ЧЕРНОЗУБОВ Ф.

СТРАНА ЛЬВА И СОЛНЦА

ПРОВИНЦИЯ САВЭ.

(Краткий очерк по персидским источникам).

(Продолжение).

(См. «Воен. Сборн.» № 10, 1908 г.)

Некоторые бытовые черты персидской армии.

Персия, как известно, населена главным образом народами двух рас: арийцами и тюрко-татарами совершенно различными по происхождению, языку, чертам характера и, можно сказать, ненавидящими друг друга, но связанными общностью мусульманской религии, шиитского толка, главою и защитником которой является Шах-Ин-Шах, Повелитель Ирана.

Говоря о своей стране по персидски, подданный шаха редко скажет «Персия», т. е. Фарс или Фарсистан, так как это слово — наименование лишь провинции «Шираза», а скажет Иран, Иранистан, относя наименование своего государства не к народу, его населяющему, а к стране, населенной подданными Шаха. Очевидно, в народном представлении, а следовательно, и в языке нет идеи о Персии, как о национальном государстве. Да и на. самом деле у персов какого либо представления о любви к родине, о патриотизме вовсе не существует и наследуется лишь в [194] последнее время партиею «Молодой Персии», позаимствовавшей эти понятия из Европы.

Шиитизм, т. е. религия является единственным звеном, связывающим все народы и племена Персии. Все арийцы, все тюрко-татары, семиты и туранцы, все различные племена, как то Бахтияры, Луры, Курды, Белуджи и др. признают своим властителем Шах-ин-Шаха, лишь потому, что он является главою религии. Но, если власть Повелителя Ирана и держится религиею, то тою же самою религиею она ослабляется, и, так сказать, ограничивается известными рамками. Все повеления Шаха, вся его деятельность имеет силу лишь пока он не идет в разрез с религиею, или, проще сказать, с духовенством. Но стоит Шаху поддаться каким либо новшествам, невыгодным духовенству, задумать проведение реформ без согласия последнего, как правительство встречает сильное противодействие со стороны муштаидов и мулл и самого народа. Вся история Персии последнего времени является постоянною борьбою правительства и духовенства, но борьбою, ограниченною известными пределами, так как и Шах отлично понимает, что без шиитства он не может существовать, и духовенство отлично знает, что без Шаха шиитство распадется. Орудием для этой борьбы у Шаха — власть, у духовенства — нравственное влияние на общественное мнение, сильное тем, что главное шиитское духовенство живет в Кербелле, в Турции, повелитель которой — Султан всегда поддержит его действия, клонящиеся к умалению престижа Шаха, врага суннитов.

И так Шах волею-неволею, а должен внешним образом поддерживать духовенство и выказывать себя хорошим мусульманином-шиитом. В течение месяца Мохарема, в дни Шахсей-Вахсей, Шах должен обязательно присутствовать на религиозных представлениях-мистериях, на которых, в силу обычая, в виде актеров участвуют и войска.

Сила духовенства, грубого и невежественного, и влияние его на народ громадны. Не надо забывать, что в его руках не только духовная, но и судебная власть, позволяющая вмешиваться в дела всех ведомств, в том числе и военного. Тяжебных имущественных процессов всегда много, и большинство спорных вопросов, сарбазов, разбирающихся даже военачальниками, в конце концов все же сводится к клятве на коране, т. е. к акту, находящемуся в руках духовенства. Оттого сарбазы в общении с духовенством, находящимся постоянно в курсе всего, что [195] делается и направляющим умы простонародья в желаемую сторону. В случае каких либо внутренних беспорядков, для подавления которых необходима вооруженная сила, духовенство всегда влияет на солдат, и последние обыкновенно отказываются исполнять приказания начальства, направленные к действию оружием. Так было в конце царствования Наср-эд-Дин-Шаха при введении табачной монополии, так случилось и во время освободительного движения 1906 г., когда 400 телохранителей шаха, т. е. самые отборные и верные Шаху войска, по приказанию духовенства отказались усмирить оружием волнующуюся толпу. Тоже самое проделал, и тогда же, целый фоудж.

Таким образом, влияние духовенства на войска громадно, и, в случае войны Персии с каким либо государством, борьба может вестись персами с успехом только в случае религиозного ее характера и может быть лишь особенно популярна при столкновении с суннитами.

Шариат и главное предания и устные толкования его создали крайне неблагоприятные условия для организации вооруженной силы. Первым и самым серьезным тормазом является «бест».

Каждый мусульманин-шиит имеет право укрыться в неприкосновенное место, где никто не смеет его тронуть. А неприкосновенными местами являются гробницы святых (Кум-Шах-Абдул-Асим), мечети, шахский дворец, его конюшни, жилища муштаидов и знатных лиц и даже пушка на майдане Топ-Ханэ в Тегеране, где засевший находится под охраною духовенства и правительства. Из беста можно выйти только по собственному желанию. Садится в бест тот, кого обидели, убийцы, воры, разбойники, неисправные плательщики, мошенники и клеветники. Засевший в бест обыкновенно кричит о своей невиновности, пишет жалобы в порядке постепенности своему начальнику, министрам, садразаму и, наконец, самому Шаху, словом производит скандал с целью добиться пересмотра своего дела, если он прав, или, что чаще, чтобы добиться известного компромисса, дабы остаться безнаказанным. Пребывание в бесте, по местным обычаям, есть крайне неприятное обстоятельство для того, от кого укрываются. Общественное мнение всегда на стороне засевшего, и противная сторона всеми силами старается войти в сделку и затушить скандал. Во время нахождения в бесте засевший должен кормиться на свои средства и, если его кто-либо не подстрекает и не оказывает должной помощи, то выходит, когда [196] средства эти иссякают; тогда он ночью обыкновенно куда-нибудь бежит, дабы не попасться в руки врагов. Но такие случаи редки, обыкновенно дело улаживается каким-либо компромиссом.

Поясним примером, насколько бест мешает военному делу.

Положим, нужно командировать по требованию правительства отряд в провинцию. Люди готовы, получаются денежные выдачи и должны выступить завтра. Но утром оказывается, что известное количество нижних чинов, а иногда и офицеров, не пожелало идти в невыгодную командировку и село в бест. Тут они умалчивают о настоящей причине, заставившей их укрыться в бесте, а пишут военному министру жалобы на начальство, на имевшие место когда-либо несправедливости, а чаще всего разного рода клеветы, крайне скандального характера. Так напр., если начальник христианин, то его обвиняют в том, что он запрещал делать омовение, мешал молитве, словом поднимают неудовольствие черни и общественного мнения, крайне легковерного к слухам и рассказам. Если военный министр не принимает их сторону, то пишут садразаму и, наконец, Шаху, который призывает начальника и заставляет кончить историю в пользу засевших.

Садится в бест часовой, не пожелавший стоять на часах, ленивые нижние чины, находящие для себя слишком трудным ходить на занятия, провинившиеся офицеры, вообще всякий недовольный начальством. Укрывается и подрядчик, получивший задаток, но не находящий для себя выгодным исполнение принятого на себя обязательства. Словом, это ужасный вид пассивного сопротивления.

В прежние, еще недавние времена, когда в ходу были жестокие наказания, нижние чины боялись садиться в бест, так как знали, что рано или поздно под благовидным предлогом их постигнет суровое возмездие, причем за клевету обычай требовал даже наказания от Шаха. Но теперь, при упадке власти правительства и при существовании прессы, всегда готовой бить в набат, сидение в бесте проходит даром. Поэтому зло беста громадно. Само персидское правительство его сознает и еще по Гюллистанскому мирному договору Россия, в число условий мира по секретной просьбе персидского правительства, внесла требование уничтожения беста. Но это осталось мертвою буквою, так как персидское правительство не имело ни достаточной власти, ни твердости, чтобы решительно бороться с ужасным обычаем. [197]

Вторым злом, непредвиденным Шариатом, является дезертирство, которое бывает двух родов: демонстративное и действительное.

Нижний чин, не имеющий достаточных средств, чтобы засесть в бест и, в большинстве случаев, действительно чем либо обиженный, выражает свой протест бегством (ферар-керден), причем бежит к себе в дом. За ним посылают обыкновенно нескольких всадников, приводят к начальству и разбирают его дело. Ловить таких беглецов очень легко, но вызывается целый ряд расходов, падающих на начальника и идущих на вознаграждение командированным чинам; обыкновенно персидские начальники предпочитают забыть про беглеца вместо того, чтобы раскошелиться на его поимку.

Обыкновенное же, или, так сказать, действительное дезертирство, с обязательным уносом на возможно большую сумму казенного имущества, практикуется сравнительно реже, так как увод за собою семьи требует известных расходов. Других затруднений к дезертирству нет, так как скрыться куда угодно очень легко, а в случае беды всегда можно сесть в бест. Дезертирство отчасти парируется тем, что за всякого солдата обыкновенно ручается община или частные лица. По обычаям поручителей можно держать в заключении до возвращения дезертира, но и эта мера требует расходов, ложащихся на карман начальника. Следовательно и с дезертирством очень трудно бороться.

Не менее затрудняет дело и отнимает много времени интрига и ложь.

Человек, знакомый с Персиею, отлично знает, что все тюрко-татары, армяне, халдеи, туркмены, все поголовно ненавидят персов, но все же, несмотря на презрительное к ним отношение, не могут отделаться от их главенства, и арийцы, как бы то ни было, являются правящим классом Ирана.

В Персии, как известно, существует обычай, что наследник престола, Валиахд живет в Тавризе, окруженный сановниками тюрко-татарами, переезжающими с ним при воцарении в Тегеран и старающимися захватить бразды правления в свои руки. Тут обыкновенно происходит борьба за власть между этими пришельцами, близкими к новому Шаху людьми, и старинною арийскою знатью. Несмотря на выгоды положения, тюрко-татары обыкновенно оттираются от кормила правления и незаметным для себя образом уступают место персам. Причина этого постоянно [198] повторяющегося явления кроется в культурности арийцев, их уме, такте и выдержке, а главное в хитросплетенных интригах. Перс относится с глубоким презрением к грубой силе, к брани, крику и даже повышенному тону голоса. Он всегда спокоен, выдержан, и на лице его ровно ничего нельзя прочесть. На неприятные речи он отвечает улыбкою, комплиментом, обещанием, но в глубине души и в голове всегда измыслит какую либо хитрую и тонкую комбинацию, дабы обойти или обмануть своего противника и настоять на своем. Точно также поступают и персидские сановники и в государственных делах. При управлении провинциями губернаторы разбивают население на партии, подстрекают их друг против друга, ссорят, мирят и в конце концов заставляют делать по своему. Если персы ведут постоянно борьбу друг против друга и преуспевают в придворных тонких интригах, то борьба с грубыми и некультурными тюрко-татарами, туркменами, белуджами и пр. племенами дается им легко, и они всегда бывают хозяевами положения.

Интригует не только высший класс, но все персы, до последнего нищего, от стара до млада. При этом пускаются в ход: подлоги, лжесвидетельство, подкуп и главное ложь, но умная, тонкая и правдоподобная. В проведении своих дел персы крайне терпеливы и выдержаны. Прежде чем выступить со своим настоящим делом, подготовляется почва, изобретаются побочные процессы, оговариваются свидетели, выводятся на сцену подставные лица. Свежий человек первое время на все смотрит простыми глазами и, лишь потом, по горькому опыту, не поддается видимой простоте дела, а ищет скрытую интригу.

Общественное мнение относится с крайним добродушием к интриганам «фузулам» и даже любуется их самыми мошенническими проделками, видя в этом «дело житейское». Точно также относятся и ко лжи, и к нарушению данного слова, которое обыкновенно, что называется, в грош не ставится

Надо сознаться, что с практической точки зрения все это умно, но жизнь в мире постоянных интриг, лжи и обмана заставляет прибегать к отплате и борьбе тою же монетою, что не всякому под силу, да и требует известной нравственной, не каждому доступной, ломки.

Все интриги направлены или к достижению власти, или, что чаще в обиходе средне-персидской жизни, к приобретению материальной выгоды. [199]

У одного француза, старейшего представителя европейской колонии в Тегеране, как то спросили; кто пользуется большим влиянием в Персии — Англия или Россия. «Персы, отвечал он ни руссофилы, ни англофилы, а кранофилы». И в этом ответе замечательно много правды, так как деньги играют в Персии главную и исключительную роль. Определяя форму правления Ирана, обыкновенно говорят: это деспотическое государство. Но в это определение надо внести поправку: «государство деспотизма денег».

Поклонению деньгам способствовали, конечно, исторические причины: не надо забывать, что еще недавно Шах пользовался действительно неограниченною властью над своими подданными, и по одному его слову подавалась чашка отравленного кофе, или виновный лишался всего своего положения и состояния. Как ни страшна была смерть, но еще страшнее была нищета, в особенности для человека, привыкшего к известному комфорту. Поэтому каждый сановник и маленький человек, достигнув известного служебного положения, находясь всегда под домокловым мечом, не откладывал забот об устройстве себе состояния на завтра, а немедленно же приступал к собиранию денег, которые одни лишь могли, в случае немилости Шаха, обеспечить его существование. Стремясь к известному месту, к власти, перс не столько стремится к самой власти, как к возможности путем разного рода доходов, скопить себе состояние и явное, и тайное. Делание доходов, «модахидя», не есть по персидским понятиямы незаконное деяние, а вполне нормальное явление, всем понятное и вполне ясное. По понятиям персов никто ничего даром не делает, и всякая услуга, всякое дело, должны оплачиваться. Плата за проведение дела не имеет значения взятки, а ничто иное как гонорар. О размерах этого вознаграждения говорят открыто, торгуются и деньги платят на виду у всех. «Ведь, чтобы получить какое либо место», говорят персы, «надо заплатить кому следует, а потому весьма естественно, что деньги эти не только требуется собрать, надо и приумножить». Но берут не только за устройство дел, а берут даже, как говорится, «за проход денег». Если начальник части должен, положим, выдать своему подчиненному следуемый ему от правительства туман, то он удерживает известный процент в свою пользу. И каждый перс в силу обычая мирится с необходимостью платить, так как, платя, он в свою очередь надеется когда либо достигнуть места, [200] на котором он в свою очередь не постеснится поприжать публику и извлечь себе «модахиль».

За деньги можно купить всякого перса, устроить или выиграть самый неправильный процес, можно купить чины, ордена, звания, откупиться от вины и самого строгого наказания. Деньги — путь ко всему и потому составляют то солнце, около которого все вертится и все поклоняется.

В Персии значение может иметь только богатый человек.

Конечно, персы — военные ничем не отличаются от прочих, а потому и в армии существует, как бы повальная болезнь — желание обогатиться, но, быть может, проявляющаяся в более резкой форме, получившей как бы правильную организацию. В погоне за «модахилем» участвуют все чины, и все соки в конце концов, конечно, выжимаются с низшей ступени — с сарбаза.

Персидская армия, как известно, состоит из 76 фоуджей пехоты, 33 фоуджей артилерии, казачьей бригады, конных жандармов, Шахских телохранителей, 16 пеших и 142 конных иррегулярных частей, общею числительностью в 5,734 офицера и 91,512 нижних чинов. На самом деле действительную службу отбывает лишь часть войск, а остальные фоуджи находятся в отпуску. Обыкновенно войска сменяются через год, самое большое через два. Вызовом войск на действительную службу и сменою их и увольнением в отпуск ведает военный министр. Это громадный источник дохода. Предполагается, например, что обстоятельства требуют вызова на действительную службу десяти фоуджей, и вот военный министр пишет заблаговременно начальникам 20 очередных фоуджей предписания о вызове их полков на службу. Так как нахождение фоуджей в отпуску дает выгоды командирам при условии быть дома и заниматься обоими делами, а выступление на службу, а в особенности в Тегеран, хотя и связанное также с доходами, вызывает массу затрат на обмундирование, снабжение, на взятки контролерам и другим начальствующим лицам, а также не менее хлопот по обучению сарбазов, то командиры начинают торговаться с военным министром, чтобы откупиться от своей очереди и остаться дома. Тогда десять самых скупых, или бедных командиров окончательно получают приказание выступить на службу. Не надо, однако, думать, чтобы военный министр оставил в [201] покое этих командиров и отказался от поборов с них. Нет, теперь начинается с ними торг о месте командировки, а затем о количестве солдат, которое они должны действительно привести к месту назначения, или, иначе говоря, устанавливается вопрос «о мертвых душах», и об обоюдной выгоде.

Не малый доход получает военный министр за назначение на должности. Умирает, например, командир фоуджа. Обыкновенно это крупные помещики тех имений, в округах которых комплектуется фоудж. Так как командование частью, расположенною в их деревнях, дает громадную силу в тяжбах разного рода и для подавления неудовольствий, всегда случающихся среди «рейетов», крестьян, то на освободившееся место много конкурентов среди местных помещиков, причем главными кандидатами по праву обычая являются наследники умершего Происходит торг, и обыкновенно за 15-20 тысяч туманов полк переходит к новому шефу, причем военный министр делится с садразамом, и даже подносит пешкеш «Шаху».

Производство в чины, назначение на высшие должности, пожалование орденов, но главное решение процессов, все это дает военному министру крупные доходы.

Иногда с целью создания новых доходов создаются новые должности с почетным титулом. Так принц Эйн-эд-Доулэ, совместивший в своем лице место садразама и начальника армии, создал место командующего армиею, «Сапехдара» и взял за эту должность с Наср-эс-Солтанэ 40,000 туманов. Затем, подвергшись нападению газет за совмещение должностей садразама и Сапехеалара в своих руках, пр. Эйн-эд-Доулэ для успокоения общественного мнения создал должности 12 сардаров, начальников высших войсковых тактических соединений, непосредственно, подчиненных Шаху, взял с каждого из назначенных по 25 т. туманов, но так ловко провел эту реформу, что оставил все по старому, дав сардарам власть лишь на бумаге.

Таким образом, военные министры пользуются громадными доходами. Покойный Сапехсалар Амир-Хан-Сардар, не будучи полноправным начальником армии, имел в год до 200 т. туманов модахиля и в течение своего нахождения у власти составил себе состояние в 4 мил. туманов. [202]

Обыкновенно взятка принимается только в том случае, если имеется возможность устроить нужное дело. В противном случае деньги или не принимаются, или возвращаются подносителю. Но бывают случаи, когда раз поднесенный пешкеш не возвращается, даже в случае неудачи в хлопотах. Все зависит от милости начальника.

Весьма понятно, что и подчиненные военного министра не уступают ему ни в желании, ни в умении стричь свое стадо. Раз с них берут — и они должны пополнить свои расходы: таков, освященный обычаем, законный и логический ход мысли и действий.

Командир, или вернее, Шеф фоуджа, старается возможно больше получить с правительства и возможно меньше выдать сарбазам. Как уже было выше сказано, средством для того служит содержание в части вместо наличных людей «мертвых душ», количество которых определяется по соглашению с военным министром. Собственно служба от сарбазов требуется от половины сентября до начала мая, так как в мае уже наступают сильные жары, и Шах, а с ним и вся знать разъезжаются по летним резиденциям, и сарбазы распускаются в отпуск вплоть до осени на вольные работы в город Тегеран и по окрестности; остается только самое необходимое число для занятия караулов и служебных нарядов. Тоже самое проделывается и в других городах Персии. Независимо от этого, во время сбора частей по гарнизонам, существуют отпуска, разрешаемые домашним образом начальниками частей. Во время всех этих отпусков с офицеров и нижних чинов целиком удерживается суточное довольствие, иногда половинное жалованье, фуражные, и часто взимается еще и пешкеш за отпуск. Вместе с тем сохраняется обмундирование и снаряжение. И все это идет в пользу начальников частей. Летом во время лагерных сборов разбивается бесконечное число палаток, но большинство их пустует, так как все хорошие солдаты пускаются в отпуск и собираются непосредственно перед парадами на несколько дней, дабы сколотить часть, отбыть смотр и возможно скорее снова распустить их. Делается это, конечно, лишь во время общих смотров всему гарнизону, когда нет возможности заполнить недочет в рядах сарбазов нанятыми из других фоуджей. Правда, законом установлена поверка числительности войск, обязанность эта лежит [203] на Везир-Ляшкере и его чиновниках и должна производиться при вступлении частей в Тегеран или при прохождении через города, в которых есть контролеры. Положено также это контролирование и в течение года. Но и тут законы обходятся: или нанимаются сарбазы других частей и даже хамбалы с базара, или, что практикуется чаще, взятка устраивает дело.

По получении надлежащего приношения от командира части, Везир-Ляшкер выдает свое удостоверение в исправности наличного состава части. Если же наличное число проверяемой части настолько меньше списочного числа, что это уже слишком бросается в глаза, то контролер пишет «стольких то нет но болезни и по таким-то законным причинам» и при этом упоминает далеко не всех отсутствующих, а не более 1/5-1/10 всего их числа, в зависимости от количества и качества (лошади, шали, ковра), поднесенного пешкеша. Например, если отсутствует 300 человек, — пишет, что отсутствует всего только 50-60, а так как берат написан на получение денежного довольствия на полное списочное число, то сумму, причитающуюся на вышеупомянутых 50-60 человек, каждый раз зашивают в цветной шелковый мешочек и представляют правительству в виде тягдим’а (повержение к стопам). Если контролер проверяет лошадей кавалерийской части, то должен выдать удостоверение в исправности, как наличного состава людей, так и лошадей.

За производство офицеров и векилей на открывшиеся вакансии, за представление к орденам и разного рода званиям, за решение тяжебных дел в их пользу, за избавление от наказаний и за разного рода темные сделки, начальник части тянет с подведомственных ему чинов. При уплате нижним чинам суточных, часть их также застревает в его кармане. Все это в общей сложности дает не малый доход, что сознается открыто всеми. И на назначение командиром части смотрят, как на получение выгодного доходного предприятия.

Все низшие начальники, а преимущественно султаны, командиры рот, в свою очередь выжимают последние соки из бедных сарбазов. Главным источником их доходов служит удержание львиной доли тедарока, т. е. вспомоществования деньгами и зерном от общины солдату, в свою пользу, отпуск солдат в желаемые от высшего начальства отпуски и назначение их в караульные к частным лицам. [204]

Назначение сарбазов в караулы к частным лицам настолько характерный обычай персидской армии, что на нем положительно стоит остановиться.

В Персии, как известно, особенную роль играет «Тешахус», т. е. почет, оказываемый известному лицу и пышность, которую оно проявляет. Главный признак важности известного сановника заключается в количестве прислуги, которую он держит дома и которою он себя окружает на улице. Поэтому у большинства бузурганов (аристократов) старой формации бесчисленные толпы слуг всякого рода, с разными титулами: у некоторых в одном Тегеране, так сказать, при их особе, 300-400 человек. По городу их карету окружают не менее 20-30 всадников, а в случае выхода пешком на улицу свита доходит до 50-70 человек. Этому обычаю, по мере сил и возможности, стараются подражать все, не исключая и европейских дипломатических представителей и отдельных европейцев, из которых почти все считают также невозможным выходить на улицу без 1-3 слуг. Но, так как содержание слуг, а в особенности всадников для эскортирования не под силу всем больным манией «тешахуса», то существует следующий компромисс между карманом всякого и войском. По просьбе всякого начальника частей за известную плату назначают «караул», т. е. известное число сарбазов, выставляющих часовых у входных дверей и сопровождающих лицо, у которого служит, на улицу. Обыкновенно обязанности караулов этим не ограничиваются: они нянчат детей, готовят кушанье, исполняют все домашние работы и ходят на посылки. В большинстве случаев сарбазы идут в караул парами. Из пары по очереди один остается в качестве сторожа и для дневных домашних работ, а другой отлучается на поденщину или на базар для разных работ.

За наем солдат установлен род таксы. Так, казаку платят в месяц — пешему 3, а конному — 4 тумана. Сарбазу в зависимости от фоуджа дают от 1 1/2 до 2-х туманов. Этот обычай почти узаконен правительством, отлично понимающим, что голодному солдату, не получающему к тому же акуратно содержания, невозможно существовать. Начальнику, понимающему вред этих «караулов», положительно невозможно было бы упразднить обычай, так как он возбудил бы против себя нанимателей, сарбазов и офицеров, так как султаны за [205] подобные назначения удерживают с сарбаза не только его суточные (т. е. 7-10 коп. в сутки), но и получают с них ежемесячный пешкеш.

Все эти поборы, а главное неакуратность уплачивания правительством следующего содержания (некоторым полкам правительство должно содержание за 2-3 года) заставляют сарбазов, помимо назначения в караул, искать и других, так сказать, отхожих промыслов, в присвоенной им военной форме, без всяких стеснений. Главное их занятие — самое хищническое ростовщичество. Сарбазы дают по мелочам под залог всевозможных вещей, деньги, причем берут с каждого крана по шаю в сутки, что составляет в месяц 150%; но этим сарбаз еще далеко не ограничивается: по окончании каждого месяца он снова учитывает долг и на второй месяц берет проценты уже не с одного, а с 2 1/2 кранов и т. д. Таким образом, в течение одного только года капитал увеличивается в двадцать раз. Характернее всего то, что в случае жалоб на сарбазов за лихоимство и даже обратно, в случае жалоб самих сарбазов за неуплату процентов своею жертвою — персидские власти поддерживают сарбазов, принуждая должников уплатить все сполна. Отсюда вечные ссоры и драки, но в общем очень редко оканчивающиеся увечьем.

Сарбаз, кроме того, идет на базар хамбалом, т. е. чернорабочим или табакешею (переносит тяжести на подносе на голове), занимается разменом мелкой монеты, мясничеством, фруктовою или мелочною торговлею и разными другими промыслами, обращая, таким образом, военную службу во второстепенное занятие, которому отдается лишь, как бы вскользь.

Кроме корыстолюбия бичом персидской армии является фаворитизм и протекционизм. Благодаря своим личным достоинствам и знаниям, редко кто может выделиться. Обыкновенно выскакивают лишь благодаря протекции, которая пустила глубокие корни в виде приказания или равносильных приказаниям просьб начальства и даже самого Шаха, просьбам устным и письменным знатных лиц и даже почти неизвестных знакомых. Начальник, который желал бы придерживаться абсолютной справедливости в оценке и повышениях своих подчиненных, очень скоро бы лишился, если не своего места, то, во всяком случае, создал бы себе врагов в лице, во-первых, тех, кого он [206] оскорбил своим отказом, во-вторых, тех, кого не повысил и, наконец, даже тех, во имя которых, из за идеи справедливости, сражался, так как лишил их надежды отыскать в будущем какую-либо протекцию. Особенно же солоно ему пришлось бы от тех лиц, чьею просьбою он пренебрег. Ведь в Персии все дела устраиваются не согласно законам, а благодаря отношениям. Ходатайствуя за своих подчиненных, также приходится ездить с просьбами, писать и рекомендовать и по преимуществу обращаться к тем же лицам, чье ходатайство в свое время не было уважено. И, конечно, мстительные азиаты никогда не забывающие обиды, не упустят случая, чтобы не только не придти на помощь, но не преминут даже напортить.

Главным последствием фаворитизма является крайне плохой состав корпуса офицеров. Так как для производства в этот чин не существует ни экзаменов, ни поверок знаний, ни даже каких-либо правил о производстве, а все зависит от личного произвола временщиков и власть имеющих, то нередко не только простой рядовой, но даже человек, никогда не видавший военной службы, сразу попадет в султаны (капитаны), сергенчи и даже сартипы (генералы). Случаи же производства через чин или два самое обыкновенное явление.

В офицеры попадают, прежде всего, по наследству лица, принадлежащие к высшему сословию и богатые за деньги, местные помещики, родственники жен высокопоставленных особ, разные красивые мальчики, наушники, доносчики, разные фавориты придворных интриганов. Лишь очень небольшое количество молодых лиц, окончивших военные медрессе, попадают в армию, офицеры которой в общем являются совершенно неподготовленными, безграмотными и безнравственными.

Ужасная, выработанная веками, привычка обращаться за протекцией к кому либо, создала даже обычай открыто восхвалять свои заслуги и просить за себя, причем, надо сознаться, иногда в очень оригинальной и остроумной форме. К командиру персидской казачьей бригады один крайне неспособный и безнравственный офицер однажды обратился с таким вопросом: «Вчера я был у одного лоштаида для решения своего дела, но он сказал, что не может принять моей стороны, так как я, вероятно, очень глуп, ибо уже восемь лет в том же чине. Что прикажете ему ответить». На вопрос того же начальника, обращенный к [207] другому офицеру, почему его сын себя скверно ведет, последовал ответ: оттого, что он сын офицера, уже три года не получавшего наград и т. д. И все эти просьбы, несмотря на принимаемые меры, очень часты.

Получая крайне скудное содержание, перс-сарбаз служит, по его понятиям, лишь сообразно получаемым деньгам. Этому также сильно способствует лень, развиваемая, быть может, климатическими условиями. Занятия, не более 1-1 1/2 часов в сутки ведутся лишь три раза в неделю: по вторникам, четвергам и субботам. Только казачья бригада занимается еще по средам. В случае желания начальников обучать людей ежедневно за исключением пятницы, обыкновенно сарбазы не только выражают открыто свое неудовольствие, по готовы даже сесть в бест. Вынести занятия продолжительнее 1 1/2 часов перс по своей слабосильности не может и падает в обморок или поражается солнечными ударами и пароксизмами лихорадки. За то ждать, сидя на солнышке, как это бывает обыкновенно перед разными церемониями и шахскими смотрами, сарбаз может бесконечно, лишь бы ему давали от времени до времени напиться воды со льдом.

Слабосильность перса происходит от крайне плохого питания и ослабляющего свойства климата. Вставая с рассветом, сарбаз съедает немного лаваша, в обед также незначительное количество хлеба с ломтиком сыра, или ветку винограда, а вечером крошечную чашечку кислого молока или супа с накрошенным хлебом. Летом все население исключительно живет зеленью, тутою, алучею, дынями, арбузами, огурцами и синими баклажанами. Русскому человеку совершенно непонятно, как может при такой скудной пище существовать человек. Но замечательно, что при всей своей слабосильности, перс удивительно вынослив к хождению и может не только без утомления пройти в жару 30-40 верст, но совершенно легко пробегает почти без передышки 5-6 верст.

Очевидно, что крайняя скудость в питании происходит от бедности перса. Но это верно только отчасти, так как в противоположность нашему простолюдину, перс склонен к откладыванию сбережений на черный день, почти всегда в ущерб своему питанию. Кроме того, предупредительность закона по отношению к свободе заключать браки, почти насильно вынуждает [208] многих подданных Шаха на каждом новом месте жительства обзаводиться новою женою, требующей, конечно, забот о пропитании. Все сарбазы, переходя из города в город, женятся, разводятся, а часто просто бросают жен, в особенности бездетных, на произвол судьбы. Поэтому жизнь женатых сарбазов в казармах не привилась, несмотря на все попытки, как не привилась проба устраивать сарбазам довольствие из общего котла. Лишь в казачьей бригаде, да и то во время лагерей, русским инструкторам удалось осуществить такое довольствие.

Из всего сказанного можно, кажется, составить себе некоторое представление о быте персидских войск. Но, дабы дополнить этот небольшой очерк, желательно охарактеризовать персидского солдата. Но не забудем, что персидская армия комплектуется двумя расами — персами-арийцами и тюрко-татарами.

Перс с отвращением относится к военной службе, он труслив, фальшив, ленив, корыстолюбив, интриган, слабосилен, вял, но крайне способен, любознателен и умен. Офицеры-персы развиты, по преимуществу грамотны, развратны, и вечно заняты интригами. На них положиться нельзя.

Тюрко-татарин любит военное дело, может быть храбрым, вспыльчив, груб, энергичен, также фальшив, но менее способен, не развит и фанатичен. Офицеры по преимуществу отличные стрелки, наездники, относительно простоваты. На них можно положиться, и из татарина, кажется, можно сделать хорошего солдата.

Пути сообщения.

В Персии лишь недавно появились экипажи, молоканские фургоны и повозки, и то на больших магистралях. По всем остальным направлениям все пасажирское и грузовое движение производится на вьюках, на лошадях, мулах, ослах и верблюдах. Поэтому дороги совершенно не разработаны: по участкам, созданным ровными природою, может двигаться колесный обоз, но какой-нибудь спуск или ущелье, делают дороги проходимыми на всем протяжении только для вьючных животных.

Пути из Тегерана в Хамадан.

От Тегерана в Хамадан всего около 300 верст по кратчайшему пути. Первым ночлегом служит Рабат-Керим, [209] вторым Пик (на границе Савэ); третьим Хоршид-Абаде-Зяренд, четвертым Баги Шахи и Селиджерд, пятым Гейтание или Имам-Задэ, шестым Науберан (далее ночлеги лежат уже в Хамаданской провинции), причем пути, по которым следуют караваны, проходят в зависимости от времени года и наличия подножного корма на том или другом направлении.

Летом караваны идут по большой Хамаданской дороге, сопровождаемой телеграфными столбами через Дестджирд, Хушкек, Биберан, Науберан и Пуль-Рахдар-Хан, так как животные могут пользоваться подножным кормом на горном участке пути от Хушева до Науберана. Это и есть кратчайший и наиболее торный путь, так как большинство караванов, как известно, движется летом и раннею осенью.

Зимою предпочитают следовать через город Савэ, к которому с только что описанного пути сворачивают от деревень: 1) Пик (около); 2) Джестеджирд, и 3) Лалекан. От Савэ же путники идут по дороге вдоль р. Маздегана-Чая до выхода на большую дорогу через Хушкек и Биберан и далее на Нуберан и Пуль-Рахдар-Ханэ.

1) Участок Пик-Савэ (48 вер.), колесная дорога, по которой обыкновенно следуют из Тегерана в Савэ.

2) Участок Дестержирд-Савэ (39 вер.), через д. Мээмуни Зэрэндэ-Кохнэ, горы Ку-Ренг-Рес, Фатх-Аббад. Дорога проходима экипажем. Около Кавэ-Ханэ (в 17 верстах от Савэ) на Ку-Ренг-Ряс — источник пресной хорошей воды.

3) Участок Лалекан-Савэ, через Караван-Сарай-Данг, Гядуке-Дерре-Дуздан и Яхья-Аббад, длиною 35 верст, колесная, причем затруднение для движения экипажа лишь у перевала Дерре-Дуздан. На всем протяжении вода имеется только в 2-х верстах южнее караван-сарая Данг в источнике Ак-Булак и еще другом безымянном, тут же текущем. В обход этой дороги существует вьючный путь через д. Верде и Баги-Шахи к Яхья-Аббаду.

4) Участок Савэ-Науберан-Пуль-Рахдар-Хан, дорога вдоль реки Маздеган-Чая около многочисленных деревень, следовательно, обеспеченная водою и продовольственными припасами. Дорога колесная. Мост Пуль-Рахдар-Хан разрушен и проходим только для пешеходов. На пути следующие деревни, ночлежные пункты: Хенгание, Гейтание, Имам-Задэ, Герзаббад, [210] Мазлаган-Кохнэ, Науберан. В 2-ч верстах к востоку от д. Мазлаган-Кохнэ дорога выходит на большой Хамаданский путь через Хушкек и Биберан. В Науберане телеграфная станция.

Пути из Казвина в Кум и Султан-Аббад.

От Казвина до Савэ приблизительно 140 верст, и караваны следуют по дороге через караван-сарай Гхиджиб и Хошкэ-Руд, а далее от Лалекана до Савэ по уже описанному участку № 3. От Савэ же на юг (в Султан-Аббад) идут две дороги: так называемая Тефришская (участок № 6) и Ра-Али-Хан-Беги (участок № 7). На юго же восток, т. е. в Кум идет дорога из Савэ на Манзарие (участок № 8) и от Салья-Аббада на участке № 7 отделяется участок № 9 через караван-сараи Шах-Аббаси.

5) Горы Ку-питек (граница губ. Казвин). Караван-сарай Гхиджиб-Лалекан (35 верст); по этому участку с трудом может двигаться колесный обоз. Через горную цепь, отделяющую Савэ от Казвина, есть еще несколько вьючных троп.

6) Тефришская дорога, по которой следуют путники в Тефрит и Аштиан (до Бянд Шах-Аббаси 21 в.) и идет по ровной местности до Бянд. В теснине этой крайне трудный подъем даже для вьючных животных к Ку-Барикэ. Бянд-Шах-Аббаси служит притоном разбойникам.

7) Ра-Али-Хан-Беги, участок, идущий на юг от Савэ через Дерре-Дераг, до которого около 21-й версты. До названной теснины препятствий для движения нет.

8) Дорога на Кум через Мензарье, станция на Тегерано-Кумской дороге, до которой от Савэ 50 верст. Дорога идет по ровной местности, по которой колесный обоз встретит затруднение в движении только в сырое время года. Проходит через много деревень. Зимою, осенью и весною в изобилии подножный корм. От д. Реза-Аббад на юго-восток, мимо гор Гедден-Геммез на участок 9-й выходит соединительная дорога.

9) Участок пути от Салья-хаббада в Кум через караван-сарай Шах-Аббаси совершенно не описан.

Кроме этих главных путей, в провинции есть еще несколько дорог чисто местного значения, а именно: две дороги, пересекающие восточную часть провинции в направлении с востока на [211] запад: дорога из Хушкека в Лар(уч. № 10) и путь из Савэ в Саман (уч. № 11). Затем меридиональные участки: из Бугина в Дестеджирд (уч. № 12), из караван-сарая Гхиджиба в Биберан (уч. № 13), из Мезыргана в Мимэ (уч. № 14), из Лара в Саман (уч. № 15), из Чинара через Хенгание в Сальяхаббад (№ 16).

10) Дорога из Хушкека в Лар (42 версты) идет по северным предгориям среднего горного массива, пересекая много горных отрогов по неразработанным спускам и подъемам, по которым, однако, артилерия с некоторыми исправлениями может, в случае необходимости, пройти. По пути много воды и достаточно населенных пунктов.

11) Дорога из Савэ в Саман через Мивешт и Биберан, длиною в 80 верст, идет вдоль южной подошвы срединного горного массива, по равнине р. Мазлаган-Чая. Дорога колесная, плохого качества, с большими затруднениями для движения через перевал Гедукэ-Биберан. Воды мало на участке Савэ-Биберан.

12) Участок от Бугина в Дестеджирд, в 30 верст длиною, идет по горам Ку-Джару, равнине Бугейн, Ку-Конак и равнине Лалекан, местного характера, не описана. Местность маловодная.

13) Участок от караван-сарая Гхиджиб в Биберан, около 48 верст длиною, служит для сокращения пути из Казвина в Хамадан. На протяжении от караван-сарая Гхиджиб до Разыгана хорошая вьючная и даже колесная дорога, но от Разыгана до Биберана лишь вьючная тропа. Дорога не описана.

14) Участок из Мазырганав Мимэ, около 25 верст, вьючная тропа через средний горный массив; не описана.

15) Участок из д. Лар в Саман, длиною около 30 верст. Вьючная тропа, но лучшая из всех меридиональных направлений восточной части провинции. Много воды.

Кроме рассмотренных путей имеется, конечно, еще несколько троп, имеющих местное значение, но о них пока сведений не имеется.

О дорожной страже, карасуранах.

Движение по персидским дорогам, в особенности для отдельных путников, не обеспечено от нападения разбойников, [212] поэтому правительство учредило отдельную стражу, карасуранов, подчиняющихся губернаторам.

В Савэ карасураны получают от правительства в год 15 туманов и ежедневно 1 батман ячменя, 2 батмана саману и 1/2 батмана пшеницы. Лошади у карасуранов собственные, вооружение — ружья Врендля; на человека имеется 10-15 патронов.

Скудость получаемого содержания часто обращает карасуранов в разбойников.

Ф. Чернозубов.

(Окончание следует).

Текст воспроизведен по изданию: Страна Льва и Солнца. Провинция Савэ. (Краткий очерк по персидским источникам) // Военный сборник, № 11. 1908

© текст - Чернозубов Ф. 1908
© сетевая версия - Тhietmar. 2022
©
OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Военный сборник. 1908