ДЖОН МАЛКОЛЬМ

ИСТОРИЯ ПЕРСИИ

THE HISTORY OF PERSIA

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АГА-МАГОМЕТ-ХАНА КАДЖАРА, ОСНОВАТЕЛЯ НЫНЕ ЦАРСТВУЮЩЕЙ В ПЕРСИИ ДИНАСТИИ, С КРАТКИМ ОБОЗРЕНИЕМ ПОСЛЕДОВАВШИХ ПО ЕГО СМЕРТИ ГЛАВНЕЙШИХ ПРОИСШЕСТВИЙ.

(Окончание.)

Ага-Магомет-Хан был таким образом умерщвлен на 63-м году. Он владел большею частию Персии более двадцати лет; но всем Государством не долго. Собою был сухощав, и издали казался мальчиком 14 или 15 лет. Сморщенное и безбородое лице делало его похожим на старую, опустившуюся телом женщину, и выражение черт, которые никогда не были приятны, придавало ему ужасный вид, при неудовольствии или гневе, что случалось часто. Он знал о том, и не терпел, когда на него смотрят (Следующие случай заслуживает замечание. Ага-Магомет-Хан был подвержен судорогам, и в сих припадках не редко оставался час или два, без всякого чувства. Однажды, быв на охоте близ Кирмана, он отделился от свиты: его лошадь увязла в болоте и когда старалась освободиться, с Государем сделался припадок и он упал. Один из служителей к нему приблизился и найдя Шаха в таком положении, вытащил и остался при нем, пока он пришел в чувство. Ага-Магомет, увидя подле себя солдата, испугался; но когда узнал, что с ним сделалось, то поблагодарил и обещал наградить, что и исполнил, но скупо; после чего, каждый раз, когда солдат был в дежурстве (что случалось нередко, потому что он был в числе телохранителей), то заглядывал в лице Государю как можно чаще. Ага Магомет так был рассержен сим, что однажды приказал выколоть ему глаза. Между тем чрез некоторое время раскаялся, велел отвести несчастного домой и назначил ему на всю жизнь двойное жалованье.). Ужасные [386] бедствия первых лет жизни имели влияние на его поведение. Господствующая страсть в его поблекшей душе была любовь власти, вторая — скупость, третья — мщение. Всем им он предавался в крайней степени, и все они вспомоществовали друг другу; но две последние, сколь ни были сильны, всегда уступали первой, когда выгоды оказывались противоположны. Он с редким совершенством знал свойства людей, и сей-то замечательной науке и искусству скрывать тайные свои намерения, надобно [387] приписать его успехи над сильными неприятелями. Он прибегал к силе тогда только, когда хитрость оказывалась бесполезною, и даже в войне действовал более политикою, нежели оружием. Когда спрашивали у искуснейшего его Министра, Хаджи-Ибрагима, храбр ли его Государь? Конечно — отвечал он, но я не припомню, где бы имел он случай показать храбрость. — Голова его — прибавлял он — все отнимала у рук. Первым предметом всей жизни Ага-Магомет-Хана было приобретение власти; вторым — утверждение оной в своем семействе. До самой минуты, когда достиг престола, он умел утушать все страсти, которые мешали его возвышению; но когда личина сделалась не нужною, он ее бросил и необузданный во мщении и алчности, пошел со всею жестокостию разрушать и грабить все, что полагал враждебным его правлению. Всякий Начальник, который по рождению, или по свойству, мог домогаться власти, был умерщвляем или лишаем зрения, и сия варварская, но искусная политика затушила дух крамолы, который столь долго раздирал Персию. Ага-Магомет-Хан, как уверяют, был глубоко убежден, что все, что ни делал для овладения троном, происходило не от себялюбия, и часто прибавлял, говоря о своем преемнике Фет-Али-Шахе: «я пролил всю эту кровь для того, чтобы Баба-Хан, мог царствовать покойно». [388]

Кровавые сцены, которые наполняли последние годы жизни Надыр-Шаха, затмили все благотворительные распоряжения завоевателя в начале его царствования. Положение, в котором он оставил государство, было во всех отношениях бедственно для преемников. Совершенно противная система, которой следовал Керим-Хан, его мудрость и мягкосердие, по причине состояния, в каком находилась Персия, были, может быть, первым источником того безначалия и замешательства, которые испровергли государство при его смерти. Средства, употребленные Ага-Магомет-Ханом для пособия бедствиям; меры, к которым прибегнул он для восстановления прочного спокойствия и для обеспечения преемнику своему короны, которую хотел передать ему — все оправдывалось полным успехом, и должно сознаться, что те-то именно деяния, которые наиболее ужасали, и способствовали ему к достижению цели, достойной стремления всякого великого Государя. — Чтобы убедиться в том и лучше постигнуть побудительные причины столь великих переворотов — необходимо в кратких словах рассказать его поведение в отношении к различным сословиям его подданных.

Против родственников своих Ага-Магомет-Хан был безмерно жесток и строг, исключая однако же племянников Фет-Али-Хана и Гуссейн-Кули-Хана, детей двоюродного [389] брата его, то же Гуссейн-Кули-Хана, — которым он заступал место отца. — Давно уже первый из них был употребляем в дела государственные и несколько лет до смерти дяди — будучи еще юношей, — занимал важный пост правителя Фарсиса. — Нет повода думать, чтобы взаимные соотношения между дядею и племянником были когда либо расстроены подозрением или опасениями, — и постоянно одинакое поведение Ага-Магомет-Хана в отношении к человеку, которого он с самого начала назначил своим наследником, придает еще некоторое достоинство его характеру.

Ага-Магомет-Хан оказывал особенное уважение и даже щедрость к духовенству. Он казался набожным, исполнял строго все обряды Религии в положенные часы, и даже среди воинских трудов всегда вставал в полночь, чтобы совершить молитву. Равным образом не чужд был и суеверия. Автор, описывающий некоторые замечательные случаи, уверяет, что после убиения храброго Джафар-Кули-Хана, он приказал немедленно отправить из Тегерана его тело, что бы не нарушить клятвы, произнесенной над Кораном и не удерживать. своего брата более одной ночи в городе. Трудно поверить, чтобы был человек, способный к таковому заблуждению, и надеялся обмануть самого себя и обольстить других.

Ага-Магомет-Хан был строг в исполнении правосудия; жестоко наказывал судию [390] корыстолюбивого, если когда узнавали о нем. Преступники, которые по Корану заслуживали смерть, редко получали прощение. Его неумолимая душа никогда не миловала тех, которые нарушали чем либо общественное спокойствие. Вельможа, который старался возвыситься не по своему званию; рядовой, который не повиновался его приказам, и вор, который грабил на большой дороге — получали одинакое наказание. Ага-Магомет в глазах Министров и первых придворных, часто вел себя строптиво и сурово, а иногда жестоко! Хаджи-Ибрагим был исключением; прозорливый Государь вскоре проник в свойства сего необыкновенного человека, понял простоту его обхождения, его мужественный дух, удивительное знание всех общественных дел и способность, с какою он обнимал все, начиная от полицейского управления в селении и доходов какого нибудь уезда, до важнейших переговоров и управления государством. Такая совокупность способностей внушила Государю полную к нему доверенность и в последние годы царствования он не терпел, чтобы кто другой ходил к нему с докладом, даже по самым ничтожным случаям (Хаджи Ибрагим сказывал Малькольму, что однажды отряд войска вошел в дело с неприятелем и пушки на верблюдах действовали худо. Ага-Магомет-Хан с гневом спросил его: почему это так? Хаджи отвечал: Не знаю, но вероятно от ошибки Начальника, который командовал отрядом. Это быть может, сказал Ага-Магомет-Хан; но тем не менее это относится и к первому Министру, ибо я должен полагать, что все места заняты людьми способными. — Это во все неблагоразумно, прибавил смеясь Хаджи, потому что он хорошо знал, что я никогда не имел претензии считать себя великим военачальником.). В замен сего, [391] никогда доверенность не была лучше оправдываема: Министр, изучив свойство Государя и потворствуя его склонностям, старался удовлетворять и корыстолюбию и честолюбию его новыми планами; но в тоже время трудился и для блага государства. По доброте его характера, ему всякий раз доводилось быть посредником в исходатайствовании Высочайшей милости, коль скоро он мог это делать без опасности для самого себя.

Министры Ага-Магомета не были в безопасности от притязаний, которые Государь, всегда скупой и скрытный, делал к первым чинам придворным и военным. Он придумал образцовый способ сбирать пени, продавая тех, кого хотел обложить ими, и покупщику, для выручки денег, предоставлялась вся власть над лицом, таким образом приобретенным, кроме права на жизнь. Так уверяют, что Шах желал однажды денег от [392] Мирзы-Шафи, бывшего у него первым Министром до возведения Хаджи Ибрагима; он продал его сему последнему за известную сумму. Это происходило на открытом дворе; слуга Хаджи Ибрагима подошел, снял с себя пояс, обвязал им Мирзу-Шафи, и отвел его в дом своего господина. С ним обходились там милостиво и внимательно. Хаджи уверял его, что он согласился на сие потому, что знал характер Государя, который, как он заметил, непременно решился получиnь требованные деньги, и к достижению сего мог принять меры более суровые: что бы в том убедить, Хаджи сам дал часть требуемых денег, которых Мирза-Шафи был не в состоянии внести. Когда деньги представили Шаху, Министр был освобожден и вступил в исправление своих обязанностей. Хотя Хаджи Ибрагим вел себя благородно; но нельзя думать, чтобы публичная опала соперника, который был один из старых любимых чиновников Ага-Магомет-Хана, не доставила ему тайного удовольствия, и это обстоятельство сделало еще живее неприязнь, которую они издавна питали друг к другу.

Ага-Магомет-Хан всегда старался, поддержать согласие в Каджарском племени. Он видел, что племя Зандское уничтожило само себя, и предостерегаемый его примером, хотел упрочить лучшую судьбу для основанной им династии. Этим льстецы старались [393] оправдать его поведение к несчастным братьям. Всегда верный предположенной цели, он знал что ничто столько не может нарушить согласия племени, как распри за трон между членами семейства. Для начальников других поколений, не возбуждавших подозрения в честолюбивых замыслах, Ага-Магомет-Хан не был ни суров, ни несправедлив; но требовал, что бы в Тегеране всегда находился кто нибудь из их семейства; зависевших от них людей он определял в отдаленные провинции и иногда принуждал оставлять родину и жить в других местах: сим способом он отнимал у них средства нарушать спокойствие в правлении или угрожать правлению его преемника.

Благоразумие заставило Ага-Магомет-Хана ввести некоторые перемены в придворных обыкновениях. Он редко позволял столичным жителям являться к нему по возвращении его из экспедиции и вопреки системе своих предместников, не терпел распускать увеличенные рассказы о малейшем успех своего оружия. Бумаги к чиновникам управления обыкновенно писали до него слогом изысканным; Ага-Магомет приказал излагать его повеления языком простым. Красноречивые Мирзы или Статс-Секретари неохотно приняли обычай, который уничтожал все достоинство их таланта. Часто случалось, что как скоро начнут они читать разукрашенное свое введение, [394] нетерпеливый Государь прикажет пропустить все вздоры и начинать существенный предмет письма. Хотя он пренебрегал формами незначущими; но ни один Шах, никогда не требовал столь строго наблюдения тех, кои поддерживали царское достоинство. Министр Хаджи Ибрагим рассказывал замечательный о сем анекдот. Двое людей не высокого звания, но богатые, просили отдать им в содержание округ, и делали предложения гораздо выгоднейшие других. Министр, зная скупость Государя, думал, что такое предложение доставит ему особенное удовольствие и пригласил с собою откупщиков к Шаху. Когда они входили в его комнаты, Ага-Магомет-Хан закричал: кого ты ведешь с собою? Двух человек, отвечал Хаджи, назвав обоих по имянам, которые желают взять в содержание округ и предлагают самые выгодные условия. «Я не могу их видеть», сказал Государь. — Не угодно ли Вашему Величеству выслушать: они дают почти вдвое против того, что предлагали другие и представляют вернейшие залоги. — Какая надобность, сказал Ага-Магомет, я не хочу их денег; люди, им подобные, не могут быть допускаемы в мое присутствие. — Это рассказывал Хаджи Ибрагим в доказательство, что сильнейшие страсти в Ага-Магомет-Хане всегда подчинялись политике. Имя Шаха в Персии было до того уничижено, что требовались все усилия Ага-Магомет-Хана чтобы восстановить сан [395] Государя в достоинстве, необходимом для неограниченной власти. Он приписывал величайшую важность самым незначительным действиям, самым ничтожным словам, если они хотя не много унижали великое звание Государя, и дал однажды памятное на этот случай доказательство, приказав жестоко наказать, с отнятием большей части имущества, первого придворного чиновника, который введя к нему присланного от Тимур Шаха, сказал: «Вот посланник владетеля Авганского, который явился преклонить до земли голову у ног невольников Вашего Величества». От слов сих, Государь пришел в такое негодование, что едва могли спасти жизнь чиновника, который был высокого звания и принадлежал к Каджарскому племени. «Слышали ль вы, что произнесла это презренная тварь, сказал он тем, кои просили о помиловании? Посланник человека, которого он назвал Шахом, пришел преклонить до земли голову у ног моих невольников! Как осмелился он употребить священное имя Государя, чтобы до того его унизить! Но он получил заслуженное наказание и отомщен за сан, который я сам ношу». Придворный желал неумеренно польстить Государю. Не хотел ли впрочем Ага Магомет под видом желания отмстить за оскорбление Царского имени, загладить и обиду, сделанную могущественному Государю по невежеству одного из служащих. [396]

Ага Магомет Хан обходился с солдатами свободнее и ласковее нежели с подданными других сословий. Раздел жалованья и провианта производился правильно. Он требовал самого строгого повиновения его приказаниям и не терпел грабительства, разве когда сам позволял его; впрочем, он часто это делал и то, что каждый солдат добывал при военных замешательствах, было предоставляемо ему от Государя, как собственность законная. Женщины и дети первых фамилий Кирмана были уведены его войсками, после штурма города. Некоторые из первенствующих жителей, ободренные одним первосвященным, наиболее чтимым в Персии, который обещал свою помощь, пришли в столицу просить о возвращении им жен и детей. Первосвященник представил о сем и подкрепил просьбу всем своим красноречием. Ага Магомет особенно почитал его и почти никогда ни в чем ему не отказывал; но в сем случае, хотя набожный проситель имел смелость повторить несколько раз просьбу, Государь не обратил внимания, и наконец сказал ему с некоторою суровостию: «Я не могу исполнить о чем ты меня просил: никогда ни соглашусь раздражать солдат, вынуждая их возвращать то, что взято ими с моего позволения; не стану противиться если Кирманцы будут выкупать жен и детей, или владеющие ими будут сами освобождать их; но прошу тебя более о сем не настаивать, потому что [397] я твердо решился не пользоваться моею властию, чтобы принудить к сему возвращению». Армия, конечно, была привязана к начальнику, который таким образом обходился с ней. Солдаты знали, что при исполнении в точности его приказаний, им нечего боятся других, и последний из них всегда имел случай жаловаться Государю, который как бы жил между войском. В мирное время он занимал солдат большими охотами, на которых всегда сам присутствовал, не только для того, чтобы пользоваться любимым удовольствием, но чтобы укреплять себя и войско беспрерывною деятельностию.

Исключая особенные случаи, Ага Магомет одевался просто; старался всегда показывать презрение к блеску, и внушать, что гордость военных — в трудах и лишениях. После перехода или утомления они охоты, обыкновенно садился на землю и разделял с офицерами первую попавшуюся пищу. Однажды, когда он ел хлеб и кислое молоко, эту обыкновенную, простую пищу Персиян — один из первых Министров присел с боку и начал есть тоже. Государь тотчас приказал ему перестать. — «Ешь сколько хочешь — сказал он — твои вкусные пилавы и лакомые сласти; но чтобы я никогда не видал, как Мирза, подобный тебе, касается к хлебу моих солдат». Министр в тайне улыбнулся видя себя навсегда притворенным ничего не есть, кроме изысканных [398] яств, тогда как военачальники и солдаты, сидевшие вокруг Государя, почитали лакомством простую пищу, которую разделял с ними их повелитель, отказывавший в ней одному из первых гражданских чинов государства.

Купцы Персидские пользовались особым покровительством Ага Магомет Хана; и в последние годы его царствования, торговля начала процветать во всех провинциях, что должно относить сколько к правосудию, столько и к доверенности какую внушало его правление. Сему содействовала также и строгость, с какого были истребляемы воровские шайки, коими пред тем была наполнена Персия. Арендаторам и земледельцам не оказывалось особенного покровительства; ужас имени Ага-Магомет-Хана устрашал тех, кои могли бы вредить им, а сего было достаточно, ибо начиная от Окружного Сборщика до Правителя провинции, все опасались жалобы к Государю, который часто наказывал исполнителей его власти строжайшим образом за легчайшие проступки.

Весьма вероятно, что Ага Магомет Хан нередко нуждался в деньгах. В правительстве, где о кредите не имеют понятия, нужно полное казначейство для поддержания верховной власти. Привычка скоплять сокровища сделала его скупым до степени, превосходящей всякое вероятие. Один писатель уверяет, что раз услышав, что какой-то бедняк, которому приказано отрезать уши за небольшой проступок, [399] обещает палачу несколько монет, если он отрежет часть ушей, Государь призвал виновного и объявил, что если он заплатит ему вдвое против того, что предложил палачу, то будет вовсе избавлен от наказания. Поселянин, восхищенный от радости, бросился в ноги благодарить его и потом ушел, приняв требование денег за шутку; но его позвали и он тут же уверился, что за свое прощение должен удовлетворить низкой алчности Шаха. В другом случае Ага Магомет Хан условился с одним ловким Дервишем выманивать вместе деньги у придворных. Дервиш приходит к нему в назначенное по взаимному согласию место, и Государь, окруженный Двором, показав вид удивления его бедности, приказал дать ему значительную сумму и отрекомендовал праведного человека щедрости присутствующих. Каждый пожелал последовать примеру властелина и нищий собрал множество денег. Уже далеко за полночь Ага Магомет Хан, раздраженный неявкою сообщника, открыл тайну: «Я обманут, сказал он Министру; этот презренный нищий, которого ты видел утром, обещал не только возвратить мне то, что получил от меня, но отдать половину того что другие ему дали. Конные были разосланы во все стороны, но лукавый вор взял свои меры, чтобы избегнуть преследования, и придворные в тайне были утешены, видя Государя, обманутого в своих ожиданиях. [400]

Рассказывают много других подобных случаев об Ага-Магомет-Хане. Вероятно они и увеличены. Как бы то ни было, но из них то достоверно, что скупость составляла одну из сильнейших страстей сего необыкновенного человека. Между тем, его характер, смешанный из низости и величия, основал правление, которое восстановило спокойствие в Государстве, долгое время раздираемом, и прочным образом утвердил свое семейство на престоле Персии.

Смерть Ага-Магомет-Хана произвела (в 1797) большое замешательство в войске. Шуша была оставлена и труп Государя предан на поругание последним из его неприятелей. Садых-Хан Шекинский удалился с своим племенем, некоторые начальники последовали его примеру; пока к скоро минута замешательства миновала, первый Министр, Хаджи-Ибрагим, объявил, что он остается верным наследнику престола, и собрав значительное число войска, пошел к столице. Мирза-Магомет-Хан, то же Каджар, родоначальник оппозиционной ветьви царствующей династии, бывший одно время явным врагом Ага-Магомет-Хана, но потом прощенный им и возведенный на важнейшие степени, — приказал затворить городские ворота, пока Фет-Али-Хан, племянник и наследник, прибыл из Шираза. Сей последний немедленно был провозглашен Шахом; но короновался не прежде как в начале [401] 1798 года. Мы не имеем в предмете писать его Историю, и потому удовольствуемся очерком главнейших событий со вступления его на престол.

Садых-Хан делал некоторые бесполезные усилия, чтобы ему воспротивиться, но был атакован и разбит; его примеру последовал брат Шаха, Гуссейн-Фули-Хан и один из Князей Зандской фамилии, сын Закы-Хана, Магомет-Хан, который пошел на Испаган не более как с 20 и 30 тысячами войска, достаточного, чтобы испугать жителей, тем более что два дни он и владел городом, хотя потом люди разбежались и сам он скрылся на Турецкую границу; но покушения того и другого утушены без сражений, и с тех пор спокойствие в Персии не было нарушаемо.

Фет-Али-Хан, всегда счастливый во многих военных предприятиях, утвердил свою власть в большей части Хоросана, и родоначальники сей области, не приняв действительной присяги, изъявили однако пред ним знак покорности, и прислали дань, желая его внимания и покровительства. Уже несколько лет между Авганцами происходили большие волнения от внутренних несогласий; они отстаивали свои права на Хоросан, так как полагали их наследственными, от Ахмед-Шаха. Но с того времени сия провинция не была тревожима вторжениями Узбеков над коими Беге-Як перестал царствовать. Он умер вскоре после [402] Ага-Магомет-Хана; сын же его не наследовал высоких свойств необыкновенного человека, с полученною от него жизнию и властию.

Фет-Али-Шах не был однако столь счастлив в защите северо-восточных границ своего государства. После войны, продолжавшейся несколько лет с переменными успехами, Грузия сделалась наконец Русскою провинциею и войска Империи расположены по Араксу и всему протяжению берегов Каспийского моря.

В течение пятнадцати лет Персидский Двор принимал несколько раз посланников от Европейских наций и Персидский Государь был сильный союзник Англии для сопротивления могуществу Авганцев, которые угрожали Индии, или для отклонения честолюбивых видов Франции, если только когда либо она простирала их на сии страны. По сему-то именно, как скоро Фет-Али-Хан короновался, Генерал-Губернатор Английских владений на Востоке заключил с ним дружественный договор. Это произвело на время ожидаемое бедствие, отклонило Авганцев от намерения вторгнуться в Индию, и Шах и его подданные получили о власти Англичан понятие, достаточное для того, чтобы чувствовать выгоды сохранения сего союза, и сопротивляться, если бы оказалось нужным, покушениям Европейских неприятелей их. Другая выгода сего [403] союза заключалась в оживлении торговли между Индиею и Персиею.

Наполеон, в своем исполинском честолюбии, соглашался на все планы, представлявшие какое либо средство вредить могуществу, которое составляло главную преграду его идее всесветного обладания; и хотя его проекты казались несбыточными в глазах людей, постигающих предстоявшие затруднения, но то не подлежит сомнению, что он долгое время имел виды завоевать Английские владения в Индии. Он желал восстановит дружбу с Персидским Государем, что было необходимо для сего предприятия, и отношения, в каких находилась Франция к России, представляли возможность искать того. Лондонский Кабинет был тем обеспокоен, почел нужным сделать некоторые приготовления и еще более сблизился с Персидским правительством, которое в течении пяти лет имело два посольства от Английского Короля.

Персидский Шах не оставлял без внимания вызовов Бонапарте, в надежде, что посредничество или оружие сего завоевателя возвратит ему Грузию; но когда перемены в судьбе разных Европейских Государств вынудили Французского Императора отложить виды на Азию, Персидский Государь (в 1808 г.) обратился к союзу с Англиею: он видел в Англичанах властителей в Индии, со всеми [404] возможными средствами нападения или защиты, соображаясь с тем будет ли он за или против их неприятелей в Европе. Бесполезно входить в подробности переговоров по сему предмету между Персидским и Английским правительством; довольно сказать, что дружба, существовавшая между сими народами, была утверждена договорами. Цель Англичан должна быть всегда одинакою и не может состоять в другом чем, кроме желания силы и преуспеяния Государству, которое служит преградою между Европою и Английскими владениями в Индии.

Текст воспроизведен по изданию: Жизнеописание Ага-Магомет-Хана Каджара, основателя ныне царствующей в Персии династии, с кратким обозрением последовавших по его смерти главнейших происшествий // Сын отечества и Северный архив, Часть 171. № 25. 1835

© текст - Булгарин Ф. В. 1835
© сетевая версия - Thietmar. 2019
© OCR - Иванов А. 2019
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Сын отечества и Северный архив. 1835