БЛАВАТСКАЯ Е. П.

(РАДДА-БАЙ)

ЗАГАДОЧНЫЕ ПЛЕМЕНА

ТРИ МЕСЯЦА НА «ГОЛУБЫХ ГОРАХ» МАДРАСА 1

(См. Русск. Вестн. № 12 1884 года.)

ГЛАВА II.

Новое восхождение на Тодобетский пик. — Англия объявляет «Голубые Горы» британскою территорией и кладет Нильгири в карман. — «Боги» разжалованы в смертные. — Различные гипотезы о Тоддах.

А вы, друзья, как ни садитесь.
Все в музыканты не годитесь...

До этой страницы, не взирая на данные почерпнутые мною из печатных рассказов Киндерзлея и Уиша, наша быль все-таки выглядывает сказкой. Не желая быть заподозренною даже в преувеличении, продолжаю описание уже со слов самого правителя куимбатурского, «высокоблагородного» (High Honourable) Д. Сэлливана, из напечатанных в тот год его рапортов Ост-Индской Компании. Таким образом наша быль примет чисто официальный характер. Она не будет уже, как то могло казаться доселе, извлечением из полуфантастического рассказа еле живых, голодных охотников, быть может в припадке лихорадочного от лишений бреда, и не одной ссылкой на [152] сказки суеверных Дравидов, а дословным пересказом донесений английского чиновника и изложением его последующих статистических работ касательно Голубых Гор. Мистер Д. Сэлливан жил на Нильгири и управлял его пятью племенами долгое время. Память об этом справедливом и добром человеке не исчезнет еще много лет. Она живет доселе на холмах (Сын его, мистер Е. О. Сэлливан, известен всему Мадрасу. Он уже несколько лет служит одним из четырех членов мадрасского генерал-губернаторского совета и живет почти все время на горах в Нильгири.), увековечена выстроенным им Утта-камандом с его прелестным озером и цветущими садами, а его книги, доступные каждому, служат свидетельством и подтверждением всего того что читатель найдет далее. Интерес нашего рассказа может только возрасти от выписки подлинных слов покойного коллектора Куимбатура.

Проверив во дни нашего личного пребывания на горах точность наблюдений над Тоддами и Курумбами целого роя чиновников и миссионеров и сравнив их показания и теории с данными из книг мистера Сэлливана и дословных показаний генерала и мистрисс Морган, ручаюсь за верность сведений. Продолжаю летопись с того дня как после чудного своего избавления землемеры вернулись в Мадрас.

Слухи о новооткрытой земле и ее жителях, о гостеприимстве и особенно об услуге оказанной Тоддами героям нашей второй главы, приняли под конец в стоустой молве такие размеры что «отцы» проснулись и принялись наконец сериозно за дело.

Послали нарочного из Мадраса в Куимбатур. Теперь на путешествие туда требуется двенадцать часов, а тогда потребовалось двенадцать дней. Пришел приказ «правителю» уезда от главного начальства: «Поручается де г. коллектору, мистеру Джону Сэлливану, исследовать и проверить глупые басни о Голубых Горах, а затем и донести о них по начальству».

Немедля коллектор снарядил экспедицию: уже не горсть людей собранную кое-как межевщиками и тотчас же расстроенную, а такую экспедицию словно он отправлялся с [153] нею в полярные моря. С ним шла целая армия сипаев, несколько десятков боевых слонов, сотни охотничьих читт (Читты, вид гепардов приученных к охоте за кабанами, медведями и сернами. Они в употреблении в Индии у всех охотников.), собак и пони, а в арьергарде следовали дюжины две опытных охотников-Англичан. Везли подарки: Тоддам оружие которого они никогда не употребляют, а Курумбам праздничные тюрбаны которых те отродясь не надевали. Все было как следует. Везли палатки и инструменты; врачей и лекарства, быков на убиение и туземных арестантов для удобрения земли там где приходилось рисковать жизнию и терять людей взрывая скалы и проводя дороги. Не везли только одного, туземцев-проводников; опять-таки потому что все люди этой профессии снова разбежались из деревень. Участь постигшая двух Малабарцев в первой экспедиции была жива еще в памяти всех. То что прошло даром «бара-саабам» может взыскаться с туземцев, рассуждали запуганные браминами, с одной, а Англичанами и их «престижем», с другой стороны, устрашенные Дравиды.

Трое «больших раджей» прислали посольства из Майсура, Вадьяна и Малабара с инструкциями молить коллектора чтоб он пощадил страну и ее многие народности. Гнев богов, говорили они, иногда бывает сдержан, но когда он разразится, то становится ужасным. Посягательство на священные вершины Тодабетта и Муккертабета должно будет отозваться неслыханными бедствиями для всего края. Семьсот лет тому назад цари Чоллы и Пандии, желая завладеть горами, отправились было с двумя армиями воевать с дивами, но не успели они и перейти за туманы как были задавлены с обеими армиями и всем обозом обрушившимися на них огромными скалами. В тот день пролилось столько крови что скалы сделались от нее с тех пор ярко-багровыми на протяжении целых миль, и даже земля стала краскою...» (Действительно в некоторых местах, особенно в Уттакаманде не только скалы, но и земля красные как кровь, но только от присутствия железа и других элементов. Дождь делает из улиц города красно-оранжевые потоки.) [154]

Но коллектор остался непоколебим. Англичанина умолить всегда бывает трудно. Он не верит в могущество богов; за то все плохо лежащее всегда должно принадлежат ему — по божественному праву.

Итак, в январе 1819 года, караван мистера Сэлливана тронулся в путь и стал восходить со стороны Денайгонкотты, то есть оставив «смерть посылающий» водопад в стороне. Вот что затем читала недоумевающая публика в Мадрасском Курьере, от 30 января и 23 февраля, в перепечатанных этою газетой донесениях коллектора. Сокращаю и даю резюме.

«Имею честь доложить высокопочтеннейшей (most Honourable) Ост-Индской Компании и их превосходительствам, гг. директорам, что вследствие приказания полученного... (такого-то числа и проч.), я отправился (следует повторение вышесказанного)... в горы. Заручиться проводниками я не успел; ибо под предлогом что эти горы принадлежат их богам, аборигены объявили мне прямо что предпочитают тюрьму и смерть путешествию за черту «тумана». Вследствие сего, снарядив отряд из Европейцев и наших сипаев, 2 января 1819 года, мы стали подыматься из деревни Денайгонкотты отстоящей от подножия Нильгирийского «пика» на две мили... Для наглядного понятия о климате на этих горах, имею честь представить следующие сравнительные таблицы от первого до последнего дня восхождения».

Таблицы показывали что тогда как со 2 до 15 января по всему Мадрасскому президентству термометр (по Фаренгейту) показывал во все время от 85° до 106° жары; — на Нильгирийских горах, начиная от 1.000 фут. над морскою поверхностью, ртуть стояла всего на 50 градусов, спускаясь затем по мере восхождения и показывая на высоте 8.076 футов всего 32° (то есть до 0 по Реомюру) в самые морозные часы ночи.

Забежав на минуту вперед, мы видим что теперь, когда нильгирийские холмы покрыты европейскими плантациями, город Уттакаманд имеет до 12.000 постоянных жителей и вес приведено в порядок и известность, климат этой прелестной страны есть уже сам по себе невиданное и чудесное явление: в 300 милях от Мадраса и в 11 градусах от экватора, от января до декабря температура, [155] не взирая на юго-западный и северо-восточный муссун, вращается постоянно между 15 и 18 градусами разницы в продолжение самых холодных, как и самых жарких месяцев в году, от восхода до захода солнечного, в январе как и в июле, на 1.000 как и на 8.000 футов высоты. Вот наглядные доказательства этому взятые из первых наблюдений г. Сэлливана.

Термометр (По Фаренгейту.), января 2, на 1.000 футах высоты:

«В 6 час. утра — 57°; в 8 — 61°; в 11 — 62°; в 2 часа пополудни — 68°; в 8 час. вечера — 44°.

На 8.700 футов высоты, тот же термометр показывал, 15 января:

«В 6 часов утра — 45°; в полдень до 2 час. — 48°; в 8 часов вечера — 30°; ночью, в 2 часа, вода слегка замерзла в кувшинах».

И это в январе, заметьте, почти на 9.000 футах над морем!

Внизу в долине, 23 января, термометр стоял уже в 8 часов утра на 85° жары; в полдень — на 99°; в 2 часа пополудни — на 108°, а в 8 час. вечера — на 97°; в 2 часа ночи он показывал — 98°!

Чтобы не затруднять читателя цифрами, заключаю сведения о нильгирийском климате следующею сравнительною таблицей средней температуры между Уттакамандом, ныне столицей Голубых Гор, Лондоном, Бомбеем и Мадрасом:

Лондон 50°

Уттакаманд (7.300 ф.) 57°

Бомбей 81°

Мадрас 85°

Каждый хиревший и прощавшийся с печенью в Мадрасе спешил на эти благодетельные горы и почти всегда выздоравливал. В первые два года по основании Уттакаманда, то есть с 1827 до 1829 года, из 3.000 постоянно поселившихся там жителей и 1.313 приезжих временных гостей умерли только двое. В Уттакаманде, год за годом, смертность никогда не превышала 1/4° и в замечаниях санитарного комитета говорится следующее: «климат в Нильгири [156] объявлен теперь с достоверностью самым здоровым в Индии. Губительное действие тропического климата не исчезает в нем только в тех случаях когда у больного невозвратимо разрушен один из главных внутренних органов». (Records of the Medical Board of Madras.)

Говоря о вековом неведении окружающих Нильгири народов об этой чудной местности, мистер Сэлливан рассуждает о нем в своем донесении так:

«Нильгирийские холмы расстилаются между 76° и 77° восточной долготы и 11° и 12° северной широты. О северной стороны они неприступны, вследствие почти перпендикулярных скал. На южной стороне, милях в сорока от Океана, они покрыты до сей поры неисследованными, ибо непроходимыми лесами; с запада и востока она замкнуты остроконечными утесами и холмами Хунда. Не удивительно, стало быть, что в продолжение многих веков они оставались вполне неизвестными остальному миру, а в Индии были ограждены от вторжения своею необычайною, во многих отношениях, своеобразностью».

«Взятые вместе, эти две цепи, то есть Нильгирийская и Хундская, обнимают географическое пространство в 268,494 квадратных миль, покрытое сплошь вулканическими скалами, долинами, ущельями и утесами».

Вследствие всего этого, уже на высоте 1.000 футов, экспедиция мистера Сэлливана увидала себя вынужденною оставить слонов и бросать почти весь багаж, так как приходилось подвигаться все выше и выше, перелезая через скалы посредством веревок и блоков. В первый день погибли три человека, на второй — семь человек арестантов. Сопровождавшие Сэлливана, Киндерзлей и Уиш, не оказали ему ни малейшей помощи. Дорога по которой их провели так легко на возвратном пути Баддаги исчезла на веки, как будто следы ее были заметены каким-то волшебством: ее не нашли еще и до сей поры, хотя искали ее долго и тщательно. На все вопросы Баддаги притворялись непонимающими. Очевидно аборигены не имеют намерения выдавать Англичанам всех своих тайн.

По одолении главного препятствия, то есть отвесных утесов и скал окружающих Нильгирийскую гору, словно сплошною Китайскою стеной, и после потери человек 15 арестантов [157] да двух сипаев, хотя партии предстояла еще большие затруднения, но она нашла себе скоро и награду. Подымаясь шаг за шагом, то вырубая выемки в скалах для ноги, то опускаясь снова на сотни футов на веревках в глубокие бездны, на шестой день путешествия, Англичане очутились наконец на довольно ровном месте. Здесь, в лице коллектора, Великобритания «объявила Голубые горы королевскою территорией. По водружении на высокой скале английского флага», игриво замечает мистер Сэлливан, «нильгирийские боги сделались подданными его великобританского величества».

С этого часа экспедиция стала встречать следы человеческого жилья. Она увидала себя «в стране волшебной, величественной красоты»; но через несколько часов «эта картина вдруг чудодейно исчезла: мы снова попали в туман. Незаметно подкравшись, облако окутало нас со всех сторон, хотя мы давно, как думали Уиш и Киндерзлей, перешли за черту «вечного тумана».

В те годы Мадрасское метеорологическое отделение обсерватории не успело еще решить характера этого странного явления и приписать оное как теперь его настоящим причинам (Во время муссунных дождей, особенно юго-западного муссуна, атмосфера постоянно более или менее наполнена густыми испарениями. Туман, формируясь сперва на вершинах, по мере того как жара дня уступает вечерней сырости и пары опускаются ниже, расстилается по всем скалам подножия. К этому следует прибавить постоянные болотные испарения из лесов, где древесная чаща сохраняет почву влажною круглый год и где болота и пруды никогда не высыхают, как то бывает на долинах. Вследствие этого, Нильгирийские горы, опоясанные рядом выступающих вперед утесов с далеко нависшими скалами, удерживают большую часть года пары, которые затем и превращаются в туман. За чертой их атмосфера в горах всегда чрезвычайно чиста и прозрачна: туманы бывают видны только снизу и с больших высот их и не видно. Но все-таки мадрасские ученые не могут решить до сей поры проблему необычайно яркого голубого цвета как туманов так и самих гор.). Поэтому и мистер Сэлливан мог только, удивляясь, констатировать феномен, описав как он тогда проявился. «В продолжение целого часа», пишет он, «мы чувствовали себя осязательно среди [158] окружающего нас теплого, мягкого как пух тумана, что доказывали ваши насквозь промокшие платья. На расстоянии полушага люди стали друг у друга пропадать на глазах, до того облако было густо; а затем люди, как и части окружавшей нас панорамы, начали быстро прыгать пред нами, то появляясь, то снова исчезая в этой мокрой и словно освещенной бенгальским огнем голубоватой атмосфере...»

Местами, вследствие затруднительного медленного подъема, «пар делался до того невыносимо горяч» что некоторые из Европейцев «чуть было не задохлись».

К сожалению, ни натуралисты, ни физики высокопочтенной Компании, сопровождавшие мистера Сэлливана, не могли или не успели исследовать этого явления. Не далее как через год после того было уже поздно изучать его — как только большая часть утесов, которые когда-то опоясывали «холмы», стали исчезать один за другим, взрываемые для прокладки дорог в Нильгири, исчезло бесследно и самое явление (А дорога до сих пор, то есть конная, только одна Салурская из Метололлама; все другие опасны, и по ним могут проходить только пешие и привычные кули да их маленькие пони.). Пропал голубой пояс Нильгири. Теперь туман является гораздо реже, и только во время муссунов. За то самые горы сделались еще синее издали, еще более яркого, лазоревого цвета...

Первые донесения коллектора полны хвалений и удивления природному богатству и изобилию этой чудной страны. «Где только мы ни проходили, почва оказывалась всюду превосходною. Мы узнали от Баддаг что она дает по два урожая в год пшеницы, ячменя, гороха, опиума, горчицы, чеснока и других разных злаков. Не взирая на мороз январских ночей, мы нашли мак в полном цвету. По-видимому, мороз не оказывает в этом климате ни какого действия на растительность... Во всех долинах и ущельях мы находили превосходную воду. На каждой четверти мили непременно встречался горный ручей который нам приходилось часто с опасностью переходить в брод. Многие из источников сильно пропитаны железом, температура некоторых превышала на много температуру воздуха... Куры и домашняя птица найденная у оседлых Баддаг вдвое больше самых крупных пород той же птицы в [159] Англии; а наши охотники нашли что нильгерийская дичь, особенно фазаны, куропатки и зайцы, последние совершенно красного цвета, тоже гораздо крупнее этой дичи в Европе. Волки и шакалы встречались нам целыми стаями... Также попадались тигры, очевидно еще незнакомые с ружьем, и несколько пар слонов. Последние, посмотрев на нашу компанию, отвертывались довольно равнодушно и уходили в лес, не торопясь и как бы в полном неведении о возможной опасности... Южная сторона гор, покрытая на 5.000 футов своей высоты тропическими, вполне девственными лесами, изобилует слонами особенного, почти черного цвета и величиной выше цейлонских слонов. Змей много и весьма красивых; в местностях превышающих 3.000 футов они совсем безвредны (как это теперь доказано). Обезьян тоже несчетное число и на всех высотах».

Да будет замечено к слову что Англичане безжалостно с тех пор их истребляют (Туземный шикари, если он не магометанин, ни за что не убьет обезьяны; она для него священна всюду в Индии.). Бедные наши горемычные «прародители!» И каких только нет в Нильгири обезьян: от больших черных, с серыми пушистыми капюшонами «лангуров» — Presbytis jubatus — до «льва-обезьяны», — Inuus eilenus. Лангуры живут на вершинах самых высоких скал, в глубоких трещинах, отдельными семействами как настоящие «пещерные первобытные люди». Красота их меха служит предлогом к жестокому избиению Европейцами этого кроткого и чрезвычайно умного животного. «Львы-обезьяны» счастливее. Они избегли такой горькой участи, выбрав себе местом жилья такие трущобы куда еще не заходила нога человека. «Льва-обезьяну» можно встретить только на опушке леса, на южной стороне Голубых Гор, куда они выходят иногда погреться на солнце. Завидя человека, они тотчас же спасаются в непроходимые чащи Малабарских лесов. Голова у этой обезьяны совершенно львиная, с бело-желтою гривой и пучком таких же волос на кончике хвоста, откуда и название их.

В этом описании флоры и фауны «Холмов» я конечно придерживаюсь не одних показаний и исследований Сэлливана во время его первого восхождения. В те дни он знал [160] еще очень мало и описывал лишь то что встречал по дороге; вследствие чего, я и дополняю его показания позднейшими открытиями.

Наконец, они напали на след настоящих обитателей и владетелей Нильгирийских гор, Тоддов и Курумбов. Чтобы не возвращаться опять к предмету, скажем тотчас же что тогда как, по позднейшим сведениям, Баддаги, живущие с Тоддами уже около семи сот лет, являлись иногда, им одним известными дорогами, в полянах Куимбатура где живут их сродники, другие Баддаги, — Тодды и Курумбы оставались совершенно неизвестны туземцам. Они и теперь, когда давно уже установилось правильное и ежедневное сообщение между Уттакамандом и Мадрасом, никогда не сходят со своих гор. Долго не знали чему приписать такое неестественное молчание Баддаг о существовании двух живущих вместе рас. Теперь решили, и как кажется весьма справедливо, что тайна объясняется лишь одним: суеверием, начало и причина которого впрочем все еще остаются Европейцу необъяснимыми, а для каждого туземца весьма понятны. Не говорили Баддаги о Тоддах потому что для них Тодды — боги, неземные существа, которых они боготворят; а произносить имена своих фамильных, раз избранных божеств (Каждое семейство Индусов, хотя и принадлежащее к одной секте и одной касте с прочими, выбирают себе свое особенное, именно фамильное божество, из 33 миллионов национального пантеона: и об этом божестве, хотя оно всем бывает известно, члены семьи никогда не упоминают, считая каждое произнесенное о нем слово профанацией.), считается у Индусов за величайшее им оскорбление, за кощунство, на которое не решится ни один туземец, даже под угрозой смерти. А Курумбов они ненавидят, страшась их столько же сколько обожают Тоддов. Одно уже, хотя бы тихо произнесенное, имя «Курумбы» навлекает, по их мнению, несчастие на того кто его произносит.

Поднявшись на высоту 7.000 футов и выйдя на волнообразную широкую поляну, партия изыскателей нашла группу зданий у подножия скалы, которое Киндерзлей и Уиш тотчас же признали за уже виденные ими дома Тоддов. Каменные домики без окон и дверей, с их пирамидальными [161] крышами, были им слишком памятны чтоб они могли их забыт. Заглянув в единственное отверстие, служащее в таких домах вместе окном и дверью, они нашли жилища пустыми, хотя видимо обитаемыми. Далее, мили за две от этой первой «деревни», они увидали:

«...Картину достойную кисти художника и пред которою мы остановились в неописанном изумлении, а сопровождавшие нас сипаи туземцы — в великом и суеверном страхе», докладывает коллектор. «Пред нашими глазами открывалась сцена из быта древних патриархов. На разных пунктах пространной, обрамленной кругом высокими утесами долины паслось несколько стад огромных буйволов с колокольчиками и серебряными бубенчиками на рогах... А далее группа длинноволосых, с седыми бородами, почтенного вида старцев, укутанных в белые мантии...»

То были, как они узнали позднее, старшины поджидавших их Тоддов и священные буйволы То-уэля (ограды храма) этого племени. Вокруг них полулежали, сидели, ходили и стояли, «в позах, живописнее коих ничего нельзя себе вообразить», человек семьдесят или восемьдесят мущин с непокрытыми головами. При одном взгляде на таких «красивых, рослых Голиафов» первая мелькнувшая в голове почтенного Англичанина и патриота мысль была о возможности «сформировать особенный полк из этих молодцов и, послав в Лондон, подарить его королю!..» Позже он сам увидел непрактичность такой мысли; но в первые дни Тодды поразили его и «совершенно заполонили своею замечательною, совсем не индийского типа красотой». Шагах в двух стах от мущин сидели их женщины с длинными, гладко причесанными и распущенными по спине волосами и в таких же мантиях. Он насчитал их около пятнадцати и с ними с полдюжины ребятишек, совершенно нагих не взирая на январский холод.

В другом описании Гор (The Tribes of the Nilgherry Hills.) товарищ Сэлливана, полковник Хеннесей, распространяется на десяти страницах о разнице между Тоддами и другими Индусами, с которыми в неведении их языка и обрядов долго их смешивали. [162]

«Как Англичанин разнится от Китайца, так Тодд отличен во всем от других туземцев», пишет он. «Теперь, когда я узнал их лучше, мне становится почти понятным почему Баддаги, сродников коих мы знавала и прежде в горах Майсура, взирают на этих людей как на высшую, почти божественную расу... Тодды положительно похожи на богов, как их представляли древние Греки. Из нескольких сот молодцев (fine men) этого племени я еще не видал ни одного ниже 6 1/4 футов роста. Они сложены великолепно, и черты лица у них чисто классические... Прибавьте черные, блестящие густые волосы, обрезанные (в кружок) низко на лбу, над бровями, а за ушами падающие на спину тяжелыми массами кудрей, и вы получите некоторое представление об их красоте. Усы и бороды их, которых они никогда не стригут, такого же цвета. Большие карие, иногда темно-серые и даже синие глаза, смотрят на вас глубоким, нежным, почти женским взглядом... Улыбка кроткая и веселая, как бы младенческая в своем выражении. Рот, даже у дряхлых стариков, украшен крепкими, белыми, часто великолепными зубами. Цвет лица светлее северных Канарезцев. Одеваются они все одинаково: род римской белой тоги из полотна, с одним концом закинутым сперва под правую руку, а затем назад, за левое плечо. В руках посох с фантастическими на нем вырезками... Когда я узнал его мистическое назначение и веру владельцев в его магическую силу, этот маленький, в два с половиной фута длины бамбук, смущал меня не раз... Но я не смею, не имею права, видав неоднократно то что я видел, отрицать справедливость такого их заявления и веры. Несмотря на то что в глазах христианина вера в магию должна всегда казаться греховною, не чувствую за собою права опровергать и смеяться над тем что считаю, не взирая на отвращение, истинным фактом» (Id. Стр. 272.).

Но не станем забегать вперед. Эти слова написаны много лет назад. Как Сэлливан, так и Хеннесей, видали тогда Тоддов впервые и упоминали о них официально. Но даже в этом чиновничьем изложении фактов звучит недоумение, проглядывает то же сдержанное удивление [163] и любопытство касательно этого таинственного племени как и у всех других.

«Кто они такие?..» рассуждает Сэлливан в донесении. «Хотя они видели белых людей во второй уже раз, но все-таки их величавое спокойствие и горделивая осанка смутили меня, так мало они походили на то что мы привыкли видеть в подобострастных манерах туземцев Индии. Они как будто поджидали нашего прихода. Отделясь от толпы, высокий старик пошел вам навстречу, а за ним шли двое других неся в руках чаши из древесной коры наполненные молоком. Подойдя на несколько шагов, они остановились и заговорили с нами на совершенно незнакомом нам языке. Видя что мы не поняли ни одного слова, они тотчас же переменили его на малоялимский, а потом на канарезский язык (на котором говорят Баддаги), после чего мы разговорились свободнее.

«Для этих странных аборигенов мы были людьми как бы с другой планеты. "Вы не из ваших гор. Наше солнце не ваше солнце и наши буйволы вам неизвестны", говорили мне старики. — "Вы родитесь как родятся Баддаги, а не мы" (!?), заметил другой, несказанно удивив меня этим. Из их слов нам делалось ясно что для них мы были обитатели земли о которой они кое-что знали, хотя до сей поры никогда не видали ни ее самой, ни ее жителей; но что самих себя они считали совсем особенною породой».

Когда они все уселись на густой траве возле стариков, а прочие Тодды стояли в отдалении, Англичанам было объявлено что их ожидали уже несколько дней. Баддаги, служившие до того времени Тоддам единственным звеном сообщения между ими и остальным миром, то есть Индией, успели уже их предупредить что белые раджи, проведав от двух спасенных ими охотников об «обители буйволов», идут к ним в горы. Они тогда же сообщили мистеру Сэлливану что у них много уже поколений существовало пророчество о том что к ним придут люди из-за морей и поселятся у них, как до того поселились Баддаги. Что им придется уступить им часть владений и «жить с ними как братьям одною семьей». «Такова воля их», добавил один из старцев указывая на буйволов, «они лучше знают что для их детей хорошо, а что дурно».

На это мистер Сэлливан замечает: «В то время мы [164] не поняли этой загадочной фразы о буйволах, и только в последствии узнали ее смысл. А смысл хотя и странный, но далеко не новый нам — в Индии, где на корову взирают как на существо священное и неприкосновенное».

В Тоддах, не взирая на их собственные предания которых они упорно держатся, английские этнологи желали бы призвать остатки «некоего гордого племени», ни имя, ни другие приметы коего им впрочем неизвестны. На таком твердом основании они строят свою гипотезу, которая состоит в том что это гордое племя вероятно занимало некогда (а именно когда — неизвестно) надречные низменности Деккана; пасло свои священные стада буйволов (которые, между прочим, никогда не считались священными в Индии), задолго до эпохи в которую их последующие соперницы, коровы, монополизовали народное благоговение. Затем предполагается что то же гордое племя «свирепо отражало и задерживало вторжение приходивших постоянно из-за северных гор (то есть Гиммалай) Арийских племен», или Макс-Мюллеровских браманов «с Оксуса».

Эта милая и на первый взгляд правдоподобная гипотеза опять-таки разлетается в куски пред известным фактом что Тодды, хотя и действительно «гордое племя», но не только сами никакого оружия не носят, а даже не сохранили о нем ни малейшего воспоминания. А если, как сказано, они не держат при себе ни ножа в защиту от диких зверей, ни даже собаки для ночной охраны, то видно у них есть другие способы к отражению врага кроме вооруженной силы (Id. См. главу IV.).

По мнению мистера Сэлливана, Тодды совершенно законно предъявляют права на Голубые Горы как на свою вековую собственность. Они заявляют, а проживающие возле них столетиями соседи подтверждают это право давности собственным сознанием. Они показывают единодушно что Тодды владели уже горами когда пришли самые ранние поселенцы других племен, именно Мулу-Курумбы, за ними Баддаги и за Баддагами Хотты и Эруллары. Что все эти племена просили и получили от Тоддов, которые прежде жили одни, позволение селиться на горах. За это дозволение [165] все четыре племени всегда платили Тоддам дань не деньгами, потому что до прихода Англичан деньги была неизвестны на горах, но натурой; несколько горстей зерен с каждого обрабатываемого поля от Баддаг; несколько штук железных изделий необходимых для постройки домов и домашнего обихода от Хоттов; коренья, ягоды и плоды от Курумб и т. д.

Все эти пять рас во всем весьма резко отличаются одно от другого, как мы это тотчас увидим ниже. «Их языки, религии, обычаи, также как и типы, не имеют ничего общего. По всем вероятиям, все эти племена последние остатки доисторических рас аборигенов Южной Индии; но если кое-что и было узнано о Баддагах, Хоттах, Курумбах и Эрулларах, то на Тоддах история завязла как на мели. Судя по древним могилам на «холме», да некоторым развалинам храмов и капищ, не только Тодды, но и Курумбы должно быть достигли еще в доисторические времена некоторой цивилизации: у Тоддов есть положительно нечто в роде письмен, какие-то знаки в роде гвоздеобразных записей у древних Персов.

Но чем бы Тодды ни были в далеком прошлом, теперь они совсем патриархальный народ, вся жизнь коего сосредоточена на его священных буйволах.

Из этого многие писавшие о Тоддах заключили что они поклоняются буйволам как богам, то есть проповедуют зоолатрию. Но это не так. Сколько нам известно, их религия имеет характер гораздо более возвышенный нежели простое и грубое поклонение животным.

Второе и последующие донесения мастера Сэлливана еще интереснее. Но так как я привожу слова почтенного английского чиновника только ради подтверждения собственных наблюдений и показаний, то здесь не место повторять эти донесения. Позволяю себе только представить еще несколько дополнительных статистических замечаний как его самого, так и других чиновников о пяти племенах Нильгири.

Вот сжатое показание из статистического сочинения о них полковника Торнтона.

«1) Первыми на скатах гор за чертой водопада встречаются Эруллары. Они живут в настоящих земляных норах и питаются кореньями. Теперь с приходом [166] Англичан они стали менее дики. Они живут группами от трех до четырех семейств, и их насчитывают около тысячи душ.

«2) Над ними живут Курумбы. Эти разделяются на две ветви: a) просто Курумбы живущие в землянках, которые образуют деревушки, и b) Муллу-Курумбы, отвратительного вида и необычайно малого роста люди, которые живут в настоящих гнездах на деревьях и похожи более на больших обезьян нежели на человеческие существа».

Примечание. Хотя и в других горах Индии есть племена схожие в общих чертах и даже носящие то же название, но они резко отличаются во всем от этих двух племен, особенно от Курумб, страшилищ и злых гениев избегаемых всеми другими племенами кроме Тоддов, царей и властителей на Голубых Горах.

Как хорошо известно, курумбан — тамильское слово означающее «карлик»; но в то время как Курумбы низменностей — просто очень маленькие аборигены, нильгирийские Курумбы часто не превышают трех футов ростом. Оба эти племени не имеют и понятия о необходимых и самых элементарных потребностях жизни и почти не вышли из состояния самых грубых дикарей, выказывая признаки самой первобытной расы человечества. Они говорят на языке более напоминающем щебетание птиц и горловые звуки обезьян нежели людской говор, хотя у них изредка и встречаются слова из многих древних диалектов дравидской Индии. Численность Эрулларов и Курумб не превышает тысячи в каждом племени.

«3) Кохтары. Еще более странная раса. Они не имеют понятия о различии каст и отличаются столько же от других горных племен как и от туземцев Индии. Столь же дикие и первобытные как Эруллары и Курумбы, живя как кроты в земляных норах и на деревьях, они — странное дело — оказываются превосходными золотых и серебряных дел мастерами, кузнецами и горшечниками. Они обладают секретом выделки стали и железа; их ножи, как и другое оружие, упругостью, отточкой и своею почти несокрушимою крепостью, превосходят все когда-либо фабрикованное в Азии или в Европе. Кохтар не употребляет другого кроме остро отточенного с обеих сторон, длинного как вертел оружия. Но с ним он идет и [167] на кабана, и на тигра, и даже на слона, и всегда берет верх над зверем (Теперь, когда уже давно узнали что Кохты обладают таким секретом, все стараются заказывать у них ножи и дают оттачивать оружие. Простой с грубым клинком нож сделанный Кохтом оплачивается в несколько раз дороже самого лучшего шеффильдского ножа.). Кохты не выдают своей тайны ни за какие деньги. Ни одно из племен в горах не занимается таким мастерством. Где они могла познакомиться с ним, это еще одна из загадок для наших этнологов. Религия их не имеет ничего общего с религиями других аборигенов. Кохты не имеют понятия о богах браминов и поклоняются каким-то фантастическим божествам, которые у них не изображаются. Число Кохт, насколько мы могли привести в известность, не превышает 2.500.

«4) Баддаги или «бюргеры». Самое многочисленное, богатое и цивилизованное изо всех пяти горных племен Нильгири. Они браминисты и разделяются на несколько кланов. Их около 10.000, и почти все они занимаются земледелием. Баддаги почему-то поклоняются и оказывают божественные почести Тоддам; последние стоят для Баддаг несравненно выше их бога Шивы».

«5) Тодды, называемые также Тоддуварами. Эти разделяются на два большие класса. Первый из них, класс священнодействующих, известен под названием Тералли, принадлежащие к нему Тодды посвящены служению буйволам, приговорены к вечному безбрачию и совершают какие-то непонятные обряды которые они весьма тщательно скрывают от Европейцев и даже ото всех не принадлежащих их племени туземцев. Второй класс, Кутты, простые смертные. Насколько нам известно, первые составляют аристократию племени. В этом небольшом племени мы насчитали 700 человек, и судя по их показанию, их численность никогда не превышала этой цифры».

Дабы показать что сюжет этой были вполне достоин внимания, добавим к показанию мистера Сэлливана мнение авторов книги изданной в 1853 году, по приказанию Ост-Индской Компании. The States in India, статья о Нильгири, Там говорится о Тоддах следующее: [168]

«Это крошечное племя привлекло за последние годы весьма восторженное и сериозное внимание не только посетителей Нильгири, но и лондонских этнологов. Интерес возбуждаемый Тоддами очень замечателен. Они заслужили необыкновенные (in no ordinary degree) симпатии мадрасских властей. Этих дикарей описывают как великолепно сложенную атлетическую расу великанов, найденных самым неожиданным образом в недрах Гхаты. Манеры их полны грации и достоинства, а наружность можно характеризовать так...»

За этим следует уже известное описание наружности Тоддов. Параграф о Тоддах кончается фактом на который я нарочно напираю, в виду его многозначительности и прямого отношения к разъяснению событий коих мы были очевидцами, и опять-таки сознанием полного неведения их истории и происхождения.

«Тодды не употребляют никакого оружия кроме короткой тросточки из бамбука, которая никогда не покидает их правой руки. Старания многих лет узнать что-нибудь об их прошлом, о языке и религии остались вполне безуспешными. Это самое таинственное племя изо всех народов Индии». (Стр. 692.)

Мистер Сэлливан оказался весьма скоро вполне порабощенным «нильгирийскими Адонисами», как их прозвали ранние поселенцы и плантаторы на Голубых Горах. То был первый, быть может единственный в Англо-Индии пример чтоб английский чиновник, бара-сааб высшей расы, так открыто братался, вступал бы в такие интимные, дружеские сношения с подвластными ему аборигенами, как то делал куимбатурский коллектор. В награду за подарок Компании еще лишнего куска территории в Индии, его тотчас же повысили в чин «главноуправляющего» Голубыми Горами. Там мистер Сэлливан прожил около тридцати лет; там он и умер.

Что же его привлекало к этим людям? Что могло быть в самом деле общего между цивилизованным Европейцем и совершенно примитивными людьми как Тодды? На этот вопрос, как и на многие другие, нам никто еще не мог ответить. Не потому ли что все неизвестное, таинственное, привлекает нас как пустое пространство и, производя головокружение, притягивает к себе подобно [169] бездне? С практической точки зрения, конечно, Тодды не более как дикари, совершенно незнакомые с первыми основными правилами цивилизации и даже на вид, не взирая на их физическую красоту, довольно грязные. Но дело не в наружной их оболочке, а во внутреннем, духовном мире этого народа. Во-первых, Тодды совершенно незнакомы с ложью. На их языке не имеется даже таких слов как «неправда» или «ложь». Воровство или даже простое присвоиванье не принадлежащего им — также им неизвестны. Достаточно прочесть то что о них говорит капитан Гаркнесс, в книге своей озаглавленной A Singular Aborigenal Race («Странное племя Аборигенов») дабы убедиться в том что такие редкие качества не суть продукт единственно нашей цивилизации. Вот что пишет о них этот известный путешественник (A strange Aboriginal Race, by Captain Harkness, стр. 37.).

«...Прожив около двенадцати лет в Уттакаманде, говорю положительно что никогда не встречал народа как в цивилизованных, так и в первобытных странах, который выказывал бы такое религиозное уважение к праву meum et tuum как Тодды. Они внушают это чувство детям с самого нежного возраста. Мы (Англичане) не нашли между ними еще ни одного вора!... Обман и ложь им неизвестны, кажутся невозможными...» (Стр. 18 до 36). А далее: «Как и у туземцев низменной страны Южной Индии, ложь во мнении этого племени самый подлый, непростительный порок. Фактическим доказательством этому врожденному в них чувству является на высоте Додабетского пика их единственный храм: он посвящен ими отрешенному божеству, Истине (Temple of Truth). Тогда как среди жителей долин как самый символ так и самое божество слишком часто забываются, Тодды покланяются обоим, питая к идее и символу, в теории как и на практике, самое искреннее ненарушимое чувство уважения...» (стр. 31.) Вот именно такая нравственная чистота Тоддов и их редкие душевные качества привлекли к себе не только мистера Сэлливана, но и многих миссионеров. Надо принять во внимание значение такой похвалы в устах людей не привыкших отзываться с особенною похвалой о тех на кого сами они не производят никакого [170] впечатления (До сих пор, то есть до 1883 года, не взирая на все усилия миссий не было ни одного примера обращения Тодды в христианство.). А на Тоддов прибытие миссионеров да и вообще Англичан, с первого до последнего дня, произвело не более впечатления как если бы вместо живых людей эти дикари были каменными статуями. Мы знавали миссионеров и даже одного епископа которые не устрашились ставить нравственность Тоддов в пример своей «высокорожденной» пастве, публично в церквах, по воскресеньям.

Но в них действительно есть нечто еще более привлекательное, если не для публики вообще и статистиков в частности, то для тех которые посвятили себя всецело изучению более отвлеченной стороны человеческой природы: именно таинственность чувствуемая всеми в соприкосновении с Тоддами, и та психическая сила о которой было упомянуто в первой главе. Об обеих мы имеем сказать многое.

Коллектор, проведя в горах дней десять, вернулся в Куимбатур, а оттуда отправился в Мадрас, дабы отдать лично полный отчет главной конторе Компании о своем путешествии на Голубые Горы. Исполнив эту обязанность Сэлливан вернулся не медля в привлекающие его горы и к сильно уже интересовавшим его Тоддам. Там он первый построил себе европейский дом, каждый камень которого был ему принесен Тоддами.

«Откуда они доставали эти большие, хорошо обтесанные камни, так и осталось до сей поры загадкой», рассказывал генерал Морган.

С первого дня, коллектор сделался другом-покровителем и защитником Тоддов, и в продолжение тридцати лет он стоял за них горой, ограждая их самих и их интересы от алчности и несправедливых захватов Ост-Индской Компании. Он не говорил о них в официальных бумагах иначе как о «законных владетелях почвы» (the legal lords of the soil) и заставил «почтенных отцов» считаться с Тоддами. В продолжение многих лет Компания платила им аренду за уступленные ими леса и поляны. Все время пока мистер Сэлливан был жив, никому не позволялось обижать и делать захватов на землях [171] которые Тодды заранее указали Англичанам как на свои священные пастбища, оговорив их в контрактах.

Эффект донесения мистера Сэлливана в Мадрасе был громадный. Все что только жаловалось на климат, все что страдало печенью, лихорадкой и другими болезнями, так щедро расточаемыми Европейцам тропиками, да имело средства на переезд, все это бросилось по направлению к Куимбатуру. Из несчастной деревушки Куимбатур сделался в несколько лет уездным городом. Установилось тотчас регулярное сообщение между Метополламом, у подошвы Нильгири, и Уттакамандом (Для сокращения его все называют «Утти». Так будем и мы говорить о нем.), городком основанным в 1822 году на высоте 7.500 футов. Вскоре стала переезжать туда с марта до ноября вся мадрасская бюрократия. Вилла за виллою, дома за домами, стали выростать на цветущих скатах гор, как грибы после весеннего дождика. По смерти мистера Сэлливана плантаторы завладели почти всею местностью между Котхагири и Утти. Пользуясь тем что «владетели гор» выговорили себе самые высокие места на Нильгири для пастбищ «священных» буйволов, Англичане присвоили себе девять десятых Голубых Гор. Миссионеры воспользовались случаем чтоб осмеять туземцев и их суеверие в богов и горных гениев. Все оказалось напрасным. Баддаги продолжали держаться своих особенных взглядов на Тоддов, хотя скоро тем пришлось довольствоваться голыми верхушками, скал которые они теперь разделяют с Лангурами. «Отцы» Компании, а после их и правительственные бюрократы, хотя и продолжали на бумаге величать Тоддов «законными властелинами почвы», на деле же и под шумок стали заявлять себя, как и всегда, «лордами над баронами» (Так называют Англичан в Раджистане, где они официально именуют такуров и раджей «баронами» — the feudal barons of Rajistan, а сами при каждом удобном случае напоминают им что, они только их вассалы.).

На Курумбов пока не обращали внимания. С первого появления Англичан, Курумбы, словно они были действительно тем чем казались, отвратительного вида гномами, точно исчезли под землей. О них не слыхали и их не [172] видали в первые годы по открытии. Потом они стали мало-помалу показываться и селиться в болотах и под сырыми нависшими скалами. Однако вскоре они дали о себе знать... Каким образом, это будет рассказано в дальнейших главах; теперь же займемся сперва Тоддами и Баддагами.

Когда стали приводить в известность и порядок новое хозяйство и собирать сведения для статистики новых племен, почтенные этнологи нашли отпор какого никогда не ожидали. Им встретились по вопросу о происхождении Тоддов непреодолимые затруднения и пришлось почти впервые сознаться что после двадцатилетних усилий узнать что-либо о них верное так же невозможно как и причислить их к какому-либо из других племен Индии. «Легче проникнуть на северный полюс нежели в душу Тодды», пишет миссионер Метц. На что полковник Хенессей отвечает: «Единственное сведение которого мы могли после стольких лет добиться состоит в следующем: Тодды утверждают что с тех самых пор как «царь Востока» (?) даровал им эти горы, они живут на них и ни разу не отлучались и даже не сходили с их вершин. Но к какому именно периоду мы должны причислить эпоху этого неизвестного царя Востока? Нам отвечают что они живут на Голубых Горах вот уже сто девяносто седьмое поколение! Считая по три поколения на каждое столетие (хотя мы видим что Тодды замечательно долговечны) окажется, если верить им, что они поселились здесь около 7.000 лет тому назад. Они настаивают что их праотцы, пришли на остров Ланку (в этом как и в прочих именах ошибки нет, это очевидно) с Востока, «со стороны восходящего солнца», и служили праотцам царя Раваны, мифического царя-демона побежденного не менее мифическим Рамой, около двадцати пяти поколений тому назад; значит, считая по принятому исчислению, около 1.000 лет, что, если прибавить эту цифру к первой, составляет им родословную более 8.000 лет! Оказывается что мы или должны принять эту сказку, или же откровенно сознаться что кроме этих не имеется никаких других следов об их загадочном прошлом!.. (The Nilgherry Toddas.) [173]

Так кто же такие, наконец, эти люди?

Задача конечно трудная если вспомнить что этот вопрос не подвинулся ни на шаг вперед с 1822 года. До сего дня старания многих наезжающих из Лондона и Парижа в разные времена филологов, этнологов, антропологов и всяких других логов, не увенчались ни малейшим успехом. Напротив, чем более о них старались разузнавать, тем менее получаемые сведения оказывались подходящими к прямому вопросу. Все приобретенное сводилось под один и тот же итог: Тодды не принадлежат к обыкновенному человечеству. Они родятся и умирают только для виду; их миссия на земле, охранять их верных слуг Баддагов от козней Мулу-Курумбов, и т. д.

Понятно что такие данные не могли находить себе места в «истории народов Индии». За недостатком более верных сведений, гг. ученые утешились гипотезами собственного изобретения. Вот некоторые из них.

Первым теоретиком является натуралист Лешено-де-ла-Тур (Leschenault de la Tour), ботаник короля Французского. Его письма по этому вопросу чрезвычайно интересны своею оригинальностью (Часть этих писем печаталась от 17 июня 1820 года до 15 декабря 1821 в Мадрасской Газете.). Почтенный ученый, вследствие каких-то ему одному свойственных соображений, признал Тоддов за выкинутых кораблекрушением на Малабарский берег, не то бретонских, не то нормандских крестоносцев. В горах Кавказских нашлись же крестоносцы признанные в Хевсурах и Тушинах: так почему же им не быть и в горах Малабарских? В первое время эта мысль улыбнулась многим.

К сожалению, выяснилось очень скоро одно обстоятельство которое уничтожило разом такое поэтическое предположение: у Тоддов нет не только на их языке, но нет даже и в мыслях таких слов как Бог, крест, молитва, религия, грех или какого-либо подобного выражения напоминающего даже просто монотеизм и деизм, не говоря уже о христианстве. Тоддов нельзя назвать даже язычниками, потому что они не поклоняются никому и ничему, кроме собственных буйволов, именно только собственных, так как буйволы чужие, других племен, не пользуются [174] никаким от них почетом. Одно молоко с прибавлением ягод и плодов из их лесов составляют их единственную пищу. Но они скорее умрут с голода нежели дотронутся до молока, сыра или масла от других буйволиц, кроме их собственных священных кормилиц. Они никогда не едят мяса, как не сеют и не жнут, считая всякую работу, кроме доения буйволиц и ухаживанья за стадами, чем-то в роде бесчестия.

Один такой образ жизни достаточно показывает что между крестоносцами Средних Веков и Тоддами очень мало общего. К тому же, как не раз сказано, они не умеют владеть оружием и никогда не проливают крови, чувствуя к ней нечто в роде священного ужаса. Кавказские горцы на северо-востоке от Тифлиса, как Пшавы и Хевсуры, так и Тушины сохранили у себя много средневекового оружия и утвари; у них не мало и христианских обычаев (К тому же эти горцы доказывают свое немецкое происхождение уже тем что варят пиво и делают колбасы. Да и милиция поставленная ими во время войны была одета в панцыри и кольчуги, в шишаки с забралами и явилась даже с крестами на правом плече.). А у Тоддов не найдется не только средневекового, но и простого современного ножа. Все это, в связи с главным вышеупомянутым фактом что у Тоддов нет ни малейшего представления о Божестве, делает теорию Лешено де-ла-Тура уж совсем неподходящею...

Затем пошла в ход хотя и давно избитая, но излюбленная и многоспасительная в таких случаях теория о Кельто-Скифах. Но и эта по своему обыкновению скоро провалилась. Когда Тодда умирает, его сожигают с разными любопытными обрядами вместе с его любимым буйволом, а в том случае когда покойник был «священнодействующим», приносится в жертву от семи до семнадцати голов этих животных. Но буйволы все-таки не лошади; а тип лица Тоддов, совершенно европейский, сильно напоминающий уроженца Южной Италии или Франции, довольно трудно согласовать с типом Скифа, насколько мы о нем знаем. Лешено-де-ла-Тур сильно боролся с препятствиями, но как только его осмеяли, он тотчас же [175] бросил свою теорию. Гипотеза же о Скифах, не взирая на всю нелепость предположения, держится и до сей поры.

Потом явилась на сцену вечно побиваемая и вновь оживающая теория о десяти «потерянных племенах Израиля». Миссионер Немец Метц, с помощию некоторых своих собратий из Англичан, одаренных одинаковым с ним пламенным воображением, принялись разрабатывать эту теорию с восторгом. Но, в опровержение этой фантазии, достаточно повторить уже неоднократно сказанное выше, что у Тоддов никогда не было и нет никакого бога, тем менее Бога Израиля.

Тридцать три года жил с Тоддами и бился с ними бедный, благочестивый Немец. Он жил их каждодневною жизнью, перекочевывая с ними с места на место (Хотя Тодды народ некочевой и живут в домах, однако выбирая для своих буйволов лучшие пастбища, они часто переходят из одного поселка в другой.); мылся раз в год, питался одною молочною пищей, наконец растолстел и получил водянку. Он привязался к ним всеми силами своей любящей, честной души; и хотя не окрестил ни одного Тодды, но хвалился что научился превосходно их языку и познакомил три поколения Тоддов с религией Христа. Но когда навели справки, то оказалось не совсем так.

Во-первых, узнали что Метц не знал ни полслова из их языка. Тодды выучили его канарезкому диалекту, на котором они сами говорят с Баддагами и женщинами своего племени. Но из того таинственного языка на коем рассуждают их старшины когда держат совет и который употребляется ими во время их неведомых обрядов в тирьери (Священное и весьма строго охраняемое ими жилище, иногда подземное, за буйвольим хлевом, тирьери есть храм посвященный совершенно неизвестному никому кроме Тоддов культу.), Метц не понимал ни одного звука. Этого языка не понимают женщины Тоддов, или им может быть запрещено говорить на нем. Что же касается христианского просвещения Тоддов, то привезенный в Утти больным и почти умирающим, бедный Метц признался очень откровенно что в эти тридцать три года общего с ними сожительства ему не удалось окрестить ни [176] одного Тодды, на взрослого, ни ребенка. Впрочем он все-таки надеялся что «посеял в них семена будущего обращения».

Но и в этом ему предстояло разочарование. Прибывшие на холмы с западного Малабарского берега отцы иезуиты, питавшие в свою очередь надежду признать в Тоддах колонию древних сирийских христиан или по крайней мере манехеян (Одно время отцы иезуиты пытались доказать что Тодды, как древние манихеяне, поклоняются «свету» солнечному, лунному и даже огню простой лампы. Но это, во-первых, вовсе не доказывает их манихейства, а во-вторых, и не правда. Тодды смеялись над этою идеей в разговоре с мистрисс Морган и мною. У них, напротив, отвращение к свету луны.), очень долго наводили справки. С обычною им хитростью и ловкостью они успели войти в сношение с Тоддами. Они вкрались если не в доверие, то в хорошее знакомство с этими обыкновенно молчаливыми, сериозными дикарями и успели узнать от них, к великой своей радости, потому что они ненавидят протестантов еще более нежели язычников, что Метц мог бы пробить с ними целые века в теснейшей дружбе и все-таки не произвести на них ни малейшего впечатления.

«Слова белого человека то же что говор майны (род говорящей птицы) или трещание языка обезьяны», говорили старые Тодды иезуитам, не замечавшим в припадке коварной радости обоюдоострого комплимента. «Мы слушаем и смеемся. На что нам ваши дивы когда у вас есть наши великие буйволы?» добавляли они, рассказывая как Метц предлагал им взамен веры в буйволов — веру в религию тех которые у них отымали их пастбища и обижали их ежедневно (Oeuvres et travaux des missionaires Peres Jesuites sur les cotes du Malabar (стр. 233).).

Несмотря на одинаковую с Метцом участь, последователи Лойолы подняли честного Немца на смех распустив про него анекдоты по всей южной Индии. Мы знаем и даже можем указать таких иезуитов которые, скорее нежели допустить туземца перейти в протестантство, укрепляют его всеми силами в его вере, в чертопоклонстве. [177]

Это было лет десять тому назад. С тех пор миссионеры обеих религий оставили Тоддов в покое. Теперь уже давно решено что всякая попытка к их обращению оказалась бы только потерей времени. Не взирая на такое полное отсутствие в этом племени всякого религиозного чувства, по единодушному показанию писателей и всех жителей Утти, нет во всей Индии народа честнее, нравственнее, добрее Тоддов. Это горсть патриархальных дикарей без роду и племени, без истории, как и без малейшего (по крайней мере видимого) признака веры во что-либо священное кроме грязных буйволов, пленяет каждого своею совершенно детскою невинностью. Вместе с тем Тодды не только далеко не глупый народ, что доказывает их удивительная способность говорить на многих языках и умение скрывать свой собственный, но и весьма понятливы. Сэлливан упоминает в своих Записках что он разговаривал с ними по целым часам и что ему оставалось только разводить руками в глубоком удивлении слыша как они отзывались об Англичанах, «как верно и разом они поняли наш национальный характер и подметили все наши недостатки».

Познакомив читателей с Тоддами в общих чертах, рассказав о них все или почти все что известно о них в Индии, я могу приступить к рассказу о своих собственных приключениях и наблюдениях среди этого так мало известного и загадочного племени.

ГЛАВА III.

Где я лично знакомлюсь с Тоддами.

La verite que je defends est empreinte sur tous les monuments du passe. Pour comprendre l’histoire, il faut etudier les symboles anciens, les signes sacres du sacerdoce et l’art de guerir dans les temps primitifs, art oublie aujourd’hui...

Baron Du Potet.

Сцена в Мадрасе, в первой половине июля 1883 года. Дует западный ветер, начиная с семи часов утра, то есть вскоре после восхода солнца, и затихая только к пяти [178] часам пополудни. Дует он уже шест недель, а конец его деятельности наступит только в конце августа. Термометр показывает 128° в тени. Так как в России мало кто знает что такое «западный» ветер в южной Индии, то постараюсь дать об этом неумолимом враге Европейца хотя слабое представление. Все двери и окна в направлении которых следует этот ровный, постоянный, бархатисто-мягкий ветерок, завешены густыми татти, иначе ценовками из кузи, пахучей травы. Все щели законопачены, все отверстия наполнены ватой, почему-то считающейся лучшим препятствием западному ветру. Но это нисколько не мешает ему проникать всюду, даже чрез такие вещества которые оказались бы достаточно непроницаемыми для воды. Этот ветер пронизывает самые стены, и от его ровного, покойного дуновения происходит следующее замечательное явление. По дороге западного ветра, книги, газеты, рукописи и всякая бумага шевелятся сами собою, словно живые. Лист за листом подымается как бы невидимою рукой, и под напором горячего, нестерпимо знойного дыхания, каждый листок начинает скручиваться все более и более, пока не скрутится в тончайшую трубочку; после чего листы только колышатся, вздрагивая под каждым новым дуновением. На мебель и вещи ложится тонкая, сперва еле осязаемая, затем густейшая пыль. Если она покроет материю, ее уже не выколотит оттуда никакая щетка. А на мебели, если ее не вытирать ежечасно, к вечеру наберется такой пыли на полвершка.

В такое время одно спасение: панка: открыть широко рот, повернуться лицом к востоку, и сидеть или лежать неподвижно, вдыхая в себя прохладу искусственно производимую колыханием гигантского, протянутого поперек комнаты веера. Только когда зайдет солнце можно бывает дышать чистым, хотя и сильно нагретым, воздухом.

В марте, Мадрасское европейское общество, следуя за местным правительством, всегда перекочевывает на Голубые Горы — до ноября. Решилась эмигрировать на время и я, но не весной, а именно в половине июля, когда западный ветер успел уже иссушить меня до мозга костей. Получив приглашение от добрых друзей, семейства генерала Моргана, погостить у них, семнадцатого июля, полузадохшаяся от жары, я наскоро собралась и в шесть часов вечера садилась в вагон железной дороги. На другое [179] утро до полдня я уже была в Матьяполаме, у подошвы Нильгари.

Здесь я столкнулась нос к носу с англо-индийскою эксплуатацией, которая у нас зовется цивилизацией: а в то же время и с мистером Сэлливаном, членом совета и сыном покойного коллектора куимбатурского. Эксплуатация явилась под видом мерзейшего ящика о двух колесах и с полотняною башней над ним, за который я заплатила вперед еще в Мадрасе под его псевдонимом «закрытой удобнейшей на рессорах кареты». А мистер Сэлливан представился мне гением-хранителем Гор, с большим влиянием конечно на воздымавшихся пред вами высотах, но беспомощный как и я сама пред эксплуатацией частных британских спекуляторов у подножия Нильгири. Он мог только утешать меня. Представившись и рассказав что возвращается в лоно требующего его правительства, из собственной где-то плантации, он тут же показал мне пример смирения усевшись без протеста и как мог в другой гнусной двуколке. Великие «высшей расы», столь гордые с браминами, умаляются и часто дрожат пред низшими своего народа — в Индии. Это замечено мною не раз. Быть может они страшатся их разоблачений, а пуще вероятно ядовитого языка и всемогучей клеветы.

Еще не замолкли вдали раскаты сердитого грома так называемой грозы вследствие Ильбертского Билля (Ilbert Bill против которого восстали, как один человек, все англо-индийские лавочники, слекулаторы и низший класс высшей расы.). Джон Булль низших сфер, схватив за шиворот Джона Булля англо-индийской аристократии, увлек его насильно за собой и разом оседлал вице-королевский совет с бабу Рипоном во главе. Напрасно упирался либеральный маркиз. Поникнув добродушною главой, бабу Рипон смирился пред бакалейщиками и сапожниками своей верховной расы. Вздумав положить новую заплату на старую ризу Индии, новоиспеченный римский католик очевидно забыл о библейской мудрости своих праотцов. И стало последнее горше псового для бесталанных сирот туземной Индии!.. [180]

Так было истолковано мною поведение члена совета, не осмелившегося сказать ни слова грязному прикащику «агента для перевозки пассажиров и клади из Мадраса на Нильгири». Когда тот нахально объявил что в горах идут дожди и он не станет рисковать новою краской и лакировкой закрытых карет, потому что пассажиры могут ехать и в открытых одноколках, то ни мистер Сэлливан, ни другие ехавшие в Утти Британцы не нашли для него ни одного из тех англо-индийских жестов и взглядов которые повергают во прах наивысшего чином туземца.

Нечего было делать, и сев бочком в таратайку, пред которой тонга на дороге в Симлу все равно что королевский вагон пред ящиком в котором запирают на поездах железной дороги собак, мы стали подыматься в гору. Одноколку влекли два печальные остова когда-то почтовых кляч. Не успели мы отъехать и полмили как один из остовов, слабо подрыгав задними косточками, свалился с ног, опрокинув на себя одноколку, а вместе с нею и меня. Все это произошло на три вершка от бездны, по счастию не очень глубокой, да в которую я впрочем и не свалилась. Все кончилось неприятным изумлением и порванным платьем.

Весьма любезно подскочивший на помощь какой-то Англичанин, у которого одноколка завязла в красной глине, обрушил свой гнев на ямщика которому не принадлежали ни таратайка, ни тут же издохшая лошадь. Ямщик был туземец, и его было бы бесполезно задабривать. Пришлось дожидаться другой одноколки и двух других кляч со станции. Но я не сожалела о потерянном времени. Познакомясь с членом совета, в силу общего притеснения нас агентом, я разговорилась и с другим Англичанином. В этот час, проведенный в ожидании со станции помощи, я узнала много новых подробностей об открытии Нильгири, отце мистера Сэлливана и о Тоддах. В последствии я часто виделась в Утти с обоими «сановниками».

Чрез час пошел дождь, и моя одноколка скоро превратилась в ванну с душей. В добавок ко всему, по мере того как мы поднимались выше, холод все усиливался. По приезде в Хотагири, откуда нам оставался час езды, мае пришлось дрожать от стужи под шубой. Я [181] въезжала в Голубые Горы в самый сезон дождей. Густая, красная от размокшей земли вода, потоками катилась нам навстречу, и великолепная панорама по обеим сторонам дорога заволоклась туманом. Но вид был очарователен даже при такой печальной обстановке: а воздух, холодный и сырой, после душной атмосферы в Мадрасе был величайшим наслаждением. Он был весь пропитан запахом фиалок и здорового смолистого леса. А этот лес, покрывающий все скаты гор и холмов изумрудным покровом, скольких тайн был он свидетелем на своем долгом веку! Чего только ни видали в Голубых Горах, глубокой могиле скрывавшей так долго и так ревниво сцены напоминающие сцену ведьм в Макбете, эти старые, столетние стволы! Теперь легенды давно не в моде: их называют сказками, и это весьма естественно. «Легенда, цветок распускающийся только на почве веры». А вера давно уже стала исчезать в сердцах цивилизованного Запада; поэтому засыхают а цветы ее под убийственным дыханием современного материализма и общего безверия.

Эта быстрая перемена в климате, обстановке и во всей природе, показалась мне волшебством, Я забыла холод, дождь. отвратительную одноколку с башней под которою я восседала на своих перепачканных в грязи, полуразломанных ящиках и чемоданах, — и только спешила дышать, набираться этого чистого, чудного воздуха, которым не дышал а уже много лет... Только к шести часам вечера мы подъехали к Утти.

Было воскресенье, и мы скоро стали встречать толпы идущие домой после вечерней службы. То были большею частью Евразиаты, эти рассыропленные «черною» кровью Европейцы, ходячие паспорты с «особыми приметами» которые они носят на себе от рождения до гроба, в ногтях, в профиле, в волосах и в цвете лица. Я не знаю ничего в мире смешнее и отвратительнее Евразия в модной жакетке и круглой шляпе на крошечном лбу, кроме разве Евразиатки в шляпке с перьями, в которой она походит на лошадь под черною попоной, в страусовых перьях, под траурною колесницей. Ни один Англичанин не способен чувствовать и особенно показывать такого презрения к Индусу как Евразиат. Последний ненавидит [182] аборигена ненавистью пропорциональною количеству заимствованной от туземца крови... Индусы платят Евразиатам тою же монетой и еще с прибавкой большого процента. «Кроткий» язычник превращается в свирепого тигра при одном имени Евразиата.

Но я смотрела не на неуклюжих креолов, вязнувших в сапогах по колено в густой уттакамандской грязи, заливавшей кровавым морем все улицы небольшого городка. С приближением к Утти мой взгляд останавливался не на гладко выбритых миссионерах, которые проповедывали под дождевыми зонтиками и в пустом пространстве, патетически размахивая свободною рукой пред проливавшими слезы деревьями. Нет, тех кого я искала не находилось там: Тодды не расхаживают по улицам и почти никогда не приближаются к городу. Мое любопытство было напрасно как я скоро узнала. Оно удовлетворилось лишь чрез несколько дней.

Накануне я провела ночь в вагоне на железной дороге и задыхалась от нестерпимой жары и духоты. А теперь с непривычки я дрожала под перинами, и у меня всю ночь топился камин.

В продолжение почти трех месяцев, до конца октября, я работала над приобретением новых сведений о Тоддах и Курумбах. Я ездила на кочевки к первым и узнала почти всех старшин этих двух необычайных племен. Мистрисс Морган и ее дочери, которые все родились на этих горах и говорят на языке Баддагов как и на Тамильском, много мне помогали и старались обогащать ежедневно наш запас фактов. Все что я узнала от них лично и от других, а также и почерпнутое из доставленных мне рукописей собрано мною здесь. Отдаю эти факты на рассмотрение читателей.

Можно побиться об заклад что не найдется на всем земном шаре другого племени подобного Тоддам. Где же и когда, спрашивается, бывало племя о котором самые близкие его соседи, например Баддаги, аборигены одной страны с Тоддами и даже совместные с ними обитатели небольшого уголка земли в горах, также мало знали бы и не могли бы ничего более о нем сказать как и Майсурцы или Дравиды отдаленных берегов Индийского Океана? Эти «соседи» никогда и не слыхали о существовании Тоддов до [183] дня их открытия шестьдесят лет назад. Баддаги, ныне почему-то называемые бюргерами, не только не в состоянии дать каких бы то ни было сведений о прошлом Тоддов до собственного прихода в горы, но даже не понимают и языка своих сюзеренов: тех кого они почтительно величают «владетелями гор» (lords of the Hills)! (Так называют Тоддов и сами Англо-Индийцы в официальных бумагах. Тоддам еще очень недавно Англичане платили род арендных денег за Нильгири в виде ежегодной суммы, а теперь кажется перестали.) Со дня своего переселения в горы Баддаги, о которых еще много речи впереди, стали, как уже сказано, пасти многочисленные стада Тоддских буйволов, работать на Тоддов, служить им добровольно и безвозмездно, и с первого же дня, по собственному признанию, стали молиться на мощных Тоддов, взирая на них как на высшие небесные существа. На все вопросы Англичан они отвечали с убеждением: «Тодды — дивы, посланные Брамой на землю боги», да так и стоят на этом заявлении.

Рассказ о неожиданном открытии этого и других доселе совсем неизвестных в Индии племен, как и самой страны внутри Голубых Гор над Куимбатуром, читается словно волшебная сказка. Эта находка была некогда для Мадраса тем же чем открытие Америки было для Старого Света: она произвела не менее волнения в народах Англо-Индии. Ни Европейцы, ни даже туземцы и не подозревали в начале нашего столетия что над самыми, так сказать, головами их раскаленных городов и сел находится такая страна; что на несколько всего тысяч футов выше их пекла стоит истинная Швейцария с ровным, прохладным климатом, с совершенно отличною от других стран природой и своеобразными флорою, фауною, с совершенно во всем отличным от других народов племенем! Из многих прочтенных нами вышедших за последнее полустолетие сочинений касательно Нильгири и Тоддов мы еще не встречали ни одного которое не начиналось и не кончалось бы вопросом: «кто такие могут быть эти Тодды?»

Откуда взялись они в самом деле? Из каких стран пришли эти великаны, настоящие «Бробдигнаги» Гулливерова [184] царства гигантов? С которой из засохших, давно вымерших и испепелившихся ветвей человечества, сорвался и упал в Голубые Горы этот странный, никем незнаемый плод? Положим что для туземцев вообще, а для суеверных подгорных Малабарцев и Майсурцев в частности, Тодды суть прямые потомки див, богов этих прелестных гор, которым они, как древние Критяне своим таинственным «Кабирам», поклоняются не спрашивая об их происхождении. Но проживающим в южной Индии Европейцам Тодды решительно представляются необъяснимым явлением, вопросительным знаком на который невозможно получить ответа. О них, как выше показано, совещались, спорили, составляли самые невозможные, дикие гипотезы, пока наконец, несколько лет тому назад, их не предали, как обыкновенно предают темные вопросы, воле Божией. А теперь, когда Англичане прожили с ними бок о бок более сорока лет, разузнав о них все что только было возможно узнать, то есть нечто равняющееся нулю, теперь Мадрасские власти немного успокоились и переменили тактику. «Никакой тайны за Тоддами не полагается, от того и разрешить никто ее не мог», заговорили они теперь. «Ничего в них нет и не было загадочного... Люди как люди. Даже их, на первый взгляд непонятное, влияние на Баддагов и Курумбов объясняется весьма просто: суеверным страхом невежественных аборигенов и уродливых карликов пред физическою красотой и ростом, пред нравственною мощью другого племени». Резюме: «Тодды весьма красивые, хотя и грязные, дикари, без религии, как и без сознательного прошлого. Они просто не помнящее родства племя, полу-животные, как впрочем и все туземцы Индии...» и т. д. и т. д.

Зато все служащие, землевладельцы, плантаторы, весь тот люд, словом, который поселился и живет уже годами в Уттакаманде, Коттагири и других поселках и городках на скатах Нильгири, относится к вопросу немного иначе. Оседлые жители, выроставших как по волшебству в тридцатых годах, санитариумово (Так Англичане называют вое городки на горах Индии, как Симла, Дарджилинг, Миссури и пр., куда посылают офицеров и солдат лечиться.) в Голубых Горах знают [185] многое чего еще и не снилось английским новоприезжим чиновникам, но благоразумно молчат. Кому охота служить посмешищем для других? Но есть и такие что не боятся говорить открыто и громко известное за правду.

Между последними назову пригласившее меня семейство, не покидавшее Уттакаманда уже более сорока лет. Это семейство, начиная самим заслуженным генералом Родесом Е. Морганом и его милою и образованною женой и кончая восемью замужними дочерями и женатыми сыновьями, имеет свой особый, давно уже установившийся взгляд на Тоддов как и на Курумбов, особенно на последних.

— Жена и я, часто говаривал нам почтенный английский генерал, — состарились на этих холмах. Мы, так же как и дети наши, говорим хорошо на языке Баддагов и понимаем диалекты других местных племен. Баддаги и Курумбы у нас работают на плантации сотнями. Они привыкли к нам и любят нас, смотрят на нас как на своих, как на самых верных друзей и защитников их. Стало быть, если кто знает их самих, домашнюю жизнь, обычаи, обряды и верования их, то это мы: жена, я и старший сын, который, служа здесь коллектором, постоянно имеет с ними дело. Поэтому, основываясь на неоднократно доказанных на суде фактах, говорю прямо: Тодды и Курумбы действительно и бесспорно владеют какою-то силой, одарены могуществом о которых наши мудрецы не имеют понятия... Если б я был суеверным человеком (Почтенный генерал — «вольнодум», питающий глубокое уважение к так называемому научному агностицизму школы Герберта Спенсера и подобных этому философов.), то разрешил бы эту задачу весьма просто. Я сказал бы, например, как говорят наши миссионеры: Муллу-Курумбы — исчадия ада и родились прямо от диавола. Тодды же, хотя и язычники, но составляют им противоядие; они видимо посланное Богом орудие для ослабления власти и козней Курумб. Но, не веря в дьявола, я уже давно пришел к другого рода убеждению; не следует отрицать в человеке и в природе всех тех сил которых мы не понимаем. Затем, если наша заносчивая наука неразумно отвергает их, то это лишь вследствие того что не умеет объяснить их и классифицировать (Интересно сравнить мнение английского генерала скептика со мнением священника Белюстина, часто писавшего в столичных газетах о русском простонародном суеверии по вопросам о колдовстве и ведьмах. Также мнение Н. С. Лескова. Далее взгляд генерала еще более приблизится ко взгляду священника.). [186] «Слишком много доводилось мне видать примеров прямо доказывавших существование и присутствие такой неизвестной нам силы чтобы не порицать скептицизма в этом отношении даже самой науки!» (Извлечение из английской рукописи генерал-майором Морганом. «Донесение» его в комитет учрежденный главным советом Теософического Общества «для исследований религий, нравов, обрядов и суеверий Горных Дравидских племен». Это донесение одного из главных членов совета и президента Тоддабетского Теософического Общества в Уттакаманде было публично прочтено пред 3.000 народа, публики и членов во время годичного собрания членов, 27 декабря 1883 года, в Адьяре (Мадрас). Семейство генерала Моргана известно всей южной Индии. Как сам он, так и жена его пользуются большим уважением властей и всего европейского общества. Называю их настоящим именем и фамилией и привожу свидетелями, с полного их согласия. Отечественные скептики приглашаются адресоваться за дальнейшими сведениями к самому генералу, если желают узнать мнение ученого Англичанина о чарах с колдовстве Муллу-Курумбов.)

То что видал и сдыхал среди Тоддов и Курумбов мой уважаемый друг и хозяин могло бы наполнить целые тома. Приведу пока один случай. За него ручаются как генерал так и жена его и все семейство. Этот рассказ показывает как глубоко эти образованные люди верят в колдовство и дьявольскую силу Муллу-Курумбов.

«Живя в продолжение долгих лет на Нильгири», пишет мистрисс Морган (Дочь генерал-губернатора Траванкорского, в Тривандруме, где она и родилась.) в своей книге Witchcraft on the Nilghiris (Колдовство на Нильгири), «окруженная сотнями разноплеменных туземцев, которых я нанимала работать на наших плантациях, и хорошо знакомая с их языком, я имела случай наблюдать годами их быт и обычаи. Я знаю как часто они прибегают к демонологии и колдовству между собою, особенно Курумбы. Это племя разделяется на три ветви. Первая, просто Курумбы, оседлые жители лесов, которые часто нанимаются в рабочие; вторая, [187] Тены-Курумбы (от слова тейнь, мед) живущие медом и кореньями, и третья — Муллу-Курумбы. Эти встречаются чаще Тенов-Курумб в цивилизованных частях гор, то есть в европейских поселках, и их очень много в лесах вдоль Ваньяда. Они употребляют лук и стрелы, и любят охотиться на слонов и тигров. В народе существует поверье, часто доказанное на деле, что Муллу-Курумбы (как и Тодды) имеют власть надо всеми дикими зверями, особенно над слонами и тиграми, и могут даже принимать образы этих зверей при случае. Посредством ликантропии (оборотничества) они совершают безнаказанно много преступлений. Они очень мстительны и злы. Другие Курумбы постоянно прибегают к их помощи... Если туземец желает отомстить врагу он отправляется к Муллу-Курумбе...

«Несколько времени тому назад, между рабочими на моей Уттакамандской плантации находилась целая артель Баддагов, человек тридцать молодых здоровых людей, которые все до одного выросли в нашем поместье, где работали до них и отцы их и матери. Вдруг, безо всякой видимой причины, началась убыль в их рядах. Я стала замечать почти ежедневно отсутствие то одного, то другого работника. По справкам всегда оказывалось что отсутствующий внезапно занемогал, а затем вскоре и умирал.

«В один из базарных дней я встретила монегара (старосту) деревни к которой принадлежала моя артель рабочих. Увидав меня он остановился и подошел ко мне с поклонами.

«— Мать, сказал он мне, — я печален и попал в большую беду! и тут же заплакал.

«— Что такое случилось? Говори скорее...

«— Все мои парни умирают один за другим, и я не в состоянии ни помочь им, ни остановить наваждения... Их убивают Курумбы!...

«Я поняла и спросила о причине такого с их стороны озлобления.

«— Все денег более и более хотят... Мы им отдаем почти все что сами зарабатываем. Но они все недовольны. Прошлою зимой говорю им что денег у нас более нет, не могу больше дать, а они нам в ответ: «Ладно... как знаете... а мы свое получим!..» Если они так отвечают, [188] то мы знаем наперед что это значит. Эти слова влекут за собою неминуемо смерть нескольких людей из нашей артели... Ночью, когда все кругом нас спит, мы вдруг все просыпаемся разом и видим что между нами стоит Курумба. Наша артель ведь спит вся вместе, в одном большом сарае...

«— Так зачем же вы не запираете двери покрепче, на засовы? спросила я старосту.

«— Запираем; да какая может быть польза в засовах? Запирайте сколько хотите, а Курумба пройдет куда угодно, хоть через каменные стены... Смотришь проснувшись в страхе, а уж он тут, среди наших: стоит и разглядывает каждого. Подымет так палец и уткнет его то в одного, то в другого, в Маду, в Куриру, в Джоги... (имена трех последних жертв)... сам не открывает рта, молчит, а только указывает, а затем вдруг и след его простыл! Через несколько дней те в кого он потыкал пальцем заболевают, начинают гореть, животы у них пухнут горой, и на третий день, а то на тринадцатый, они умирают. Так померло у меня, за последние несколько месяцев, восемнадцать молодых людей из тридцати... Вот нас и осталось всего горсточка!..,

«И он горько заплакал.

«— Но почему же вы не принесете жалобы правительству? спросила я.

«— Да разве саабы поверят? Кто же может поймать Муллу-Курумбу?

«— Так дайте этим ужасным карликам то что они требуют, двести рупий, и пусть они обещают оставить хоть остальных в покое...

«— Да, надо будет так сделать, сказал он со вздохом. И поклонившись ушел...»

Этот пример есть один из многих приводимых гжею Морган, женщиной умною и вполне сериозною. Он показывает наглядно что веру в колдовство разделяют с «Суеверными» туземцами даже многие Англичане.

— Я живу между этими народами более сорока лет, говорила мне часто генеральша. — Я наблюдала за ними тщательно и долго. Было время когда и я не верила в эту силу, называя ее абсурдом... Но раз убедившись я поверила, как и многие другие... [189]

— Но вам известно что над этою вашею верой в колдовство... смеются? заметила я как-то.

— Знаю и давно убедилась в том. Но мнение публики, судящей поверхностно, не может изменить моего мнения коль скоро оно основано на фактах.

— Мистер Беттен говорил мне вчера за обедом, смеясь, что месяца два тому назад и у него была встреча с Курумбами, но что он несмотря на их угрозы до сих пор жив.

— Что именно рассказал он вам? спросила она с оживлением, снимая очки и положив в сторону работу.

— Что он на охоте ранил как-то слона, но что тот ушел от него в чащу. Животное было великолепное, и он не захотел упустить его. С ним было человек восемь бюргеров-Баддагов, и он приказал им следовать за собою в погоню за раненым слоном. Но зверь завел их очень далеко, так далеко что если б они не увидали наконец его мертвого тела, то Баддаги-шикари не пошли бы далее под предлогом что могут встретить Курумбов. Но это не помогло бы, потому что они и без того встретились с ними лицом к лицу подойдя к слону. Курумбы объявили что слон их, и что они его только что убили, показывая в доказательство с дюжину своих стрел в его теле... Но Беттен отыскал между ними и рану от своей пули. Выходило так что Курумбы не убили, а только доконали сильно уже раненое животное... Но карлики стояли на своем праве. Тогда, по словам Беттена, не взирая на их проклятия, он прогнал их, и отрезав ногу и клыки слона, уехал домой... «Ну вот я до сего дня здрав и невредим», смеялся он; «а ведь Индусы чиновники в моем Департаменте уж было совсем похоронили меня, услыхав о моей встрече с Курумбами!...»

Мистрисс Моргав, выслушав терпеливо мой рассказ, только спросила:

— Он вам более ничего не говорил?

— Нет.

Обед кончался, и разговор сделался общим.

— Ну, так я вам сама доскажу то что он пропустил; а рассказав, призову свидетеля, единственного, кроме Беттена, пережившего неприятную встречу. А говорил он вам что при его первой попытке завладеть клыками слона, [190] Курумбы прокричали ему: «тот кто дотронется до нашего слона, увидит нас у себя пред своею смертью». Это обыкновенная формула их угрозы смертью... Если б его Баддаги были из здешних мест, то они скорее позволили бы ему убить себя на месте нежели пренебрегли бы эту угрозу. Но он их привез с собою из Майсура. Беттен ранил слона, но он слишком гадлив, как он сам сознается, чтобы резать на куски мертвого зверя. Он только полуохотник, лондонский кокней (cockney), прибавила она с презрением. — Отрезали ногу и вырезали клыки его майсурские шикари, и они же унесли их, повесив на жерди, домой. Их было восемь человек. Теперь желаете знать сколько их осталось в живых?

И она захлопала в ладоши, призывая этим жестом слугу, которого она тотчас же послала за Пурной.

Пурна оказался стариком-шикари в весьма расслабленном состоянии. Его маленькие черные глаза с желтыми белками, как после разлития жолчи, пугливо перебегали от его госпожи ко мне. Он видимо не понимал зачем его призвали в гостиную саабов.

— Скажи мне, Пурна, начала решительно генеральша, — сколько вас, шикарей, ходило два месяца тому назад с Беттен-саабом на слона?

— Восемь человек, мам-сааб, Джотти мальчик девятый, прохрипел с трудом старик откашливаясь

— Сколько вас теперь осталось?

— Я один, мам-сааб, вздохнул шикари.

— Как? воскликнула я в непритворном ужасе, — разве все остальные, даже и мальчик умерли?

Мурче (умерли), все умерли! простонал старый охотник.

— Расскажи, мам-сааб, как и отчего они умерли, приказала генеральша.

— Муллу-Курумбы их убили. Животы вспухли у одного за другим, все и перемерли, последний пять недель тому назад...

— Ну а как же этот-то спасся?

— Его я послала тотчас же к Тоддам на излечение, объяснила мистрисс Морган. — Других они не приняли... пьющих они не берутся лечить и всегда отсылают назад: от того и мои добрые работники умерли... один за другим, [191] до двадцати человек, добавила она со вздохом и в виде диверсии. — Ну, а этот старик выздоровел, к тому же он не дотрогивался до слона и нес только одно ружье, как он рассказывает. Беттен, как я слышала от него самого и других, угрожал шикарям что если они не унесут трофей слона домой, то он заставит их переночевать в лесу с Курумбами до утра. Испуганные такою перспективой, они и отрезали скорее ногу, вырезали клыки, а затем унесли их домой. Пурна, который долго служил у моего сына в Майсуре, прибегал ко мне, и я его тотчас отослала к Тоддам вместе с его товарищами. Но они не приняли никого, кроме Пурны, который никогда не пьет. Ну, а другие стали с того самого дня хиреть. Они ходили на наших глазах точно привидения, зеленые, худые, с огромными животами, и не прошло месяца как они все померли один за другим от лихорадки, по показанию военного доктора.

— Но ведь бедный мальчик не мог еще быть пьяницей? спросила я. — Почему же хоть его не спасли ваши Тодды?

— Здесь теперь пятилетние дети, и те пьют, ответила она с выражением отвращения на лице. — До нашего прихода в эти горы в Нильгири никогда не пахло спиртными налитками. Это одно из благодеяний внесенной нами цивилизации. А теперь...

— Что ж, теперь?..

— Теперь водка губит у нас столько же людей как и Курумбы. Она их лучшая союзница... Иначе Курумбы в таком близком соседстве с Тоддами были бы безвредны.

На этом наш разговор кончился. Генеральша приказала запрячь двух огромных волов в такую же огромную карету и предложила мне поехать с ней на ее поселок за травами. Мы отправились.

Дорогой она мне рассказывала все время о Тоддах и Курумбах. Мистрисс Морган женщина с удивительною наблюдательностью и памятью, женщина энергичная, в высшей степени деятельная и храбрая. А надо иметь большой запас этого качества чтобы ратовать, как-то она делала, во имя правды и человеколюбия, в продолжение сорока лет, против англо-индийских понятий об общественных приличиях и установленных правилах жизни. Еще в то время как она была женою бедного капитана Ост-Индской [192] Компании, которому, как и всем служащим, была воспрещена всякая частная спекуляция, она решилась, видя ежегодное приращение семейства, составить мужу и детям состояние. Она закупила огромное количество земли и лесов, продававшихся сорок лет тому назад за номинальную цену на вновь открытых горах, и стала хозяйничать. Она выписывала семена, засеяла первая несколько сот десятин пустыря эвкалиптусом, чайными и кофейными деревьями; занялась разведением скота, и в продолжение нескольких лет молоко, масло и сыр ее двух сот превосходных коров наполняли все базары Нильгири. Она продолжала это, невзирая на нарекания гордого англо-индийского общества, даже когда ее муж из капитана сделался генералом. На замечание главнокомандующего она ему прямо отвечала что так как ее муж не вор, а своего состояния не имеет, то правительство не имеет права пустить ее восьмерых детей по миру запретив ей, частному лицу, заботиться об их благосостоянии. Она получила должное. Работая день и ночь, любимая туземцами, а поэтому и находя хороших помощников в своих рабочих, в двенадцать лет, говоря ее словами, она заработала своими руками пять леков (Лек — 100.000 рупий или 250.000 франков.). Она продавала, покупала, спекулировала и собрала огромные деньги. Ее дом, выстроенный ею самою, самый большой и великолепнейший в Уттакаманде. В нем теперь поселился на три года главнокомандующий, сэр Фредерик Робертс с женой. «Это моя единственная и самая горькая ошибка!» жаловалась она мне часто.

— Он воображает что может со мною поступать как с Афганцем. Он вырубает мои любимые деревья, переделывает на свой лад мой дом и портит мои плантации...

Во время моего пребывания с ними, у них шла ожесточенная война...

К счастию, ее муж давно в отставке. Если нет героя для его valet de chambre, то тем менее имеется таковой для хозяина дома. Мистрисс Морган держит афганистанского героя в ежедневном страхе.

Добрая мистрисс Морган очень любит свои горы и гордится ими. Она сроднилась с ними и считает всех Тоддов и даже Баддагов рабочих как бы частью своего [193] семейства. Она не может простить правительству непризнавания «чар» и их ужасающих результатов.

— Наше правительство просто глупо, говорила она, волнуясь в карете. — Оно отказывается назначить коммиссию для произведения следствия и не желает верить в то во что веруют все туземцы всех каст, пользуясь этими ужасными средствами для совершения безнаказанных преступлений гораздо чаще нежели это может кому придти в голову! Страх колдовства так велик у нас в народе что часто люди готовы убить целую дюжину невинных особ колдовством другого рода лишь бы вылечить одного больного человека заподозренного в немощи от глаза Курумбы... Раз я ехала верхом, вдруг моя лошадь, внезапно зыркнув и захрапев, неожиданно бросясь в сторону чуть не выбила меня из седла. Присмотревшись, я увидела среди дороги очень странную вещь. То была большая плоская корзина, в которой лежала, тараща на прохожих безжизненные глаза, отрезанная голова барана, затем кокосовый орех, десять рупий серебром, рис и цветы. Эта корзина была поставлена у верхнего угла треугольника составленного из трех тонких ниток, привязанных к трем колышкам. Все это было расположено так что кто бы ни шел с той или другой стороны дороги, должен был непременно наткнуться на эти нитки, порвать их и таким образом получить удар во всей его силе от убийственного сунниума, как этот род колдовства называется у нас. Это средство самое обыкновенное у туземцев. К нему прибегают весьма часто в случае болезней, исход которых грозит смертью. Тогда приготовляют сунниум. Кто до него дотронется, хотя до одной из ниток, получит болезнь, тогда как больной выздоравливает. Сунниум на который я чуть было не наткнулась был поставлен под вечер по дороге к клубу, по которой более всего ходят в темноте. Меня спасла лошадь, но я потеряла ее, чрез два дня она издохла. Не верьте после этого в сунниумы и колдовство! И ведь что меня более всего сердит, продолжала она, — это то что смерть вследствие колдовства всегда приписывается нашими докторами какой-то неизвестного качества лихорадке. Удивительная должна быть эта лихорадка которая так умно и безошибочно умеет выбирать свои жертвы. Она никогда не нападает на тех у кого [194] нет ничего общего с Курумбами. Она является лишь вследствие неприятной встречи с ними, ссоры или их злобы на жертву. Да в Нильгири нет, как и никогда не было, никаких лихорадок. Это самое здоровое на земном шаре место. Мои дети не болели от рождения ни одного часа. Посмотрите на Эдит и Клару. Взгляните на силу и цвет лица этих девочек, говорила она указывая на дочерей.

Действительно, всякая мать имела бы право гордиться таким цветущим здоровьем своих детей. Не найдя места в переполненной нами карете, обе молодые девушки бежавшие более четырех миль без устали возле ее дверец переговаривались с нами также спокойно как если б они сидели на месте. Их огромные мальчишеские прыжки через рвы и канавы, в продолжение часа слишком, только еще более разрумянили их и без того розовые щеки.

Но мистрисс Морган не слушала моих искренних комплиментов их силе. Она продолжала бранить лекарей.

Наконец она прервала свои нарекания восклицанием:

— Взгляните, вот один из прелестнейших муррти, тоддских поселков. Здесь живет их самый древний и святой копилалл.

Тодды, как уже сказано, народ полукочевой. От Рангасуами до Тоддабета вся поверхность горной цепи усеяна их мурртами, деревушками или поселками, если группа трех, четырех пирамидообразных жилищ может считаться поселком.

Такие жилища построены недалеко одно от другого, и между ними, отличаясь от прочих величиной и более тщательною постройкой, всегда красуется тирири «священный буйволятник». В нем за первою «комнатой» служащею ночным приютом для буйволов и особенно для буйволиц, комнатой огромных размеров, выстроена всегда другая комната. Эта комната где царствует вечный мрак, потому что она не имеет ни окон, ни дверей, а единственный в нее вход просто дыра в квадратный аршин, не более, это и есть по-видимому храм Тоддов; их Sancta Sanctorum где совершаются никому неизвестные таинственные обряды. Даже выше сказанная дыра строится в самом темном углу, уже без того темного хлева, там где желающим забраться в святилище пришлось бы долго искать [195] этого входа. Туда но может вступать ни одна женщина, как и никто из женатых Тоддов, то есть никто из класса мирян или кутов. Одни тералли «священнодействующие» имеют свободный доступ во внутренний тирири.

Само здание всегда окружено довольно высокою каменною оградой, внутри которой двор или my-эль тоже считается священным. Постройки, сгруппированные вокруг тирири, издали напоминают своею формой кибитки Киргизов. Но они все каменные и смазаны крепчайшим цементом. Здания имеют обыкновенно от 12 до 15 футов в длину и от 8 до 10 в ширину, имея высоты от земли до края пирамидальной крыши не более 10 футов.

Тодды не живут днем в этих зданиях: они только ночуют в них. Не взирая ни на какую погоду, в самую вьюгу муссунов и под проливным дождем, можно видеть их сидящих группами или же расхаживающих парами. Тотчас после солнечного заката они влезают в крошечные отверстия своих миниатюрных пирамид. Одна огромная фигура за другою начинает исчезать в них: после чего, задвинув изнутри отверстие толстейшею деревянною ставней, очень замысловато движущеюся на стержне и запирающеюся посредством крепкого засова и двух выбоин в стене, Тодда уже не показывается до утра. Его нельзя ни видеть, ни выманить из жилища после солнечного заката.

Тодды разделены на семь кланов или родов; в каждом клане считается сотня мущин и дюжины две женщин. По собственному их уверению, эта численность не изменяется да и не может измениться, существуя уже с первой эпохи их поселения на горах. Статистика подтверждает это за последние пятьдесят лет. По мнению Англичан, этот странный факт неизменности в цифре их рождений и смертности, как бы замкнувший число Тоддов в семь сотен на много веков, следует приписать полиандрии: у Тоддов одна жена на всех братьев одной семьи, будь их дюжина.

Значительное меньшинство женского пола в ежегодных рождениях приписывалось сначала весьма распространенному между племенами Индии детоубийству. Но это никогда не было доказано. Несмотря на все принимаемые меры и неутомимое соглядатайство, несмотря даже на обещанную [196] награду за донос со стороны Англичан, почему-то сгорающих желанием поймать и уличить Тоддов в противузаконном деянии, до сего дня невозможно было выследить ни одного такого случая. Тодды только презрительно улыбаются на все подозрения.

— Зачем нам убивать маленьких матерей? говорят они. — Если б они не были нам нужны, мы бы и не имели их. Мы знаем сколько вам необходимо мущин и сколько матерей, и лишнего мы не станем иметь.

Этот странный аргумент заставляет статистика и географа Торна, в его книге о Нильгири, писать с каким-то озлоблением. «Эти дикари идиоты... Они смеются над нами!...» заявляет он, сам не замечая что приписывает идиотам способность так ловко мистифировать высшую интеллектуальную расу.

Но люди давно знакомые с Тоддами, изучавшие их самих и быт их годами, думают что Тодды дают свое показание сериозно, и глубоко верят в заявленный факт. Они идут еще далее и открыто делают предположение что Тодды, как и многие другие племена, живущие так сказать в лоне природы, владеют гораздо большим числом тайн природы, а поэтому знакомы и с практическою физиологией лучше нежели наши ученые врачи. Люди эти вполне уверены что ссылаясь на бесполезность прибегать к преступлению детоубийства, когда число «матерей» их племени находится в их распоряжении, Тодды говорят одну правду, хотя их modus operandi в этом темном физиологическом вопросе и составляет для всех необъяснимую тайну.

На языке Тоддов, слова «женщина», «девочка» или «девушка» не существуют. Понятие о нашем поле у них неразрывно связано с понятием о материнстве. Поэтому у них и нет для них другого названия, на каком бы языке они ни выражались. Говорят ли они о старухе или о годовалой девочке, Тодды ее всегда называют «матерью», употребляя лишь такие прилагательные для ясности изложения как «старая», «молодая» или «маленькая».

— Наши буйволы, иногда замечают они, — определили раз навсегда число наших людей, от них зависит и число матерей.

Тодды никогда долго не заживаются на одном муррте, а переходят из одного в другой, по мере истребления [197] буйволами подножного корма. Благодаря почве и изобилию растительности на горах, этот корм не имеет себе подобного в Индии. Поэтому, вероятно, их буйволы и превышают величиной и силой все встречаемые в других частях не только страны, но и всего мира породы. Но опять и в этом даже проявляется нечто загадочное. Есть и у Баддагов, и у плантаторов буйволы, которые пользуются таким же хорошим кормом; почему же, спрашивается, эти буйволы гораздо менее ростом и слабее чем тот же скот в «священных стадах» Тоддов? Их животные буквально гигантской величины; словно это последние остатки допотопных прародителей. Всем известно что не взирая на все улучшения породы, старание собственников-плантаторов не увенчались успехом: их буйволам никогда не сравняться с буйволами Тоддов, которые к тому же упорно отказываются одолжать свой скот для скрещения пород. Впрочем, благодаря климату, отсутствию мух, оводов и мошек, все породы буйволов и быков, а также и баранов, великолепны на этих горах и составляют исключение в Индии.

Каждый клан, которых, как сказано, всего семь, разделяется на несколько больших семейств; каждое семейство, смотря по числу душ, имеет свой особенный домик, или даже два или три домика в муррте, на нескольких пастбищах. Таким образом, каждая семья имеет готовый кров на которое бы из пастбищ она ни перешла, а иногда и несколько таких одной ей принадлежащих поселков, с неизбежным тирири, храмом-буйволятником. До прихода Англичан и прежде чем они рассеялись как чужеядное растение по всей поверхности Нильгири, Тодды, удаляясь из одного муррта в другой, оставляли тирири пустыми как и прочие здания. Но заметив любопытство и нескромность новых пришлецов, которые с первых дней своего насильственного вторжения старались проникнуть в их священные здания, Тодды стали осторожнее. Они уже не доверяют как доверяли прежде, и уходя оставляют при тирири священнодействующего «тералли» (Безбрачный аскет, отшельник.) который ныне стал известен под именем поллола (Поллол — хранитель, а капиллол — буквально «меньшой хранитель».), с его ассистентом капиллолом и двумя буйволицами. [198]

«Целых сто девяносто семь поколений жили мы спокойно на наших горах», жаловались Тодды властям, «и ни один человек кроме наших тераллиев не осмеливался заносить ногу за трижды священный порог тирири. Буйволы гневаются... запретите белым братьям подходить к туаэллю (священной ограде); не то беда будет, страшная беда!...»

И власти благоразумно запретили поселенцам из долин, особенно любопытным и еще чаще нахальным Англичанам и их миссионерам, вторгаться в туаэлли и даже подходить к ним. Но они успокоились тогда только когда двое из них были в разные времена убиты буйволами: подняты на их острые, огромные рога и буквально раздавлены до смерти под тяжелыми ногами. Это животное презирает даже тигра, который редко смеет меряться с ним.

Так никто до сих пор и не узнал какая тайна скрывается в комнате за буйволятниками. Даже миссионер Метц не успел разрешить загадки в тридцать лет общего сожительства. Описание и сведения по этой части майора Фрезера (The Toddas, what is known of them.) и других этнологов и писателей оказались теперь вполне фантастическими. Майор «залез в комнату за буйволятником и нашел в этом столь интересовавшем всех храме грязную и совершенно пустую комнату», по той простой причине что участок вместе со зданиями на нем был уступлен Тоддами городу за другое, более отдаленное пастбище, но гораздо обширнее. Все что было в домиках и храме было вынесено и здания предоставлены на слом.

Кроме своих буйволов Тодды не занимаются никаким другим скотоводством или хозяйством. Они не держат ни коров, ни баранов, ни лошадей, ни коз, ни даже какой-либо птицы. Они не терпят кур, потому что «петухи беспокоят ночью и будят своим криком уставших буйволов», объяснил мне один старик. У Тоддов, как уже сказано, нет даже собак, хотя и можно найти у каждого Баддага в доме это полезное и даже необходимое в таких лесных трущобах животное. Тодды не занимаются и теперь, как не занимались до прихода Англичан, никакою работой: не сеют и не жнут, и однако имеют по-видимому всего вдоволь, хотя денежными делами не обременяются и в [199] деньгах толка вовсе не знают, за исключением немногих стариков. Женщины их очень красиво и оригинально вышивают края своих белых простынь, их единственный покров; но мущины открыто презирают всякую ручную или телесную работу. Вся их любовь, помышления и религиозные чувства сосредоточены на великолепных буйволах. Но их женщины не допускаются к ним; доение буйволиц и уход за ними принадлежит исключительно мущинам.

Через несколько дней после моего приезда, в сопровождении только дам и детей, мы отправились посетить муррти в милях пяти от города. В этом поселке теперь жило несколько семейств Тоддов и старик тералли с целою свитой «священнодействующих», как нам говорили. Я же имела случай видеть нескольких Тоддов, но не видала еще ни их женщин, ни обрядов с буйволами. Мы ехали с намерением посмотреть, если будет дозволено, церемонию загона буйволов в хлев, о которой мне так много рассказывали и которую мне очень хотелось видеть.

Было уже около пяти часов вечера, и солнце близилось к закату, когда мы остановились у опушки леса и, выйдя из карет, пошли пешком к большой поляне. Тодды возились с буйволами и не обратили на нас внимания, даже когда мы подошли к ним довольно близко. Но буйволы заревели. Один из них, очевидно главный, с серебряными колокольчиками на огромных закрученных рогах, отделясь от стада, подошел к самому краю дороги. Повернув к нашей группе высоко поднятую голову, он устремил на нас свои блестящие огненные глаза и громко замычал, словно спрашивая: кто мы такие...

Говорят что буйволы ленивы и глупы и что глаза их ничего не выражают. Я вполне разделяла это мнение, пока не познакомилась с буйволами Тоддов, и особенно с этим, словно заговаривавшим с нами на своем языке, животным. У этого глаза горели словно два угля, и в его косвенном, беспокойном взгляде светилось положительно чувство как бы удивления и вместе с тем недоверия...

— Не подходите к нему, закричали мне спутники. — Это их вожак и самый священный изо всего стада!.. Он очень опасен...

Но я и не думала подходить, а напротив, стала было ретироваться быстрее нежели подошла, когда юноша высокий [200] и стройный словно Гермес среди быков Юпитера, очутился одним прыжком между буйволом и нами. Сложив руки и нагнувшись пред «священною» мордой, он быстро наклонился к уху животного и стал шептать вполголоса никому непонятные слова. Тогда произошло нечто весьма странное, до того странное что если бы факт этот не был мне подтвержден другими, то я сочла бы его за галлюцинацию вследствие множества слышанных мною в эти дни историй и анекдотов об этих священных животных.

Буйвол, при первых словах юного тералли, повернул к нему голову и точно слушал и понимал. Взглянув в нашу сторону, как бы желая осмотреть нас еще внимательнее, он стал кивать головой, испуская короткие, отрывистые будто осмысленные мычания и как бы отвечая на почтительные замечания тералли. Затем бросив на нашу компанию уже равнодушный взгляд, буйвол повернулся к дороге спиной и тихо пошел назад к своему стаду...

Вся эта сцена была до того комична и так сильно напоминала разговор русского мужика с медведем «Михаило Иванычем» на цепи что я чуть было не рассмеялась.

Взглянув на сериозные и немного смущенные лица моих спутниц, я невольно удержалась.

— Видите что я говорю вам правду!... полуторжественно, полубоязливо шепнула мне на ухо девочка лет пятнадцати. — Буйволы и тералли понимают друг друга, они разговаривают между собою как люди.

К моему изумлению, мать не остановила девочку, не сделала никакого замечания. На мой вопросительный, удивленный взгляд, она только ответила как бы тоже с маленьким смущением: — Тодды во всем странное племя... Они родятся и живут среди буйволов. Они дрессируют их годами и действительно можно подумать будто они даже ведут между собою разговоры...

Узнав мистрисс Т*** и ее семейство, женщины вышли на дорогу и окружили нас. Их было пять: одна с ребенком, совершенно голым, не взирая на холодный, дождевой ветер; три молодые и очень красивые, и одна старуха, еще очень благообразная, но за то уж очень грязная. Эта подошла прямо ко мне и спросила, должно быть по-канарезки: [201] кто я такая. Вопроса я конечно не поняла, и поэтому за меня ответила одна из молодых девушек. Но когда мне были переведены как вопрос так и ответ, то последний показался мне чрезвычайно оригинальным, хотя и не очень правдоподобным.

В этом ответе я была представлена публике «чужеземною матерью и любящею дочерью буйволов», по уверению переводчицы. По-видимому это описание успокоило и даже обрадовало грязную старуху, потому что без такой рекомендации, как я узнала после, меня бы и не допустили присутствовать при вечерних обрядах с буйволами. Старуха тотчас же побежала и вероятно передала сведения другому, старшему тералли, который, будучи окружен группой молодых священнодействующих, стоял вдали, в живописной позе, опершись локтем на блестящую черную спину уже знакомого нам буйвола «вожака». Он тотчас же пошел к вам и заговорил с мистрисс С*** которая знала их язык не хуже туземца.

Какой представительный, великолепный старик! Я невольно сравнивала этого аскета гор с такими же аскетами Индусами и мусульманами. Сколько последние кажутся расслабленными, мумиеобразными, столько тералли-Тодда поражал нас здоровьем и силою своего мощного, высокого и крепкого как вековой дуб тела. Седина еле серебрила его бороду, его густые падающие тяжелыми прядями на спину волосы. Прямой как стрела, он подходил к нам в торопясь, и мне казалось будто к нам приближается ожившая, вышедшая из своей рамы фигура Велизарий. При виде этого чудно-живописного гордого старика, глядевшего царем переодетым в рубище, и его шести замечательно мощных и красивых капиллолей, во мне проснулось с новою силой чувство жгучего любопытства, неутолимое желание узнать все что только было возможно о его племени и особенно о его тайнах.

Но то было напрасное и в ту минуту совсем неудовлетворимое желание. Я не говорила даже, как многие из моих европейских знакомых, на их языке. Мне оставалось ждать терпеливо и безропотно, наблюдать и принимать к сведению все что мне будет дозволено увидеть.

В тот вечер я увидела только следующую любопытную церемонию которая повторяется Тоддами ежедневно. [202]

Солнце почти совсем зашло за верхушкой больших деревьев когда Тодды стали готовиться к загону своей священной скотины. Рассыпанные по поляне штук сто буйволов мирно паслись вокруг «вожака», который никогда не оставляет своего наблюдательного поста в центре стада. У всех были привязаны колокольчики к рогам. Но тогда как у других то были медные бубенчики, «вожак» отличался чистым серебром своих колокольчиков и золотою серьгой в ухе.

Церемониал начался тем что стали отделять буйволят от маток и запирать их в отдельные хлева, пристроенные к туэлю, до утра. Затем отворились широкие ворота очень низкой стены, до того низкой что мы с дороги видели все происходившее в туэле. Звеня колокольчиками и погремушками, буйволы стали входить один за другим и устраиваться рядами. То были самцы, а буйволицы ждали очереди, которая приходила для них после. Каждого буйвола подводили к устроенной во дворе цистерне или попросту луже, обмыв его вытирали сухою травой, поили, а затем запирали в тирири.

Но в чем же состоит интерес обрядов? По мере того как буйволы подходят к воротам, миряне обоих полов (то есть около восьмидесяти мущин и дюжины две-три женщин разных возрастов) становятся в два ряда по обе стороны ворот, мущины одесную, а «матери» ошую, а затем все отвешивают по низкому поклону буйволам, каждому поочередно. При этом все делают какие-то непонятные жесты означающие у них глубокое уважение. То же самое делается и для буйволиц. Только, кроме этого, «матерям» приходится класть пред каждою маткой по земному поклону и протягивать ко всякой руку с клочком травы. Счастлива та «мать» от которой главная буйволица удостоит принять лакомый корм! Это считается лучшею приметой.

Убрав и заперев буйволов, мущины принимаются доить буйволиц; женщину животное к себе и не подпустит. Эта священная церемония длится часа два, так как сосуды из древесной коры, наполненные молоком, обносят семь раз вокруг выдоенной самки, и только затем уже они относятся в молочную, особенный домик который содержится в необыкновенной чистоте. Доят одни [203] «посвященные», то есть «каппилоллы», под присмотром главного тералли, или первосвященника.

Когда все молоко выдоено и готово, ворота туэля запираются, и посвященные входят в буйволятник. Тогда, по уверению Баддагов, комната за буйволятником освещается многими лампочками которые горят до утра. Это жилище одних посвященных. Что совершается в этом тайнике до утра, никто не знает, да и нет надежды чтобы кто когда узнал. Тодды презирают деньги; подкупить их, не нуждающихся решительно ни в чем и смотрящих на все чужое, не свое, с полнейшим равнодушием, фактически невозможно. Как весьма верно указано капитаном Гаркнессом и другими прожившими с ними целые годы свидетелями, Тодды бессребреники, в полном смысле этого слова.

(Продолжение следует.)

РАДДА-БАЙ.

Текст воспроизведен по изданию: Загадочные племена. Три месяца на "голубых горах" Мадраса // Русский вестник, № 1. 1885

© текст - Блаватская Е. П. 1885
© сетевая версия - Тhietmar. 2021
©
OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Русский вестник. 1885