МИНАЕВ И. П.

В БИХАРЕ

(ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ИНДИИ).

I.

В конце февраля 1875 г., отправляясь в Непал, я хотел побывать в Бихаре или древней Магаде. Меня интересовала эта провинция своими разнообразными древностями, а также как место святое, имеющее по ныне не малое значение в жизни Индуса. Здесь стоит Гая, и правоверные Индусы говорят, счастлив тот, кто в Ганге купался, в Праяге (то есть, Аллахабаде) постригся, в Бенаресе умер, и для кого в Гае свершилось craddha или поминальная жертва. Ежегодно, во всякое время года тысячи пилигримов стекаются в Гаю. Идут туда люди всех каст, из всех мест Индии, люди достаточные и люди бедные. Всякому желательно свершить craddha, то есть, помянуть дедов в месте святом, там, где показывают след бога Вишну. В Бихаре, кроме того, родился буддизм, здесь он процветал в продолжение многих столетий, и здесь же до сих пор существует священное древо Бо (Ficus religiona), главная святыня для буддистов всех стран и всех сект. Поныне на поклонение этому дереву являются буддисты с севера из Тибета и Непала, с юга и юговостока, из Цейлона, Бирмы и Сиама. Но Бихар считают святою землею не одни буддисты, изгнанные из Индии; сюда стекаются на богомолье не только правоверные Индусы всех сект; здесь и Жаины имеют свои храмы и святыни, даже у мусульман здесь есть свои священные гробницы. Эта страна, где буддисты отыскали центр земли, по справедливости славится картинностью местоположения, но вместе с тем бедностью и неплодородием; в некоторых местах [2] сбирается одна только жатва, и год тому назад жители сильно пострадали от голода.

Я выехал из Калькутты по железной дороге и на другой день рано утром был на станции Бактиарпур, откуда должно было начаться мое странствование по Бихару. Для дальнейшего следования к югу, в глубь страны, нужно было заменить вагон паланкином; в город Бихар иначе как этим способом нельзя было попасть. Мы двигались целый день по местности далеко не живописной, почти что по тому самому пути, которому следовал полторы тысячи лет тому назад китайский богомолец Фа-сян; но голые поляны далеко не напоминали собою его поэтического описания Магадской страны. Первое впечатление в стране, колыбели буддизма, было не в ее пользу: жара, пыль, однообразная выжженная солнцем равнина, кое-где вдали по горизонту тощие пальмы, бедность и грязь по изредка попадавшимся деревенькам, — все это далеко было не то, что говорилось встарь о Магаде, о ее обилии, о многолюдных ее городах и богатых жителях. Лишь поздно вечером мы добрались до города Бихара. В городе в то время не жило ни одного Европейца, и меня приютил у себя во флигеле один Бенгалец (Deputy Magistrate). Одну из комнат отведенного мне помещения украшал столб, высеченный из песчаника с надписью царя Скандагупты; к сожалению, столб этот был врыт в землю в обратном положении, и часть надписи неизвестно для чего сточена. Уже по одному этому столбу можно было подозревать о том, чем богат город Бихар. Имя города (от скр. vihara, монастырь), значащее собственно «монастырь-город», указывает на то, что здесь когда-то были буддисты, стоял буддийский город, и действительно, из мусульманских источников нам известно, что когда Мохамед-Бахтиар взял приступом город, он нашел в нем множество бритых брахманов (то есть, буддийских монахов), храмы, полные идолов, и в обширном медресе неверных — великое множество книг. Всего этого не пощадил завоеватель: жестоко перерезав жителей, он разрушил храмы, сжег книги и истребил идолов. Но как ни старались мусульмане уничтожить все относящееся к религии неверных, они не сумели однако же вполне стереть памяти о ней. Неизвестно, какой именно город в древности стоял на месте теперешнего Бихара. Массы находимых здесь остатков из отдаленной, до-мусульманской эпохи свидетельствуют, что некогда здесь стоял большой и блестящий город. Он был, вероятно, [3] расположен на берегу реки Панчана, которая в настоящее время в жаркую весну совершенно высыхает, и окружен толстыми стенами, до сих пор в иных местах хорошо сохранившимися. Многое из древних буддийских храмов мусульмане перенесли, как украшения, в свои мечети и на свои гробницы. В тех и других местах весьма часто находят столбы, карнизы и даже изуродованных буддийских идолов. Теперешний Бихар, как город, ни чем не замечателен и не любопытен; улицы как в большей части городов Индии узки, нечисты и очень плохо вымощены, базар бедный и от других улиц отличается только тем, что еще хуже вымощен, да несколько подлиннее. В этом городе, обиженном судьбой и составляющем совершенное захолустье, есть однако же замечательное, хотя и небольшое собрание древностей. История этого местного музея, совершенно заброшенного, такова: несколько лет тому назад здесь был Deputy Magistrate из Англичан, человек хотя и без больших сведений и без надлежащей подготовки, но великий энтузиаст. Он делал раскопки на свой счет и все, что не находил кругом в окрестностях, все стаскивал в Бихар, в свой дом. Так продолжалось несколько лет; древностей накопилось изрядно; при его усердии к собиранию, неизвестно до каких размеров разросся бы музей любителя археолога; но вдруг среди этой вполне полезной деятельности молва стала обвинять английского чиновника в тяжком уголовном преступлении; улик было много, и чувствуя себя виновным, археолог заблагорассудил бежать из Индии, неизвестно куда. Перед этим он успел однако же все собранные древности вручить на хранение своему преемнику, настоящему Deputy Magistrate. Когда правительство стало требовать их выдачи, сей последний отказался передать древности, утверждая, что они составляют частную собственность бежавшего обвиняемого, но не осужденного преступника. Так на этом дело и остановилось; самое собрание от этого много проиграло. Помещено оно дурно, да и в захолустье, а благодаря тому, что связано с опозоренным именем, вероятно, еще долго ни один Англичанин не захочет обратить на него надлежащего внимания, что очень жалко. В этом собрании есть и надписи, и барельефы, и колонны, и статуи, и т. д. Многое весьма любопытно и заслуживало бы лучшего призора и обнародования в фотографических снимках. В настоящее время все вещи сложены в саду и таким образом подвергаются влиянию изменяющейся погоды; мокнут под дождем, [4] пылятся и мало по малу гибнут в жаркую погоду, пройдет еще несколько лет, и нет сомнения, многое из собрания будет на всегда утрачено для науки. Уже теперь множество вещей разбито, и куски статуй, даже целые предметы растаскиваются и исчезают. Все предметы музея собраны в Бихаре и принадлежат к позднейшей эпохе буддизма, к эпохе сильного развития мифологии; но это нисколько не уменьшает их ценности; с помощью этих образов, а еще более по прочтении подписей, является некоторая возможность определить, как долго буддизм держался в Бихаре, и каким он был в последнее время своего существования в Индии. В художественном отношении все собрание далеко уступает таковым же предметам, находимым в Пенжабе и собранным в Лагорском музее. Убежавший собиратель оставил подробный каталог всем предметам, которого однако же нет теперь в Бихаре, и это очень важная утрата; самое описание предметов, конечно, может быть вновь составлено, но никто здесь, в настоящее время, не знает, какой предмет откуда вывезен, или где, в каком положении он был найден.

Но музей этот составляет не более, как временную и совершенно случайную красу города. Пройдет еще несколько лет, опозоренное имя собирателя станет забываться, на самое собрание обратят большее внимание, и так или иначе его должны будут перенести в другое место; к тому времени, нужно надеяться, отстроится окончательно тот роскошный караван-сарай, который в мое время начали только воздвигать на деньги, пожертвованные одним местным землевладельцем, и таким образом Бихару будет чем похвастать и после отнятия у города музея древностей. Да, никогда не отнимутся у города Бихара его окрестности, замечательные по богатству доставляемого ими археологического материала и живописным местоположением.

В Индии, внутри страны, вдали от железных и больших дорог, обыкновенно путешествуют в паланкине на людских плечах; лошадей не всюду можно достать, да и не всегда удобно проехать несколько часов под вертикально падающими лучами солнца; часов в десять солнце начинает сильно жечь, даже в декабре или январе, то есть, в средине холодного сезона, позднее жара делается еще томительнее. В Бихаре плата носильщикам не высока и установлена местными властями во избежание всяких пререканий между путешественником и носильщиками: впрочем, [5] носильщики так мало требовательны, что ничтожный бакшиш удовлетворяет их вполне, и за него они готовы на лишнюю услугу. Проходят они в час от трех до четырех миль; и чем больше носильщиков, тем скорее свершается передвижение. На малом расстоянии для одного путешественника вполне достаточно четырех или шести человек. Туземцы весьма часто пускаются и в дальний путь с небольшим количеством носильщиков; Европейцу, если бы даже он и захотел так путешествовать, никогда это не удастся. Путешествие в паланкине имеет много неудобств, хотя и неутомительно. В жаркое время в паланкине душно и пыльно, двигаешься не быстро, и притом очень мало видишь окружающей местности; читать в паланкине можно, но с великим трудом.

В Бихаре не было выбора, и осматривать окрестности без лишней траты времени можно только в паланкине. Так я и сделал. В шести милях от города к юго-востоку лежит деревенька Баргаон, около которой есть несколько значительных искусственных прудов и ряд курганов, бывших буддийских ступ. Прежде нежели археологи принялись здесь за раскопки, жители окрестных деревень нещадно попользовались и древним материалом, и вымершею святынею. Из кирпичей, песчаника строились дома, иногда трехэтажные; земля кругом пахалась, и всякая древность, находимая при этом, ежели она оказывалась на что-либо годною, пускалась в дело; притолки, карнизы, столбы стаскивались в дома, старые идолы окрещивались новыми именами и становились предметами почитания. Таковая эксплуатация древностей продолжается до сих пор, но благодаря раскопкам Кеннингэма и Бродлея, много спасено и вывезено из Баргаона, а самые развалины были описаны, найдено древнее имя Баргаона.

В Баргаоне были отысканы два священные изображения (богини Vagesvari и Ashta-Sakti), и из надписей на них явствует, что еще в X веке (а может быть, и гораздо позднее) это место называлось Наланда. С этим именем связана история буддийской учености позднейших времен; на месте теперешней деревеньки стоял обширный и знаменитый монастырь, возникший, вероятно, между V и VII веком по Р. Х., хотя самое место считалось священным гораздо ранее, ибо тут родился и умер Сарипутра, один из первых и любимых учеников Гаутамы; но Фасянь, посетивший Баргаон или Наланду в V веке, не упоминает еще о монастыре, а говорит только о ступе, воздвигнутой на том [6] самом месте, где умер Сарипутра. Чрез двести с небольшим лет здесь жил и учился другой китайский путешественник: Сюан-цзан нашел Наланду в полном блеске. Наланда была в то время и в продолжение нескольких столетий затем местом молитвы и рассадником учености. В этом месте основалось нечто подобное нашим университетам; рядом со ста осьмью храмами здесь было столько же школ, содержавшихся на приношения от царей и богатых людей. Тараната упоминает об одном царе, пожертвовавшем на школы Наланды сто кувшинов золота; другой царь завел здесь библиотеку, в которой было громадное количество рукописей: говорят, триста двадцать миллионов слогов были написаны на них. В Наланду не только приходили учиться, но являлись также еретические учителя оспаривать догматы и философские положения буддистов. При Арьясанге что ни день, то был диспут. Наланда стал процветать вместе с развитием Махаяны; как ни далеко от нас это время, но многие из тогдашних порядков учебно-монастырской жизни живы в современной Индии. Перед отъездом в Бихар мне случилось побывать в Somnagar’е. Здесь на высоком берегу Ганга, в виду и прямо против французского города Чандернагора, ража Тагор воздвиг до шестнадцати храмов и завел школу, устроил нечто в роде маленького монастыря университета Наланда. Храмы, школы, профессора, студенты содержатся на его счет. Большинство храмов посвящены Сиве, и только два составляют исключение: один посвящен богине Кали, и кроме того, есть храм бога Кришны. Сам ража Тагор не принадлежит к секте Вишнуитов, хотя и воздвиг храм богу Кришне; между его разнообразным движимым имуществом нашелся богатый идол Кришны с супругой и это было поводом к постройке шестнадцатого храма. Все храмы выстроены в ряд на берегу Ганга; за ними возвышается здание, где читаются лекции и живут ученики В школе изучается исключительно брахманская мудрость и все студенты брахманы. Кроме книг священных, философских, граматических, здесь однако читают и комментируют и поэтические произведения; также точно и в Наланде отцы-отшельники не только умели философствовать о пустоте, вызывать духов, но и писывали рассуждения о мимике, танцах и музыке. Здание, в котором читаются лекции, напоминает несколько планы буддийских монастырских построек. Средину здания занимает обширная зала; К ней с двух сторон примыкают маленькие аудитории, в [7] которых собственно читаются лекции. Профессор и ученики сидят на полу, на разостланных циновках; учеников у каждого профессора не много, человек пять-шесть, и всех их считается в школе не более пятидесяти. Мне сопутствовал один известный профессор философии из Калькутского университета; перед таким знаменитым посетителем и профессора, и студенты весьма естественно желали отличиться и показать товар лицом; в одной аудитории местный профессор логики (nyaya) затеял было даже диспут; по поводу одного места разбиравшейся книги он стал доказывать бытие Isvar’ы (то есть, Бога); вмешался профессор из столичного университета, и к сожалению, провинциал был побит, впрочем, после долгих прений, продолжавшихся чуть ли не целый час. Для житья студентам отведено особенное здание; у каждого есть своя маленькая спальня; все спальни очень чисты, и во всех полное отсутствие всякой мебели; цыновка и подушка — вот и все, что требуется для комфорта местного студента. Все они стипендиаты и получают, кроме квартиры и книг, от четырех до пяти рупи в месяц (то есть, от 8 до 10 шилингов). Жалование профессорам также умеренно: есть такие, которые получают от шестнадцати до двадцати рупи в месяц; пятьдесят рупи получает только один, именно профессор логики. Плата эта не покажется слишком низкою, если принять в расчет, как мало туземец может тратить в Индии на свое помещение, одежду и еду. Все потребности Европейца не существуют для него; он живет по своему и тратит баснословно мало. В Наланде было такое же учреждение в более широких размерах, и притом не брахманское, а буддийское. Там было большее число как храмов, так и коллегий; но учились но тому же методу, как и ныне в туземных школах; диспутировали также, как и поныне препираются туземные диалектики.

В то отдаленное от нас время в Наланде было, конечно, гораздо более материальных средств, нежели в современных нам подобных учреждениях. Вместе с тем и в среде учащих было гораздо более творческой силы. Не подлежит никакому сомнению, что здесь именно выработалась окончательно та религиозная система, которая до сих пор крепко держится в Непале, Тибете, Китае и Монголии. Долгое время Наландский буддийский университет был центром буддийской учености, и до сих пор нет верных известий об его окончательном разрушении; известно только, что Баланда разрушался и возобновлялся несколько раз; враги не щадили ни [8] его внешнего благолепия, ни его ученых средств; разрушали храмы и другие здания, сжигали библиотеки, разгоняли ученых отшельников. Разрушали Наланду не только войска еретических царей, нападавших на Магаду: университет Наландский поджигали учителя враждебных сект. И это повторялось не раз в течение многих столетий его существования. Мы знаем, например, что раз в Наланде происходило освящение нового храма, воздвигнутого частною благотворительностью. Собралось множество народу, и монахи угощали гостей; в числе гостей было два нищих не буддиста; срамаперы, то есть, ученики-послушники, вздумали над ними подшутить; они облили гостей помоями, ущемили их в дверях и натравили на них собак; разгневанные нищие отмстили за себя; они подожгли монастырь; погорели храмы, школы, кумиры; сгорело и книгохранилище. То было однако же не окончательное разрушение монастыря; после того он возродился, и история знает, что не раз он подвергался нападениям; поэтому, нисколько не удивительно, что в настоящее время в Баргаоне, на месте прежнего Наландского университета, осталось очень не много от прежнего великолепия; над уничтожением древностей потрудилось не только время, но и люди, ибо Индейцы не умеют ценить древности, не смотря на консервативность своего народного характера.

Развалины Наланды лежат на юго-запад от деревеньки Баргаон; когда начинаешь приближаться к деревне с северо-востока, то не вид развалин бросается в глаза — так они незначительны, — а искусственные озера, окружающие их. Первое озеро, с которого я начал обзор развалин, называется Dirghara Pokhar; оно находится на северо-восток от деревни; с востока на запад оно простирается по крайней мере на милю, и на четверть мили с севера на юг; кругом его осеняет прекрасная роща дерев манго. Несколько южнее, к востоку от развалин находится другое озеро Pansokar-Pokhar, почти таких же размеров, как и сейчас упомянутое. На юг от развалин лежит третье большое озеро Indra pokhar. Несколько меньших озер виднеются кругом развалин в разных сторонах. Все эти озера искусственные, и о них уже говорит Сюан-цзан (VII в. по Р. Х.); в его время они были покрыты лоту сами, и тенистые сады тянулись по тем местам, где теперь среди ровных рисовых полей, от севера к югу, виден ряд курганов. Обилие воды и тени не составляет в полуденном климате только роскошь; то и другое заводится не только ради [9] красы, но и как предметы первой потребности; южанин сознает это вполне и вполне умеет ценить красу тени и воды. Здесь, среди обилия воды и тенистой прохлады рассеяны были высокие башни, разукрашенные павильоны, в которых производились диспуты, и раздавалось слово поучения; возвышались те здания и храмы, о которых Сюан-цзан восторженно говорит, что «их купола достигали поднебесья, а из окон храмов виднелось месторождение ветра и туч; луна и солнце показывались на уровне их высоких крыш».

Подвигаясь от озера Dirgha Pokhar на юго-запад, прежде нежели дойдешь до ряда бывших ступ, по дороге встречается несколько остатков буддизма, которого в настоящее время народ совершенно не помнит и не знает даже по наслышке. Проходишь мимо изображения Будды; он представлен сидящим, как бы погруженным в созерцание; кругом него стоят ученики, и над головою каждого из них надписи, из которых явствует, что четыре фигуры изображали: 1) Sariputra, 2) Maudgalyayana, 3) Maitreyaniputra, и 4) Vasumitra. У главной фигуры отколот нос, а лоб, вымазан охрою (Охрою мажут идолы во время жертвоприношения. Это верный признак того, что изображение считается святым и чтится поныне.). Идол до сих пор, под именами Telia Bhandar и Bhairava, чтится жителями соседних деревень. Не в далеком расстоянии отсюда стоит Ficus religiosa; дерево окружено маленькою террассой, на которой расставлено несколько изображений Будды; все они вымазаны охрой, и значит, до сих пор чтутся Индусами под тем или другим именем. Рядом с святым деревом отгорожен кирпичною новою стеною небольшой дворик; несколько фигур Будды расставлены на нем в ряд, и одна из них громадных размеров, не менее осьми футов в вышину. Будда изображен погруженным в созерцание, вымазан охрой и в настоящее время слывет под именем Telia-bhandar. Кругом в очень многих местах, под открытым небом стоят или лежат древние идолы; между ними попадаются изображения брахманических богов, например, изображение богини Дурги, с буддийским символом веры (yedharmahetu и т. д.) кругом головы и с изображением созерцающего Будды в волосах. Не в далеком расстоянии отсюда начинается тот ряд ступ, о котором я упоминал несколько раз; шесть из них возвышаются одна за другою по одной линии [10] от севера к югу. Все эти курганы подвергались раскопкам и доставили значительное количество идолов; часть этих идолов находится теперь в Бихаре; некоторые видны до сих пор на месте, и неизвестно, сколько из их числа затерялось и погибло. Самый любопытный из курганов — центральный или четвертый от северного конца; он расчищен на столько, что дает возможность безошибочно определить, что здесь стоял храм, нижняя часть которого еще сохранилась; он был, вероятно — на сколько можно судить по сохранившемуся, выстроен в стиле храма в Будда Гае и по времени относится к X веку или несколько ранее; об этом можно заключить из надписи, найденной здесь у дверей храма, обращенных на восток. Ни самой надписи, ни всех тех столбов и украшений, о которых говорит Бродлей, производивший раскопки, в настоящее время нет на месте. Можно предположить, что чрез некоторое время и самые стены храма начнут разбираться, и память о баргаонских развалинах останется только в археологических сочинениях. О самом храме я не стану говорить, так опишу этот стиль построек в Будда Гае. Географическое положение и надписи убеждают в том, что на месте Баргаона действительно стоял монастырь Наланда, но необходимо очень значительное усилие фантазии, для того, чтобы среди этих раскопанных и ограбленных курганов отыскивать следы тех зданий, о которых упоминается в VII веке. Для того, чтобы наивно верить в таковые отожествления, нужно забыть все то малое, что нам известно из истории Баланды. Уцелели от того времени озера; такого рода сооружения трудно уничтожить, да и не к чему; на юге вода особенно дорога каждому.

Осмотрев Баргаон, я вернулся назад в Бихар, с тем чтобы ехать в Гаю и по дороге побывать в некоторых других исторических местностях. Ближайшее к Бихару и наиболее примечательное есть Ражагриха; в переводе это имя значит «царский дом или даже «Царьград», понимая град в смысле «города». Мой любезный хозяин, Бенгалец, вызвался доставить меня туда на лошадях. 2-го марта, часов в двенадцать, мы выехали из Бихара на юго-запад, по большой дороге. Было жарко, но поднятый верх экипажа защищал нас от палящих лучей солнца; путь предстоял не долгий и по местности очень красивой; мы беспрестанно проезжали мимо деревенек, групп глиняных мазанок, скученных на небольшом пространстве, с узкими переулками [11] между отдельными дворами. Рисовых полей видно много; но в деревнях не видно большого довольства; жители были грязны и по обычаю страны совершенно почти раздеты; самое необходимое прикрытие наготы было на них и грязно, и в лохмотьях. В здешних местах собирается одна только жатва. На половине дороги, у местечки Seelao (а не Seetao, как обыкновенно стоит на картах) мы свернули с большой дороги к югу и около трех часов были в Ражагрихе. Есть два города этого имени — старый, бывший в развалинах уже в V веке, и новый, в котором живут до сих пор, но где нет ничего древнего, ни любопытного. Оба города расположены в близком расстоянии друг от друга: едва выедешь из нового города, тотчас же на вершине холмов показываются остатки древних городских стен; уже не доезжая их, необходимо оставить экипаж и идти далее пешком; ни одна лошадь и никакие колеса не выдержат прогулки по месту, так обильно усеянному старыми кирпичами и всякими осколками. Миновав стены чрез узкий проход, вступаешь в долину, где стоял старый город и, где теперь никто не живет. В буддийских песнях, прославлявших первую деятельность великого индийского учителя, это место названо giribbajja или загон, образуемый горами. Горы с пятью выдающимися пиками образуют здесь долину; наибольшая ее длина от запада к востоку, а наименьшая с севера на юг; в окружности она имеет не более пяти миль; когда глядишь в нее с севера, долина кажется окруженною сплошною стеною крутых, хотя и невысоких гор; по их обрывистым склонам скудно растет кое-где травка, а на вершине их белеются новые жайнские храмы. По самой долине с севера на юг извивается по каменистому руслу маленькая речка Сарасвати. Ее берега буквально усеяны кирпичами, — камнями старых построек, а в некоторых местах непроходимым мелколесьем из колючих кустов и высокой травы tulsi. Груды кирпичей, небольшие курганы, остатки бывших ступ видны со всех сторон. В тени небольшой рощи, у северного входа в долину нам разбили палатку. К востоку поднималась гора Vipula, с белым жайнским храмом на вершине, к юго-западу гора Baibhtar, где семь святых теплых источников и несколько новых храмов, посвященных Махадеве. Несколько далее к юго-востоку видна гора Ratnagiri; узенькое ущелье, совершенно незаметное издали, отделяет ее от горы Udayagiri. На юге долина замыкается горою Sonagir. [12]

Старый город Ражагриха — место памятное и даже святое не только для одних буддистов. Начало его истории восходит в глубокую древность; здесь стояла столица Магадского царства, и брахманское предание локализировало здесь много саг из великой индийской эпопеи Махабхараты. За брахманами пришли буддисты и говорят, что Бимбисара, первый царь, покровительствовавший их учению, жил здесь; сюда явился испрашивать милостыню бежавший из отчего дома царский сын Гаутама. В той горе, где теперь стоят храмы Махадевы, до сих пор видна естественная пещера, куда он удалялся в полдневный жар, на отдых. В Ражагриху возвращался Гаутама несколько раз во время своей проповеднической деятельности; после его смерти сюда собрались его осиротелые ученики. За всем тем, город никогда не пользовался особенным значением в буддийском мире. Он был несомненно хорошо обстроен храмами и ступами; были здесь и монастыри; но ни один из них не пользовался такою громкою известностью, как Наланда или бенаресские монастыри. В V веке город был уже в развалинах; нужно предполагать, что период его упадка начался задолго перед тем и еще в то время, когда буддисты были сильны своим общественным значением и богатством в других местах Индии. За буддистами здесь стали преобладать брахманы; этих последних сменили мусульмане. Брахманы настроили здесь своих храмов, мусульмане — мечетей и гробниц; и не нужно большой зоркости, чтоб убедиться, что как те, так и другие, строились и украшались из старого буддийского материала; самые кумиры брахманы усвоивали себе и чтили их. Итак, почти всюду в Бихаре и в остальных древних местах Индии совершенно неожиданно можно отыскать остаток глубокой древности в здании, выстроенном чуть ли не накануне. В Ражагрихе, кроме того, старым буддийским материалом сильно попользовались Жайны, строившие храмы по вершинам окружных гор. Хотя Ражагриха — место святое но настоящее время, но богомольцев здесь я нашел не много; не много их было видно и по дороге сюда; и только рано утром по долине заметно некоторое движение; пилигримы из отдаленных мест Индии, преимущественно Жайны, иногда из средины Пенжаба, сходятся около теплых источников; в закрытых со всех сторон носилках разносят богомолок на вершины гор, по разным храмам; долина, унылая и совершенно тихая в остальные часы дня, часов в шесть утра оживляется на [13] короткое время; слышится говор у источников; по склонам горы издали белеются чистые одеяния предприимчивых богомольцев, поднимающихся к чудотворным следам жайнских святых. Во всех этих храмах, как я уже заметил, есть непременно что-либо древнее, и к каждому храму, расположенному на крутой высоте, подниматься не легко; подъем крут, и ничья рука не позаботилась облегчить путь к святыне. Женщин и стариков обыкновенно вносят на горы в особоустроенных носилках; нельзя не подивиться искусству, выказываемому при этом носильщиками, а также и храбрости сидящих в носилках; когда смотришь на поднимающихся носильщиков снизу, кажется, что или седока они выбросят, или носилки соскользнут с их плеч и полетят вниз по крутизне. Но ни того, ни другого никогда не случается.

К теплым источникам на Байбхарской горе поднимаешься по прекрасной каменной лестнице; у подошвы горы протекает речка Сарасвати, а у самых источников стоят несколько брахманских храмов, и здесь постоянный притон множества нищих, из касты брахманов; эти полунагие попрошайки не дают проходу никому, и у Европейца, и у Жайна они вымаливают милостыню, но особенно же привязчивы к богомольцам Индусам. За всем тем доход их не велик. На одной горе всех теплых источников семь; они называются: Ganga-Yamuna-Kund, Anond-Rishi, Markand, Byas, Satdvara, Brahma-Kund, Kasitirth; вода, температура которой в Brahma-Kund доходит до 105° по F., вытекает из каменных труб, украшенных головами львов и тигров, и собирается в каменных бассейнах. Уже Сюан-цзан упоминает об этих скульптурных украшениях труб. В храмах поражает обилие буддийского наследия; здесь даже небольшие чайтьи (Чайтья то же, что ступа; они бывают различных величин и всегда имеют форму опрокинутой вверх дном чаши. Иногда бока изукрашены резьбой. lingam phallus: эмблема Сивы или Махадевы.) из гранита обращены в lingam; много и другого понатаскано сюда из бывших буддийских храмов и часовен. К юго-западу от источника Markanda-Kund, на высоте 276 футов, выдается довольно значительная платформа. Она сложена из громадных не обточенных камней и называется Jarasandhaka baitkak, то есть, трон Ж; высота этой платформы 28 футов; у ее подножия есть несколько пещер, шести и восьми футов в квадрат. В иную пору года в этих пещерах бывают [14] временные жильцы, факиры различных сект. Таковое их назначение было издревле, и по всей вероятности, мы имеем здесь образцы древнейших буддийских келий. Две из этих келий находятся на восточной стороне, пять — на северной. Таковую же пещеру я заметил к западу от Brahma-Kand, шагов в сто с небольшим; она высечена в боку горы, на довольно значительной высоте. Еще далее к западу в гору вьется широкая тропинка, сильно поросшая колючим кустарником. Плоскость платформы имеет пятьдесят квадратных футов; сзади ее находится большая пещера, в которую спускаются по нескольким ступеням, сложенным из кирпича. Проникнуть в эту пещеру в мое время было нелегко, так она была завалена обрушившимися камнями и кирпичами. Размеры ее впрочем известны: 36 футов с востока на запад и 26 с севера на юг; высота от 18 до 20 футов. В этой пещере Бродлей нашел изображение Будды из черного базальта, и эта находка заставляет предполагать, что пещера была храмом таким же не замысловатым, какой до сих пор существует ниже, у одного из источников (sat-dvara), и называется храмом семи мудрецов. Он — также искусственная пещера, но гораздо меньших размеров, и кроме изображения семи мудрецов, ничем не украшен. На платформе перед пещерою, вход в которую обращен на восток, есть три мусульманские гробницы. Поднимаясь выше к вершине, на высоте 800 фут. достигаешь второй платформы, очень схожей с первою; отсюда вверх идут остатки стены от 14 до 15 футов ширины; по ней, как по тропинке, взбираешься к Жайнскому храму, стоящему на высоте 1300 ф. К югу и юго-западу есть развалины двух буддийских храмов. Особенно замечателен тот, который стоит к юго-западу. Он очень хорошо сохранился; его главный ход был обращен на восток; на протяжении пятнадцати футов, идет колоннада, входящая в квадратную комнату; двенадцать высоких колонн поддерживали ныне обвалившийся потолок, из этой комнаты три ступени вверх вели во вторую — меньшую, но более высокую. Притолка двери, ведущей в эту комнату, украшена скульптурною работою, очень грубою. Над дверью есть изображение Будды. Едва ли нужно упоминать, что с этой высоты из храма открывается один из лучших видов: отсюда виден новый город Ражагриха, Бихар и даже баргаонские курганы.

На вершине Байбхарской горы есть несколько жаинских храмов; отсюда, не спускаясь в долину, можно пробраться к пещере [15] Sonbhandar, находящейся на южном склоне горы; я предпочел однако ж сойдти вниз и дойдти до пещеры по долине; от теплых источников до нее считается не более мили. Сонбхандарская пещера или в переводе «кладовая золота» есть один из любопытнейших остатков древностей, виденных мною в Бихаре. Она любопытна сама по себе, как памятник глубокой древности, независимо от той истории, которую навязывают ей местные археологи, и которая более нежели сомнительна. Пещера, в которой — говорят — происходил первый собор буддистов, находится на южном склоне горы. Сюан-цзан, описывая свое пребывание в Ражагрихе, говорит между прочим, что он видел «большой каменный дом», где будто бы происходил этот первый собор и дом этот по его словам, стоял в таком месте, которое только с великими натяжками можно приурочить к настоящему положению пещеры. Если в VII веке по Р. Х. память о первоначальном, настоящем месте собраний святых отцов на столько затемнилась, что для их помещения отводится большое здание, то не значит ли это, что уже тогда пещеры не помнили, и ее не существовало, а потому невероятно, чтоб именно эта пещера отыскалась в XIX веке.

К пещере нужно подниматься теперь по тропинке, а первоначально вместо нее, вероятно, на верх шла лесенка. Перед самою пещерой находится платформа, около 100 футов в квадрат; часть этой плоскости, может быть, была застроена крытою верандой, ибо на внешней стене пещеры видны квадратные правильные углубления, куда вставлены были балки. Кучи кирпича и камни разбросаны по платформе. Внешний фасад пещеры так гладок и ровен, что издали кажется полированным, он — 44 ф. в длину и 16 ф. в вышину. С западной стороны выдается скала, но на восточной высечены двадцать узеньких ступенек. Совершенно правильно вырубленная дверь ведет в пещеру; ширина двери 3 1/2 ф., высота — 6 ф. 4 в. Толщина стен в три фута; к западу от двери есть окно, имеющее три фута в ширину и высоту. По этому же направлению находится безголовое изображение Будды и коротенькая надпись в две строки. Азбуку надписи должно отнести к началу нашей христианской эры. Какой-то Vairadeva, отшельник, пишет о себе, что он здесь жил и предавался созерцанию. Внутренность пещеры под сводом имеет 33 фута в длину и 17 футов в ширину. По стенам есть несколько надписей новейшею азбукою, но которые, тем не менее, трудно разобрать. Внутри пещеры есть [16] небольшая чайтья, изукрашенная изображениями Будды, очень тонкой работы. Эта пещера есть древнейший образец индейской архитектуры; несколько подобных безыскусственных пещер находятся на острове Цейлоне. Сонбхандарская пещера есть образец древней буддийской кельи, превращавшейся иногда, то есть, во время «обряда исповеди» (упошатхи), в храм; она гораздо древнее всего того, что мы находим в ней, как надписей, так и чайтьи; последняя, по всей вероятности, занесена сюда очень недавно.

В Ражагрихе есть много примечательного; так у горы Vipula есть несколько других теплых источников. Из них один считается святым и Индусами, и мусульманами. У горы Udayagir показывают платформу или трон Bhimasen’а. На вершинах во всех храмах можно найдти что-либо древнее, но времени у меня было не много, и чрез три дня я должен был спешить в Гаю.

II.

День, в который по уговору с д-ром W. я должен был быть на Непальской границе, приближался, и для осмотра бихарских древностей у меня оставалось немного времени; я должен был спешить в Гаю, откуда повернуть на север и чрез Патну пробираться к непальским границам; медлить было нельзя, так как приготовления для поездки в Непал делаются заранее, и необходимо держаться раз назначенных дней, во избежание затруднений и неприятностей. Хорошо зная это, 5-го марта я оставил старый город Ражагриху и по пути в Гаю намеревался осмотреть два места — Гирьек и Павапури.

Гирьек лежит на востоке от Ражагрихи, в нескольких милях. Часов в восемь утра я уже был там, и желая попасть в тот же день в Павапури, тотчас же принялся за осмотр древностей. Здесь две археологические достопримечательности: первая — Jarasandhaka baithak, и вторая — пещера Gidha-dvar. Прямо к трону Жарасанды и принесли мой паланкин, но я хотел осмотреть сначала пещеру и долго проискал ее; найдти ее впрочем очень легко, — не нужно только расспрашивать носильщиков, которые хоть и знают пещеру, но никак не могут понять, как такая пустая вещь может кого-либо, тем более са’аба, интересовать, и на этом основании отказываются незнанием, полагая, что са’аб ищет, что-либо более путное. Деревенька Гирьек расположена на берегу реки Панчана; на западном, противоположном берегу круто поднимаются два пика, [17] которыми замыкаются два параллельные кряжа гор, тянущихся от Гаи в северо-западном направлении, на протяжении 36 миль. Пики соединены искусственною террасой, и на том и другом есть развалины. Повернув отсюда на юго-запад и пройдя около мили, достигаешь узенькой долины, в которой шумливо извивается р. Банганга; здесь на южном склоне северного кряжа, на высоте 250 ф., бросается в глаза совершенно круглое отверзтие; снизу оно кажется небольшою трещиною в скале, но когда поднимешься на высоту, то найдешь, что в пещеру открывается пространный вход, 10 ф. в ширину и 17 в вышину. Самая пещера довольно длинна; Кенингэм насчитывает 98 ф. в длину, и высота ее уменьшается к концу, и свод постепенно склоняется к полу. Высокая температура, отвратительный запах, темнота и тысячи летучих мышей делают невозможным продолжительное пребывание в пещере. Вид с верху очень оригинален и как-то дико грандиозен; кругом поднимаются голые гранитные скалы, внизу растительность то же скудная; тишина нарушается только криком коршунов, — их здесь многое множество, и уже самое название пещеры указывает на это (Gidha-dvar, то есть, врата коршуна). Спустившись назад в долину, усыпанную обломками скал, я отправился назад к трону Жарасанды. В этом месте, как я уже сказал, находятся два пика: на вершину западного вела когда-то лестница; кое-где еще и теперь можно заметить ступени; здесь, по всей вероятности, стоял монастырь или храм: до сих пор видны остатки стены и кое-где гранитные столбы, и вся продолговатая террасса вымощена. Широкая дорога, род террассы, соединяющей оба пика, ведет на восточный пик, где находится ступа в форме цилиндра, народом называемая «трон Жарасанды». Цилиндр возвышается на квадратном пьедестале, 14 ф. в вышину; в диаметре цилиндра ступа имеет 28 ф., а в вышину — 21 фут. Эти развалины неизвестного мне монастыря следовало бы более тщательно осмотреть; но недостаток времени заставил меня скоро спуститься вниз. Монастырь, который стоял здесь, и вышеупомянутая пещера во время оно были, вероятно, в связи; здесь на этих пиках стоял храм и кельи: тут жили монахи, совершавшие обычное буддийское богослужение и обряды; туда же в пещеру, в тихое уединение, отправлялись те из них, которые посвящали себя созерцанию или позднее, в пору развития тантр вызыванию духов, богов, бодисатв. О том, до каких чудовищных размеров разыгрывалась фантазия у отшельников, [18] поселявшихся в глуши в пещерах, подобных Гирьекской, мы знаем из массы завещанных нам буддийских легенд; эти легенды и вся система тантрийского волхвования могли развиваться и гнездиться именно в таких трущобах, унылых и диких, вдали от всякого житейского шума.

Павапури, место древнее по преданию, лежит на северо-запад от Гирьека; кроме нескольких новых жайнских храмов, здесь нет ничего примечательного или древнего. Из храмов самый любопытный по своему богатству — тот, который выстроен на острове, среди большого озера, переполненного рыбами; узенький мост (150 ф. длины) перекинут чрез озеро к храму; доступ в храм всем Европейцам воспрещен; но священнодействующий в храме (pujari) — не жайнской религии, а Индус и принадлежит к брахманской касте. Все храмы отличаются богатством, роскошью внутри, но не красотой. У входа в один из храмов я заметил два громадные lingam, красного цвета. Эти сиваитские божества стояли тут как знак компромисса, существующего здесь между Жайнами и Индусами. Храмы в Павапури усердно посещаются как теми, так и другими. Помещение для богомольцев, выстроенное около одного из храмов, видимо рассчитано на громадное их число. Осмотром Павапури и закончим этот день (5-го марта). Переночевав в Naboya у мистера В., на другой день ранним утром я отправился в Гаю.

III.

Город Гая лежит на западном берегу реки Фалгу, у подошвы горы, называемой Brahmayoni. Уже по дороге убеждаешься, что туда стекаются Индейцы отовсюду: такая масса разнообразного люда идет в Гаю и из Гаи; пешеходы, путешественники на екках (Екка — местная двуколеска, в одну лошадь очень неудобная. Туземцы охотно путешествуют в ней., верблюдах, слонах, паланкины крытые с женщинами, широкие открытые носилки с жимидарами (Землевладелец.) и т. д., весь этот богомольствующий люд попадается на встречу или следует за вами во все продолжение дороги. Едут в Гаю свершать поминальную жертву, а на всех лицах столько радости, точно впереди ожидает не грустный обряд, а праздник и веселье. Большинство тех, кто едет [19] в Гаю «поминать родителей», — люди с хорошими материальными средствами, ибо свершить в Гае craddh’у стоит изрядных денег: при этом нужно задать хорошее угощение брахманам, а в Гае столько голодных брахманов, что в конце концов итог расходов по поминкам может дорости до очень значительной цифры. В Калкутте я знал одного богатого Индейца, писателя и археолога; он не принадлежал к касте брахманов и был скорее деистом, нежели Индусом, — тем не менее ради поддержания своего общественного положения и влияния он считал долгом соблюдать все индусские обряды и в том числе, само собою разумеется — craddh’у. Он мне говорил, что не едет в Гаю, не смотря на сильное желание побывать там для полного выяснения некоторых соображений по археологическим вопросам, — не едет, избегая трат; он не свершал еще craddh’у по смерти отца, а помянуть родителя в Гае ему, по его положению, обошлось бы около четырех тысяч рупи или четырех сот фунтов стерлингов. Махарожа Кашмирский истратил здесь полторы тысячи фунтов на поминки. Не все, конечно, могут тратить так много; но менее ста рублей не обойдутся поминки человеку с самыми малыми средствами. Из всего этого можно заключить, сколько денег в Гае истрачивается на угощение брахманов, а где угощение, там, конечно, есть и своего рода веселие; а потому когда смотришь по дороге на странников, то невольно думается, что все они спешат на какое-то веселое торжество.

Гая видна издали, мили за три. Когда, при последних лучах заходящего солнца, мы достигли восточного берега реки Фалгу, перед нами развернулся город, окруженный с западной стороны святыми горами. Не входя в город, на песчаном берегу, среди кое-где видневшихся пальмир такая же, как и встречавшаяся но дороге пестрая, разнородная толпа, с своими верблюдами, слонами, екками, паланкинами сделала привал; кто отдыхал, кто ужинал, а кто и молился. Приехавший помянуть родителей и дедов должен начать обряд, не вступая в город, при достижении реки. Отсюда далее он должен идти пешком, должен разуться и сделать священной реке осьмичленное поклонение — поклониться ногами, руками, коленами, главою, грудью, умом, речью, взором; омыть руки и ноги, сделать реке посильное приношение и сказать известную, краткую молитву. Вступать в город предписывается после омовения в реке и облекшись в чистые одеяния. Этим [20] омовением начинается свершение graddh’и в Гае; ему предшествуют предварительные обряды, свершаемые дома, до выступления в путь и в день начала путешествия; в Гае обряд свершается в продолжение не менее семи дней, но по желанию может быть продолжаем и большее число дней. Слово craddha значит собственно «вера»; приношение предкам пищи, сделанное с верою, с молитвою называется производным отсюда «craddha»; обряд этот состоит не только из угощения брахманов в память умерших дедов, но и из действительного приношения пищи предкам, воды или клёцки, изготовленной из муки, рису, молока, мяса и т. д. Приношение делается в сопровождении молитв, сила которых такова, что пища немедленно претворяется: если замерший дед или отец за свои добрые дела стал богом, брошенная на воздух клецка претворяется в amrita или амврозию, а если он стал скотом, то клецка претворяется в траву, и т. д. Свершение craddh’и обязательно для правоверного Индуса всюду, но почему-то считается, что поминальная жертва, принесенная в Гае, особенно приятна предкам, и сам свершивший ее получает большую награду. Вообще обряд очень не сложен, хотя при свершении его читается множество различных молитв, и в санскритской литературе существует множество ученых трактатов о жертвах предкам, объемистых и кратких компендиумов в руководство тем из брахманов, которые профессионально являются на всякое такое пиршество — почитают за плату молитвы, да еще наедятся при этом.

Вид города с восточного берега очень красив; конусообразные верхушки храмов, высокие каменные дома, из которых многие гнездятся на вершинах скал; многочисленные спуски (ghat) к реке, текущей среди песчаных берегов, все это представляет очень эффектную картину. Перейдя в брод чрез реку, мы миновали туземный город и прямо вступили в английское предместье с его широкими тенистыми аллеями, садами и одноэтажными белыми домами, окруженными просторными верандами. В Гае, как и во многих больших городах Индии, европейский квартал отлично обрисовывает английское уменье всюду устраиваться с комфортом; но в то же время это повсеместное в Индии стремление Англичан удалиться от туземца, выселиться куда-нибудь подальше от шума туземной жизни, занять отдельную колонию — всего лучше свидетельствует, что между туземцем и Англичанином такая пропасть, чрез которую никому теперь не перекинуть моста. [21] Англичане и туземцы живут бок о бок, но каждый своею, чуждою и совершенно непонятною другому, жизнью; социально Англичане и туземцы совершенно разобщены. И что может быть общего между заурядным Англичанином и таковым же туземцем? Один явился в Индию, чтобы было чем жить и, при возможности, нажиться; по скольку необходимо для обыденных исполнений обязанностей, он станет изучать Индию и Индейцев, большого от него нельзя и требовать; воспитанный в преданиях совершенно иной исторической жизни, Англичанин является в Индию с понятиями и привычками, привитыми ему западною цивилизацией и прямо противоположными тем, которые имеет или которых держится Индеец у себя на родине; он вырос с понятиями: отчизна, Британское государство, а большинство Индейцев от иноземцев же Англичан научились называть свою родину общим именем «Индустан, Индия», и до сих пор в их языках слово «Хинду» (неправильно передаваемое по русски «Индус») не значит: Индеец, человек, имеющий своим отечеством Индию, а выражает понятие аналогичное с тем, что передается нашими словами «православный», «католик», то есть, этим словом обозначается лицо, принадлежащее известной касте и исповедующее известную религию. Большинство Индейцев выростает, не усвоив себе иного, более общего понятия, чем каста; Индеец заучивает свои религиозные обязанности, ему с детства толкуют об обязанностях в отношениях лиц, принадлежащих к одной с ним касте; но его священные книги молчат об обязанностях гражданина в отношении своего отечества; патриотизм — слово не переводимое по санскритски или на местные индейские языки. В этом факте выражается главнейшая противоположность между Англичанином и туземцем. Разобщение идет дальше, выражается в тысяче более мелких фактов, и вследствие всего этого для Англичан и Индейцев возможна только совместная, но не общая жизнь. Солгать, по понятиям большинства Англичан, есть самоунижение; конечно, бывают случаи, что и Англичане лгут, лгут успешно и остаются безнаказанными; но вообще лжец уличенный осуждается всеми и покрывается позором. В теории и Индейцы высоко ценят правду и строго карают всякое уклонение от нее; но в практике жизни установились другие отношения к неправде: ложь, подкуп на суде, лжесвидетельство, обман, осуждаемые в теории, караемые законом, находят в среде местного общества полное снисхождение; лжец уличенный и не раскаявшийся, — [22] все-таки член своей касты и никто от него не отворачивается. Англичанин в Индии — хороший семьянин, хороший муж и отец по нашим европейским понятиям; он человек общительный, принимает у себя приятелей и любит задавать dinning parties. Индеец, если имеет средства, возьмет себе не одну, а две и три жены, и не стыдится держать наложниц. Он считает осквернением, религиозным преступлением пообедать с человеком низшей касты и позовет приятелей вечером, устроит для них nac (балет), то есть, созовет в свой дом туда же, где его жены, дочери, сыновья, под тот же кров — плясуней, женщин заведомо вольного поведения, и всю ночь на пролет проглядит на их сладострастную пляску, прослушает их вольные песни. Англичанин и Индеец сходятся в одном, но и это разобщает их еще больше; Англичанин в душе считает свою нацию «солью земли»; Британский народ призван быть миродержавным народом; все не британское хуже, ниже по достоинству британского. О таких политических задачах для своего народа Индеец не думает; во всю продолжительную свою историческую жизнь Индейцы, как завоеватели, ни разу не выходили за пределы своего отечества; но и для них издревле весь мир поделен был на «четыре касты», высшую расу, и на иностранцев, «mleccha», низшие расы. На родине теперь Индеец знает «cal-admi», «черного человека», и «sa’ab lok», «господ» (то есть, Европейцев). Хотя kal-admi есть перевод презрительного blackskin, но «быль молодцу не укор», черный человек хотя и черен, а все-таки выше белого; быть черным в уме Индейца не может считаться укорительным или не красивым. Кришна, индейский бог любви, красавец из красавцев, и тот черен, даже чернее всех обыкновенных смертных. В песне поется: «Нигде не видал я такого черного лица как твое». И это говорится об идеале красоты, о боге любви. Эта твердая уверенность Индейца в своем превосходстве над белым человеком выражается во многих религиозных установлениях и иногда наивно и забавно сказывается, помимо его воли, в разговоре с Европейцем.

Итак, разобщенные нравственно, презирая взаимно друг друга, Англичане и Индейцы живут хотя и в одном городе, но далеко друг от друга; их дома также далеки друг от друга, как их жизненные интересы. Индейские вопросы интересуют Англичанина только по стольку, по скольку они касаются его личной жизни, — весьма часто интерес к ним определяется количеством барыша, и весь склад [23] старой индейской жизни в общем остается неизменным, таким же, каким он был целый век тому назад; образование, заводимое Англичанами, не раскачало ни одного из вековых индейских предрассудков: касты, политеизм также сильны, как и прежде, до английского владычества; европейское образование привилось к отдельным лицам в меньшинстве и не коснулось масс, не проникло в индейскую жизнь. А потому нигде, как только в Индии, не встречается такой двойной жизни: в одном предместье живут люди среди всех удобств, доставляемых европейскою цивилизацией: постройка домов, их украшения, весь склад жизни европейской; пройдите несколько миль — две или три, и пред вами иной мир, иная древняя цивилизация, люди с иными верованиями. И многое из этого старого было уже таким в то отдаленное время, когда нового, европейского еще не существовало здесь. Именно таковою является Гая индуская рядом с английским предместьем.

В Гае я жил в доме одного добродушного и любезного Англичанина; все дни я проводил в индусском городе и являлся в дом радушного хозяина только обедать и спать. Это было почти что в начале моего пребывания в Индустане, и ни откуда я не вынес такого сильного и полного впечатления о противоположности индусского и английского, как из Гаи. Гая — новый город, выстроенный на старом месте; он существовал здесь уже во времена Будды, то есть, в VI веке до Р. Х. Теперь все храмы и постройки здесь новые; но в этих новых зданиях на каждом шагу попадаются осколки древности; брахманический культ здесь гнездился исстари; как встарь, так и поныне, здесь множество храмов, часовен, священных прудов, вечных дерев и т. д. В архитектурном отношении нет ни одного замечательного храма. Две главные святыни: храмы Vishun pad и солнца расположены в близком расстоянии друг от друга. Побыв некоторое время в одном из них, получишь весьма определенное понятие о том, что такое религия масс в Индии, или символический или изобразительный культ (symbolical or representative worship), как некоторые бенгальские бабу (Бабу, — то же, что mr. sir, esq. Всего чаще употребляется в Бенгалии. Бенгальский бабу есть особенный тип новой Индии и очень любопытный. Он учился в английской школе, полуобразован, говорит по английски, не всегда правильно, но непременно с изысканными выражениями. Он от своих отстал и к чужим не пристал.) называют свое идолопоклонство. Чтится [24] камень как такое-то божество, камень, ничем не напоминающий то условное представление, которое издревле составлено об этом божестве. На каждом шагу видишь слепое невежество и наивную веру с одной стороны, со стороны богомольцев, и грубый, наглый обман с другой, со стороны священнодействующих (pujari) и различных факиров. Самый храм Vishuu pad не лишен некоторой оригинальной красоты, но он так невыгодно помещен и так застроен кругом различными часовнями, что весь эффект его внешности теряется среди безобразных маленьких построек. Здесь показывают след Вишну, то есть, трещину в скале, над которою выстроена святая святых храма, осьмигранная башня, тридцати восьми футов в диаметре; высота башни равняется ста футам; над нею высится пирамидальный дом в 80 футов в вышину. К башне подходишь чрез открытый павильон (mandara), состоящий из восьми рядов колонн и имеющий 58 футов в квадрате. Храм выстроен из серого гранита, и говорят, что Махратская царица Ахалья Баи затратила на него девяносто тысяч рупи, из которых семьдесят тысяч пошло на угощение брахман. Храм этот далеко не велик: по измерению Кенингэма, длина его не превышает 82 футов и 2 вершков, а ширина — 54 футов и 4 вершков. На дворе, окружающем храм, настроено множество часовен, храмов, павильонов для богомольцев; из последних особенно замечателен по своей величине Sola bedi; тут же рядом Akshaya-bat, вечное древо, буквально: не гибнущее древо. Богомольцев и в храме, и на дворе всегда многое множество; одни сидят в павильонах, другие закупают тут же на дворе продающиеся, жертвенные цветы, некоторые обходят святыни под руководством брахмапа, читающего молитвы на санскритском языке. Суетня на дворе страшная, и она мешает спокойному рассматриванию собранных здесь древностей, то есть, буддийских идолов, барельефов, маленьких ступ; последние, все без исключения, в настоящее время исправляют должность lingam; измазаны маслом и охрою. Храм Солнца выстроен у пруда Surya kund, обнесенного каменною стеной; обходя эту стену, поражаешься, как много здесь старинных камней с резьбою, с такими узорами и фигурами, смысла которых теперь брахманы не знают, хотя иной из них и не задумается растолковать любое изображение. Стены эти окружают пространство длиною в 292 фута и шириною в 156; кругом ряд ступеней выходит вниз к [25] воде. Храм Солнца стоит тут же рядом. В самое святилище, там, где стоит изображение солнца, напомнившее Кеннингэму Аполлона, вход Европейцам возбранен: но изображение можно хорошо рассмотреть из открытых дверей. Я застал в храме хор певиц; они сидели на полу, и крикливо взвизгивая, тянули какой-то гимн. В сенях, сняв башмаки, можно свободно расхаживать; но кроме одной любопытной надписи, тут нет ничего примечательного; сени украшаются четырьмя рядами столбов, по пяти столбов в каждом ряду.

Другие святыни находятся в некотором отдалении отсюда (Как например, Akshaya Bat, с храмом Махадевы. Древо, на вид, судя по его величине и толщине, не может быть очень старым.). Вне города есть несколько священных холмов: Brahma yoni (450 фут), Preta sila (541 фут.), Ram-sila. Между последними двумя холмами выстроена прекрасная дорога. Подъем на холм Brahma yoni очень крут; но Гвальорский раджа воздвиг для богомольцев широкую каменную лестницу; она начинается у самой подошвы, не вдалеке от пруда Savi tri kund, и восходит до самой вершины. Вершина вымощена и обнесена оградою. В небольшом, полуразрушенном храме стоит изображение Ханумана, бога-обезьяны, в другом храме, побольше, — изображения Sacti, Civa и Parvati.

IV.

В пяти милях к югу от Гаи, на западном берегу р. Фалгу, лежит Будда-Гая: место древнее и примечательное по своим историческим воспоминаниям. Все буддисты знают и чтут это место; любой монах на Цейлоне расскажет, что здесь стоит державное дерево Бо (ficus religiosa), что здесь пуп земли, здесь Будда прозрел святые истины, и сюда он опять должен явиться. «Чрез две тысячи пятьсот лет», говорил мне один монах в Коломбо — «все мощи Будды соберутся у древа Бо, в Магаде; соберутся там и приймут образ вещего учителя. Богам и людям станет учитель проповедывать!» Что будет затем — монах или не знал, или не хотел объявить. По понятиям буддистов, особенно тех, которые не бывали в Бихаре, Будда-Гая — какой-то рай земной; тут и реки текут чистые как кристалл, и зелень и цветы необыкновенные; здесь вечный праздник природы, и престол Будды поныне существует. Но, увы! на самом деле, около [26] «древа знания» запустение, и оно доживает последние дни своей долгой жизни. В месте буддийском по преимуществу все буддийское в упадке и загоне; здесь свил гнездо иной культ; иные боги здесь прославляются, и разве только на время зашедший буддист с юга или севера помнит о том, какие трагические моменты, по сказанию легенды, переживал под этим деревом великий учитель. Здесь он победил демона, начало вожделения и мучения, и точно надломленный этою внутреннею борьбою, впал в сомнение и говорил себе: «Не время возвещать закон, с трудом постигнутый. Люди, греха и страсти исполненные, скажут: Этот закон не разумен. Исполненные страсти и тьмою объятые люди не узрят закона...» И явился ему Брахма, бог богов, и говорил: «...Воззри, бесскорбный, на людей, в скорбь погруженных, рождению и старости подчиненных! Встань, герой, победу одержавший! Гряди в мир, вождь каравана...»

Легенда говорит, что здесь в VI веке до Р. Х. созрела мысль о мировой проповеди во спасение страждущего человечества. Отправляясь отсюда, по дороге в Гаю, новый учитель говорил о себе: «Я все оставил и свободен; исчезло во мне вожделение. Я сам уразумел, кому же во след мне идти? Нет у меня учителя; нет мне подобного; ни в мире людей, ни между богами нет мне подобного!... Иду я в град Касийский (то есть, в Бенарес) вращать колесо закона, ударю в барабан, возвещающий спасение миру, тьмою ослепленному!»

Две тысячи и несколько столетий существует Будда-Гая, этот «отрадный уголок земли», как его величают буддисты, и за такое долгое время нам известно очень мало фактов из его истории; нет сомнения, она во многом прояснится, когда все существующие на месте древности будут собраны, описаны и в верных фотографических снимках обнародованы; тогда, сличая подписи, рассматривая украшения на колоннах, пилястрах, барельефах явится возможность, хотя и далеко не вполне, восстановить внутреннюю историю местности и дополнить по монументальным памятникам отрывочные известия письменных источников. Уже теперь можно с некоторою уверенностью предполагать, что святое место стало считаться таковым и начало обстраиваться очень рано, то есть, около III или II века до Р. Х. Буддийские истории утверждают, что царь Асока был первым, начавшим украшать и обстраивать эту местность; случайная находка двух столбов из песчаника, около древа [27] Бо, убеждает, что в данном случае местная история не вдалась в преувеличения древности. На столбах, найденных у святого дерева, сохранились коротенькие надписи: на одном, какая-то «достопочтенная Kaudiniya» начертала свое имя, на другом таковом же — какой-то Цейлонец; оба столба были принесены ими в дар. Трудно решить, входили ли эти столбы в колоннаду вокруг какой-нибудь ныне более не существующей ступы, или же они были воздвигнуты около самого древа; то и другое одинаково вероятно; ступ было несколько в этом месте, а из Таранаты известно, что столбы и монолиты окружали когда-то древо. Несомненно однако же, что столбы эти были иссечены и водружены около какой-нибудь святыни в то время, когда еще в Индии читали древнейшую азбуку и умели ею писать, то есть, в III или II веке до Р. Х. Но от этого древнего периода, большинство, если не все, памятники исчезли. Здесь, в Будда-Гае нет ни той лесной тенистой местности, о которой говорит Фасян, и само собою разумеется, невозможно ожидать, что увидишь здесь те роскошные многочисленные здания или те сады, которые живописал Сюан-цзан. Враги, еретики и даже дикие слоны не раз разрушали как самое древо, так и окружавшие его монастыри и храмы. Но Будда-Гая возрождалась всякий раз после того, и известно, что последнее возобновление храма относится к XIV веку.

С какой бы стороны ни подойти к Будда-Гае, она не видна издали; знаменитый храм Гандхола бросается в глаза только тогда, когда находишься от него в нескольких шагах. Гандхола высокая башня (160 ф.), выстроенная в виде четырехгранной пирамиды из голубовато-красного кирпича; она стояла среди обширного двора и имела несколько крытых пристроек с восточной стороны, от которых теперь сохранились только столбы. Около храма набралось столько мусора, что порог его входа гораздо ниже уровня окружающей местности. Войдя чрез восточные врата на бывший двор храма, прямо пред входом находишь изображение «следа Будды». Этот камень с изображением помещен под крытым павильоном; гранитные столбы гораздо древнее самой постройки, и так как они не одинаковы по рисунку, то были, вероятно, набраны из разных мест. Налево от ворот есть три часовни: одна называется храмом пяти Пандавов: пять идолов буддийских изображают здесь пять братьев-героев Пандавов; две другие часовни посвящены Махадеве, но не лишены также буддийских украшений, [28] таковой же храм Махадевы находится направо от ворот. Гандхола хотя и находится теперь в ведении брахмана, но осматривать ее можно свободно, и всюду можно проникать. Внутренность храма не обширна и имеет в длину 20 ф. 4 в., а в ширину 13 ф. На западном конце стоит широкий пьедестал из черного базальта; он занимает всю западную стену и имеет в ширину 5 ф. 9 в. а в высоту 4 ф. Здесь стоял, вероятно, тот знаменитый кумир Махабодхи, о котором так много рассказывает Тараната; вместо него теперь среди нескольких изображений Будды стоит lingam и статуя бога Вишну. Пол вымощен гранитом и покрыт весьма грубою резьбою; изображены богомольцы с приношениями. Потолок разбит на множество небольших панелей, содержащих в себе кое-где вылепленные изображения Будды. С внешней стороны в стенах храма были поделаны ниши; теперь они пусты, но в некоторых еще остались сложенные крест на крест ноги статуй; по всей вероятности, это остатки тех золоченых статуй Будды, которыми украшался и славился храм встарь. В верхний этаж я не успел проникнуть. Нижний имеет в высоту 22 ф. 1 в К древу Бо, непосредственно стоящему к западу от храма, поднимаешься по лестнице; с обеих сторон входа во храм есть по лесенке и к древу можно подняться, не входя в храм. Терраса, на которой растет Бо, находится на одном уровне с верхним этажом храма, то есть, на высоте 25 1/2 ф., считая от пола нижнего этажа, или на высоте 18 ф., считая от уровня накопившегося вокруг храма мусора. Обходя снизу террасу, можно ясно различить до шести этажей; терраса воздвигалась мало по малу; по мере того как засыхали нижние ветви дерева, являлась необходимость поддерживать одну из главных верхних, и вследствие того воздвигался один этаж над другим. Платформа, на которой растет теперь древо, имеет в ширину 29 ф.; кругом дерева сложена уступами круглая пирамида; по этим уступам можно обходить вокруг дерева, то есть, молиться ему, что и совершается одинаково буддистами и брахманами. Брахманы при этом читают между прочим следующее: «Царь дерев: Нараяна пребывает на тебе превечно! Оттого между дерев ты превечно чист! Ты богат, и дурные сны прогоняешь!» Настоящее дерево в очень жалком виде; полузасохшая, чахлая ветвь растет как-то в бок, а не вверх.

Другие, меньшие святыни, виденные мною, здесь я прохожу молчанием и не стану также описывать всех древностей, [29] рассеянных здесь всюду — во дворе, в стенах домов, в храмах здешних новых госаинских монастырей, на их кладбищах. Описание всего этого, не снабженное рисунками, было бы совершенно бесполезно; прибавлю только, что множество предметов, имеющих высокий научный интерес, важных для истории религии, индейской архитектуры, искусства и даже для бытовой истории, рассеяны без всякого призора и гибнут, не щадимые ни временем, ни людьми. Странное впечатление выносишь, осматривая бихарские древности: они не поражают вас величием и только в редких случаях отличаются изяществом, хотя в Будда-Гае найдется не одно мастерское скульптурное изображение различных зверей, слонов и обезьян, дерев и даже человеческих фигур; эти остатки прошлого не восходят в такую глубокую древность, как египетские пирамиды или постройки Ахеменидов; они не рассеяны, как на Цейлоне, среди грандиозной природы, под сенью роскошнейшей тропической растительности; и не смотря на то, помимо специального интереса, который они должны иметь для желающего проследить развитие одной из древнейших и распространеннейших религий, бихарские древности любопытны именно среди своей теперешней обстановки, в новых храмах и монастырях. Глядишь на эти статуи, обожаемые до сих пор, но под другим именем, на теперешний культ, такой же как и тот, что был за тысячу лет тому назад и ранее, на толпы богомольцев, сходящихся отовсюду чтить старые кумиры под новыми именами, и спрашиваешь себя: в чем же состоял прогресс в Индии?

В Гае я собственно окончил свое странствие по Бихару. Отсюда я отправился в Патлу, где провел несколько часов в сборах и приготовлениях к путешествию в Непал.

И. Минаев.

Текст воспроизведен по изданию: В Бихаре (Из путешествия по Индии) // Журнал министерства народного просвещения, № 11. 1876

© текст - Минаев И. П. 1876
© сетевая версия - Тhietmar. 2023
©
OCR - Иванов А. 2023
© дизайн - Войтехович А. 2001
© ЖМНП. 1876