑος ἄριστος», мог иметь в виду и любого другого историка.

2. Wäschke затрудняется из этого стиха сделать заключение, что автор (πάτερ) сочинения Иоанн, епископ Диокесарийский, указывая на странную форму слова πατὴρ: «πάτερ». По мнению Wäschke не следует отожествлять данное слово «πάτερ» с обычною формою «πατήρ», и тогда весь стих может иметь совсем иной смысл, чем это может показаться на первый взгляд. Отнюдь не сомневаясь, что Иоанн не автор «Истории Царей», мы тем не менее думаем, что стихотворец А считал его автором.

По нашему, нет никакой надобности чуять в данном списке какой-нибудь таинственный смысл. Если бы стихотворец правильно употребил слово πατήρ, то он погрешил [26] бы против одного из основных законов византийской метрики, ибо ударение пало бы не на 11-й, а на 12-й слог. В виду этого он предпочел на этом месте употребить вульгарную форму πάτερ ¹⁶.

Стихи В и С.

В обоих стихах находится глагол, который дал повод к некоторым разногласиям — ἐκκόπτω. Гирш переводит ἐκκόπτω через ausradieren = выскабливать и объясняет этот стих так: стихотворец В нашел лишь следы пропавшей, выскобленной надписи, заключавшей название автора, и сильно вознегодовал по этому поводу. Стихотворец С, Симеон, ухитрился восстановить выскобленную надпись и получил имя Генесия.

Wäschke не находит нужным переводить ἐκκόπτω через «выскабливать», ибо по его мнению ἐκκόπτω не содержит понятия «скобления или трения», для чего существуют другие глаголы, как, напр., κνάω, ξέω, ξύω, σμάω и φάω. Далее Wäschke совершенно правильно указывает на сравнительно широкое понятие ἐκκόππειν, которое в этом широком смысле значит вообще «удалять, истреблять», а в узком «отрезывать». «Так, — говорит Wäschke, — следует переводить ἐκκόπτω и в данном случае», ибо пергамент действительно оказывается попорченным путем обрезывания, а от слова ΓΕΝΕΣΙΟΥ уцелела лишь нижняя. часть.

Как же в сущности следует переводить ἐκκόπτω? Надо иметь в виду, что под понятие «ἐκκόπτω» ¹⁷ — разумеется, в широком смысле слова — в данном случае могут подойти как понятие «скобления», так и понятие «обрезания». Ведь любая надпись может быть удалена с пергамента двояким путем: я могу выскоблить или стереть надпись или же я могу просто отрезать соответствующий кусок пергамента. Наш же вопрос надо поставить так: какой из этих двух смыслов наши стихотворцы придавали слову ἐκκόπτειν в данном случае? [27] Стихотворец С безусловно понимал под ἐκκόπτω — «выскабливать», ибо он ἀνεπλήρωσε τὰ ἐκκεκομένα, т. е. провел чернилами по следам, еще не совсем исчезнувшим. Если же тот кусок пергамента, где стояла надпись, заключающая имя автора, был бы отрезан, то он уже не мог бы ἀνεπλήρωσε τὰ ἐκκεκομένα. Что отрезано, то пропало!

Труднее определить, как понимает стихотворец В ἐκκόπτω. Едва ли он употребил этот глагол в том же смысле, как Симеон. Дальше мы увидим, что у нас нет основания предполагать наличность каких либо следов, существовавших в тот момент, когда анонимный стихотворец В написал свои стихи. Скорее возможно, что тогда уже существовал более ранний обрез, но отнюдь не тот, от которого пострадала надпись ΓΕΝΕΣΙΟΥ.

Впрочем, этот вопрос, как будет ясно из последующего, не имеет существенного значения и, ограничиваясь сделанными указаниями, мы теперь в состоянии, имея под рукою весь палеографический материал, подойти к главной части нашего вопроса.

II

Результаты прежних исследований. Теория Гирша.

Вопросу о личности автора «Истории Царей» посвящены следующие (специальные) работы:

1. F. Hirsch, «Byzantinische Studien». III. Abschn. «Genesios», p. 116-174. Leipzig 1876.
2. H. Waschke, «Genesios». «Philologus», Bd. 37 VII, p. 255 sqq. 1877.
3. C. de Boor, «Zu Genesios». «Byz. Ztschr.» X (1901), p. 62-65.

Эта последняя статья в сущности лишь дополнение к работе Гирша, в виду чего она может быть рассмотрена в связи с данным сочинением. Других специальных работ по данному вопросу нет. Насколько нам известно, вопрос о личности автора «Истории Царей» в течении последних лет поднят не был. Недавно вышла в свет новая книга: J. В. Bury, А History of the Eastern Roman Empire from the fall of Irene to the accession of Basil I. London 1912. При разборе [28] источников для истории IX века Bury упоминает между прочим о Генесии. Резюмируя в самых общих чертах результаты вышеназванных исследований и считая мнение de Вооr’а последним словом по данному вопросу, Bury в своей заметке не дает ничего нового.

Следуя хронологическому порядку работ, обратимся сперва к книге Гирша, которую можно разделить на две части: в первой автор решает — по своему — вопрос о авторе хроники, во второй он старается найти те источники, из которых черпал Генесий. Следует заметить, что автор не имел под рукою рукописи Генесия и поэтому не был в состоянии рассмотреть весь палеографический материал, имеющий столь большое значение для решения нашего вопроса. В этом и заключается главный недостаток исследования Гирша ¹⁸.

Взгляды Гирша таковы:

За автора хроники выдает себя какой-то Генесий, имя которого мы находим на полях рукописи. Однако, только из этого обстоятельства нельзя делать еще никаких заключений, ибо, во-первых, слово ΓΕΝΕΣΙΟΥ написано другими чернилами, а, во-вторых, на последнем листе рукописи находятся стихи, в которых какой-то Иоанн, епископ Диокесарийский, называется отцом, т. е. автором хроники (λοῖσϑος ἀνὴρ etc.). Следовательно, заключает Гирш, из рукописного материала еще нельзя сделать никаких выводов относительно личности автора.

Тем не менее Гирш старается доказать, что автор хроники — Генесий, руководясь следующими соображениями:

1. Вообще существовал какой-то историк Генесий, о чем свидетельствует нам предисловие к хронике Иоанна Скилицы ¹⁹. [29]
2. В ватиканской рукописи продолжения Георгия Амартола и в некоторых других, следующих за Георгием Амартолом хрониках мы встречаем заметку, что какой-то армянин Константин, командир императорских телохранителей при Михаиле III, был отцом патрикие Фомы и Генесия ²⁰.
К этому-то Константину наш автор питает самую искреннюю симпатию. Генесий не только подробно рассказывает нам целый ряд деталей из жизни Константина, но даже относится к нему с явным пристрастием: говорит про него всегда с любовью, хвалит и защищает его с величайшим старанием.

Константин происходил из княжеского армянского рода; в молодости, еще во время царствования императора Феофила, был он послан своими братьями в Константинополь, где вскоре — главным образом, благодаря своему сильному и красивому телосложению — сделал блестящую карьеру. Вскоре по его появлении в столице мы видим его на посту командира императорских телохранителей. Но, несмотря на свое близкое к императору Михаилу III положение, Константин — судя по Генесию — не принимал участия в недостойных забавах Михаила, а также не соглашался с теми актами насилия и несправедливости, которыми знаменуется царствование несчастного императора. Так он заступился за убитого по приказу Варды некогда всемогущего министра Феодоры логофета Феоктиста и старался спасти ему жизнь. Когда в 858 г. Варда низложил патриарха Игнатия и назначил на его место Фотия, Константин протестовал против подобного замещения вакантной кафедры, а томящемуся в темнице Игнатию приносил хлеб, вино, иногда фрукты. Во время событий, имевших место при убийстве Варды, Константин защищал императора, жизнь которого находилась в опасности; лишь благодаря его [30] вмешательству было предотвращено лишнее кровопролитие. Наконец, мы узнаем, что Константин был родственником и другом императора Василия.

«Если же, — говорит Гирш, — наш автор интересуется столь Константином, то он, очевидно, для этого имел особый повод». «Если же, — продолжает Гирш, — мы знаем, что Константин имел сына Генесия, а этот Генесий написал историческое сочинение, то мы уже из одного этого в состоянии заключить, что наша хроника — именно данное историческое сочинение. Эта вероятность увеличивается еще, во-первых, потому, что мы встречаем имя «Генесия» в рукописи, и, во-вторых, потому, что замечание Скилицы о Генесий подтверждается содержанием нашей хроники».

Таковы доказательства Гирша, основанные на содержании хроники, а не на палеографическом материале, ибо Гирш считает наличность оглавления «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» лишь второстепенным доказательством.

Итак, если считать доводы Гирша убедительными, а, следовательно, затем и его выводы правильными, то у нас получатся довольно значительные сведения о происхождении и жизни автора нашей хроники, и имя Генесия приобретает легальное значение.

Но к сожалению дело обстоит немного иначе. Если мы внимательно вникнем в круг мыслей Гирша и проследим порядок его умозаключений, то мы натолкнемся на внутреннее противоречие в его системе, на circulus vitiosus. Ведь Гирш, решая вопрос о личности автора, исподтишка ссылается на авторство «Генесия», как на вполне достоверный факт и, комбинируя этот факт с известием почерпнутым из хроники Георгия Амартола, определяет личность Генесия. Но именно авторство Генесия и является главным спорным вопросом, которого нельзя решить иначе — не впадая в circulus vitiosus, — как на основании палеографического материала, которым Гирш пренебрегает.

Кроме того, против отдельных частей теории Гирша можно выдвинуть ряд возражений, способных пошатнуть его построения.

Переходя теперь к критическому пересмотру теории Гирша, мы должны будем обратиться к статье Wäschke. Эта статья, [31] помещенная в 37-м томе «Philologus’a», весьма интересна по своему содержанию и имеет для работающего над Генесием большее значение, чем можно было бы ожидать от этой, по объему небольшой, статьи. Wäschke избрал для достижения цели, т. е. для установления личности автора, другой путь. Он старается доказать существование Генесия, как автора нашей хроники, не путем данных содержания, а на основании палеографического материала.

И нам кажется, что такой метод более пригоден, чем метод Гирша. Ведь так как в самой хронике нет никаких прямых указаний на авторство Генесия, то почва, на которой нам приходится строить наши положения, есть именно данный нам палеографический материал — в частности слово ΓΕΝΕΣΙΟΥ, — но отнюдь не какие либо моменты, взятые из содержания хроники, — например пристрастное отношение автора в армянину Константину. Эти последние аргументы могут служить косвенным доказательством, но не более.

Вторая глава статьи Wäschke, как показывает заглавие: Über das Leben des Genesios — посвящена нашему вопросу.

Критикуя теорию Гирша, Wäschke выдвигает против ее следующие аргументы:

1) Wäschke указывает нам чисто-логическую ошибку, вкравшуюся в аргументацию Гирша. Последний говорит: «если мы знаем, что Константин имел сына Генесия и что этот Генесий написал историческое сочинение» и т. д.; и Wäschke совершенно правильно указывает, что мы не имеем никаких сведений о том, чтобы сын Константина написал историческое сочинение. Гирш смешивает понятие Генесия-сына с понятием Генесия-историка, тожество которых следует сперва доказать.

2) Wäschke сомневается в существовании Генесия-сына:

а) Лишь в Cod. Vatic. Georgii Monachi находится заметка «καὶ Γενεσίου». В Codd. Mosс. Paris. u Monac. она отсутствует. Wäschke полагает, что слово Γενέσιος обозначает совсем не имя собственное, а прилагательное, — какой нибудь титул, вроде πατρίκιος, потому что в Theodosius Melit. р. 174 слово γενέαιος пишется с маленькой буквы. Но этот довод, нам кажется, выбран не очень удачно, ибо, во-первых в [32] рукописях имена собственные обыкновенно пишутся с маленькой буквы (ошибка боннского издателя), а во-вторых Symeon mag: ὁ πατὴρ Θωμᾶ πατρικίου καὶ Γενεοίου δρουγγαρίου τῆς βίγλας. Здесь, понятно, ошибка Симеона: δρουγγάριος τῆς βίγλας относится, как и у Georg. Mon. Cont. и y других, к Константину, а не к Генесию, но редактор рукописи или автор хроники никогда не сделал бы этой ошибки, еслибы «ΓΕΝΕΣΙΟΣ» не было имя собственное.

Итак этот довод Wäschke не идет в счет.

b) Почему, спрашивает Wäschke, Генесий не выдает себя за сына Константина? Правда, весьма странное обстоятельство, но само по себе еще ничего не доказывающее.

с) Хронологически невозможно, чтобы Генесий-историк мог быть сыном Константина.

Так как с одной стороны исчисления Wäschke не отличаются убедительной ясностью, а с другой он слишком мало пользовался биографическими данными Константина, то мы попытаемся произвести исчисление заново: Константин явился в Константинополь во время царствования императора Феофила (829-842) в качестве заложника и вскоре был назначен командиром императорской лейб-гвардии и пожалован званием патрикие и логофета ²¹. Занимал ли он уже эту важную должность в 842 г., т. е. во время восстановления православия, из текста заключить нельзя. Однако мы знаем, что по поводу этого события на него и на некоторых его товарищей (а может быть и подчиненных) из телохранителей была возложена щекотливая задача, удалить иконоборствующего патриарха Иоанна с патриаршей кафедры ²². Разумеется, Константин тогда был не мальчиком, а уже взрослым мужчиною и ему, по всей вероятности, тогда было навряд ли менее 30 лет. Следовательно, [33] он родился приблизительно в 812 г. Хроника Генесия написана во время самодержавного правления Константина Багрянородного, т. е. между 945 и 959. Положим, что она написана в 945 г., тогда мы получим следующее:

945 - 812 = 133, т. е. между рождением Константина и появлением в свет книги сына его лежит промежуток времени в 133 года. Положим, что Генесию было 70 (!) лет от роду, когда он написал хронику, тогда получится, что Константину было 63 года, когда у него родился сын. Но не следует забывать, что мы тут имеем дело с минимумом, ибо мы взяли для появления хроники первый год правления Багрянородного.

Эти хронологические неудобства старается устранить de Boor. Желая спасти комбинацию Гирша de Boor указывает на место в Codex Vaticanus № 163, где встречается такой вариант Κωνσταντῖνος ὁ ἐξ Ἀρμενίων, ὁ πατὴρ Θωμᾶ τοῦ πατρικίου καὶ λογοϑέτου τοῦ δρόμου, πάππος δὲ Γενεοίου πατρικίου καὶ ἐπὶ τοῦ κανικλείου, ἵππευοε λευκός. Кроме того, de Boor сообщает, что в числе друзей и корреспондентов Льва Дипломата ²³ мы находим опять каких то магистра, антипата и патрикие Генесия и патрикие Фому.

На основании этих данных de Boor составляет следующую генеалогическую таблицу:

Константин а. 866/7
δρουγγάριος τῆς βίγλης.

Этого-то Генесия младшего, внука Константина, de Boor считает автором «Истории Царей».

Если мы в праве, следуя за de Вооr’ом, вполне положиться на данную заметку Cod. Vatic. № 163, то эта весьма удачная комбинация способна устранить хронологические неудобства теории Гирша. Но и не более. Теория Гирша далеко еще не спасена. Положим, что Константин имел и сына, и внука Генесия, то ведь из этого еще нисколько не следует, что либо тот, либо этот написал историческое сочинение. Ведь между Генесием-историком и Генесием-сыном (или внуком) не существует никакой логической связи. И мы лишь вправе сказать, что существует некоторая вероятность, но отнюдь не достоверность, что Генесий-внук и наш автор одно и то же лицо. Но и эта вероятность основана лишь на предположении, что автор «Истории Царей» назывался именно Генесием — а это надо еще предварительно доказать. Представим себе, что каким нибудь образом потерялось бы знаменитая надпись ΓΕΝΕΣΙΟΥ, то тогда наша хроника считалась бы совершенно анонимным сочинением, и никому не пришло бы в голову выдавать за ее автора патрикие καὶ ἐπὶ κανίκλείον Генесия — при отсутствии каких либо прямых данных — на основании лишь того, что автор хроники питает симпатию к Константину, тем более, что такое пристрастное отношение автора можно объяснить еще совсем другим образом. Ведь, по сообщению самого же Генесия, Константин был родственником императора Василия I-го, основателя армяно-македонской династии, деда Константина VII; более того, Константин оказал Василию весьма важную услугу (р. 110) ²⁵ — в сущности Василий был ему обязан своей столь блестящей карьерой. Ясно, что при таких условиях автор «Истории Царей» должен был изобразить Константина в самых лучших красках, если хотел угодить императору Константину, по поручению которого и взялся за труд. [35]

К этим соображениям можно прибавить еще одно. Исследователи Генесия не обратили внимания на то, что Иоанн Скилица упоминает в предисловии к своей хронике Иосифа Генесия. Спрашивается, почему же Скилица называет его Иосифом Генесием, а не патрикием καὶ ἐπὶ τοῦ κανικλείου? Ведь Скилица, по всей вероятности, имел довольно солидные сведения по византийской литературе, почему же он не сумел правильно передать имя и титул историка — по теории Гирша и de Вооr’а патрикие Генесия, — а говорит о каком-то Иосифе Генесии? Очевидно потому, что ему патрикий Генесий как историк был неизвестен, а знал он лишь Иосифа Генесия. Но тут мы подходим к вопросу совсем иного порядка: имел ли Скилица в виду нашу хронику, когда говорил о Иосифе Генесий? Нам кажется, что решить этот вопрос в положительном смысле — невозможно.

Академик В. Г. Васильевский ²⁶, касаясь мимоходом данного вопроса, полагает, что Скилица намекает именно на нашу хронику. В. Г. Васильевский ссылается на два места предисловия Скилицы, относящиеся, повидимому, к «Истории Царей» (см. выше стр. 28).

1) ἄλλος δὲ καὶ ὡς προσετέτακτο! — Наша хроника же, как выше указано, была написана по поручению Багрянородного. Однако, нет надобности эту заметку Скилицы относить непременно к Генесию. Ведь по поручению знатных особ создавались многие сочинения, в том числе, например, и продолжение Феофана.

2) «ἕτερος δὲ φίλου ἐγκώμων». — В. Г. Васильевский, следуя за Гиршем, полагает, что под «другом» именно подразумевается тот же самый, нам столь хорошо знакомый, армянин Константин. Но эта заметка не может иметь отношения к нашей хронике, ибо ее автор не мог быть другом Константина, жившего (см. выше) лет 100 до него. Гораздо же вероятнее, что Скилица имел тут в виду историка Мануила, современника Генесия, прославившего в восьмитомной книге подвиги Иоанна Куркуи, полководца императора Романа I ²⁷. [36]

Но не говорят ли какие нибудь другие соображения за тожество Иосифа Генесия с автором «Истории Царей»:

Правда, Гирш старается доказать, что Скилица кое-где черпает из «Истории Царей», но ведь это еще не доказывает, что именно «История Царей» принадлежит Иосифу Генесию, на которого Скилица ссылается. Ведь Скилица, как известно, имел под рукою целый ряд источников.

Далее, Скилица упоминает Иосифа Генесия в числе авторов монографий; но нам кажется, что «История Царей» едва ли имеет характер монографического сочинения, едва ли ее можно поставить на одну ступень с книгами Никиты Пафлагонского или Мануила. Это чистые монографии: предмет изложения первой — история патриарха Игнатия, а второй — доместика Куркуи. А «История Царей» обнимает целый период истории Византии.

Наконец, нельзя отметить в нашей хронике той, бросающейся в глаза, субективности и тенденциозности, в которой упрекает Скилица Иосифа Генесия. В этом отношении «История Царей» нисколько не выходит из ряда других византийских хроник (в их числе и хроника самого Скилицы). Hergenröther считает автора «Истории Царей» в общем весьма достоверным ²⁸. Впрочем, окончательное решение вопроса о тожестве Иосифа Генесия и автора хроники зависит, главным образом, от того, кто ее автор — Генесий или нет. В первом случае многое будет говорить в пользу тожества этого Генесия и Иосифа Генесия, в противном случае данный вопрос получит совершенно отрицательное решение.

Итак, все сводится к вопросу: какое имя автора?

Познакомившись в предыдущих строках с попытками установить личность автора и убедившись, что все комбинации, основанные на каких-либо элементах содержания, не приводят — за неимением прямых данных — к окончательному решению вопроса, мы теперь обратимся непосредственно к самой рукописи и попытаемся решить вопрос на основании самого палеографического материала. [37]

Если нам каким-нибудь образом удастся доказать, что надпись ΓΕΝΕΣΙΟΥ принадлежит редактору рукописи или была воспроизведена кем-нибудь на основании вполне достоверных следов или остатков, то мы можем сделать заключение, что наш автор — действительно какой-то Генесий.

Установив, таким образом, название автора, мы будем в состоянии считать возросшей, но отнюдь не перешедшей в достоверность вероятность, что наш автор и сын (или внук) Константина с одной и Иосиф Генесий с другой стороны — одно и то же лицо.

Из следующего мы узнаем действительно автор «Истории Царей» — Генесий, или же это — только предположение.

III

Решение вопроса о личности автора.

Wir sind also nach wie vor auf das
Zeugnis der Handschrift einzig und allein
angewiesen. Wäschke «Genesius».

Из предыдущей главы ясно, что решить вопрос о личности автора «Истории Царей» возможно лишь путем анализа рукописных данных. Этот единственно возможный метод указан Wäschke и его главная заслуга заключается именно в указании этого метода; результаты же его исследований оспоримы. Wäschke доказывает принадлежность слова «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» редактору рукописи следующим образом:

Заметка «τοῦ» (в нашей таблице № 8), принадлежащая несомненно автору рукописи, имеет ту же форму, как слог «του» в заметке «τούρκος» (№ 4), — следовательно, и эта заметка написана редактором рукописи. Но «τούρκος» и «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» имеют одни и те же чернила, — следовательно, обе они принадлежат одному лицу. В общем итоге тогда получается, что τοῦ, τούρκος, «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» и сама рукопись имеет одного и того же писца.

Однако нельзя же упускать из виду, что на последнем листе, какой то Симеон хвастается, что ему удалось восстановить имя автора. Так разве не ему же принадлежит надпись «ΓΕΝΕΣΙΟΥ»? Такое возражение предугадывает Wäschke и старается доказать, что Симеон (стихотворец С) не мог написать [38] слова «ΓΕΝΕΣΙΟΥ». Ведь, если это было бы так, то тогда в данном стихе «ἐγὼ δέ ἀνεπλήρωσα» и в «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» должны были бы совпадать рука и чернила, чего, по мнению Wäschke, в действительности нет. Следовательно, заявление Симеона не является препятствием считать редактора надписи «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» и редактора рукописи одним и тем же лицом.

Таким образом мы получаем, что эта надпись входит в состав рукописи, и, следовательно, мы не имеем никакого основания сомневаться в авторстве Генесия. Таковы взгляды Wäschke.

Но с этим мы никак не можем согласиться. Положение Wäschke легко — по нашему мнению — опровержимо.

1. Форма «τοῦ» (заметка № 8) и «του» в заметке «τούρκος» не одна и та же. При разборе заметок (глава I) именно на это обстоятельство было обращено внимание.

2. Чернила в «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» гораздо темнее чернил рукописи, не смотря на то, что конец ее написан довольно темными чернилами. Что же касается до стихотворения «ἐγὼ δέ ἀνεπλήρωσα etc.», то автор данного сочинения после неоднократных наблюдений пришел к тому убеждению, что чернила в «ἐγὼ δέ etc.» и в «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» не проявляют заметного различия и что принадлежность данной надписи Симеону весьма вероятна.

Довод же Wäschke, что в обоих случаях имеется различный почерк — неубедителен, ибо мы наблюдаем в надписи совсем иной шрифт (сравн. снимки № № 1 и 3).

Но положим, что Wäschke тем не менее прав, когда говорит, что слово «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» искони находилось в рукописи. Как же тогда объяснить существование стихов на конце? Ведь раз имя автора было известно, то данные стихи не имели бы никакого смысла. Почему же тогда три читателя, Олимпий, неизвестный и Симеон, должны были истощать зря свой поэтический дар?

Обяснение Wäschke весьма слабо. По его мнению первый и второй не сумели прочитать имени — явное противоречие, ибо ведь Wäschke же полагает, что надпись «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» искони существовала в том виде, в каком и мы ее читаем. Третий, Симеон, ухитрился воспроизвести наполовину (почему?) исчезнувшее слово «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» — второе противоречие, ибо раз по [39] Wäschke: ἐκκόππω — обрезывать (см. ст. 26-27), то тут о воспроизведении испорченной надписи не может быть и речи.

Кроме указанных противоречий, положение Wäschke диаметрально противоположно результатам его собственного палеографического анализа.

Ведь W. оспаривает, что надпись «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» принадлежит Симеону.

Итак, при доказательстве подлинности «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» Wäschke допустил посылки, несоответствующие действительности. Более того, на основании собственных наблюдений мы отважимся доказать, что данная надпись не только не принадлежит писцу рукописи, но что она и не может принадлежать ему, а попала на пергамент значительно позже и совершенно случайным образом. Для этого обратим наше внимание сперва на буквы в слове «ΓΕΝΕΣΙΟΥ».

1. В рукописи наклонность букв равняется углу в 70°; тут же никакой наклонности нет и буквы стоят прямо.

2. Буквы расположены не в горизонтальной линии. Последняя буква «Υ» стоит гораздо выше первой «Г». Редактор рукописи постеснялся бы написать вкривь имя автора-историка.

3. Форма буквы «ν» в рукописи имеет такой вид: Ν; напротив форма «ν» в надписи: |⅃.

4. Весьма подозрительную форму имеет буква «Υ»: нигде в рукописи такая форма не встречается. В заметке № 10, принадлежащей редактору рукописи, ясно видно, как последний писал: «ου».

Все это, да еще несовпадение чернил рукописи и надписи «ΓΕΝΕΣΙΟΥ», убеждает нас, что данная надпись не принадлежит редактору рукописи, а попала в нее другим путем.

Но кроме того, против подлинности надписи говорит еще и то, что она помещена слишком высоко на пергаменте. Легко найти крест, поставленный, очевидно, самим редактором (наклонность, чернила, тон), находящийся почти на одной линии со словами «Sriptor historiae Byzantinae etc».

Положим, что когда-нибудь тут и находилось начало хроники, содержащее и название автора, — однако наличность креста отнюдь не может служить доказательством существования потерянного начала хроники, тем паче, что до нас не дошло ни [40] малейших его следов, — то во всяком случае имя автора находилось бы либо в одной линии креста, либо ниже, но никаким образом не выше. «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» же находится гораздо выше линии креста.

Наконец мы обязаны указать еще на одно обстоятельство, имеющее решающее значение для интересующего нас вопроса.

Никто из исследователей Генесия не обратил внимания на существование следов каких-то побледневших начертаний, расположенных по обеим сторонам слова «ΓΕΝΕΣΙΟΥ». Однако именно здесь и находится ключ для решения вопроса о личности автора «Истории Царей».

Надпись начинается на самом верху; в левом углу совершенно отчетливо еще сохранился крест. Затем слова идут направо вверх и скоро теряются — половина их находилась на отрезанном куске пергамента. Кроме этой, есть еще и другая строка; первые ее слова стоят на лево от «Scriptor Historiae Byzantinae» затем греческая надпись пересекает латинскую и идет тоже направо вверх, параллельно с верхней строкой и — что очень характерно — с надписью «ΓΕΝΕΣΙΟΥ».

Нам удалось прочитать следующее:

  ·
· · · Λιμ τακησψ ……….
  ·
σκέρδ ἔσ .. ες .... ῆρες κακοβουλίας
то есть Λιμῶ τακήοῃ
καὶ κέρδος ἔμχες πλῆρες κακοβουλίας.

Что же у нас получилось:

Нам уже известные стихи неизвестного стихотворца (В).

Но одно ли лицо писало их оба раза? Попытаемся анализировать остатки и, сравнивая их со стихами в конце рукописи, дать вопросу решение. Ведь можно бы было возразить нам, что мы тут имеем дело с двумя совсем разными почерками.

На это мы можем ответить, что хотя, правда, величина букв в обоих случаях различная, но это тем не менее не мешает нам считать, что и то и другое принадлежит одному писцу, ибо величина букв в начале рукописи обусловливалась теснотою места — автор стиха должен был поместить все свое стихотворение на узком куске пергамента, между верхним [41] краем и первой линией текста. Внизу же, в конце рукописи, он имел в своем распоряжении много места, и ему не надо было стеснять себя. Следуя своему предшественнику, Олимпию, он здесь и исписал почти что пол-страницы.

Тем не менее многие буквы имеют в обоих случаях одну и туже форму:

Итак мы вполне в праве утверждать, что тут имеем дело с исчезнувшей надписью, принадлежавшей автору стиха В.

Очевидно наш незнакомец, не найдя в рукописи названия автора хроники, почувствовал потребность выразить свое по этому поводу неудовольствие в поэтической форме. Сперва он для этого выбрал место в главе рукописи; однако его стихи не поместились тут и, не доведя их до конца, он поместил их на последней странице рукописи, сейчас же за стихами Олимпия. Затем либо он сам, либо кто-нибудь после него попытался удалить сей фрагментальный стих на Fol. 248 а; насколько это ему удалось, мы можем сами судить.

Переходя теперь к выводам, получаемым из наших наблюдений, мы сперва должны сделать еще одну оговорку.

Мы предполагаем, что на первой странице рукописи, между верхним краем и первой строкой текста находилось пустое пространство. Если это так, то спрашивается, почему же стихотворец В желал уморить голодною смертию того, кто уничтожил название автора? Почему же наш поэт знал вообще о порче пергамента и исчезновении имени автора? Не заключается ли тут противоречие с нашим положением? Но мы в состоянии устранить это кажущееся противоречие путем троякого предположения.

1. Наш поэт на пустом пространстве увидел крест (см. табл. № 1) и, полагая, что где есть крест, там должна [42] быть и какая-нибудь надпись, и не найдя таковой, подумал, что кто-то ее стер или выскаблил (ἐκκόπτω в смысле Гирша) и этим уничтожил ценное название автора. И вот он вознегодовал на незнакомого злоумышленника.

Такое предположение нам кажется самым вероятным, ибо, во-первых, мы, кроме нами вышеуказанных следов (λιμῶ τακήσῃ и καὶ κερδος etc.) не замечаем никаких иных, а во вторых, только лишь этим обстоятельством (наличность пустого пространства до появления надписи, следы которой дошли до нас) объясняется совершенно пассивное отношение стихотворца А, Олимпия, к исчезновению надписи, свидетельствовавшей о каком либо авторе. Олимпий, в руках которого и до В и С находилась рукопись, не найдя названия автора, просто выдает за автора постороннего человека ²⁹.

2. Быть может, пергамент был обрезан — но понятно не на том месте, где он кончается теперь, ибо этот последний обрез должен быть отнесен к более позднему времени, — а наш поэт мог подумать, что при этом обрезывании (ἐκκόπτω в смысле Wäschke) и погибло начертание имени автора.

3. Наконец, данным стихам (В) мы можем дать и такое объяснение: их автор нашел какие-нибудь остатки, до нас совершенно не дошедшие — а в их существовании мы очень сильно сомневаемся — и придал им биографическое значение.

Во всяком из этих трех случаев стихотворец В не нашел достаточно материала для вывода относительно личности автора; тем паче такого материала нет у нас.

Но спрашивается, к чему нас обязывает наличность надписи «ΓΕΝΕΣΙΟΥ»? Раз под данным словом находятся начертания, тождественные со стихом В., то, следовательно, само слово «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» принадлежит уже более позднему времени.

Автор этой надписи, по всей вероятности, Симеон, — рассматривая первую страницу рукописи нашел полупоблекшую надпись, про которую мы теперь знаем, что эта была часть стиха В. Он же, полагая, что тут должно находиться название [43] автора, вообразил себе, что нашел слово «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» на самой середине линии и воспроизвел это слово, о чем он и свидетельствует в стихе С.

И вот мы получаем прекурьезную историю: один читатель (стихотворец В) не находит названия автора и пишет об этом; другой читатель (стихотворец С) ухитряется отыскать название в слабых следах начертаний своего предшественника. Спрашивается, обманывает Симеон или же он сам обманулся? На этот вопрос ответить трудно, впрочем от его решения и не зависит суть дела. Во всяком случае, Симеон — deceptor deceptus, но его обман заключается не в том, что он вовсе не восстановил названия автора, как полагает Wäschke, а в том, что он восстановил его неправильно.

Итак про надпись «ΓΕΝΕΣΙΟΥ» мы можем сказать следующее:

1. Она не принадлежит редактору нашей рукописи.

2. Она появилась гораздо ³⁰ позже написания рукописи и восстановлена произвольно. Отсюда однако следует, что доверять ей никак нельзя. Надпись эта нисколько не помогает нам найти истинного автора хроники. Но мы уже знаем, что личность автора не может быть определена и косвенным путем, т. е. на основании каких-либо комбинаций (как например Гирша), — и наша хроника таким образом должна быть зачислена в список анонимных сочинений.

Подводя итог всему выше сказанному, мы должны отметить, что пришли к совершенно отрицательным результатам. Наш последний итог в сущности — non liquet. Оказывается невозможным определить личность автора нашей хроники; невозможно даже восстановить его имя.

Положение дел может улучшиться лишь в двух случаях:

1. Если посчастливится открыть такие новые рукописи хроники Генесия, в которых окажутся более определенные данные относительно личности автора или
2. Если станут известны какие-нибудь указания других заведомо достоверных источников истории Византии, касающиеся нашего предмета. [44]

Пока же «Историю Царей» следует включить в ряд анонимных сочинений, — и если мы теперь и называем ее «Хроникой Генесия», то мы не должны забывать, что имеем право употреблять этот термин лишь в виде рабочей гипотезы.

В установлении такого рода положения и заключается решение задачи, намеченной автором данного сочинения.

В заключении следует сделать еще одно замечание: кто наш автор — мы не знаем, да при теперешних условиях и знать не можем; но о самом памятнике мы имеем весьма ценное известие — он появился в свет по приказу императора Константина Багрянородного. И это известие достоверно постольку, поскольку достоверно существование самого памятника. Вот угол зрения, под которым всякий историк, черпающий из «Истории Царей», должен смотреть на Генесия и оценивать сведения, им доставляемые. Наш автор относится пристрастно к некоему армянину Константину, родственнику царствующей династии; это — факт неоспоримый и это историк должен иметь в виду, если, заглянув в этот уголок византиноведения, пожелает собрать биографические данные о сановнике Михаила III и Василия I.

Ф. Штейнман.

Комментарии

1. Dändlikeru. Müller, Untersuchungen zur mittleren Geschichte. 1871. Мюллер даже не вводит Генесия в круг своих научных исследований.

2. Е. de Muralt, Essai de Chronographie byzantine, 1855, p. XXIII.

3. F. Hirsch, Byzantinische Studien. 1876.

4. В. Г. Васильевский, В защиту подлинности жития патриарха Игнатия. Виз. Врем. VI (1899), стр. 49 слл.

5. Ed. Bonn, p. 4. προστεταγμένος πρὸς Κωνσταντίνου τοῦ (!) αὐτοκράτορος... υἱοῦ Λέοντος τοῦ πανσόφου ἀειμνήστου ἄνακτος. Что под словом «αὐτοκράτωρ» Генесий понимает именно «самодержца», а не просто «государя», явствует из ed. Bonn. 128, 22: Βασίλειος... συμβασιλεύσας μὲν τῷ Μιχαὴλ ἔτος ἕν, αὐτοκράτωρ δὲ βίοὺς ιϑ’ ἔτεσιν.

6. Gardthausen, Katalog der Hss. der Leipziger Universitätsbibliothek.

7. Wäschke, Genesios. Philologue 37, р. 257 и 258.

8. Fabricius (Bibliotheca graeca, ed. Harles VII, p. 530 sqq.). Guilielmi Cave, Scriptorum ecclesiasticorum Historia literaria, p. 499: «Josephus Genesius». Casimiri Oudini, Commentarius de Scriptoribus ecclesiae antiques, t. II, p. 435 sq.

9. Fabricius, ibid.

10. Fabricius, ibid.

11. ibid. p. 533.

12. Ed. Вonn. III et IV. Praefatio Caroli Lachmani. Krumbacher, G. B. L. p. 265.

13. Theοрh. Сοnt., p. 148: ... τὴν δὲ βασιλείαν Μιχαὴλ ὁ τούτου (Θεοφίλου) υἱὸς διεδέξατο, τρίτον ἔτος διανύων.

14. ibid. р. 139: ...κατὰ τὴν εἰκάδα τοῦ Ἰαννουαρίου μηνὸς τὸν βίον μετήλλαξεν.

15. Guilielmus Саveus, Historia literaria, p. 499.

16. Jannaris, Historical Greek Grammar §§ 339 и 386.

17. Sophocles, Greek Lexicon, p. 437: ἐκκόπτω = to cutt off (в узком смысле); ἐκκόπτω — to abolish (в широком смысле).

18. р. 117 внизу: «Die näheren Angaben über die Handschrift verdanke ich der freundlichen Mitteilung des Bibliothekars Herrn Dr. Förstemann in Leipzig».

19. Из предисловия Скилицы у Кедрина. Ed. Bonn. I, p. 4: «ὁ γὰρ Λαφνοπάτης Θεόδωρος, Νικήτας ὁ Παφλαγών, Ἰωσὴφ Γενέσιος καὶ Μανουὴλ οἱ Βυζαντινοι.... οἰκείαν ἕκαστος ὑπόϑεσιν προστησάμενος, ὁ μὲν ἔπαινον βασιλέως, ὁ δὲ ψόγον πατριάρχου, ἕτερος δὲ φίλου ἐγκώμιον, καὶ ἐν ἱστορίας σχήματι τὸν ἑαυτόν ἕκαστος ἀποπληροῦντες σκοπόν, πόρρω τῆς τῶν εἰρημένων ἀνδρῶν πεπτώκασι διάνοίας, ἀποτάδην γὰρ τὰ κατὰ τοὺς αὐτῶν χρόνους συνενεχϑέντα καὶ μικρὸν ἄνωϑεν ἱστορικῶς σνγγραψάμενοι, καὶ ὁ μὲν συμπαϑῶς, ὁ δὲ ἀντιπαϑῶς, ὁ δὲ καὶ κατὰ χάριν, ἄλλος δὲ ὡς προσετέτακτο, τὴν ἑαυτοῦ συνϑεὶς ἱστορίαν, καὶ πρὸς ἀλλήλους ἐν τῇ τῶν αὐτῶν ἀφηγήσει διαφερόμενοι, ἰλίγγου καὶ ταραχῆς τοῦς ἀκροατὰς ἐμπεπλήκασιν».

20. Georg. mon. соnt. (ed. Murait, p. 747, Cod. Vat.): Κωνσταντῖνος δὲ ὁ ἐξ Ἀρμενίων, ὁ πατὴρ Θωμᾶ πατρικίου καὶ Γενεσίου, δρουγγάριος ὢν τῆς βίγλης, ἵππευσε λευκός. В codd. Mose. Parisin. и Monac. слова «καὶ Γενεσίου» пропущены, однако: Symeon Mag. (ed. Bonn. p. 681): Κωνσταντῖνος δὲ ὁ ἐξ Ἀρμενίων, ὁ πατήρ Θωμᾶ πατρικίου καὶ Γενεσίου δρουγγαρίου (!) τῆς βίγλας λευκός. Leo Grammaticus (ed. Bonn. p. 249): Κωνσταντῖνος δὲ ὁ ἐξ Ἀρμενίων, ὁ πατὴρ Θωμᾶ πατρικίου καὶ γενεσίου etc. Theodosius Melit. (ed. Bonn. p. 174): Κωνσταντῖνος δὲ ὁ ἐξ Ἀρμενίων, ὁ πατὴρ Θωμᾶ πατρικίου καὶ γενεσίου etc.

21. Genes, р. 81 ... «ἐξ ἀρχηγῶν καὶ συνανταδέλφων σταλέντα πρὸς βασιλέα Θεόφιλον ἐπικηρυκεύσεως ὅμηρον, ὅς οὐ μετὰ μаκρὸν χρόνον διά τε τὴν αὑτοῦ ψυχῆς, τε καὶ σώματος εὐκοσμίαν καὶ τὴν ἄλλην περὶ τὰ βέλτιστα φιλόκαλον πρόϑεσιν δρουγγάριος τοῦ ἀριϑμόῦ ἤτοι τῆς βασιλικῆς βίγλης καϑίσταται, ἐντεῦϑεν πατρίκιός τε καὶ λογοϑέτης τοῦ δρόμου γεραίρεται.

22. ibid. … ἀποστέλλονσι πρὸς αὐτὸν (патриарху) ἄνδρας ἀξιολόγονς τῶν ἐπὶ τῆς φυλακῆς βασιλέως, τοῦ πατριαρχείου καταγαγεῖν. Патриарх пожаловался Варду, что ..... ἐπεπόνϑειν δὲ μάλιστα παρὰ Κωνσταντίνον τοῦ ἐξ Ἀρμενίων καὶ τῶ τῶν ἐξκουβίτων ἐμπρέποντος τάγματι.

23. Письма Льва Дипломата, изданные Сакеллионом в Λελτὶον’е. Февраль 1884 г. р. 406 sqq.

KА'. Λέων μάγιστρος καὶ πατρίκιος Γενεσίῳ ἀνϑνπάτῳ πατρικίῳ. Ἀπὸ τοῦ Βαγδᾶ.

ΚΒ'. Γενέσιος μάγιστρος ἀνϑύπατος καὶ πατρίκιος Λέοντι μαγίστρῳ etc.

ΚΔ'. Θωμᾶς πατρίκιος Λέοντι μαγίστρῳ.

24. Почему de Boor считает Генесия младшего сыном Фомы, а не сыном Генесия старшего, он не указывает.

25. р. 110. καὶ δὴ πάντες παλαιστρικοὶ βασιλέως καὶ Καίσαρος ἡττῶσι τοὺς ἄλλους, ἄνευϑε Βασιλείου μὴ τῇ παλαίστρᾳ παρόντος. προσκέκληται διὸ καὶ αὐτὸς καὶ πρὸς μονομαχίαν τοῦ κρείττονος ἄγεται· καϑ’ δν τὰ πρὸς φιλίαν ἐξ ἀγχιστείας ὁ Κωνσταντῖνος καλῶς διακείμενος προστάττει τὸ ἔδαφος ἀχύρῳ περιραντίζεσϑαι, ἵνα μή πως διολισϑαίνοι Βασίλειος.

26. Васильевский. В защиту подлинности жития патриарха Игнатия. Виз. Bp. 6 (1899) стр. 48 слл.

27. Teoph. Gont. p. 427. οἱ δὲ λαμπρῶς ποϑοῦντες καὶ ϑέλοντες μαϑεῖν τὰς τοῦ Ἰωάνναυ Κονρκούα ἀριστείας καὶ σνγγραφὰς εὑρήσουσιν ἐν ὀκτὠ βιβλίοις ἐκτεϑείσας παρὰ Μανουὴλ πρωτοσπαϑαρίον καὶ κριτοῦ.

28. Hergenröther, Photios I, р. 599.

29. Что мы не имеем никакого права считать киликийского епископа автором хроники лишь на основании этих стихов, само собою понятно. Кроме того, в содержании самой хроники мы не находим ни малейших следов того, что ее автор — лицо духовное (Гирш стр. 121).

30. Гораздо позже; даже после появления стихов ὦ κόσμη….. etc., ибо стих С и явился после стиха Д (см. стр. 24).