БЛАВАТСКАЯ Е. П.

(РАДДА-БАЙ)

ЗАГАДОЧНЫЕ ПЛЕМЕНА

ТРИ МЕСЯЦА НА «ГОЛУБЫХ ГОРАХ» МАДРАСА 1

(См. Русск. Вестн. № 12, 1884 года и № 1, 1885 года.)

ГЛАВА IV.

Фальшивое положение беспристрастного летописца. — Страница из темного прошлого Тоддов, Баддагов и Муллу-Курумбов. — Их предания. — Сопоставление с Рамаяной. — Где кончается фантазия и начинается правда? — Заключение к которому описанные факты приводят беспристрастного наблюдателя.

«Объяснения (индуктивных наук) необходимо приводят нас со временем к необъяснимому. Поэтому самые глубокие истины должны оставаться для нас неразъясненными».

Герберт Спенсер.

Вынужденная в этом рассказе опираться касательно феноменальных способностей Тоддов и Курумбов на свидетельство мистрисс Морган и ее семейства, я чувствую что в глазах неверующей публика это очень ненадежная опора. Нам скажут вероятно: «Теософы, психисты, спириты, все это одно и то же, все вы верите в то во что наука не только не поверит, но что она всегда отвергала с должным презрением... Ваши факты — галлюцинация, которую [718] вы разделяете, но которой не поверит ни один благоразумный человек».

К этому мы давно приготовлены. Если мир науки, а за ним и толпы которые желают рисоваться в ее сиянии бесцеремонно отвергли показание в этом вопросе некоторых из своих великих ученых, то не нам надеяться убедить публику; если свидетельство профессоров Геера (Hare), Уоллеса, Цэлльнера, Крукса и стольких других светил науки пошло за ничто; когда мы знаем как эти толпы, которые еще накануне произносили подобострастно имена своих великих изобретателей, сделавших важные открытия в науке, говорят о них теперь чуть ди не с улыбкой презрительного сожаления как о свихнувших с ума людей, то наше дело должно считаться заранее проигранным. Смешно надеяться заинтересовать скептиков, заставить их взглянуть сериозно на «колдовство» двух полудиких племен когда свидетельство и научные опыты в спиритических явлениях вышесказанных ученых были осмеяны. Радиометры да разные неизвестные до того химические комбинации, у них достало ума открыть; а вот наряженные материализованными духами куклы медиумов, то есть надувательство грубое и очевидное, как нос на лице, как слона в кунсткамере, они и не приметили! Бедные, простодушные, легковерные ученые! Но быть может нам еще и удастся показать что те из их собратий которые так сурово отвергают их свидетельство, а особенно образованный класс общества (настоящее Панургово стадо), гораздо легковернее тех кто склонились пред неопровержимыми фактами.

Кто из заинтересованных психологическими вопросами дня не помнит как сериозно и добросовестно изучал все эти вопросы в продолжение нескольких лет химик Крукс? Доказав совершенно неопровержимыми опытами, с помощью научных аппаратов, что феномены самого необъяснимого характера происходят иногда в присутствии так называемых медиумов, он доказал тем самым и существование таких неисследованных сил и способностей в человеке о которых еще и не снилось Королевскому Обществу. За это открытие, взволновавшее в те дни всю верующую, а особенно неверующую Европу и Америку, сказанное Общество, как Французская Академия в отношении [719] к Шарко, чуть не изгнало честного мистера Крукса (Тот факт что Крукс уже давно принадлежат к Теософическому Обществу, вероятно, еще более повредит его репутации между учеными. Горе, однако, Королевскому Обществу. Его члены начинают один за другим следовать примеру великого химика, присоединяясь то к Психическому, то к Теософическому обществам. Лорд Карнарвон и Балькарес, профессоры Уоллес, Сиджуик, Баррет, Оливерс Лодж, Бальфур Стюарт и пр. и пр., все или «психисты» или «теософисты», а часто и то и другое. Если Королевское Общество станет продолжать свои изгнания за такие проступки, то в нем скоро останется один его дворник.) из своей среды, слепо-глухой ко всему духовному и психическому. Не помог и радиометр, не помогло и открытие «лучистой материи».

Дойдя до этого пункта, нам придется однако оговориться.

Мы просим читателя помнить что этот рассказ далеко не пропаганда спиритизма. Мы просто заявляем факты; делаем попытку открыть глаза публике на счет реальности многих ненормальных, странных, еще необъясненных, но никак не сверхъестественных явлений. Веря в феномены медиумов, то есть в их настоящие, а не подставные явления, из которых последние, к сожалению, составляют более 70%, большинство теософов отвергает теорию «духов». Лично пишущая эти строки не верит ни в материализующиеся души умерших, ни в объяснения спиритов; менее же всего в их так называемую философию. Почти все феномены о которых столько говорили за последнее двадцатилетие также реальны и неопровержимы как и существование самих медиумов. Но характер этих явлений настолько же имеет в себе то что называется spiritualite, как те честные кузнецы и столяры которых нанимают на юге Франции и в Германии представлять апостолов в деревенских мистериях и которых церковные старосты выбирают за жилистые руки и здоровенный рост...

Такую веру в одно и неверие в другое со мною разделяет, как сказано, большинство современных так называемых спиритуалистов и членов Теософического Общества: брамины Индии, с одной стороны, и несколько [720] сотен весьма опытных (по части спиритизма) и ученых лиц в Европе, с другой, к каким ученым принадлежит и великий химик, Крукс — п’еп deplaise aux spirites, которые рассказывают совсем другое, указывая на него во всех своих публикациях как на убежденного спирита.

Спириты крепко ошибаются. Одно время, когда мы еще не знали лично мистера Крукса, эти легенды о нем нас весьма смущали. Но в прошлом апреле (1884), в его доме, в Лондоне, мы ему поставили при многих свидетелях, а затем и когда мы были одни, этот прямой вопрос. Крукс отвечал прямо и не колеблясь что в описанные им явления с медиумами он верит также твердо как и в свою «лучистую материю» которую он нам тогда показывал и объяснял; но что в посредничество духов он давно не верит, хотя одно время и был склонен к этому.

— Так кто же была «Katie King?» спросили мы.

— Не знаю; вероятнее всего двойник мисс Ф. Кук (медиума), отвечал он, добавляя что есть сериозная надежда что физиология и биология скоро убедятся в существовании такого полуматериального двойника в человеке.

На это нам опять весьма вероятно возразят что существование таких ученых которые верят в двойников и даже в спиритизм еще не доказывает реальности ни двойников, ни феноменов медиумов. Нам скажут что в семье не без урода; что такие ученые составляют, наконец, меньшинство, а такие что отрицают наповал все еще не доказанное современною наукой находятся в громадном большинстве. Не станем спорить. Заметим только что вообще у нас пока и умные люди имеются в виде весьма малого процента общей суммы не только человечества, но даже образованных классов. Меньшинство также ничего еще не доказывает. Большинство имеет лишь одно видимое преимущество над меньшинством: преимущество грубой, животной силы. Оно садится на меньшинство и старается раздавить его, или по крайней мере заглушить его голос. Это мы видим всюду. Массы поклонников общественного мнения производят давление на тех кто предпочитают ему истину. Королевское Общество и академии давят ученых, которые осмеливаются переступать, — опять [721] таки во имя этой попранной истины, — резко начертанный ими рубеж вокруг их узкой материалистической программы. Спириты силятся побить и даже уничтожить теософов... Все это в порядке вещей. Есть конечно много и умных людей твердо верующих в личное присутствие душ умерших на спиритических сеансах в облеченных материей «духов», в их откровения, в философию Аллана Кардека и даже в непогрешимость профессиональных, публичных медиумов. Оказывая должное уважение всякому личному верованию, все-таки мы не разделяем верований спиритов. Мы позволяем себе держаться до поры до времени собственных убеждений. Только время, да помощь науки, когда она переменит тактику, могут нам показать кто из нас прав и кто ошибается.

Убедясь окончательно что такие авторитетные учреждения как Королевское Общество и европейские академии наук никогда (по крайней мере, еще не скоро, не при нашей жизни) не окажут нам помощи; что большинство ученых решилось кажется изгнать на веки из своей среды все подобные психологические явления; что о всем поверхностно судящая публика клеймит печатью грубого суеверия все то чего она не понимает (многие, вероятно, страшась понят); что наконец все они согласясь называть истиной и фактом лишь собственные, почему-то ими принятые заключения, хотя большинство научных теорий, при каждом шаге вперед науки, испокон века лопались одна за другой; видя все это и убедясь как тщетны наши усилия изменить дух времени, мы и решились действовать и искать объяснений сами.

Два года мы собирали сведения и изучали «колдовство» Курумбов и более пяти лет подобные проявления той же силы в различных племенах Индии. Главным советом Общества был назначен комитет, и всякие меры были приняты против могущего иметь место обмана. Наши сочлены, выбранные из среды самых ярых скептиков, пришли единодушно к одному заключению: «Все что рассказывают об этих племенах основано на истинных фактах. За исключением, конечно, огромных преувеличений суеверной массы народа, эти факты неоднократно были доказаны. Как, в силу какой способности Тодды, Курумбы, Яннади и другие племена производят известное действие [722] на людей, мы не знаем как и не беремся объяснять. Мы только заявляем то что сами видели».

Так говорили наши сочлены, Индусы, воспитанные в современном духе английской цивилизации, то есть материалисты в полном смысле слова и не верующие ни в собственных богов, ни в духов спиритов. Так говорим и мы, хотя имеем сильное подозрение, равняющееся убеждению, что эта сила в Кильгирийских колдунах есть наш старый знакомый: «психическая сила» Dr. Карпентера и Крукса. Мы долго приглядывались к этому столикому Протею, овладевавшему бывало и нами. Мы делали опыты столь же тщательные, сериозные, беспристрастные над собою как и над другими. Мы пришли к заключению что как пред Dr. Шарко, Круксом, Цэльнером, так и пред нашими глазами — в отношений к «колдунам» — действовала одна и та же сила; но что разнообразие ее проявлений зависит преимущественно от такого же разнообразия человеческих организмов; затем от среды и обстановки среди которых она проявляется; много от климатических условий и, наконец, от умственного направления так называемых «медиумов».

Продолжая говорить о «колдовстве» и опираться на свидетельство множества лиц, не одного семейства Морганов, конечно я употребляю термин в его переносном смысле. Понятно также что призывая других свидетелей я хочу оградить тем самым собственные показания от незаслуженного подозрения даже в преувеличении. Говоря другими словами, я скорее страшусь нарекания: a beau mentir qui vent de loin, нежели ищу оправданий пред скептиками. Во мне нет ни уважения, ни страха ко всеотрицающему духу современной науки. Избирая основным грунтом, канвою так сказать, своего рассказа, столько же плоды исследований и гипотезы других лиц сколько и результаты собственных наблюдений, я имею в виду скорее истину нежели le qu’ еп dira-t-on отрицателей. Поэтому я и продолжаю зашивать эту канву фактами, предпочитать им вечные гипотезы вечно лопающиеся как мыльные пузыри.

О Тоддах и Курумбах писали и до меня. О них рассуждали несколько сериозных писателей и статистиков. Но то были в каждом случае предубежденные, хотя вероятно и ученые специалисты или же лица уж чересчур [723] подчеркивающие по своему каждый такой ненормальный факт, а именно английские и американские миссионеры. Большинство этого класса, в силу давно усвоенных ими взглядов и предвзятой системы, всегда проповедовали в Индии более страх пред дьяволом нежели любовь ко Христу. Оттого и такой их неуспех. Эти господа, понятно, обязаны видеть козни лукавого во всем туземном, и этим они только еще более затемняют истину и мешают публике констатировать факты.

Отвергая с примерным беспристрастием предания нильгирийских как и других племен, как и все показания о себе туземцев, продолжая фантазировать о них на все лады, Англо-Индийцы с помощью миссионеров только еще более запутали возможные сведения о Тоддах и их вассалах Курумбах. Их происхождение в доисторические времена, конечно, должно остаться в непроницаемом мраке. Все же можно было бы воспользоваться проблесками в исторической эпохе для лучшего с ними знакомства. Но в описаниях Англичан о них ровно ничего нельзя ни понять, ни найти, кроме уже выше цитированных гипотез, которые одна невозможнее другой.

Отчаиваясь когда-либо выйти из этого лабиринта на свет Божий, мы стали расспрашивать туземных пандитов, пользующихся репутацией ходячих летописей и легенд. Пандиты нас отослали к одному аскету из Баддаг. Этот неумывающийся анахорет оказался очень любезным и гостеприимным собеседником. За несколько мешков рису он рассказывал одному из наших туземных членов свои племенные легенды без перерыва три дня и три ночи. Все сказанное им собрано в этой главе. Нечего и говорить что о приводимой далее легенде Англо-Индийцы никогда не слыхали.

Слово «баддага» канарезское и, как тамильское «вадуган», означает северянина, и теперь дознано что все Баддаги пришли с севера. Когда, лет 600 тому назад, они прибыли в Голубые Горы то уже застали там Тоддов и даже Курумбов. Они вполне убеждены что Тодды там проживали целые тысячелетия.

Карлики показывают в свою очередь что их праотцы закабалили себя на службу или в рабство праотцам Тоддов еще в Ланке (Цейлоне) «за право существовать на земле» [724] с тем условием чтоб «их потомки была всегда на глазах у Тоддов».

Иначе, замечают Баддаги, «эта демоны очень скоро не оставили бы никого живым, кроме самих себя, на земле». Этого Курумбы в минуты дьявольской злобы и не отвергают, а напротив очень гордятся такою властью. В подобные минуты они скрежещут зубами и в бессильной злобе на Тоддов готовы как скорпион ужалить себя и убить собственным же ядом. Генерал Морган, видевший их иногда в припадках бешенства, замечает что в такие минуты, он, позитивист, «боялся быть вынужденным поверить против воли в черта».

С другой стороны, Баддаги также изъявляют претензию на древнее сожительство их племени с Тоддами.

— Наши отцы служили им еще при царе Раме, говорят они, — поэтому служим и мы.

— Но ведь Тодды не верят в див (дев) ваших отцов? однажды я спросила одного из них.

— Нет, они верят в их существование, получила я в ответ; — но только не оказывают им никаких почестей потому что они сами дивы.

Баддаги рассказывают что когда бог Рама шел на Ланку то кроме великой армии обезьян многие народы южной и центральной Индии добивались чести сделаться союзниками великого «аватара». Между прочими были и Канарцы, праотцы Баддаг, от которых эти ведут свой род. Действительно, Баддаги разделяют свое племя на восемнадцать каст, между коими есть очень высокорожденные брамины, как например «Водеи», ветвь ныне царствующей в Майсуре фамилии. Англичане вполне убедились в основательности этой претензии. В древних хрониках Майсурского дома до сего дня хранятся документы которые доказывают: во-первых, что Водеи одного с Баддагами племени, то есть уроженцы Карнатика, а во-вторых, что аборигены этой страны принимали участие в великой священной войне царя Аудьи, Рамы, против Ракшазов, великанов — демонов острова Ланки.

Эти-то вот самые, гордые своим древним и знатным происхождением, брамины и поддерживают в Баддагах чувство почти боготворения, только не к себе самим, как это делают брамины во всех остальных частях Индии, [725] а к Тоддам которые отвергают их богов. Доискаться настоящей причины такого неестественного почитания весьма трудно, и эта тайна продолжает разжигать любопытство Англичан. Почти невозможно, зная законы браминов, разрешить ее. Действительно, эта гордая каста не соглашающаяся ни за какие деньги работать для Англичан, эти брамины которые отказываются, видя в том унижение, перенести для себя же простой узел из дома в дом, они-то и есть между Баддагами самые ревностные поклонники Тоддов. На Тоддов они работают не только безвозмездно, но и не откажутся от самой низкой, по их понятиям, работы если она только совершается по желанию или, скорее, по приказанию добровольно выбранных ими властелинов. Они готовы служить им каменщиками судомойками, столярами, даже париями! В то самое время как эти высокомерные Индусы держат себя со всеми другими народами, даже с Англичанами, гордо, носят тройной священный шнурок браминов и имеют одни право священнодействия на церемониях посева и жатвы (хотя со страха часто уступают его Курумбам), при первом появлении Тоддов повергаются пред ним во прах... А между тем и сами они, баддагские брамины, не лишены замечательной силы в ее магических проявлениях.

Каждый год, например, на праздниках «последней в году жатвы», они обязаны представить вещественные и очевидные доказательства того что они прямые потомки посвященных, дважды рожденных браминов. Для этого они медленно ходят взад и вперед босыми ногами и без малейшего для себя вреда по широким полосам ярко горящих угольев или раскаленного до бела железа. Эта полоса проходит во всю длину фасада их храма, то есть ярдов на десять или двенадцать, и на ней они стоят и ходят как бы на паркете. Каждый Баддага-Водей обязан, ради чести своей касты, пройтись по такой полосе по крайней мере семь раз...

Англичане уверяют будто они обладают секретом какого-то растительного сока, от действия которого, если потереть им ноги или руки, кожа делается на время несгараемою. Но миссионер Метц клянется что этого не может быть и что это чистое чародейство. [726]

«Что могло впервые заставить эту гордую браминскую касту, рассуждает капитан Гаркнесс (The Hill-Tribes of Nilgheiry. Capt. Harkness.), унизиться до боготворения племени стоящего ниже их породой, цивилизацией и умственными способностями, это неразрешимая для меня загадка!... Конечно, Баддаги от природы робкого характера; к тому же, они одичали в продолжение стольких веков уединения в горах; однако эту тайну можно, пожалуй, разрешить тем что они люди полные суеверия как все горцы Индии... Но все-таки подобная их черта чрезвычайно любопытна для психолога».

Без сомнения так. Но быть может первоначальная причина этого почитания еще более «любопытна», хотя не Англичанам, тем менее скептикам, ее отыскать. Начнем с того что Тодды нисколько не ниже Баддаг ни умом, ни породой, а напротив, несравненно выше. Затем, настоящую причину внушаемого ими Баддагам почитания следует искать не в настоящем, но во временах самой глубокой древности, в таких периодах браманской истории в которые наши современные ученые отказываются не только сериозно заглянуть, но даже и верить в них. Однако же, хотя оно и трудно, но далеко не невозможно. Из разбросанных отрывков легенд Баддаг и их документов, из рассказов их браминов, падших со времен мусульманского вторжения, но все же с проблесками знания тайн их праотцев, браминов эпохи Ришей и чудодейных адептов «белой магии», можно сшить нечто целое и последовательное. Следует только взяться за это дело умеючи; заручиться их доверием и не быть Англичанином и «бара-саабом», которого Баддаги часто страшатся пуще Курумба. Мудлу-Курумб, с его злыми чарами и глазом, он еще может умиротворить подарками; а на Британца он взирает как на своего заклятого врага и злодея. Поэтому Баддаги, как и прочие брамины Индии, считают своим священным долгом оставлять Англичанина возможно долее в неведении истинных фактов касательно не только своего прошлого, но и настоящего, заменяя их как можно чаще вымыслами.

Одни нильгерийские Баддаги сохранили воспоминания, хотя и слабые, этого прошлого. Тодды молчат, и ни разу еще [727] не проронили и полслова; быть может, кроме их старшин «священнодействующих», мало кто из них и знает о нем. Баддаги уверяют что пред кончиною каждый тералли обязан передать все что знает одному из молодых кандидатов на должность.

Что же касается Курумбов, то хотя они и помнят легенду своего порабощения, но о Тоддах кроме этого не знают ничего. А Эруллары и Хоты настоящие животные, более нежели полудикие люди.

Выходит таким образом что изо всех нильгерийских пяти племен одни Баддаги помнят и доставили доказательства о своем прошлом. Вследствие этого, есть надежда что сохраненные ими о Тоддах предания не совсем основаны на вымысле. Все их показания о себе касательно того что они пришлецы с севера, потомки канарезких колонистов которые пришли около десяти столетий тому назад из Карнатика, страны ныне известной под названием Южного Майсура и составлявшей в глубокой древности (исторической) часть царства Конгу, оказались верными. Так почему же им бы и не сохранить лоскутков из далекого прошлого Тоддов?

Начало странных отношений между этими тремя совершенно различными расами остается конечно все еще неопределимым (официально) и до сего дня. Англичане уверяют что отношения эти установились вследствие долгого сожительства в этих пустынных горах. Отрезанные от остального человечества, Тодды, Баддаги и Курумбы выработали себе постепенно свой особый, полный суеверных идей мир. Но сами эти племена говорят совсем другое. И то что они рассказывают, как нечто установившееся еще в глубокой древности и не без прямого отношения к древнейшим легендам и писаниям Индусов, — чрезвычайно многозначительно.

Предание этих трех, столь тесно связанных судьбой племен, тем более интересно что слушая и разбирая его, как бы читаешь вырванную страницу из «мифической» поэмы Индии, Рамаяны. Ориенталисты отвергают его ради собственных, еще более невероятных умозаключений. Но тогда как их гипотезы доказательно лишены смысла, претензия Тоддов и Курумбов имеет все-таки еще [728] возможность оказаться основанною на исторических фактах. Все зависит от будущего положения Рамаяны в истории.

Признаюсь, я никогда не могла понять причины заставляющей историков делать такую разницу между двумя поэмами почти одинакового характера. Конечно, нам скажут что все сверхъестественное выбрасывается одинаково из Илиады и Одиссеи, как и из Рамаяны. Но почему же наши ученые принимающие почти беспрекословно за исторические лица всех этих Ахиллесов, Гекторов, Улисов, да Елен с их Парисами, — почему, спрашивается, они отвергают как пустые мифы Раму, Лакшману, Ситту, Равану, Ханумана и даже царя Айодьи? Или все поименованные лица не более как сказочные герои, или же — всем им следует воздать должное. Шлиман нашел в Троаде ощутительные доказательства существования Трои и ее действующих лиц. Нашлась бы и древняя Ланка и другие местности помянутые в Рамаяне если бы только поискать их. А главное, не следовало бы отвергать с таким незаслуженным презрением и так огульно показания и легенды браминов и пандитов...

Тому кто хоть раз читал Рамаяну не трудно убедиться в том что отбросив неизбежные в эпической поэме такого религиозного характера аллегорию и символы, все-таки найдем в ней неопровержимый и очевидный исторический грунт.

Сверхъестественный элемент в рассказе не исключает элемента исторического. Так и в Рамаяне. Присутствие в ней великанов и демонов, говорящих обезьян и мудроречивых пернатых, не дает нам еще права отвергать существование в глубокой древности ни одного из ее главных героев, ни даже самых «обезьян», этой великой, несметной армии четвероруких, собравшихся «со всех четырех концов земного шара». Как знать, пока мы в том не удостоверимся бесповоротно, кого именно авторы Рамаяны имели в виду под этим аллегорическим названием «обезьян» и «великанов»? (Это тем более вероятно что во многих местах Пуран встречаются рассказы об этих самых царях, с тем же названием царств и под теми же именами какие они носят в Рамаяне, и что в этих рассказах они уже не «обезьяны», а люди.) Во главе VI Книги [729] Бытия тоже говорится о сынах Божиих которые увидев дщерей земных и полюбив женились на них, от какового смешения произошла на земле раса «великанов». Гордость Немврода, Вавилонское столпотворение и «смешение языков», имеют свою параллель в гордости и деяниях Раваны, в смешении народов во время войн в Махабхарате, в бунте Даатьей (великанов) против Брамы и т. д. Но главная суть в «великанах».

Что в Ветхом Завете выражено в нескольких стихах, что рассказано так подробно в Книге Эноха, то самое касательно великанов растянуто в Рамаяне в продолжение всей этой громадной эпической поэмы. В ней, под другими именами и в больших подробностях мы находим всех падших ангелов упоминаемых в видениях Эноха. Наги, Апсары, Гандарвы, Ракшазы, учат смертных всему тому чему падшие ангелы Эноха учили дщерей человеческих. Самьяза, вождь сынов неба, призывающий своих двести воинов ко взаимной клятве союза на Ардисе (верхушка горы Армон) и затем поучающий род человеческий греховным таинствам колдовства, имеет своего двойника в царе Нагов, или богов-змиев. Азазиель, научая мущин ковать оружие, а Амазарака знахарей — тайным силам разных трав и корней, делает то же что Апсары и Азуры на горе Ришхабе, а Гандарвы «Хаха и Хуху» — на вершине Гандхамаданы. Где предания того народа в котором мы не находим богов, наставников людей, одаряющих их плодами познания добра и зла, демонов и великанов? Народный эпос есть лишь пролог к исторической драме каждого народа имеющего свое законное место во всемирной истории; а поэтому и его эпические поэмы следует считать рассадниками последующих событий и самыми верными указаниями в этой истории. Семя дерева искаженного как в китайском садоводстве искусственными прививками, которые превращают его в неестестественное чудовищное растение, и семя того же дерева выросшего на свободе — одно и то же. Искусный ботаник узнает его подо всякою внешностью. Таким точно образом долг каждого добросовестного историка докапываться до корней аллегорий такого глубоко-философического рассказа, как, например, Рамаяна Вальмики. Не останавливаясь пред ее внешнею, быть [730] может неприятною западному реализму формой, он должен копать все глубже и глубже, до самых корней...

Этот упрек вполне заслуживают многие ориенталисты, особенно германские. Казалось бы, прямая обязанность таких авторитетов (?), как например профессор Вебер, беспристрастно заготовлять, очищая сырой материал для истории; а вместо этого, внося в работу сильнейший элемент лицеприятия и предвзятых идей и придвигая все ближе и ближе к нашим временам эпоху когда были написаны Махабхарата, Рамаяна и Багават-Гита, он только сбивает с толку будущих историков Индии (Здесь, конечно, не место доказывать это. Но стоит прочитать негодующие протесты таких ученых санкритистов, как напр., махратского брамина Теланга, человека европейского образования, и доктора философии Ранджендры Лалль Митры, вовсе не фанатиков, чтоб увидеть до каких хронологических искажений доходит Вебер.), древняя история которой играет такую огромную роль во всемирной истории человечества.

В Книге Эноха повествуется о «великанах» в 300 локтей роста, которые «пожрав все удобосъедомое на земле принялись пожирать наконец самих людей». В Рамаяне повествуется о «Ракшазах» очевидно тех же великанах о которых мы знаем из историй греческих и скандинавских народов и находим их даже в легендах Южной и Северной Америки. Титаны «сыны Бура», первобытные великаны и гиганты Пополь-Ву, Икстликсохитля, родные братья, первобытные расы человечества. Очищая зерно исторических фактов от плевел фантазии и вымысла в одном случае, не обязаны ли мы делать то же и в других, не следуя нашему личному предпочтению? Говорят: «глас народа, глас Божий». Предание находимое на всех пунктах земного шара должно же иметь какое-нибудь себе основание. Пусть отвергают ориенталисты «великанов» как вымысел и сказки. Мы же находим необходимость их в самых законах природы.

Вся суть заключается в разрешении вопроса: могли ли быть и были ли когда действительно такие великаны на нашей земле? Думаем что были; и наше мнение разделяется многими из самых ученых людей, Франсуа Ленорманом, [731] например. Антропологи пока еще не одолела и первой буквы азбуки дающей ключ к тайне происхождения человека на земле. С одной стороны мы находим громадные скелеты людей, кольчуга и шлемы с голов настоящих великанов. С другой стороны, мы не можем не видеть как почти на наших глазах род человеческий с каждым годом мельчает и почти выражается.

Нам кажется что антропология никогда в обращала достаточно внимания на закон аналогии. Это тем более странно что уже давно доказано что природа действует всегда, во всем и всюду, однообразно, и что ее законы в своих проявлениях постоянно представляют такую аналогию. Поэтому мы и смеем думать что руководись наши ученые построже этим принципом (дающим в естествознании такие великолепные результаты и бывшим причиной стольких великих открытий) мы быть может имели бы возможность пополнить пробелы и в антропологии. Разве мы не видим, например, что со времен отдаленнейших геологических периодов в царствах растительном и животном, по мере приближения своего к четверичному периоду, все уменьшается, слабеет и выраждается; что гигантский папоротник каменноугольного периода превратился в зеленую травку наших лесов, а юрский плезиосавр обратился в ящерицу? Почему же, основываясь на этом вполне логичном принципе аналогии в природе, нам нельзя верить что следуя в этом однородным законам случилось то же и с человеком, то есть, что из первобытных великанов с которыми нас знакомят откровения всех народов мы сделались слабосильными, золотушными карликами нашего века? Кто из современных гвардейских силачей способен идти на врага одетый в любой панцырь, шлем и доспехи даже недавних средневековых рыцарей? А кто из рыцарей крестоносцев был в десять футов роста — средняя величина найденных недавно в Америке человеческих скелетов?

Тодды говорят, — а говорят они вообще нехотя и очень мало, — о кернах на Холме: «Мы в знаем чьи это могилы, мы их нашли уже здесь. Но они легко вместили бы полдюжины таких как мы, а наши отцы были вдвое больше нас». Вследствие этого и многого другого, мы верам [732] что рассказываемая ими легенда не есть простой вымысел, тике потому одному что Тодды не могла бы ее выдумать. Они не имеют никакого понятия ни о браминах и их религии, ни о Ведах или других священных книгах Индусов. А хотя при Европейцах они молчат об этой легенде, но за то Баддагам, по их уверению, то есть отцам нынешних Баддагов, ее рассказывали так как теперь Баддага-анахорет передал ее.

Во всяком случае она очевидно взята из Рамаяны. К тому же, не одни Тодды сохранили ее в памяти. Это предание есть общее достояние, наследственная собственность не только Тоддов, но и Баддагов и Курумбов, как уже сказано.

Для уяснения дела даем вкратце, вместе с преданием как его рассказывал «старик» на Нильгери, выписки из Рамаяны и настоящие имена которые Тодды дают в искаженном, хотя и легко признаваемом виде. В этом предании ясно одно: дело идет о Раване, царе Ланки, то есть о монархе так называемых Ракшазов, народе очевидно богатырского сложения, злом и порочном; о его брате Раваны Вибхешане и его четырех министрах о которых в Рамаяне этот принц выражается представляясь Раме «Дасаратиду, сыну царя Айодского и аватару бога Вишну» так «Я позже рожденный брат Раваны десятиголового. Я был оскорблен им за то что давал ему добрый совет отдать тебе лотосоокую Ситу, твою супругу... С моими четырьмя товарищами, людьми силы безмерной, коих имена: Анала, Хара, Сампати и Прагхаша, я покинул Ланку, мои богатства, друзей и пришел к тебе, величие сердца коего не отвергает ни одного создания. Я желаю быть обязанным одному тебе за все... Я предлагаю себя тебе в союзники, о герой превеликой мудрости, и поведу твои храбрые армии на покорение Ланки и на смерть злых Ракшазов...»

А теперь сравним эту цитату с преданием Тоддов.

Вот что они говорят:

Это было в те времена когда царь Востока, бог людей-обезьян (очевидно армий Сугривы и Ханумана), шел убивать Равану, великого, но злого демона, царя Ланки. Его народ состоял весь из демонов (Ракшазов), великанов и могучих чародеев. Тодды были в своем двадцать третьем [733] поколении в то время на Ланке (То есть 199 или 200 «поколений» Тоддов тому назад, что представляет по малой мере 7.000 лет. Аристотель и другие греческие мудрецы говоря о Троянской войне утверждали что она была за 5.000 лет до их времени. С тех пор прошло более 2.000 лет и того — 7.000 лет. Конечно, история отвергает эту хронологию. Но что же это доказывает? Разве Всемирная История до Р. Х. и ее хронология основаны на чем-либо кроме гипотез и возведенных в аксиомы вероятностей да предположений?). Ланка земля окруженная всюду водой. Царь Равана был сердцем Курумба (то есть злой колдун); он сделал большую часть своих подданных Ракшазов злыми демонами. У Раваны было два брата: Кумба — великан из великанов, который проспав сотни лет был убит царем Востока, и Вибья — добрый и любимый всеми Ракшаз».

Разве не очевидно что «Кумба» и «Вибья» Тоддского предания суть Кумбхакарна и Вибхешана Рамаяны? Кумбхакарна, проклятый Брамой и уснувший под этим проклятием до самого падения Ланки великан, когда его убил Рама после ожесточенного поединка, магическою стрелой Брамы, «стрелой непобедимою, богов устрашающею», на которую взирал сам Индра как на скипетр Смерти.

«Вибья, говорят Тодды, добрый Ракшаз вынужденный отказаться от Раваны вследствие его преступления против царя Востока (Рамы) (Баддагские брамины так его и называют. Они говорят что «царь Востока» есть Рама. (См. стр. 203 bis).), у которого он украл жену, Вибья перешел с четырьмя верными слугами за море и помог ему отнять царицу его, за что царь Востока поставил Вибью царем над Ланкой».

Это слово в слово история Вибхешаны, союзника Рамы и его четырех министров, Ракшазов.

Далее Тодды раскрывают что эти слуги были четыре тералли, анахореты и добрые демоны. Они отказались драться с братьями-демонами, даже со злыми. Поэтому, по окончании войны, во все продолжение которой они занимались заклинаниями за успех оружия Вибьи, они отпросились у него на покой. Забрав с собою семь других анахоретов и сто человек Ракшазов-мирян, с их детьми и женами, они удалились на веки из Ланки. Желая вознаградить их, царь Востока сотворил на бесплодной плоскости «Голубые [734] Горы», подарил их Ракшазам и их потомкам в вечное владение. Тогда семь добрых анахоретов, желая проводит жизнь кормя Тоддуваров и делая безвредными чары злых демонов, превратились в буйволов; четыре слуги Вибьи остались под видом людей и живут невидимые для всех кроме посвященных тераллей в лесах Нильгири и в священных тайниках «тирири». Заняв Нильгири, чародеи-буйволы, анахореты-демоны и старшины Тоддуваров-мирян составили законы, определили число будущих Тоддов и буйволов, священных как и светских. Затем они отправили одного из братий обратно в Ланку с тем чтобы пригласить еще нескольких добрых демонов с семействами. Там они нашли своего господина, царя Вибью уже на престоле брата, убитого Раваны.

Такова легенда Тоддов. Что «царь Востока» Рама, в этом, хотя Тодды сами и не называют его, не может быть и сомнения. У Рамы, как это известно, сотни названий. В Рамаяне его безразлично зовут «Царем Четырех Морей», «Царем Востока», «Царем Запада, Юга, и Севера», как и «сыном Рагу», «Дасаратидом», «Тигром царей» и пр. Для жителей Ланки или Цейлона он конечно был бы «царем Севера». Но если Тодды, как мы думаем, пришлецы с запада, то это название «Царя Востока» или Индии становится понятным.

Но вернемся к легенде и посмотрим что она может нам сказать о Муллу-Курумбах. Какое отношение имели в древности к Тоддам карлики-колдуны и какая судьба привела их на Голубые Горы под строгий надзор Тоддов. Это мы узнаем из продолжения рассказа о посланном в Ланку «демоне».

Когда он прибыл на свою завоеванную, побитую родину, он нашел все изменившимся со дня их ухода с острова. Новый царь Ланки, преданный друг и союзник царя Рамы «Лотосоокого», старался в то время всеми силами искоренить в стране злое колдовство Ракшазов, заменяя его благодетельною наукой магов-анахоретов. Но дар Брамавиды «получается лишь вследствие личных качеств, чистоты нравов, любви ко всему живому, то есть как к людям так и к немой твари и, наконец, посредством сообщения с невидимыми добрыми чародеями, которые покинув землю живут в стране под облаками где садится [735] солнце» (Тодды указывают на запад говоря о стране куда уходят их покойники. Метц называет запад «фантастическим раем Тоддов». Из этого некоторые посетители Нильгири вообразили что Тодды как Парсы покланяются солнцу.). Вибья сумел смягчить сердце старых Ракшазов, и они раскаялись. Но в Ланке зародилось новое зло. Большая часть воинов из армии Востока, воины-обезьяны, воины-медведи и воины-тигры с радости что покорили Царицу Морей и ее жителей-демонов крепко перепились, так крепко что не могли отрезвиться в продолжение долгих лет. В этом туманном состоянии они взяли себе в жены Ракшази, демонов женского пола. От такого неравного брака родились на свет карлики, злейшие и глупейшие в целом мире существа. То были праотцы настоящих нильгирийских Муллу-Курумбов. Они соединяли в себе все дары темной науки колдовства их матерей с хитростью, жестокостью и тупостью отцов, то есть обезьян, тигров и медведей. Царь Вибья решился было их разом умертвить и уже собирался привести задуманное в исполнение, когда главный чародей, оставивший на время свою буйволью наружность, испросил им у царя помилование, обещая их увести с собою за море, на Голубые Горы. Словом, он спас карликам жизнь под условием что они и их потомки будут вечно служить Тоддам, признавая в них своих властелинов и повелителей, имеющих над ними право жизни и смерти.

Избавив таким образом Ланку от страшного зла, чародей, сопровождаемый сотней добрых Ракшазов из чужеземного племени, отправился домой на Голубые Горы. Оставив неисправимых и злейших из маленьких демонов-карликов на умерщвление царю Вибье, он выбрал три сотни из менее злых этого нового племени, и завернув их в полу своего плаща, перенес их на Нильгири.

С тех пор Курумбы, выбрав жилищем самые непроходимые джонглы гор, стали плодиться пока не сделались целым племенем, ныне известным под названием Муллу-Курумбов. Пока они были с Тоддами и буйволами, в то время единственными обитателями Голубых Гор, их злые наклонности и врожденный дар колдовства не могли делать вреда никому кроме таких же злых зверей [736] которых они очаровывала а затем пожирали. Но вот поколений пятнадцать тому назад пришли Баддаги, и между ними и карликами началась вражда. Отцы Баддагов, то есть древние народы из Малабара и Карнатика, стали тоже служить после войны «добрым» великанам Ланки. Поэтому когда колония этих северян, вследствие ссоры с браминами Индии и их притеснений, появилась на Голубых Горах, Тодды, как повелевали им честь и буйволы, взяли Баддаг под свое покровительство, и те стали служить им как их праотцы служили их отцам в Ланке...

Такова легенда этих народцев на Голубых Горах. Мы ее собрали, так сказать, по кусочкам и с величайшими затруднениями. Кто же из читавших Рамаяну не признает в этом предании событий из нее? Но каким образом могли Баддаги, тем, менее Тодды, сочинить ее? Их браманы — одна тень браманов прежних времен и не имеют ничего общего с этою кастой в долинах. Не зная санскритского языка, они Рамаяны не читали, а некоторые вероятно никогда и не слыхали о ней.

Затем вероятно нам скажут что как Махабхарата, так и Рамаяна если и основаны на смутных воспоминаниях давно минувших событий, то во всяком случае элемент фантастический так преобладает в них над историческим что невозможно признать за достоверное ни одно из описываемых в этих эпосах событий? Это опять та же старая история торжества железного над глиняным горшком. Это говорят те кто утверждают что до времен Панини, величайшего во всем мире грамматика, в Индии не имели понятия о письменах, что и сам Панини не умел писать и никогда не слыхивал про письмена, даже наконец что Бхагават-Гита и Рамаяна написаны вероятно по Р. Х. и т. д. (Умозаключение профессоров Вебера и Макса Мюллера. Между тем нам известно из истории что финикийцы вели большую торговлю с Индией 1.000, если не 1.500 лет до Р. Хр., а Панини, по словам этих санскритистов, процветал 200 лет до Р. Хр.)

Неужели же никогда не взойдет заря того дня когда как арийские Индусы, этот теперь политически глубоко павший, но все же великий своим прошлым и замечательными [737] добродетелями народ, так и священная литература браминов получат столь заслуженное ими место в истории? Когда же лицеприятие и несправедливость основанные на племенной гордости дадут место полному беспристрастию, а ориенталисты перестанут, наконец, представлять читающей публике праотцев браминов суеверными невеждами, а их самих лгунами и хвастунами? Возможно ли поверить чтоб эта, по своей громадности, единственная в мире литература, обнимающая все известные и (это заключение всех кто изучал ее философию беспристрастно) неизвестные, давно утраченные познания и науки, была вся основана на вымысле и пустых метафизических бреднях?..

Но ориенталисты пусть верят по своему. Мы же, изучающие эту литературу с браминами, не останавливаемся на мертвой букве ее. Мы знаем что Рамаяна не есть волшебная сказка, как ее представляют в Европе, что она имеет двоякий смысл — религиозный и чисто исторический, и что, наконец, одни посвященные брамины способны верно истолковывать ее запутанные аллегории. Тому кто читает священные книги Востока с ключом к их тайным символам в руках становится ясным следующее:

1) Космогония всех главных древних религий одна и та же. Они разнятся одна от другой только своею внешнею формой. Исходят же все эти по-видимому противуположные учения из одного источника, всемирной истины, которая всегда являлась под видом откровения всем первобытным расам. Позднее, и по мере того как человечество крепчало органами мышления в ущерб духовному умозрению, первобытные взгляды менялись и развиваясь пускали ростки по тому или другому направлению. Все это происходило вследствие климатических, бытовых и других условий. Как дерево ветви которого, разрастаясь под переменчивым ветром во все стороны, принимая самые неправильные, безобразные, изогнутые формы, все же выросли из одного родного ствола, так и в вопросе разных религий: все они пустили ростки из одного семени, Истины. И это понятно: Истина одна. Как ни бесчисленны в своем разнохарактерном разнообразии представления о ней в людском воображении, ибо несть ему преграды, это нисколько не мешает им быть основанными на ней, опираться на ее краеугольном камне. Так белый луч света, разлагаясь сквозь призму на многие [738] цвета, переливается и постоянно переходит из одного цвета в другой, чтобы затем потонут и исчезнут в первобытном едином луче. Для грубого материализма нашего века вселенная представляется только комбинацией тысячи разных элементов.

2) Истории всех этих религий основаны не только на геологических, антропологических и этнографических фактах, тех далеко доисторических периодов, но и переданы в своей аллегорической форме весьма верно. Все эти «сказки» чисто исторические были и факты. Но разоблачить их без помощи вышесказанного ключа, отыскать который возможно лишь в Гупта-видье, или «тайной науке» древних Арийцев, Халдеев и Египтян, дело совершенно немыслимое. Не взирая на такое затруднение, многие из нас совершенно убеждены что когда-нибудь, в далеком ли, близком ли будущем, а должны же будут события описанные в Махабхарате, в силу последующих открытий в науке, перейти в действительность: сделаться историческими событиями в глазах всех народов. Сбросится маска аллегории, и явятся живые люди: события прошлого разъяснят все загадки, сгладят затруднения современного знания.

Не подлежит ни малейшему сомнению что прочтя вышесказанное, если такая честь когда-нибудь предстоит нашему рассказу, всякий ориенталист и псевдо-ориенталист тем более пожмет плечами и рассмеется. Но это ничего не докажет, менее всего то что прав он, а что мы ошибаемся. Наши ученые, следующие, конечно, лишь индуктивному методу, перенесли его из области естествознания, в которой он приносит пользу, во все другие отрасли науки, даже в такие где этот метод недостаточен, как например в биологии, даже в психологии. Порицая древний метод Платона идущий от общего к частному, они называют его анти-научным, забывая что в единственной положительной и непогрешимой науке известной миру, т. е. в математике, этот метод один только и возможен. Беконовские правила индукции, заимствованные впрочем почтенным философом-канцлером всецело от Аристотеля безо всяких кавычек, одни в чести у них, и наши ориенталисты наивно воображают что применяя этот [739] научный метод к фактам истории и даже религий, он когда-нибудь доведет их до чего-либо кроме их обыкновенных, редко выдергивающих критику гипотез.

Такие ученые, без сомнения, не обратят никакого внимания на наши исследования по части истории браминов вообще и этнологии в частности. Тем хуже... для них. «Воздержись в сомнении», золотое правило всемирной премудрости написано не для них. Они воздерживаются лишь от того что может затруднить их собственные, заранее принятые выводы. Мы добиваемся признания и помощи не от этого класса, и громко заявляем право смеяться над усилиями применить индуктивный метод к наукам которые по своей отвлеченности никогда ему не поддадутся. К чему может, в самом деле, этот метод привести санскритистов и ориенталистов пока они станут отвергать истолкования браманских древних книг самими браманами? Разве только к таким очевидным и грубым ошибкам в какие впали ученые этнологи относительно Тоддов. Не имея никаких данных на которые могли бы опереться в своих изысканиях кроме событий находимых ими в так называемой Всемирной Истории, этнологи эти не находят ничего другого что могли бы применить к этому совершенно своеобразному племени. Они забывают иногда очень кстати что эта история хотя она и величается «всемирною», все-таки составлена сама и почти всецело из далеко еще не доказанных гипотез, и к тому же составлена ими самими, то есть одними западными учеными. А кто же не знает что наши европейские историки и этнологи еще полвека назад ровно ничего не знали ни о браманах, ни об их громадной литературе? Несмотря на этот известный пробел во «Всемирной» истории, легенды и священные книги браманов отбрасываются, как всем известно, а факты взятые из них ломаются и обезображенные втискиваются в тесную рамку прежде сделанных умозаключений. Разве не давно объявлено одним из их великих авторитетов что, по его мнению, факты в том виде в каком они находятся в книгах браманов «вымыслы суеверного, невежественного народа?» (См. Histoire de la Litterature Sanscrite, par Weber.)

Оно и понятно. Факты западных ориенталистов расходятся почти во всем с фактами браманов. Всем нет [740] места во всемирной истории, а те или другие должны уступить. А кому же уступать как не ученым пандитам, обязанным изучать собственную историю сквозь цветные очки гг. англо-саксонских санскритистов? Вот почему эпоха сочинения Махабхараты подводится чуть ли не ко времени мусульманского вторжения; а Рамаяна и Бхагават-Гита оказываются современницами римско-католической Золотой Легенды.

Будь по сему. Мы же, в ожидании будущего прозрения гг. ориенталистов и этнологов, полагаем пока что из наших трех нильгирийских рас две — неоспоримо остатки если не первобытных рас доисторических, о которых наша Всемирная История никогда и во сне не слыхивала.

ГЛАВА V.

О Тоддах вообще, а о Мулу-Курумбах и Баддагах в частности. — Вырванная страничка из деянии доктора Шарко.

Факты — опасный и не легкопобеждаемый враг...

Альфред Россель-Уоллес.

Сколько мы успели дозваться, Тодды не имеют представления о божестве и даже отвергают дэв (див) коим поклоняются их соседи Баддат. Поэтому, когда ничего подобного тому что мы привыкли называть религией не существует у этого странного племени, то говорить о его религии довольно трудно. Применять к ним, в нашем случае, пример буддистов которые также не признают идеи о Боге, немыслимо: у буддистов есть во всяком случае весьма сложная философия, тогда как у Тоддов если какая и имеется, то о ней никто ничего не знает.

Так откуда же у них явились такие высокие понятия о нравственности, редкое и почти неизвестное у других более цивилизованных народов строгое применение в жизненной практике всех отвлеченных добродетелей, каковы, например, любовь к правде, к справедливости, уважение права собственности и соблюдение раз [741] данного слова? Неужели же мы должны отнестись сериозно к гипотезе одного миссионера-унитарианца что Тодды допотопный остаток семейства Еноха, «безгрешных смертных?» Тодды, сколько мы успели открыть, имеют самые странные понятия и о загробном существовании. На вопрос что ждет Тодда когда его тело превратится на костре в пепел, один из тералли отвечал:

— Его тело выростет травой на этих горах и будет кормить буйволов. А любовь к детям и брату превратится в огонь, вознесется на солнце и будет вечно гореть в нем пламенем, грея буйволов и других Тоддов.

Приглашенный объясниться яснее, он добавил: — Огонь этого, указывая на солнце, — весь состоит из огней любви.

— Но разве там горит любовь единственно только одних Тоддов? заметил его собеседник.

— Да, ответил тералли — одних Тоддов, потому что всякий добрый человек, белый или черный, есть Тодд; а злые не любят, поэтому там их и не может быть.

И материализм, и трансцедентальный мистицизм розенкрейцеров, кусочек вырванный из миросозерцания древних египетских гиерофантов... Ou la philosophie va-t-elle se nicker!...

Раз в год, весной, в продолжение трех дней, один клан Тоддов за другим совершают ряд паломничеств и восходят на Тоддабетский пик, где теперь лежат развалины храма Истины. В этом святилище они совершают нечто в роде публичного покаяния и взаимной исповеди. Там держат совет и сознаются друг другу во грехах вольных и невольных. Говорят будто в первые годы прихода Англичан там приносились жертвы: за сокрытие истины (прямая ложь им неизвестна) согрешивший отдавал буйволенка, за чувство гнева на брата — целого буйвола, который иногда окрапывался кровью из левой руки кающегося Тодды (Это пишет капитан Гаркнесс в своем сочинении 1837 года. Мы не могли найти развалин этого храма; мистрис Морган думает что автор смешал Тоддов с Баддагами.).

Все эти обряды и лоскутки видимо скрываемой ими философии, если нечто подобное у них существует, заставляют людей сведущих в древней халдейской, [742] египетской и даже средневековой магии подозревать их в обладании если не полною системой, то частью так называемых тайных наук, или оккультизма. Одна эта система, которую разделают с незапамятных времен на белую и черную магию, способна дать логическое объяснение такого завидного чувства уважения к истине и нравственности почти в первобытном полудиком племени без религии как безо всякого примера чего-либо подобного в других известных ему народах и племенах. По нашему мнению, — а оно перешло теперь в полное, непоколебимое убеждение, — Тодды последователи вырожденные и быть может полубессознательные древней науки белой магии, а Мулду-Курумбы — отвратительные последователи черной магии или колдовства. Вот доказательства этому.

Легко привесть свидетельство целого ряда известных в истории и литературе людей, от Пифагора и Платона до Парацельса и Элифаса Леви, которые, посвятив себя исключительно изучению этой древней науки, учат что белая или божественная магия не может быть доступна тем кто отдается или даже склонен к пороку, под каким бы видом он ни проявлялся. Правдивость, чистота нравов, отсутствие эгоизма и любовь к ближнему, вот первые необходимые качества мага. Одни чистые души «видят Бога», говорит аксиома розенкрейцеров. Вместе с тем, магия никогда не была чем-либо сверхъестественным.

Этою наукой Тодды обладают вполне. К их тераллли приносят больных, и они их вылечивают. Часто они даже не скрывают своего способа врачевания. Больного кладут спиной вверх на солнце и оставляют так на несколько часов, в течение коих Тодд-целитель водит по больному руками, чертит разные непонятные фигуры своею палочкой по разным частям тела, особенно на больном месте и дует на него. Потом берет чашку молока, читает заговоры над ней, то есть проходит совершенно через, те же церемонии и обряды как и наши знахари и знахарки, дует на нее и затем поит молоком своего пациента. Почти нет примера чтобы Тодд, раз согласившись лечить, не вылечил больного. А соглашаются они редко. До пьяницы и развратного человека они ни за что не дотронутся. «Мы [743] лечим любовью которая льется из солнца», говорят они, «а на такого злого человека она не подействует».

Дабы распознать дурного или, как они говорят, злого от доброго человека среди принесенных больных, их кладут перед буйволом-вожаком: если больного следует лечить, то буйвол станет его обнюхивать; если же тот не годится, то буйвол приходит в ярость, и больного скорее уносят...

Другое доказательство: маги, как и их последователи теургисты, строго восставали против вызывания душ умерших. «Не тревожь и не вызывай ее (душу) дабы уходя она не унесла с собою чего земного» — говорит Пселлий в Халдейских Оракулах. Тодды верят во что-то переживающее тело, потому что по сознанию Баддагов запрещают им иметь дело с бхутами (привидениями) и велят избегать их как и Курумбов, которые слывут великими некромантами.

Справедливо профессор Молитор (в своей Философии истории и преданий) (Philosophy of History and Traditions, p. 285.) замечает что «только добросовестное изучение преданий всех народов и племен может привести современную науку к должной оценке древних наук... В эти науки и тайны, говорит он, входила и древняя магия, которую изучал сам пророк Даниил и которая была двоякая, божественная магия и зловредная магия, или колдовство. Посредством первой, человек ищет войти в сношение с миром духовным и невидимым; изучая второй род магии, он старается получить власть над живыми и мертвыми. Адепт белой магии стремится к совершению благотворных добрых деяний; адепт черной науки старается лишь о том чтобы совершать всевозможные дьявольские, зверские поступки...»

Тут почтенный епископ очень ясно проводит разницу между Тоддами и Курумбами. Как и между оккультистами всех веков и современными медиумами, которые, когда они не шарлатаны и обманщики, делаются бессознательными некромантами и колдунами.

Отбросив в сторону, в угождение материалистам, гипотезу о белой и черной магии, чем и как объяснить те [744] тысячи неуловимых, в своей отвлеченности, но совершенно ясных и неопровержимых на деле действий и обоюдных сношений между Тоддами и Муллу-Курумбами. Почему, например, Тодды производят свои исцеления днем и на солнце, а Муллу-Курумбы свои вредные заклинания только при луне и ночью? Почему одни вылечивают, а другие убивают и насылают болезни? Почему, наконец, Курумб так страшно боится Тодда что при виде одного из этих людей, которые не тронут и не сделают вреда даже укусившей их собаке (если бы какое-либо животное или зверь мог укусить Тодда), этот отвратительный карлик, собирая свои зелья, падает на земь словно в падучей болезни? Это заметила не я одна, а многие, неверующие ни в белую ни в черную магию скептики. Об этом писали многие авторы. Вот что говорит, между прочим, миссионер Метц:

«...Между Тоддами и Курумбами существует какая-то враждебная сила, заставляющая Курумбов повиноваться против воли Тоддам. Встречаясь с ними карлик падает на земь в припадке похожем на эпилепсию. Он извивается на земле как червь, дрожит от ужаса и выказывает все признаки скорее нравственного нежели физического; страха... Чем бы он ни был занят в то время как к нему приближается Тодд, а Курумб редко когда бывает занят чем-либо хорошим, достаточно чтобы Тодд не только дотронулся, но даже помахал в его сторону своим бамбуковым жезлом (bamboorod) чтобы заставить Муллу-Курумба (Так как Курумбы разделяются на несколько ветвей и получили название вследствие крошечного роста, почему называют и другие малорослые племена Курумбами, то нильгирийское племя и получило для отличия от других название «Муллу-Курумбы» или карлики-терновники (от слов муллу «терновник» и курумба «карлик») так как они обыкновенно живут в самых непроходимых, глухих лесных чащах, где преобладает терновник.) бежать без оглядки. Но чаще всего он спотыкается и тут же падает, иногда замертво, пребывая до удаления Тодды в мертвенном трансе (dead trance), чему я был неоднократно свидетелем...» (Reminiscences of life among Toddas, сто. 114.) [745]

Эванс в своем дневнике: Ветеринарный врач на Нильгири, говоря о том же самом, доканчивает начатую Метцом картину и добавляет: «...Очнувшись от припадка (?), Курумб начал ползти на животе как змея и есть, срывая зубами, выбираемые им на земле травы, а затем тереть и собственное лицо о землю, процесс который мало способствовал увеличению его природной прелести. Крепко пропитанная железом и охрой, земля смывается весьма трудно с тела. Вследствие этого, когда мой новый знакомый (Курумб, желавший его обокрасть) встал на ноги, пошатываясь словно пьяный после нежеланной встречи, то он и явился пред нами как клоун в цирке, весь испещренный желто-красными, кровавыми полосами и пятнами...»

Вот еще факт. Как уже сказано, у Тоддов нет ни оружия чтобы защищаться против зверей, ни даже собаки чтобы давать звать о приближающейся опасности. Несмотря на это, вы не найдете в воспоминаниях самых старых из старожилов Утти ни одного случая убиения или даже поранения Тодды тигром или бешеным слоном. Зарезанный дикими зверями буйволенок, — о буйволе нет и речи, — из стад Тоддов есть величайшая редкость; унесенный тигром ребенок их или женщина — неслыханное дело. А это, прошу заметить, происходит в местах где еще и теперь, в 1888 году, когда Голубые Горы усеяны жилищами, заселены народом, редко проходит неделя без несчастного случая с людьми, а одна треть табунов и стад наперед считается пропавшею от диких зверей. Кули, пастухи, дети туземцев, — да и отцы их, более или менее подвержены лютой смерти от кровожадного тигра или блуждающего, взбесившегося дикого слона. Один Тодд способен сидеть целые дни у опушки леса и спокойно дремать, равнодушный и уверенный в своей полной безопасности!

Так как же нам объяснять этот всем известный, всеми замеченный факт? Случайностью, как объясняется у нас все необъяснимое? Странная случайность, однако, такие совпадения которые совершаются на глазах у Англичан вот уже более шестидесяти лет; и во всяком случае, если их трудно проверить, а еще менее доказать до прихода Европейцев, то они теперь проверены вполне. Даже присяжные [746] статистики приняли во внимание и записали этот факт, хотя и тут дело не обошлось без наивности.

«Тодды почти (?) никогда не подвергаются нападению зверей», читаем мы в Заметках статистических таблиц за 1881 год, «вероятно вследствие какого-нибудь присущего им одним специфического запаха отталкивающего зверя!» Боже, какая наивность!...

Эта «вероятность» специфического запаха достойна быть напечатанною золотыми буквами!... Но даже такая специфическая глупость приятнее присяжным скептикам нежели колющий им глаза неопровержимый факт.

В этой неопровержимости, пред которою Европеец закрывает как страус глаза и пряча голову льстит себя надеждой что ее не увидят другие, и лежит разгадка глубокого благоговения, с одной стороны, и страха, с другой, возбуждаемых Тоддами почти во всех прочих племенах этих гор. Баддаги их боготворят, а Муллу-Курумбы дрожат пред ними. Если, при встрече лицом к лицу со спокойно идущим Тоддом, в руке которого одна безвредная и невинная на вид тросточка — страх повергает Курумба на землю, то чувство благоговейной любви и преданности заставляет Баддаг делать то же самое — только добровольно. Баддаг, завидя Тодда еще издали, простирается пред ним на землю и молча ждет привета и благословения; и Баддаг совершенно счастлив если его див слегка дотронувшись босою ногой до головы своего поклонника начертит по воздуху одному ему понятный знак и затем спокойно удалится «с лицом гордым и бесстрастным как у греческого бога», по выражению капитана О’Греди.

Но как же смотрят на это фанатическое чувство благоговения Баддагов к Тоддам Англичане, и как они объясняют его? Совершенно естественно и просто. Они отвергают, как глупую сказку, предания Баддагов о том как и почему такие отношения зародились в их праотцах, и объясняют эту легенду по своему. Так полковник Маршалл пишет в своем сочинении:

«Это чувство тем более странно что по статистике Баддагов оказывалось с самого начала в одиннадцать раз более нежели Тоддов. Это пропорция десяти тысяч к семи сотням. Но никто и ничто не разубедит суеверного Баддага [747] в том что Тодд есть сверхъестественное существо. Тодды великаны, в физическом отношении, а Баддаги не очень большого роста, хотя чрезвычайно мускулистые и сильные люди. Вот и весь секрет» (The Toddas. p. 17.).

Далеко не весь. Почему, например, ни Хоты (Кхоты), ни Эруллары, оба племени чрезвычайно малого роста и очень слабого сложения в сравнении с Баддагами, хотя и уважают Тоддов и всегда с ними в сношениях и дружбе, но не выказывают однако никакого подобострастного чувства? Чтобы проникнуть загадку, следует знать историю Баддагов и верить им если не безусловно, то и не отвергая их добровольного показания. Вся суть, по вашему, в том что Баддаги брамины, хотя и очень полинялые и выродившиеся; а Эруллары и Хоты — просто парии. Как браминам домусульманских времен в Индии, Баддагам известно многое что для других остается мертвою буквой. Что именно, это объяснится в следующей главе; а пока поговорим немного о Баддагах и их религии. Как и все прочее на Голубых Горах, она отличается оригинальностью и неожиданностью.

На голой высоте Рангасуамийского пика стоит их единственный покинутый храм. Их религия вся состоит из обрядностей, смысл коих они давно утратили. Этот пик, их Мекка, куда они отправляются раза два-три в год читать заклинания против большей части браминских же богов. Во мнении полковника Охторлея, главноуправляющего горами, Баддаги одна из самых робких и суеверных рас Индии. «...Они живут в непрерывном страхе злых духов, которые витают вокруг них постоянно, в их воображении и в таком же бесконечном ужасе при одной мысли о Курумбах. Ужас внушаемый карликам Тоддами, они внушают в свою очередь Баддагам».

Послушаем что говорит в своем ученом сочинении опытный полковник о суеверии бедных Баддагов.

«Людская ли болезнь, мор ли скота, каждая, словом, неприятность или случайность в их семействах, особенно разоряющий их неурожай, тотчас приписываются Баддагами чарам злых колдунов Курумбов; и они бегут искать помощи в противудействующих заклинаниях доброго Тодда... [748] До такой степени вкоренилось во всех племенах Нильгири это глупое суеверие что нам уже приходилось очень часто судить Баддагов за повальное избиение целых семейств Курумбов как и за сожжение их деревушек. В таких случаях нет ничего труднее как добывать против Баддагов показания других племен. Как скоро жертвою оказывается Курумб, а преступником Баддаг, почти невозможно развязать язык свидетеля. Убийцу всегда приходится вешать с величайшими предосторожностями, дабы напрасно не возбуждать народа. Негодование и удивление нильгирийских племен, как и Баддагов, еще понятно. Внушаемые им религией принципы учат их что единственное средство укротить гнев их богов, гнев возбужденный смертоносными чарами против людей, скота или посева Курумбами и другими заподозреваемыми суеверием колдунами, состоит в том чтобы принесть виновного в жертву богу «мщения». Но как понять или объяснить страх пред Тоддами других туземцев Индии, уроженцев долин, страх внушаемый им суеверным поклонением».

«Баддаги вместе с этим не редко прибегают и сами к помощи и содействию Курумбов, особенно когда дело идет о каком-нибудь нечистом или незаконном приобретении. Тогда они обращаются, посредством карликов, к воображаемым и подвластным Курумбам злым духам...» (Statistical Records of Nilgherry).

Так пишет главноуправляющий и пишет верно, хотя и не входит в подробности, в которые старается не верить. В одном, впрочем, даже Англичанам пришлось убедиться: в таких «нечистых» делах никогда еще не был замешан ни один Тодд. Помощь которую Баддаги нередко ищут и всегда находят у Курумбов, они не могли бы надеяться получить от рыцарски честных Тоддов, и в этих случаях они всегда подкупают колдунов...

Такие совершенно ненормальные и находящиеся в полном антагонизме одно с другим чувства Баддагов к Курумбам чрезвычайно интересны с психической точки зрения. Баддаги ненавидят Курумба, они трепещут пред ним в ужасе, и несмотря на это постоянно нуждаются в нем. Алчность и любовь к наживе превозмогают в них и врожденный страх, и запрещение Тоддов употреблять колдунов на темные дела. Ни один посев, ни какое дело у Баддагов не [749] обходится без помощи «черного заклинателя», как они называют это отвратительное существо именуемое Муллу-Курумбом...

«Весною, во время посева, ни одна работа не начнется прежде нежели Курумб не освятит ее приношением на поле козленка или петуха (всегда черных), или пока он не бросит первой горсти семян и не произнесет известных заклинаний. Дабы получить хороший урожай, Баддаги обращаются к Курумбу чтобы тот провел первый бороною, а во время жатвы скосил бы или сорвал первый сноп или плод» (Statistics of the Nilgheiry Tribes of 1866. pp. 62-63.).

Далее, в виде ученого объяснения, автор старается показать причину такого замечательного суеверия. На страницах 65 и 66 мы читаем следующее:

«Курумб смешно (ridiculously) мал ростом. Его чахлая мертвенная наружность с целым лесом нечесаных и связанных в огромный пучок или узел на макушке волос; его вообще омерзение внушающая фигурка вполне объясняют глупый пред ним страх робкого Баддага. Встретясь с ним нечаянно на дороге, Баддаг бежит от него как от дикого зверя (Автору следовало бы добавить впрочем что Баддаг бежит только от питающих к нему вражду Курумбов. От других ему не для чего бегать. Но если Курумб на кого зол, то, как мы сейчас покажем, он делается действительно опасным.). И если он не успел уйти вовремя от так называемого «змеиного взгляда» (viper’s glance) колдуна, то Баддаг тотчас же возвращается домой и с беспомощностью осужденной наверное жертвы, предается, по его мнению, неизбежной участи. Он совершает над собою все предписанные Пиастрами обряды и предсмертные церемонии; разделяет, если владеет каким-нибудь имуществом, свои вещи, деньги и поля между родными; ложится и приготовляется к смерти, которая (нелепо даже подумать об этом!) наступает между третьим и тринадцатым днем после встречи! Такова сила суеверного воображения», объясняет наивно автор, «что она почти неизбежно убивает в назначенное время глупого бедняка... Упоминаю также о сильно вкоренившемся в народе таком же суеверии насчет Тоддов. Эти, по их понятиям, [750] обладают еще более замечательною силой по части магии: только Тодды считаются честными, добрыми колдунами (джадду). Между этими двумя племенами, Баддагам приходится также плохо как ослу в стойле между двух коней. Они должны платить дань Тоддам в знак своего к нему уважения, а вместе с тем и Курумбу чтобы тот не испортил посева. Впрочем, Курумбы, насколько правительство успело исследовать их внутренний быт, живя столько столетий в лесах, успели приобресть значительные познания в свойствах разных трав и корений. Они вылечивают даже таких больных от которых сами Тодды отказываются (To есть пьяниц с зараженною и испорченною кровью. См. главу III.), но при этом, конечно, часто и убивают — не колдовством и заговорами, а просто растительным ядом и по ошибке».

Этим ученым объяснением убивается наповал всякое «суеверие». Прошу заметить подчеркнутые выше строки. Мы видели показание г-жи Морган в предшедшей главе и читали случай с Беттеном. Вот другой, весьма похожий на первый, только с совершенно другим результатом. Если сила суеверного воображения одна убивает или способна убить в назначенное время испуганного бедняка, то как почтенный автор объяснит следующий случай? Этот случай был очень недавно, и его все помнят в Нильгири.

Англо-индийским «бара-саабам» негде встречаться с полудикими, грязными Курумбами как только в лесу, то есть из десяти раз девять во время охоты. Поэтому и второе столкновение между английским чиновником и Курумбами случилось также из-за слона.

Героем этого происшествия был человек в довольно высоком официальном положении. Его все знали как одного из тузов общества, и семейство его кажется еще до сей поры не оставило Калькутты, где его молодая вдова живет у его старшего брата. Она была очень любима генеральшей Морган, и это единственная причина почему я не могу, как в первом случае, дать его полное имя. Я обещала не называть его, хотя в описании этих происшествий его узнают все бывавшие в Мадрасе... [751]

Мистер К***, как мы его назовем, поехал на охоту с несколькими приятелями, несколькими шикарями и многочисленною прислугой. Слона убили и только тогда заметили что забыли взять с собой особенный, для вырезывания клыков, нож. Решили, оставив животное под присмотром четырех Баддаг-охотников чтоб охранить его от диких зверей, самим отправиться завтракать в соседнюю плантацию. Оттуда К*** должен был вернуться часа чрез два за клыками...

Программа не трудная и казалось совершенно удобоисполнимая. Несмотря на это, не успел К*** вернуться как нашел одно маленькое затруднение. На слоне сидело человек десять Курумбов, которые усердно работали над клыками. Не обращая внимания на сановника, они ему хладнокровно объявили что так как слон убит на их земле, то они и считают как его самого так и его клыки своею собственностью. Действительно, их землянки оказались в нескольких шагах оттуда.

Понятно как должен был быть взбешен такою наглостью высокомерный Англичанин. Он приказал им убираться пока они целы; иначе он прикажет людям разогнать их нагайками. Курумбы нагло рассмеялись и продолжали работу, даже не взглянув на бара-сааба.

Тогда К*** закричал слугам чтоб они прогнали карликов силой.

С ним было человек двадцать охотников в полном вооружении; сам К*** был рослый, красивый мущина, лет тридцати пяти, известный своим цветущим здоровьем и богатырскою силой столько же как и своею вспыльчивостью. Курумбов было еле десяток, почти голых и безо всякого оружия. Четыре Баддага, оставленные при слоне, конечно разбежались, в отсутствие прочих, при первом требовании Курумбов. Казалось, более чем достаточным трех человек чтобы разогнать хищников-карликов. И однако же приказание К*** осталось без последствий: ни один человек не пошевелился...

Все стояли дрожа от страха, позеленевшие, с понуренными головами. Несколько человек, и в том числе прятавшиеся в кустах Баддаги, бросились бежать и исчезли в лесной чаще. [752]

Мулду-Курумбы, покрывавшие словно букашки труп слона, глядели на Англичанина смело, оскалив зубы и как бы вызывая его на действие.

Мистер К*** окончательно вышел из себя.

— Прогоните ли вы, наконец, этих бродяг, подлые трусы? зарычал он.

— Нельзя, сааб, заметил седой шикари; — нельзя... Это нам верная смерть... Они на своей земле...

На сердитое восклицание поспешно слезавшего с лошади К***, вождь Курумбов, безобразный как воплощенный грех, вдруг вскочив на ноги на голове слона, стал кривляясь прыгать на ней, скаля зубы и щелкая ими как шакал. Потрясая уродливою годовой и кулаками и выпрямившись во весь крошечный рост, Му дда-Ку румб обвел злыми, сияющими как у змеи, впалыми глазками, присутствующих и прокричал:

— Кто первый дотронется до нашего слона, скоро вспомнить нас в день своей смерти. Ему не видать новой луны...

Луна была в то время в своей предпоследней четверти. Угроза была впрочем напрасная. Слуги чиновника словно превратились в каменные изваяния.

Тогда взбешенный К***, перехлестав на пути толстою нагайкой правых и виновных, бросился с проклятиями на Курумба и схватив его за волосы швырнул далеко от себя на землю. Остальных, которые цепляясь как вампиры за уши и клыки мертвого слона было воспротивились, он переколотил нагайкой и разогнал их в одну минуту.

Уходя они остановились в шагах десяти от К***, который затем принялся сам вырезать клыки. По словам его слуг, во все время операции они не спускали с него глаз.

Окончив работу, К*** отдал клыки людям отнесть домой, а сам уже было собрался занести ногу в стремя, когда его взгляд снова встретился со взглядом побежденного им старшины Курумбов.

— Глаза этой гадины произвели на меня впечатление взгляда отвратительной жабы... Я почувствовал буквально тошноту... рассказывал он в тот же вечер за обедом собравшимся у него гостям. — Я не мог удержаться, добавил он с дрожью отвращения в голосе, — и ударил его еще несколько раз нагайкой... Карлик, лежавший до того времени неподвижно в траве, на месте куда я его бросил, [753] быстро вскочил на ноги, но к моему удивлению не убежал, а только отошел немного далее и продолжал смотреть на меня не спуская глаз...

— Напрасно вы не удержались, К***, заметил кто-то, — эти уроды редко прощают.

К*** расхохотался.

— В этом меня уверяли и шикари. Они ехали домой точно приговоренные к смерти... Глаза боятся!.. Глупый, суеверный народ. Им давно следовало открыть глаза на счет этого глаза. Знаменитый «змеиный взгляд» возбудил во мне только более аппетита...

И он продолжал смеяться над суеверием Индусов во весь остальной вечер.

На другое утро, под предлогом что он очень устал накануне, К*** встававший, как и все в Индии, очень рано, проспал далеко за полдень. Вечером у него сильно разболелась правая рука.

— Старый ревматизм, заметил он; — через несколько дней пройдет.

Но на второе утро он почувствовал такую слабость что еле мог ходить, а на третий день совсем слег. Врачи не находили у него никакой болезни. Не было даже лихорадки, а одна непонятная слабость и какое-то странное утомление во всех членах.

— Словно в меня влит свинец вместо крови, говорил он знакомым.

Аппетит, возбужденный в его мнении «змеиным взглядом», разом пропал, больного стала мучить бессонница. Не помогали никакие усыпительные средства. Здоровый как бык, румяный и атлетический К*** превратился в четыре дня в скелет. На пятую ночь, которую он проводил по обыкновению со дня охоты с открытыми глазами, он разбудил домашних и спавшего в соседней комнате врача громким криком:

— Прогоните эту грязную гадину!.. кричал он. — Кто смел впустить ко мне это животное?.. Что ему нужно?.. Зачем он так смотрит?..

Собрав последние силы, он швырнул по направлению ему одному видимого предмета тяжелый подсвечник и попав в зеркало разбил его в дребезги. [754]

Врач решил что у больного начался бред. К*** кричал и стонал до самого утра, уверяя что видит пред кроватью, у ног, побитого им Курумба. К утру видение исчезло, но мистер К*** стоял на своем:

— То был не бред, еле лепетал он. — Карлик как-нибудь прокрался... Я его видел во плоти, а не в воображении.

На следующую ночь, хотя ему было еще хуже и с ним сделался действительно бред, он не видал более никого. Врачи ничего не понимали и решили что то был один из многочисленных, неуловимых видов «болотистой лихорадки» (jungle fever) Индии.

На девятый день у К*** отнялся язык, а на тринадцатый день он умер.

Если «сила суеверного воображения... убивает в назначенное время глупого бедняка», то какая же это сила убила не верившего ни во что богатого и образованного джентльмена? «Странное совпадение, ответят нам, простая случайность». Все возможно. Только уж слишком много таких случайностей в летописях Нильгири чтоб они сами собой не представляли странного, более самой истины, явления. Пусть неверующие прежде порасспросят сериозно таких старожилов, на этих горах, как генерал Морган и другие очевидцы, и только затем делают свои заключения.

Наивная теория что одна грязная отвратительная наружность Курумбов, внушая этот общий, разделяемый всеми племенами туземцев страх, отворяет широко двери суеверию, очень неудовлетворительна. Многие из Кхотов и Эрулларов и даже Баддагов столь же грязны и часто отвратительнее тех кого они так страшатся. Если бывали случаи когда люди умирали вследствие одного воображения и страха, то ведь нельзя и не следует превращать исключение в непреложное правило. А в том-то и главная задача что, по сознанию многих Англичан, не было еще случая чтобы попавший под «змеиный взгляд» рассерженного Курумба туземец, а особенно Баддаг, остался цел и невредим. Одно в таких случаях, по их словам, спасение: «отправиться в первые три часа после встречи к Тоддам и молить о помощи. Тогда если тералли даст на то согласие, всякому Тодде легко выманит (sic) яд из отравленного глазом человека». Но горе тому, кто [755] находится после глаза далее нежели на трехчасовом расстоянии от Тодды, или если последний, посмотрев на сглаженного, почему-либо откажется «выманивать яд». В таком случае больному грозит верная смерть.

Тот факт что Тодды всегда вылечивают если раз возьмутся за это, и что сглаженные от которых они отказываются всегда умирают, доказывает что это не пустое поверье.

Как объяснить такую странность?

Само собою разумеется что гг. ученые и скептики всегда легко выйдут из этого затруднения. Они, например, скажут что самый заявляемый вами факт не только еще не доказав, но что его совсем нет. Так они поступали в отношении ко всякому заявляемому не ими открытию; так поступают и теперь, касательно гипнотических и месмерических феноменов. Для них самая неправдоподобная, но истекающая из научного якобы источника гипотеза, всегда будет милее всякой истины если она не освящена их одобрением. Это ничего что их гипотезы почти всегда только в теории бывают весьма научны и красивы, но что на практике и примененные к голым фактам они натыкаются на них как на рог дилеммы и обыкновенно разбиваются о него в дребезги... «Это de l’historie ancienne, скажут нам, а ваши басни о колдовстве и чарах Муллу-Курумбов, все-таки чушь».

— Но мы имеем возможность доказать что это не басни, а факты...

— А мы все-таки не поверим, потому что за науку стоит большинство, а официальная наука не хочет верить...

Бедный факт! несчастная голая истина!.. Подлинно, в наш век она выглядывает непристойною. Ей приходится либо умереть на дне своего колодца, либо умолять великих «Вортов» науки одеть себя по последней физиологической моде. А на это они хотя и долго не соглашались но теперь, кажется, решились, — как и с каким успехом, мы покажем после, а пока одной истине приходится страдать. Действительно, каждый раз когда простому, голому факту приходится заявлять о себе, он встречается сперва и борется с мнением влиятельного большинства, заносчивого пропорционально своему самомнению и глупости. Но когда дело доходить до борьбы [756] с официальною наукой, то лучше ему разом откланяться и до поры до времена исчезнуть. Иначе все жрецы ее, все нахватавшиеся вершков, все консерваторы, рутинеры, «обезьяны» науки и светской интеллигенции, все это поднялось бы горой за попранные права академий, и факт был бы прогнан в область «бабьего суеверия», галлюцинаций да «гистеро-эпилепсии» (style Charcot)...

Не взирая на такой прием в продолжение многих лет, изгнанные было факты снова всплыли как потопленный труп на поверхность житейского моря и заявила о себе громче прежнего. Так громко что даже многие из сериозных людей науки увидели себя вынужденными призаняться ими... Но не станем забегать вперед.

Было на свете много таких необъяснимых, или скорее не объясняемых нашими учеными истин и фактов («Et pour cause», как выразился Шарко, в ответ к пристававшему к нему спириту. «Доколе», сказал он, — «мы не в состоянии объяснить всего, мы обязаны не допускать ничего из области явлений о которых существует столько различных и противоречивых мнений».), от которых только пресса еще — следуя в этом раболепно тому классу ханжей науки, о которых Dr. Шарко говорит с таким заслуженным презрением в книге Dr. П. Ришера (В ней знаменитый исследователь Сальпетриерских феноменов (см. Etudes Cliniques sur l’Hystero-Epilepsie ou Grande Hysterie, par le Dr. Paul Rischer) сильно порицает в предисловии и письме к автору тех врачей которые видят во всех явлениях галлюцинации «единственно псевдо-психическую силу и «предрасположение de l’ attention expectante» (теория Карпентера). Мы соглашаемся с мнением самого автора Etudes Cliniques в том что вернее можно служить науке довольствуясь пока изучением самых обыкновенных и грубых проявлений «истерики» дабы «приняться только со временем и с чрезвычайною осторожностью за более сложные феномены», как он говорит. Но никак не можем одобрить его когда он добавляет «j’ajouterai meme en negligeant completement... les faits d’une appreciation beaucoup plus difficile, qui pour le moment ne se rattachent par aucun lien saisissable aux faits deja connus» потому что ведь оставляя так бесцеремонно-подобные «затруднительные факты» нечего и быть в претензии на спиритов что они объясняют их по-своему. Нельзя также не заметить что соглашаясь с таким мнением Ришера, знаменитый гипнотизатор Шарко этим самым заявляет и так сказать санкционирует существование таких фактов: а именно явлений не подходящих ни к одной из теорий физиологии и невропатологических исследований, — того неуловимого научным методом. Протея ставящего в тупик почтенного профессора Сальпетриерских покоев и которого ему никак не приходится сваливать в одну кучу с истерическими явлениями. «En presence de l’evidence des faits (явлений ясновидения и гипнотизма) le scepticisme pretendu scientifique, объясняет Dr. Шарко, — que quelques uns semblent affecter encore vis-a-vis de ces etudes, ne saurait plus etre considere que comme un scepticisme purement arbitraire, masquant a peine le parti pris de ne rien entendre et de ne rien voir». (стр. X).), — отворачивается с трепетом напускной [757] брезгливости и бежит от них как нечистая сила от ладона. Бывают однако случаи когда нашей саркастической прессе приходится quand meme взглянуть неприятному факту в лицо и даже сериозно призаняться им. Это случается каждый раз когда вследствие так называемого суеверного страха пред колдовством и чарами какой-нибудь одной личности, целая деревня сжигает ее как ведьму или колдуна. Тогда, законности ради и для удовлетворения общего любопытства, газеты начинают распространяться о грустном проявлении «столь печального и непонятного суеверия в вашем народе».

Такой случай был года три-четыре тому назад в России, когда судили и оправдали целую деревню (человек шестьдесят, если не ошибаюсь) за сожжение старой, полоумной бабы, возведенной мужиками соседями в достоинство ведьмы. Таким же неприятным вопросом пришлось признаться недавно и мадрасской печати. Только наши гуманные приятели островитяне оказались менее снисходительными чем русские присяжные: человек сорок Курумбов и Баддагов были в прошлом году повешены sans bruit ni trompette.

Всем памятна ужасная трагедия на Нильгирийских высотах, происходившая в деревне Эбанауде, всего в нескольких милях от Уттакаманда. Заболел у старосты ребенок и стал медленно умирать. Так как уже было несколько таинственных смертных случаев в течение предшедшего месяца, то и болезнь ребенка была тотчас же приписана Баддагами «змеиному взгляду» Курумба. [758] Староста в отчаянии упал в ноги суду, то есть подал жалобу. Над нею Англо-Индийцы хохотали три дня, а монегара прогнали из суда в шею. Тогда бюргеры-Баддаги решились на самосуд: сжечь всю деревню Курумбов до последнего человека. Они умоляли одного Тодда идти с ними поджигать: без Тодда де ни один Курумба ни в огне не сгорит, ни в воде не потонет. Такое уж у них поверье, и их в противном не уверишь. Собрав совет, Тодды согласились: вероятно их «буйволы так решили». Сопровождаемые одним Тоддом, Баддаги отправились, и вот в одну темную, ветряную ночь они зажгли разом лачуги карликов. Ни один не спасся. По мере того, как Курумба выскакивал, Баддаги бросали его назад в пламя вилами, убивали топорами. Спаслась только старая старуха спрятавшись во время смятения в кусты: она и донесла. Арестовали много Баддагов и с ними Тодда, первого преступника, с основании Утти, из этого племени. Но им не довелось повесить его. Накануне смертной казни, он неизвестно куда пропал: а человек двадцать Баддагов успели умереть от распухших животов в тюрьме...

Это было несколько месяцев тому назад; а точно такая же драма разыгралась года три назад в Котагири. Напрасно защитники и даже правительственный адвокат настаивали на смягчающих обстоятельствах, глубокой вере всех туземцев в колдовство и совершаемое над ними безнаказанно Курумбами зло. Они требовали если не помилования, то хоть отменения смертной казни. Все оказалось тщетным. Английские ученые могут еще поверить, под более ученым термином в существование «глаза» и порчи; английские суды — никогда. И однако же закон который всего двести лет тому назад приговаривал ежегодно столько тысяч колдунов и колдуний к костру и пытке, до сих пор здравствует в Англии. Он остается без употребления, но до сего дня еще не отменен. Когда является необходимость, в роде желания удовлетворить самодурную публику в лице ханжей и таких атеистов как профессор Ланкастер наказав Американца медиума (Слееда), то этот древний закон вызывается из пыли забвения и применяется к неповинному ни в чем кроме непопулярности «преступнику». Но в Индии этот закон бесполезен. Он мог бы даже сделаться вредным, [759] напротив, показав туземцам что было время когда и их владыки разделяли их «суеверие». Такова сила общественного мнения в Англии что пред ним пасует даже закон!...

Это не диверсия, как то можно подумать, а события и замечания на оные относящиеся прямо к нашему рассказу. История сожжения целой деревни Курумбов, то есть не одинокой злополучной ведьмы как в России, а уже ста шестидесяти семи человек колдунов с их колдуньями и колдунятами, не взирая на то что в Индии много разыгрывается подобных этой ужасных драм, памятна каждому жителю в Уттакаманде...

Но не к этому мы теперь ведем речь. Наша задача, в этом правдивом рассказе, несколько более философского характера, смеем думать. Она не ограничивается описанием простого, весьма естественного преступления, совершенного в приладке безумного страха и злобы, нагнанных верой в роковую силу чар и колдовства. Равно, она не останавливается на изжаренных ведьмах и колдунах, да несправедливо повешенных вольно-практикующих Торкемадах, «вольно практикующих» именно в силу того что не закон, а судьи не хотят признать чар и колдовства. Наша задача, как мы то сейчас покажем, стремится гораздо далее.

Во-первых, как секретарь общества задавшегося целью изучать сколько возможно глубже все такие сложные психологические вопросы (Статья II статутов Теософического Общества гласит: «Вторая цель Общества — изучать тайны природы и присущие человеку сокрытые силы его»; то есть естественные, хотя от неупотребления, быть может атрофированные психологические силы.), я желаю доказать что нет в мире «суеверия» которое не было бы основано на твердом грунте истины. Затем проникнув, как я думаю, до корня вопроса о «колдовстве», я намерена показать на основании и свидетельства самой науки что это народное чародейство разрабатывается под покровом ее и закона самими господами учеными; что колдовство, месмеризм, гипнотизм просто синонимы; что все это проявления одной и той же месмерической, силы, или гипнотизма, ныне не только [760] допускаемого, но даже преподаваемого как в клинике доктора Шарко, так и в разных других центрах науки.

Понятно что я не могу надеяться разработать даже в его общем виде такой многосложный, трудный вопрос в простом рассказе. Надеюсь однако показать достаточно ясно, конечно только тем кто убедился в существовании так называемой месмерической силы, насколько заблуждались в течение стольких веков люди глядевшие на этот вопрос с двух противоположных полюсов мнения. Говорю о тех кто видели в этой внутренней, хотя и ненормальной, силе человека козни одного диавола, как и о других, прямо и слепо отрицавших и отрицающих существование такой силы. Заблуждение первых повело к избиению сотней тысяч невинных людей; заблуждение последних ведет в наш век образованное человечество прямо к общественному мракобесию. По этому поводу и в прямом отношении с занимающим нас теперь вопросом прошу позволение сделать маленькое отступление.

Нашему Теософическому Обществу следовало бы, истины ради, наименоваться «Обществом недовольных современною материальною наукой». Мы — живой протест против грубого материализма дня, столько же как и против неразумного, слишком сжатого в узкой рамке сентиментальности, верования в «духов» умерших и прямого сообщения между двумя мирами. Состоя в большинстве из людей не только лучшего общества Европы, но насчитывая между нашими членами много имен известных в современной науке и литературе, мы дерзаем поэтому обходиться без прямой санкции официальных ученых обществ. Мы ничего не заявляем и ничего не отвергаем. Мы предпочитаем, так сказать, тактику выжидательную, не упуская однако случая пользоваться каждым выдающимся из рамки физических условий фактом, дабы затем выставить его на соображение публики. Пусть являются такие факты живым упреком бездействию науки естествознания и ее двигателям, не желающим, рутины ради, пальцем пошевелить для разъяснения тайных сил природы. А от этого разъяснения зависит нравственное и физическое благосостояние быть может сотней тысяч людей. За неимением этого разъяснения, гибнут умы отцов и матерей семейств, ходят на воле миллионы спиритов, безвредная, но тем не менее [761] угрожающая в будущем, мономания которых, право, не уступит галлюцинациям пациентов любого желтого дома.

Словом, мы ищем не одних только материальных, неопровержимых доказательств сути того что в народе ходит под названием «колдовства», «знахарства» и «глаза»; а в мистических кружках образованных людей зовется спиритическими явлениями, месмеризмом, наконец просто магией; но желаем доискаться до зародивших все эти поверия причин, до самого начала той психической силы которую физическая наука продолжает с таким странным упорством осмеивать и отрицать, вместо того чтобы сериозно призаняться ею и объяснить ее хотя бы поверхностно. Не добравшись же сначала до источника этой силы, не изучив и даже прямо отвергая ее существование, трудно, если не невозможно, отождествлять, как то думает сделать Шарко, бесчисленные разветвления этой тайной силы. Другими словами: вырыв общую яму под ярлыком «склад больших и малых истерий», сваливать в нее безразлично все проявления какого-то «неведомого», как его теперь величают в невропатологических клиниках, психического агента (agent psychique), не значит объяснить что-либо профанам, а тем менее оказать услугу науке. «Агент» этот не объясняет ровно ничего.

Положим что профаны науки, из уважения к авторитету ее представителей, и поверят, например, следующему: эпилептическая истерика (возбуждаемая чисто физиологическими беспорядками в отправлениях человеческого организма) есть то же самое что самопляшущий карандаш медиума; а пророческие, оправданные событиями изречения «вдохновенных» всех веков подходят под одну категорию с галлюцинациями чревовещательницы Mlle Amanda, «вследствие истерического раздувания газами ее большой кишки...» (sic); а все эти четыре рода констатированных явлений, как нас важно поучают жрецы науки, происходят под совокупным действием «психического агента» и великой истерии, la grande hysterie.

Неужели мы должны думать что эта неискоренимая вера народных масс в существование колдовства, что эта почти достоверно доказанная способность некоторых смертных приобретать умение (вследствие ли науки или врожденных особенностей) управлять организмом других, как [762] мы то видим в месмерических и гипнотических явлениях, употребляя способности особ под таким влиянием на добро или зло, — неужели, повторяю, мы должны думать что все это выходит из одного источника, подводится под один и тот же итог «большой истерии?» Мы вполне верим (потому что знаем изучав такие силы годами) что в них нет трансцендетных проявлений. Но мы так же знаем и то что если они проявляются в совокупности с физиологическими и даже климатическими особенностями (Чаще всего в разреженном воздухе, на горах, как мы то видим в Шотландии, где дар предвидения, ясновидения и духовидения присущ почти каждому горцу.), которые всегда влияют на психическую сторону человека, вызывая и зараждая разные ненормальные в нем явления, то эти силы все-таки не то чем их нам представаяют материалисты и физики. Поэтому, достаточно ли убедительна, для сериозных, развитых и даже иногда очень ученых людей, эта презрительная манера «авторитетов» бросать в лицо им насмешку или обвинение в невежественной (якобы) вере в магию, при каждой попытке разъяснения таких странных явлений, а затем повернуться к ним спиной, ничего не объясняя? Не следует ли прежде всего доказать научно: 1) Каким это образом «великая истерия» и ее консорт «психический агент», так могли повлиять на человечество в массе что у него одновременно и с самой его колыбели развилась дикая идея о колдовстве и вера в магию? 2) Вследствие каких симпатических, однохарактерных эволюций этой таинственной пары, зародилась в людях с доисторических времен (Никто не станет, надеюсь, менее всего наши ученые, отрицать доисторической древности халдейских магов, египетских иерофантов и сраманов Индии? А все эти народы верят испокон века в колдовство и магию.) на всем земном шаре, между народами не сообщавшимися между собою, никогда и совершенно друг другу неизвестными, такое общее понятие, такая единодушная вера в вещи совершенно одинаковые в сути и подробностях?

Чем объяснить такую веру? Чему приписать, например, и тот странный факт что между дикими племенами «Голубых Гор», которые никогда и не слыхивали про наших русских ведьм, существуют во всех подробностях, от заклинаний [763] в устах русских знахарей до особенной фармацевтики, составов зелий и пр., совершенно те же поверья какие находим и в русских деревнях? Те же как по духу так и по букве «суеверия» мы открываем в английской, французской, немецкой, итальянской и испанской, как и в славянских народностях. Латинские расы подают руку славянским, а арийские и туранские семитам в их общей вере в магию и чары, в ясновидения и предвидения, в злых и добрых духов, в древних, средневековых и современных ведьм (С появлением сочинения Леярда Ниневия и Вавилон новый свет пролит на Книгу Эноха и универсальность науки, называемой «магией», бывшей вместе и религией всех древних народов. На чашках, кувшинах и другой посуде из терра-котты, найденной в развалинах Вавилона и Ниневии, разобраны надписи (Томасом Эллисом, директором отделения рукописей в Британском Музее), в которых мы находим заклинания, описание талисманов против чар и колдовства, злых духов, болячек, глазу и скоропостижной смерти, как и имена духов. В подлиннике все это составлено по-халдейски в смеси с древнееврейскими словами и написано буквами, общими наречию и языкам сирийскому и пальмирскому с древним финикийским. Между прочими словами находится ныне употребляемое даже в Христианской церкви, не только в древней магии, слово «аллилуйя». Им начинаются и кончаются все заклинания. Вот что замечает переводчик Книги Эноха с эфиопского языка и рукописи (в Бодлейской библиотеке) архиепископ Ричард Лоренс (archibishop of Kashell): «...Благодаря превратностям (vicissitudes) языков, слово, употребляемое древними язычниками-заклинателями и колдунами, теперь перешло в нашу святую христианскую церковь!» Мы же к этому замечанию можем прибавить следующее. Не в том диковина, что слово, бывшее в употреблении между израильтянами, вероятно, заимствованное ими от вавилонян во время плена, перешло к христианам, а в том, что те же халдейские заклинания, слово в слово, те же на первый взгляд бессмысленные тирады наших ворожей, мы находим и узнаем не только в России, но и у краснокожих индейцев Америки, у перуанцев и, наконец, у Курумбов и Тоддов Голубых Гор Индии. Слова «аллелу, аллелу!» мы слыхали не раз в заклинаниях одного Муллу-Курумбы.). Называя эти поверья «тождественными» употребляю слово в его буквальном, а не в относительном смысле. Это уж не просто вера или суеверие в колдовство в его общем, отвлеченном смысле, а экземпляры одного и того же издания международной науки с ее неизменными законами, формулами и т. д. в их применении на практике.

РАДДА-БАЙ.

(Продолжение следует.)

Текст воспроизведен по изданию: Загадочные племена. Три месяца на "голубых горах" Мадраса // Русский вестник, № 2. 1885

© текст - Блаватская Е. П. 1885
© сетевая версия - Тhietmar. 2021
©
OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русский вестник. 1885