МИНАЕВ И. П.

ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ИНДИИ

Матхура.

Матхура, «город богов», был известен уже Птоломею, и он его прозвал таким именем. Город лежит на берегу реки Ямуны между Делги и Агрою, двумя блестящими столицами бывших мусульманских властителей Индии. Агра и Делги с своею прошлою славой, о которой свидетельствуют поныне их мраморные дворцы, мечети, гробницы, совершенно затмевают небольшой городок. Кто хочет видеть восток волшебных сказок, тот пусть едет в Агру; нигде он не увидит такой гробницы, как Таж, такого дворца, как агрский, такой мечети, как моти-мечеть; и нужно видеть Таж, чтобы понять, в каких колосальных размерах на востоке сказывается тщеславие, хотя это, конечно, нисколько не уменьшает художественной красы мавзолея мусульманской императрицы, на постройку которого было затрачено два миллиона фунтов стерлингов. [218] Таж и все редкости Агры и Делги описывались много раз с большим или меньшим искусством. Но и самое лучшее из известных мне описаний не только слабо в сравнении с действительностью, но не подготовляет даже к впечатлению, производимому, например, Тажем в лунную ночь. А Таж не единственная и не высшая краса Агры или Делги: в том и другом городе есть множество других памятников мусульманской роскоши и мусульманского искусства; изобилие и изящество этих памятников обыкновенно на столько поглощает внимание путешественника, что о Матхуре, городе древне-индусском, который мусульмане разрушили и грабили, но не обстраивали, совершенно забывается. Он оригинален, но не блестящ, не поражает фантазии, лежит в стороне, до последнего времени не связан был железною дорогою с Делги и Агрою, и вот почему его объезжают.

I.

Делги и Агра связаны железною дорогой. От станции Хатрос идет боковая линия в Матхуру. Линия эта была открыта только в 1875 году. Я ехал в Матхуру чрез несколько дней после того, как началось движение но новой линии. Наш поезд тронулся со станции Хатрос. Все в нем было оригинально; открытые пассажирские вагоны, подобные тем, в которых возят кладь и дрова; пестрая и шумная толпа пасажиров, исключительно состоящая из туземцев, Индийцев; уже при отправлении поезда их было гораздо более, нежели мест в вагонах; многим пришлось стоять, и они безропотно покорялись своей участи; все были довольны и радостны; говор, смех и крики не умолкали во весь переезд, длившийся часа три с половиною. В вагонах стояли и сидели жители со всех концов Индии; тут были представители всякой страны; из Гузерата, Бомбея, Декана, Бенгалии и т. д. отовсюду ехали поклонники бога Кришны, игривого любовника многочисленных пастушек. Мы двигались медленно, подолгу стояли на каждом полустанке, повсюду забирали новых пассажиров. Мы стояли иногда, поджидая пассажиров, даже замедляли ход в виду опоздавших.

Путь выстроен почти без всяких уклонений прямо от востока на запад и пролегает по тенистой аллее, которая, впрочем, не защищала нас от едкой пыли, столбами поднимавшейся при малейшем ветре. Мы ехали по местности, воспетой древними индийскими поэтами, в октябре, когда в Индии даже песчаные равнины [219] зеленеют, но и в это время страна не казалась роскошно одаренною природою; деревни, у которых приходилось останавливаться, издали казались очень грязными; вблизи, говорят, они еще грязнее. Большинство деревенского населения — жаты и гужары. Около Матхуры общинное владение землею сохранилось в некоторых местах в полной силе; оно называется здесь особым термином bhoyacari, что в приблизительно точном переводе значит: «братский обычай» или «братчина». Совладетели, живущие в одной деревне, обыкновенно производят себя от одного предка и принадлежат одной касте; землею наделяется каждый член общины, то есть, каждый житель деревни есть в то же время землевладелец. Ежегодно они переделяют сызнова свою землю. Подати собирает староста или lumbardar; каждый владелец вносит в казну известную часть дохода с bigha (= 5/8 акра); остальная часть дохода считается его частною собственностью. Новые, посторонние члены в последнее время стали допускаться в такие общины; но община сохранила за собою право противиться и не допускать вступления новых членов. Уверяют, что деревни, в которых удержалась братчина, процветают более нежели те, в которых земли принадлежат одному владельцу и сданы участками в аренду на года.

Поезд остановился мили за полторы от города; так как настоящего моста на Ямуне не успели еще выстроить, то перекинут был временной деревянный. Город тянется мили на полторы по правому берегу реки; вид его с мосту очень красив и оригинален; он расположен на некотором возвышении; вдоль берега тянутся остатки бывшего форта, и ряд ступеней (ghat) спускается к реке; кроме минаретов мечети Жама, из всей массы строений не выдается ни одна башня, ни верхушка храма; отсутствие этих обыкновенных украшений индийских городов придает виду Матхуры некоторую своеобразность. Внутри она еще более отличается от всех индийских городов; правда и в Матхуре множество храмов и часовен; но ни те, ни другие не поражают так, как необыкновенно опрятные и прекрасно вымощенные улицы города. Всюду такая чистота, какую редко увидишь в индийских городах, и какой нет даже в Жайпуре, славящемся правильным построением и широкими улицами.

Матхура — город древний: уже во времена Птоломея о нем слыхивали на западе; но в этом древнем городе все ново; он даже стоит на новом месте и река изменила несколько свое течение; [220] дома, храмы и идолы в храмах, все здесь ново и все как-то блестит и сияет новизной; улицы подметены и гладки как пол; домы выкрашены заново и разукрашены изящною резьбою по камню; этим искусством Матхура поныне славится. Не смотря на эту видимую новизну, у города есть свое длинное прошлое. Когда заговариваешь об истории какого-нибудь индийского города или человека, то невольно приходит на память следующий анекдот, слышанный мною в Бенаресе: Ража Судамапура в Катхияваре искал руки дочери царицы Удайпурской. Дело стало идти на лад, и царица потребовала от искателя его родословную. Ража в свою очередь потребовал свою родословную от придворных певцов; известно, что у каждого ражи есть придворный бард, воспевающий его род, его самого и его деяния. Как ни старались певцы Катхиаварского ражи, более десяти поколений не могли они отыскать в своей памяти; для аристократической невесты такой родословной было мало, и ража настаивал на том, что певцы должны припомнить большее число его предков; а певцы не знали что и начать. Выискался наконец певец мудрый и уладил все дело; доложил этот певец раже: «Молился я Деви (то есть, богине); семь дней постился, ни ел, ни пил, и в осьмой день во сне явилась мне богиня и открыла мне, что род твой, царь, происходит от Ханумана (бог-обезьяна). Хануман, отправляясь в Цейлон, летел чрез океан и сильно вспотел: одна из священных капель упала в воду и была проглочена морским чудовищем. От этого чудовища родился ребенок с хвостом, родоначальник Катхиаварских князей. И все предки твои были с хвостами; твой род лишился этого украшения только в последние, греховные времена!» Катхиаварский ража остался доволен такою генеалогией, наградил мудрого певца и послал свою генеалогию к невесте. Но, увы, царица Удайпурская отклонила искания, приказав сказать Катхиаварскому раже, что Удайпурские царевны не выдаются за потомков обезьяны и аллигатора. — Подобная мифическая история есть и у города Матхуры; любой богомолец явившийся сюда, знает ее твердо, ибо он пришел сюда за тем, чтобы побывать и помолиться во всех тех местах, где бог Кришна родился, играл, отличался, наслаждался с женами, побеждал врагов и т. д. Другой истории города он или не знает, или не признает; даже местные ученые из туземцев не помнят иной истории своего города. А между тем у города было другое прошлое, действительно историческое, и о нем мы начинаем по немногу [221] узнавать, откапывая вещественные памятники древности в курганах, ближайших к городу. Рассматривая находимые здесь статуи, надписи, монеты в связи с известиями буддийских легенд и китайских путешественников, мы можем сделать несколько более или менее точных выводов относительно древней истории Матхуры.

Не подлежит сомнению, что уже в III веке до Р. Х. Матхура была городом большим и цветущим, город и тогда был расположен на берегу реки Ямуны; но Ямуна текла несколько западнее. Им владели в различные времена Греки, Индо-Скифы и какие-то сатрапы с туземными и индийскими именами. В этот период иноземного владычества в городе процветали буддизм и сходное учение жайнов. Еще в VII веке по Р. Х. рядом с брахманизмом здесь держался буддизм. Затем о Матхуре мы ничего не знали до завоевания города мусульманами (XI в.). Издревле Матхура была городом торговым и имела водяное сообщение с Паталитрой или нынешнею Патной. Сюда купцы с севера пригоняли табуны лошадей на продажу; как в городе большом и торговом, в Матхуре жилось, вероятно, весело. Буддийские легенды повествуют о матхурских красавицах, за дорогую цену продававших свои чары, а одна жайнская легенда рассказывает, что встарь, в Матхуре в октябре праздновалось какое-то событие и бывала, в это время пост, но справлялся он очень оригинально: в ночь полнолуния Матхурский царь, забрав с собою всех своих и чужих жен, отправлялся из города поститься в лес: мужья же забранных и уведенных жен не смели выходить из городу.

В 1836 году в Матхуре была сделана первая находка древности; находка эта тотчас же была описана и по счастью уцелела до ныне в Матхуре, в саду у коллектора. Найдена была здесь плита из песчаника с рельефными изображениями; на той и другой стороне плиты представлены сцены, которых теперь не встречаешь в Индии, но они могли иметь место и весьма часто повторяться в городе торговом, куда прихаживали иностранцы с севера, где владели и Греки, и Индо-Скифы. На лицевой стороне изображен пьяный человек; он полулежит на низеньком седалище: с одной стороны его поддерживает женская фигура, с другой — юноша; две маленькие фигуры поддерживают его снизу, за колена. Опьянение выражено с большою точностью, и связываясь во всех деталях, производит очень целостное впечатление: вы [222] видите, как будто гуляка сейчас упадет: голова поникла, губы отвисли, из окоченевших рук выпала чаша и валяется тут же, у ног. По костюму этот гуляка Индеец. На оборотной стороне изображена целая сцена — гулянка в лесу: под тенью дерев расположены четыре фигуры: две женщины и двое мужчин, а у ног их стоят чаши. И тут намерение артиста было изобразить попойку в начале: все еще держатся на ногах. Фигуры как мужчин, так и женщин изображены в индийских костюмах. Ученый Принсеп, описывавший эту находку, предполагал, что плита греческой работы, и что на ее лицевой стороне изображен Силен; предположение совершенно невероятно. Индейцы, вообще народ трезвый и умеренный в наши дни, не были всегда таковым; они пивали и даже воспели в Махабхарате, как их боги и святые мудрецы упивались на богомольях. В Индии был даже «винный праздник» (su achana), когда мужчины и женщины не считали грехом упиваться; Индейцы имеют свои сказания о происхождении крепких напитков. А потому, так как здесь изображены люди в тех же костюмах, в которые Индийцы одеваются поныне, то всего вероятнее предположить, что на плите изображена праздничная сцена из индейской жизни и представлены Индейцы. Гораздо труднее определить, какое было назначение этой плиты. Невероятно, чтоб ею украшался храм или какая-нибудь ступа; она помещалась, конечно, в частном доме, может быть даже, в доме, где продавались крепкие напитки, и куда сходились пировать; здесь она могла составлять часть ограды вокруг веранд или же стоять у входа, на подобие наших вывесок.

В настоящее время только часть древностей, найденных в Матхуре, находится на месте и собрана в саду у коллектора. Многие из находок вывезены в Агрский музей, другие собраны в Аллахабадском музее и даже в Калькуттском; к востоку и юго-востоку от города находятся несколько курганов, не одинаковой величины; в них-то и были найдены матхурские древности, подробно описанные Кеннингэмом и Гроузом (Growse). Хотя число найденных здесь древностей не велико, но многие из надписей на пьедесталах очень важны, не смотря на свою краткость, а некоторые из статуй отличаются изяществом, что и заставило Кеннингэма считать эти статуи за греческие произведения, например, статую, названную им: dancing girl. Предположение это, также как и Присепово о Силене, осталось не доказанным. Танцовщица изображена [223] с необыкновенным изяществом и хотя в позе, несколько напоминающей позу Венеры Милосской, но с индийскими украшениями на голове и руках и у пояса. Это одна из тех небесных плясуней, о которых так много говорится в буддийских «видениях неба»; они плясали не на земле, а на небе в грандиозных чертогах, разукрашенных высокими башнями и хрустальными колоннами, в тех чертогах, где под звуки не умолкающей музыки блаженствовали по смерти добродетельные люди. Изображения таких танцовщиц-богинь ставились буддистами у дверей храмов и у врат оград кругом ступы.

Из надписей на пьедесталах (Найденных в Kankali Tila к юго-западу от города, на месте бывшего жайнского монастыря.) мы узнаем, что уже в последние столетия до Р. Х., в эпоху владычества Индо-Скифов, в Матхуре рядом с буддистами жили и Жайны; этими несомненными данными подтверждаются известия как буддийских, так и жайнских легенд, и доказывается существование жайнской секты в эпоху, близкую с началом распадения буддийской общины на несколько враждебных друг другу сект. В одной жайнской географии, или точнее «Описании святынь», о Матхуре, говорится как о городе святом для Жайнов; здесь, кроме нескольких священных изображений, секта имела священное древо Kalpadruma и необыкновенно великую ступу. Ступа была так великолепна и роскошна, что еретики, не жайны, буддисты и брахманы называли ее своею; но ступа была жайнскою и украшалась громадною статуей жайнского святого. О существовании громадных статуй в Матхуре мы узнаем из раскопок Чаубарского кургана, где найдены были: голова 14 вершков в длину; ступня, большой палец, который имеет 8 вершков в длину; ладонь фут в длину. Жайны, ныне в Индии повсюду называемые сарауги (от скр. сравака, слушатель), немногочисленны в Матхуре. Этой секты главным образом держится каста купеческая (банья). Их религиозные процессии и голые идолы составляют предмет отвращения для правоверных Индусов, и в Делги брахманы добились того, что правительство запретило Жайнам религиозные процессии; это запрещение сильно взволновало всю жайнскую общину: составился адрес, который и был подан deputy commissioner’у. Требуя отмены запрещения, Жайны приводят в доказательство законности своей просьбы [224] подлинные слова королевина манифеста от 1-го ноября 1858 года, в котором между прочим сказано: «We declare it to be our Royal will and pleasure, that none be in anywise favored, none mole sted, or disquieted by reason of their religious faith or observances, but that all shall alike enjoy the equal and impartial protection of the Law». Далее просители говорят, что процессии им не запрещены ни в Бенаресе, ни в Гае, где брахманический элемент гораздо сильнее, нежели в Делги, и даже дозволены в независимых владениях, «где закон и порядок едва утверждены» (where law and order are scarcele established). Адрес, написанный так убедительно, был подан в феврале 1875 года, но еще в октябре того же года запрещение не было отменено, и Жайны в Делги сильно приуныли.

Это столкновение двух сект в XIX веке есть слабое подражание длинному ряду столкновений, раздоров, прений, повторявшихся между буддистами и Жайнами, или между теми и другими с одной стороны и брахманами с другой. О Жайнах буддийские легенды говорят часто и всегда враждебно относятся к этим еретикам, называя их различными именами: голыми, «без уз», то есть, без одеяний. Называя противников такими именами, буддисты имели в виду самую выдающуюся внешнюю особенность жайнской секты. Жайны учат: «Нагота всем людям присуща... нага рождается душа; нага уходит она в другое бытие. Не тот наг, кто хотя и раздет, но в покров нравственности облачен; кто безнравствен и одет, тот наг!» В британской Индии нагие Жайны не встречаются, но и до сих пор жайнские монахи (из секты Дигамбары) вкушают еду, хотя бы даже в чужом доме и на глазах у многих, не иначе как совершенно раздевшись и освободившись от всяких покровов. За исключением этой особенности Жайны очень схожи с буддистами, которых они впрочем сильно презирают и уверяют, что буддисты едят всякого рода мясо, что, конечно, справедливо только относительно непальских. В своих преданиях и монашеских учреждениях Жайны имеют много общего с буддистами. Жайнский монах в своем красном плаще с виду совершенно схож с цейлонским бикшу в желтой чиваре. Но Жайны не терпимы и скрытны, чего никак нельзя сказать о южных буддистах. Имея много общего с буддистами, Жайны в то же время не составляли одного целого с буддийскою общиной; в начале, в древности различия между двумя сектами не могли быть [225] многочисленны или значительны, но их было однако совершенно достаточно для нарушения взаимного согласия между ними. Обе стороны одинаково свидетельствуют, что разлад и вражда существовали в старь между ними. Этот разлад, имевший некогда весьма печальные последствия для той или другой стороны, начинался иногда с детских выходок. В Паталипутре (то есть, в нынешней Патне) во время царя Асоки было много буддистов, а также и еретиков, расхаживавших всюду нагими, не бривших волос, а выдергивавших их, пивших воду из пригоршни и не употреблявших никаких сосудов. Эти еретики, то есть, Жайны, овладели раз статуей Будды и повергли ее к ногам статуи, изображавшей их учителя. Буддисты, узнав об этом, взволновались и подняли крик; донесли о святотатстве царю; Асока, покровительствовавший буддистам, воздвиг гонения на еретиков; он оценил голову Жайна в динар, и произошло великое избиение еретиков. Так рассказывается легенда буддистами; с своей стороны, Жайны также не умалчивают о притеснениях буддистов. Об одном гонении рассказывает Хемачандра в своей истории жайнских патриархов: В городе Жахапури в одно время жило много, как буддистов, так и Жайнов. Царь покровительствовал буддистам, и Жайны были в загоне; но этого было мало буддистам, и они захотели помешать Жайнам совершать служение. Так как при всяком богослужении необходимы цветы, то буддисты уговорили цветочников возвысить цену на цветы; Жайны были богаты и покупали цветы, не смотря на высокую цену. Тут в дело вмешался царь и запретил продавать цветы Жайнам. Раздоры между буддистами и Жайнами, случавшиеся в других городах, весьма естественно могли повторяться в Матхуре, где ступы и храмы тех и других были многочисленны и стояли почти рядом; в Матхуре также, как и в других индийских городах, происходили религиозные препирательства; диспуты интересовали обыкновенно всех горожан я самого царя. Являлся в городе странствующий философ и на перекрестке или на базаре, возжегши факел, посылал вызов местным ученым. Если вызов бывал принят, то назначался день диспута; и в тот день, в назначенный час на арену состязания являлись горожане и царь во главе своего двора. Эти диспуты были одним из местных общественных увеселений, и по сказанию легенд, в них принимали участие и женщины. [226]

На юго-восток от Матхуры, за cantonments, то есть, европейским кварталом, находится курган, прозванный Кённингэмом jail-maund. На этом месте стоял или храм, или ступа значительных размеров. Раскопки обнаружили несколько столбов, на которых находились цифры; цифрами, вероятно, обозначался порядок, в котором стояли столбы, и назначены они были каменщиками в руководство, как их расставлять. На колоннах сохранялись надписи, свидетельствующие, что их приносили в дар отдельные лица; так, например, кругом пьедестала одной колонны вырезано известие о том, когда и кем колонна была принесена в дар; надпись не сохранилась вполне, а из уцелевшей части явствует, что приношение было сделано монастырю, выстроенному «великим царем, царем царей, сыном богов (Индо-Скифом) Хувшикою». Монах, воздвигший столб, закапчивает свою дарственную словами: «Да будет (мой дар) во благо всем существам и духовенству (сапе) четырех стран света». На другом столбе, найденном тут же, какой-то брахман, по фамилии Гажавара, состоявший в каких-то отношениях к сатрапу Саудасу, рассказывает, что он подарил тому же монастырю пруд, колодез и столб. Саудаса, упоминаемый в этой надписи, называется сатрапом; значит, он владел Матхурою, будучи вассалом какого-то царя, имя которого исчезло из надписи; но он имел право бить монету: в Матхуре найдена одна медная монета с его именами. На одной стороне монеты вырезано, кроме имени, свастика, буддийский знак благополучия, крест с загнутыми концами, а на другой стороне представлена женская фигура, которую два слона с двух сторон поливают из хоботов. Тут, очевидно, изображена Мая, мать Будды, в момент омовения, после безболезненных родов. Изображение Маи, матери Будды, было найдено в Матхуре еще в другом месте: около мечети Жаины Кеннингам открыл в 1853 году барельеф, изображающий царицу Маю под деревом Sal. Из этих двух изображений мы можем заключить, что уже до начала нашей эры легенда о чудесном рождении Будды в главных чертах была выработана, то есть, Мая святая, непорочно зачавшая изображалась на монетах, а повесть о безболезненном рождении в лесу, без людской помощи, изображалась в храмах торгового многолюдного города. Барельеф был найден в Katra, там где теперь стоит мечеть Жама, и где при Тавернье еще стоял брахманский великолепный храм, а ранее того — буддийский монастырь. Тут же была найдена статуя Будды, ныне [227] находящаяся в Агрском музее; на пьедестале этой статуи была надпись, в которой значилось, что статуя принесена в дар монастырю, но имени Jaso. Тараната упоминает, что некий брахман Jasika (санскр. форма) выстроил храм в Матхуре; его-то храм, вероятно, прозывался Jaso в народном говоре и стоял на том месте, где был центр старого города, и где последовательно воздвигались брахманский храм и мечеть. Katra, место, о котором сейчас было упомянуто, находится на западной окраине города. В 1650 году здесь еще стоял храм бога Кришны. Тавернье видел его в этом году и подробно описал; в 1669 г. Аурангзэб разрушил храм и на его месте выстроил нынешнюю мечеть; она не отличается красотой и без всяких архитектурных достоинств; здание стоит среди загороди, имеет 804 фут. в длину и 653 фут. в ширину, на двух террасах; нижняя терраса имеет 286 фут. в длину и 268 в ширину; на высоте пяти футов находится другая терраса, меньшая, 172 фут. в длину и 86 фут. в ширину. Место, теперь со всех сторон застроенное незначительными зданиями, не красиво; по преданию, Ямуна текла встарь у подножия террас, на которых возвышался храм, и конечно, совершенно изменяла общий характер местности.

II.

Современный город полон воспоминаний о событиях из жизни бога Кришна; он считается святым, потому что в окрестностях родился Кришна, жил, царствовал и наслаждался. Ежегодно в месяц Bhadon (август-сентябрь), сходятся в Матхуре тысячи Индейцев различных вишнуитских сект. И в день рождения Кришны начинается parikrama или молитвенное обхождение Матхуры и ее окрестностей. С начала XVI века, со времени появления в Матхуре Вишнуитов, здесь нет рощи, нет пруда, которые не были б освящены памятью о каком-нибудь событии из жизни Кришны; богомольцы исхаживают до 140 миль по городу и окрестностям. Иногда какой-нибудь богач устраивает на свой счет Raslila, драматическое представление; разыгрываются сцены из жизни Кришны в тех местах, где приурочила их мифическая история; поют, играют и пляшут в тени тех же рощ, где плясывал бог-пастух с своими пастушками. В Матхуре и в окрестных деревнях есть множество брахманов, мастеров устраивать [228] драматические представления. Эти Ras-dhari не имеют других средств к жизни.

История Кришны совершенно затемнена мифическими подробностями позднего происхождения. Сказания о нем, неизвестно когда начавшиеся, разрослись с усилением Вишнуитов в громадную эпопею. Из первоначального типа великодушного героя Вишнуиты сделали теперь всемогущего бога любви и воспевают его любовные похождения, придавая своим рассказам мистический смысл. В массе легенд, связанных с именем Кришны, есть один цикл, относящийся к его детству, который особенно останавливает на себе внимание европейского читателя, ибо, не смотря на все тривиальные преувеличения, которых так трудно избежать восточному поэту, может быть сближаем с первыми главами Евангелия от св. Матфея. Генеалогия Кришны ведется от матери по восходящей линии; при его рождении происходит избиение младенцев; его родители спасаются бегством, он воспитывается среди пастухов, и пастухам объявляет впервые свою божественную природу. В образах Кришны на коленах у кормилицы заметно сходство с образами Богородицы. Появление всех этих черт в позднейшем индийском эпосе объясняют христианским влиянием; указывают на предание о путешествии св. Фомы в Индию и на занесение св. апостолом в Индию евангелия от св. Матфея; таким образом сказания о детстве Кришны суть ни что иное как неумелая брахманская переделка святого Слова. Против такого объяснения нельзя было бы ничего возразить, если бы предварительно доказали, что до Р. Х. не существовало в Индии ни культа Кришны, ни сказаний о нем, что самое имя его было неизвестно, и что сказания о детстве Кришны начались со времени позднейших вишнуитских пуран. Так как всего этого до сих пор не было сделано, то и объяснение сходства легенд о Кришне с евангельским рассказом путем христианского влияния может пока считаться преждевременным. До сих пор нет положительно верных известий о Матхуре до появления здесь буддизма, который был силен здесь еще в VII веке; Сюан-цзин нашел в Матхуре до трех тысяч буддийских монахов; но вместе с тем он нашел в Матхуре и брахманскую религию. Брахманизм существовал здесь, по всей вероятности, до буддизма, потом одновременно с ним и пережил его до наших времен. О процветании брахманизма в этих местах, а после буддизма мы узнаем из истории [229] мусульманских войн и грабежей. В 1017 году Махмуд-Газневид овладел городом; и храмы были сожжены и срыты; на сотне верблюдов вывезли серебро и золото от поломанных истуканов. Город обстроился затем, но известно, что подвергся еще два раза такой же участи в XV и XVII столетиях.

Из всех этих отрывочных известий можно считать несомненно верным, что брахманизм существовал встарь в Матхуре, начало же теперешних святынь, как в городе, так и в окрестностях, относится к XVI столетию, то есть, после того, как в Вриндабане поселились последователи Бенгальца Чаитании, а в Гокуле другая вишнуитская секта Валлабхачарьев. Оба места находятся в близком расстоянии от Матхуры и первое из них, Вриндабан, примечательно и помимо тех исторических воспоминаний, которые связаны с его именем. Город лежит в шести милях к северу от Матхуры. Дорога туда скучна и пролегает по однообразной местности. Самый город напоминает своею чистотой и правильностью постройки Матхуру; в нем 21,000 жителей и более тысячи храмов. Город быстро разростается и хотя нов с виду, но стоит на месте, исстари считавшемся святым; вишнуиты даже выдумали миф в объяснение его имени, хотя это имя и произошло от vrinda, то же что tulsi, Ocymum sanctum. До поселения последователей Чаитании здесь был непроходимый лес, такой же, какой виднеется до сих пор на противоположном берегу Ямуны, у Bhandir-bon’а: от леса и произошло имя города — «лес из vrinda».

Замечательнейший храм здесь, и может быть, даже во всей северной Индии выстроен был в царствование Акбара. Храм этот, называемый храмом Гобинд-девы, построен в виде креста; срединное пространство имеет сто футов в длину и столько же поперек. Над ним возвышается купол, четыре конца креста прикрыты сводами, толщина стен почти всюду не менее десяти футов, перерезаны на два этажа, при чем верхний есть совершенно правильный triforium; по внутренней лестнице в стене поднимаешься на верх. Вход в срединное пространство с востока; на западной стороне, между двух нишей и под роскошным скульптурным навесом, есть ход в хор, комнату футов двадцать в длину; за ней находится garbliagriha, то есть, sacrarium, с двумя боковыми приделами; все три отдела одинаковых размеров с хором; высокие купола прикрывают четыре отдела. Говорят, что прежде над куполами возвышались башни; их было пять над куполом [230] срединного пространства, и четыре над четырьмя отделениями к западу. При нападении Аурангзеба они были снесены, а sacrarium срыт; в настоящее время его заменяет другой, грубо построенный из кирпичей, в котором стоят изображения Кришны, Чаитаньи и его ученика Нитьянанды. Под юго-западным пределом есть подземная часовня; она посвящена богини Patal-Devi, и говорят, что это древнейшая вишнуитская часовня в городе. Храм выстроен из красного песчаника; его высокие купола, строгая простота и живописная комбинация вертикальных и горизонтальных линий, красивые высокие окна производят очень приятное и сильное впечатление. Я видел его в то время, когда он реставрировался, а потому не мог вполне оценить красоты извне.

Храм был выстроен в 1590 году, на средства предка нынешнего Жайпурского ражи; но уже при Аурангзебе величественное здание сильно пострадало — один только образ Кришны успели вывезти в Жайнуры. До 1873 г. храм стоял таким, каким оставил его Аурангзеб; по стенам стали рости деревья, и нет сомнения, что в несколько лет он развалился бы совершенно. Теперь, благодаря вмешательству английского правительства, храм реставрируется на деньги, пожертвованные Жайпурским ражою; для полной реставрации потребна громадная сумма, свыше ста тысяч рупи или более семидесяти пяти тысяч рублей. Храм имеет свои собственные доходы с довольно значительной поземельной собственности в Алваре, Жайпуре и в городе Вриндабане, но все эти деньги поглощаются на содержание нового храма, воздвигнутого под тем же именем, рядом со старым.

В Вриндабане есть еще несколько больших храмов; но они поражают не столько своею красотою, сколько суммами денег, затраченными на их постройку; так прямо против сейчас написанного храма стоит храм, выстроенный банкирами, братьями Гобин-дасом и Радха Кришаком; на его построение было затрачено 45 лакхов рупи. Каждый лакх равняется семидесяти пяти тысячам рублей. Ежегодная поддержка храма стоит пятьдесят семь тысяч рупи; из этих денег более половины тридцать тысяч рупи, истрачивается на кормление священнодействующих и богомольцев. Доход этого храма свыше лакха рупи.

Из других окрестностей Матхуры я был только в двух — в Гокуле и Махабане. Гокул лежит на противоположном берегу; огромные лодки перевозят туда богомольцев; лодки с сотнями [231] странников беспрестанно отчаливают; переправа свершается очень медленно, при неумолкаемых воззваниях народа к реке: «Ямунажи, Яыуна-жи!» Город издали кажется красивым, но разочарование начинается при приближении к противоположному берегу и вполне наступает, как только взойдешь в узенькие, пыльные, потоками дождя изрытые улицы. В городе нет ничего любопытного; его дома не красивы и грязны; храмов много, но все они новы и не отличаются красотою. Множество странников богомольцев встречается тут во всякое время года; они снуют по улицам, толпятся в храмах, бродят по базару. Местные жители очень не дружелюбно посматривают на Европейца и даже неохотно подпускают его к храмам.

От Гокула до Махабана не более мили; дорога идет в гору по печальнейшей местности. В небольшом расстоянии от города, на берегу Ямуны стоит ассикхамба, то есть, восемьдесят столбов, или дворец Нанды, воспитателя Кришны, мужа его кормилицы. Судя по стилю колонн, здание это должно быть отнесено к IX или X веку. Колонны расположены пятью рядами, по семнадцати в ряду, открытая с трех сторон колоннада имеет совершенно плоскую кровлю. Небольшое изображение будды находится на внутренней стене. Сюда являются матери для свершения обряда очищения, на шестой день после родов. Ассикхамба не считается храмом, а потому осматривать здание можно без всяких затруднений. В день рождения Кришны сюда собираются массы богомольцев на поклонение выставляемой здесь колыбели бога и изображению его кормилицы. Махабан был разрушен Махмудом Газневидом и с тех пор нисколько не оправился и не обстроился. Его храмы не значительны, и все постройки грязны и безвкусны. Хотя Махабан и значит «великий лес», но окрестность примечательна именно отсутствием растительности. Весьма вероятно, что Махабан есть древний город Clisobora, упоминаемый Аррианом и Плинием; около Ассикхамбы, говорят, находили буддийские идолы, что, конечно, указывает на древность местности.

III.

В Вриндабане и Гокуле живут и имеют свои храмы две первенствующие секты вишнуитские. Поклонники бога Вишну дробятся на множество сект и подразделений, и хотя весьма часто держатся диаметрально противоположных учений, но все носят общее [232] название «Вайшнава» (вишнуиты или поклонники бога Вишну), оттого что все признают за главное божество Вишну, что однако же не исключает различий как в форме, так и в предмете культа. Начало этих сект очень позднее; ранее XI столетия нет следов их самостоятельного существования; наиболее же распространенные и наиболее живучие, как например, последователи Чайтаньи или Валлабхачарья явились даже только в XVI веке. Но учение и стремления позднейших индийских реформаторов были не более как видоизмененными попытками идти по тому же пути и к той же цели, по которому шли, и к каковой стремились более древние индейские реформаторы; несомненно, что Чайтанья в своих реформатских замыслах во многом сходится с Буддой, а потому в известном смысле современные вишнуитские теологи и правы, утверждая, что их «sampradaya (слово значит и церковь, и секта) безначальна, ибо ведет свое начало от Бога, который безначален».

Из двух сект, о которых я намерен теперь сказать несколько слов, последователи Чайтании имеют свои главнейшие храмы в Вриндабане; сюда они являются на богомолье, родина же их главным образом — Бенгалия, где поклонников Чайтаньи насчитывают до десяти миллионов; в Бенгалии же родился Чайтанья (1485-1527 гг.). Город Надия (в старину Навадвипа), место его родины, до сих пор считается индейским Оксфордом. Он был основан в 1063 году и считался столицею Бенгалии до 1203 года; слава его местных ученых и коллегия (толь) пережили политическое значение города, и в наше время от Лагора до Калькутты высоко уважается тот пандит, который учился в Надии, в городке, лежащем в глуши, вдали от железной дороги. В его коллегиях встречаются и старцы, и юноши, ученики с противоположных концов Индии, из Лагора, из Декана, из Пури. Здесь удержались еще до наших дней многие старинные порядки; например, студенты не имеют печатанных книг, а изучаемое сочинение должны сами списывать. Учатся по долгу; выбравший своею специальностью «законы» (smriti), должен проучиться этому в коллегии по крайней мере лет восемь; а срок для изучения логики определяется в десять лет. Ваканции здесь длинны и часты; в это свободное время студенты бродят по окрестностям и живут милостынею. Но этот обычай выводится в настоящее время, также точно, как и другой, столь же древний; в прежнее время пандит [233] учитель не только учил, но кормил, одевал, отводил квартиру ученикам, и все это делалось безвозмездно. Его наградою была слава как учителя, обеспечивающая ему приглашения на религиозные церемонии и подарки в это время от соседних помещиков; в наши дни пандиты даром только отводят квартиры ученикам; за все остальное требуют платы. Плата эта, конечно, ничтожна; живут студенты чуть не под открытым небом, в глиняных мазанках, теснящихся кругом аудитории, высокой платформы, едва прикрытой с трех сторон и совершенно открытой с четвертой.

В этом-то ученом городе в конце XV столетия и родился в брахманской семье Чайтанья; по обычаю страны, он женился рано и до двадцати четырех лет прожил семьянином; затем сделался вайраги, то есть, оставил дом, принял обеты воздержания и целомудрия и стал бродить по богомольям; шесть лет он провел в странствиях, переходя из Матхуры в Жаганнат; к этому времени относится начало его проповеднической деятельности, продолжавшейся до конца его жизни (1527 г.). От Чаитании не осталось никаких литературных произведений, а об его проповеднической деятельности и учении мы узнаем из писания его непосредственных учеников. Чайтанья проповедывал «веру» в бога Кришну, бога сущего и верховного, причину всех причин, безначального и бесконечного, не умаляющегося, не возрастающего, не преходящего, творца, охранителя и разрушителя мира, для спасения людей по временам рождающегося между ними; спастись можно, только уверовав в Кришну. Последователям он предписывал: «Веруйте и славьте Кришну, и будете спасены». Обязанности были немногосложны: требовалось, чтобы вера росла, крепла в сердце, развиваясь постепенно от спокойной уверенности в бытие бога до рабского отношения к богу; и переходя затем в дружбу и любовь к богу, вира завершала свое развитие, становясь страстью. «Слава Кришне! Слава Кришне! Слава Кришне! и только! В наш век (буквально в период Кали) иного спасения нет, нет и нет!». Так славят бога поклонники Чаитаньи. Его проповедь сопровождалась громадным успехом; в короткое время число поклонников возросло до значительной цифры; старцы и юноши шли за ним в след, увлекаемые его экстазом. Рассказывают, что ни одна проповедь не обходилась без pranapralap. С Чаитаньи делались конвульсии, и он впадал в забытье; в продолжение целых часов он, оставаясь нечувствительным ко всему окружающему, лежал восклицая время [234] от времени: «Кришна! Кришна!» Рассказы о мистических видениях, бывших ему в это время, действуя на фантазию толпы, увлекали ее за ним, и эта болезнь, как зараза, распространилась между его учениками. За ним шли многие, ибо вера доступна каждому, и он не отворачивался ни от кого, принимая в число своих учеников Индейцев всех каст и мусульман. «Милосердие божье не разбирает ни рода, ни семьи! Чандал (то есть, низшей касты человек), в ком грех рождения огнем пречистой веры уничтожен, прославлен мудрым... Не раб, кто в Господа верует, тот Господом превозвышен...» Таковые и подобные изречения приводятся учениками Чаитаньи, как его собственные слова. Он установил особый обычай: его поклонники вкушали жертвенные приношения Богу (prasad) все вместе без различия каст и происхождения. Современные вишнуиты не держатся этого обычая и также исключительны в своих воззрениях на касты, как и прочие Индусы. Они допускают в свою секту все касты, но равенство остается теоретическою аксиомой; брахман вишнуит ни за что не поест вместе с мусульманином и хотя твердит: «Не тот, кто изучил четыре веды, мой поклонник! Мне милее чандак, верующий в меня! Ему даруй и от него приемли! Сей должен быть чтим, также — как и я!» Но при этом брахман вишнуит не приймет воды из рук европейца. Сделав из Чаитаньи аватару Кришны, его последователи развили учение о значении гуру (учителя) до уродства. Их учителя суть потомки Чаитаньи; от них поклонник получает мантру и становится членом секты, делается вайшкава; как бы он ни веровал, но без мантры ему грозят муки ада; мантру же (то есть, мистические слова: kliug, кришна!) может сообщить только гуру, потомок Чаитаньи. Отсюда значение учителей: и эта секта подобно всем вишнуитам утверждает: «Сперва почти учителя, а потом Кришну! Коль Кришна разгневается, учитель спасет; никому не спасти, коль учитель разгневается!» И каждый поклонник принадлежит всецело учителю, передает учителю и себя, и все свое.

Значение учителя, понимаемое в таких широких, почти что безграничных размерах, на практике может доходить до безобразнейших явлений, и новейшая история секты Махараджей или Валлабхачарьев доказала это вполне. Учение этой секты известно очень неудовлетворительно, впрочем не по недостатку письменных источников — Валлабхачары имеют громадную литературу, а потому что сектанты, как бы чувствуя уродливость некоторых из своих учений, [235] тщательно скрывают от посторонних глаз свою письменность; с большим трудом можно достать кое-какие более невинные и менее значительные памятники. Случившийся несколько лет тому назад в среде секты скандал повел к процессу, во время которого разоблачены были многие из тайных и тщательно скрываемых учений Валлабхачарьев. Основатель этой секты Валлабхачарья, сын брахмана из Телинганы, был современником Чайтаны (1479-1531 гг.) и родился в северной Индии около Бенареса, в глухой местности, во время бегства родителей от преследования мусульман. Воспитывался в Гокуле и говорят был очень учен; проведя всю жизнь в странствиях и в проповеди культа младенца Кришны (Bal-gopal), он не был аскетом и не увлекал за собою примером строгой, постнической жизни и восторженным словом о спасении чрез веру в милосердого бога. Свое учение он назвал pushti marga, «путем к процветанию», и его потомки, наследственные учителя секты, развили это учение до крайних пределов возможного.

Основной догмат, на котором построено все учение секты, есть «единение с богом» (Brahma sambandha); сам Валлабхачарья излагает его так: «1. В глубокую ночь, одиннадцатого числа первой половины месяца cravana, во очию мне Господом реченное, дословно передаю: 2. От единения с Господом исчезнет грех тела и души у всякого... 3. Без этого откровения не исчезнет грех!...» Единение же с богом есть, по учению этой секты, передача себя и всего того, что считаешь своим, Господу, или же — что по их понятиям одно и то же — учителю. Ибо не только об учителе Валлабхачарье они говорят, что «для вящего единения с собою свой лик Господь объявил на земле», но и все его потомки, нынешние Махараджи, учителя секты, суть то же, что и он: «земли желанная краса, асуров (то есть, их учений демонических) порицания, причина достижения блаженства, огонь на сожжение грехов!» На практике этот догмат выражается следующими двумя обрядами, обязательными для каждого члена секты: когда ребенок достигает двух-трех лет, он приносится к махараже или учителю, который дарует ему первую молитву: «Кришна мое убежище! и повязывает на шею снурок из tulsi (ocymum sanctum). Этим заканчивается церемония, составляющая только предварительное посвящение, когда мальчик достигает одиннадцати или двенадцати лет, тогда на ступает время для samarpana, то есть, полного посвящения себя Кришне или его инкарнации, учителю. Обряд этот обязателен [236] и для женщин: они подвергаются ему перед вступлением в брак. «Единение с Господом» есть точное и неуклонное исполнение слов молитвы, полученной при втором, полном посвящении. Эту молитву верующий должен повторять ежедневно, несколько раз; слова ее следующие: «Ом! Сри Кришна мое убежище! Истомленный безмерными муками и страданиями, происходящими от тысячелетиями измеряемой разлуки с Кришной, я посвящаю Господу Кришне тело, чувство, дыхание, сердце с его способностями, жену, дом, достояние и себя. Я есмь твой раб, о Кришна!» Приняв это посвящение, человек становится полным членом секты, и на него налагается ряд обязанностей в отношении к живому представителю бога на земле, вполне отожествляемому с небесным.

Махараже служат как богу, припадая к его стопам; прах из-под его ног едят; вода от его омовения считается целебною; остатки его пищи, изжеванный им бетель принимаются и вкушаются как святыня. Прикосновение его ноги к груди умирающего, освобождает от греха; тысячи рупий платятся за таковую милость учителя. Может показаться странным и невероятным, что махаражи, люди по большей части очень невежественные до сих пор сумели удержать такую власть над своими адептами. Их значение нисколько не уменьшается; и по прежнему эти богатые и развращенные потомки Валлабхачарья суть полновластные заправители дел секты. В действительности имущество и семья сектаторов принадлежат учителям, и бывали очень гнусные злоупотребления наивною верою невежественных поклонников. Махаража не есть лицо духовное; он женат, семьянин и вполне принадлежит жизни, не отказался ни от житейских удовольствий, ни от преследования житейских целей Он весьма часто занимается торговлей, и благодаря своему исключительному положению, всегда очень богат; источник его доходов неиссякаем: это laga или пошлина на все товары, продаваемые сектаторами; некоторые из учителей произвольно возвышают эту пошлину, и все-таки верующие безропотно оплачивают ее.

Секта распространена главным образом в Гузерате и в Бомбее, среди торгового и зажиточного класса, в таких местах Индии, к которым название захолустья вовсе не приложимо, и до сих пор она живуча и многочисленна.

И. Минаев.

Текст воспроизведен по изданию: В Бихаре (Из путешествия по Индии) // Журнал министерства народного просвещения, № 11. 1876

© текст - Минаев И. П. 1876
© сетевая версия - Тhietmar. 2023
©
OCR - Иванов А. 2023
© дизайн - Войтехович А. 2001
© ЖМНП. 1876