КУНАВЕР.

Цепь Гиммалайских Гор или Гиммале, из которых брызжут первые струи, по мнению туземцев, священного Ганга, не давно еще открылась любопытству Европейцев в полном величии. В семнадцатом и осьмнадцатом столетиях, Европа почти не имела никаких сведений о знаменитых высотах соседнего материка, разве изредка слышала об них кое-какие вести, и то вскользь, мимоходом. Необыкновенные трудности пути и народный фанатизм сторожили все проходы на Гиммалайские горы, и не многим удавалось пробиться через эти преграды. Сами Индейцы и Персы не имеют подробных сведений об этом святилище; религиозное благоговение не позволяет им попирать девственное лоно гор. Индеец верит, что на туманных вершинах Гиммалая присутствует неведомое божество. В глазах Персов, эти исполины стерегут границы видимого мира, а дальше начинается область духов.

Таким образом, суеверие азиатских народов и еще их неприязненность к Европейцам, усиливаемая грозным могуществом Англичан в Индии, — загородили путь к Гиммалаю и для самых отважных путешественников. Доктор [2] Муркрофт (Moorcroft) пал жертвою этой народной апатии. Переодетый в платье факира, принявшего обет безмолвия, он осмотрел много любопытных стран, и проник до священных берегов Мансаровера, и ободренный первыми успехами, решился на новое пилигримство в Мултан. Но на этот раз ему изменило счастие или благоразумие; он забыл свою роль, заговорил, и умер, отравленный ядом.

Подобные несчастные случаи повторялись не раз. Не смотря на то, — с тех пор, как Англо-Индейская компания распространила свои завоевания, и утвердила свое могущество, — чаще и с большей безопасностью Европейцы стали посещать страны Средней Азии, и от времени до времени открываются какие-нибудь новые области. Теперь и Гиммалайские горы сбрасывают с себя мистическую безвестность; европейские исследователи зажгли на них яркие маяки и пробивают тропы в местах, поросших вековым мхом. География, поэзия, история непрерывно обогащаются новыми материалами. Благодаря деятельности исследователей, мы удивляемся бесчисленным чудесам природы, рассеянным на каждом шагу, середи гигантских утесов, гордо выказывающих свои вечные ледяные венцы. Джемс Гоу (lames Houhg) познакомил нас с Синими горами и их роскошною растительностию. Доктору Гамильтону мы обязаны познанием флоры северных провинции Индустана. Господин Руаль (Royle) издал драгоценные наблюдения о долинах Кашмира и горах Гималайских. Господин Жакмон (Iacquemont), рано похищенный смертию у наук, изучил геологическое устройство этих гор. В 1819 году, капитан Гербетт открыл путь в Кунавер, куда через несколько времени проник капитан Вибль (Weble). Наконец, капитан Александр Герар (Gerard) сообщает самые интересные подробности об этом, еще мало известном крае.

Кунаверский округ лежит в северном Индустане, и опоясан Гиммалайскими Горами, все его пространство [3] около осьмидесяти миль. Прелестным местоположением и богатою растительностию, он некоторым образом осуществляет наши мечты о жилище счастия. Сетледж (Sutledge), одна из пяти рек, орошающих Пенд-Жаб (река о пяти истоках) вьется по окраине Кунавера. Долины и холмы освежаются бесчисленными потоками, которые с шумом низвергаются с горных вершин, выбегая из вечных снегов, и сливаются с водами больших рек, извивающихся при подошве гор. Везде поражают вас живописные и величественные сцены; там холмы пестреют цветами, там вековые леса сосен и лиственницы, зеленеющей лептой, опоясывают бока гор; там резвые каскады перепрыгивают с утеса на утес, бьют их по обнаженному челу, сыплются по отвесным ребрам и исчезают в мрачных пропастях, а там гигантский Гиммале, с ледяным куполом, тонет в небесной лазури.

В недре Гиммалайских Гор теряется долина Кунаверская. Одна неутомимая жажда познания могла увлечь туда путешественника по ущельям и расселинам, висящим в области туч и громов, — это единственный путь к Кунаверу.

Последуем за капитаном Гераром по этим ущельям. Пятнадцать проходов или ущелий ведут в Кунавер с южной стороны. Самый надежный и более посещаемый — проход Бурендо (Boorendo); впрочем и здесь путешественник не избегает всех опасностей. Этот проход лежит на высоте не менее пятнадцати тысяч ста семидесяти одного фута.

«Много несчастных случаев бывает на этом месте, говорит капитан, не смотря на все удобства какие оно представляет. Проводники указывают путешественникам одно место, где, лет шесть тому, погибло больше двадцати человек, перевозивших соль из Кунавера. Снег начал падать, когда караван был еще на другой стороне горы; но вместо того, чтобы употребить на обход шесть или семь дней, он решился пройдти через ущелье. Во время [4] переезда поднялся ветер, и путешественники до того окостенели от холоду, что добравшись до лесной полосы никто не был в состоянии развести огонь и все заснули непробудным сном. За четыре года, в Декабре месяце, почти столько же человек перемерзли близь самого ущелья».

На восточной стороне, проходы вьются на высоте шестнадцати или семнадцати тысяч футов. На такой высоте, по окреплому снегу, в продолжение нескольких месяцов в году, можно проходить с навьюченными козами и баранами. Но снежные слои, лежащие ниже общего гребня, на западе, слишком ненадежны; в них часто гибнут стада вместе с пастухами. Еще выше поднимаются горы, отделяющие Кунавер от Китайской Татарии. Там лежит ущелье Кеубронгское (Keoobrung), на высоте осьмнадцати тысяч трехсот тринадцати футов, или трех с половиною миль, значит почти на такой высоте, до которой поднимаются самые легкие летние облака.

«Климат этой страны, говорит капитан Герар, в хорошее время года приятен; я перешел через Кеубронг и Гангтонг (Gangtung), в Июле, когда падает снег, но не смотря на то температура воздуха не опускалась ниже 33 градусов, по Фаренгейту. Одного только боялись проводники, как бы не сбиться с дороги, по причине густого тумана. К счастию, я имел предосторожность предварительно определить свое положение к одной груде камней, лежавшей в глубине ущелья, и шел к ней при помощи карманного компаса, решительно не замечая никакого следа. Покуда облако обвивалось кругом нас, проводники гаркали как дикие звери, чтобы задние могли следовать по тому же направлению. Без сомнения, ни один путешественник, с каким-нибудь грузом, не осмелился бы пройдти даже по самым низким ущельям Гиммалая, в такую погоду, как мы переходили Гангтонг; тогда всякой день падал снег и иней».

Тоже можно сказать и об ущелье Манерунгском, на северной стороне Кунавера, возвышающемся на восьмнадцать [5] тысяч шесть сот двенадцать футов. Капитан Герар перешел через него в Августе, и тогда оно было покрыто свежим снегом на целый фут; а прежние слои, в окрестных глубинах, имели необъятную толщину.

Герар не удовольствовался тем, что перешел через помянутые высоты; он попытался вскарабкаться на величественную гору Порджуль (Purgeool), на самом северном углу Сетледжа, и добрался до гребня девятнадцать тысяч четыреста одиннадцати футов высоты, почти также высоко, как Гумбольдт всходил на Чимборасо. Впрочем, на вершинах Гиммалая климат не так суров как на Андах, что главным — образом зависит от необыкновенной сухости атмосферы. Воздух на них так чист, так редок, что взор погружается в глубину безмерного горизонта и ясно различает все предметы. Только быстрые перемены температуры очень вредны для здоровья. На этих высотах не редко с семи или восьми градусов холода ртуть вдруг поднимается на двадцать градусов выше пуля. В полдень солнечные лучи, отражаясь от ледников и снежных сугробов, производят нестерпимый жар. В то время, как Герар карабкался по Порджулю, на этой горе не было не снежинки, но далее к северу, средняя цепь Гиммалая плавала по голубому эфиру в белом покрывале, на безмерной высоте двадцати девяти тысяч футов, или около пяти миль с половиною; это такая высота, что мало будет, если поставить пик Тенерифский на самую вершину Альпов.

Наружная цепь Гиммалайских Гор задерживает быстрые тучи, поднимающиеся с равнин Индии. Потому-то, чем далее проникаете во внутренние части Гиммалая, тем менее встречаете снега, в продолжение целого года. Этот же факт объясняет, почему высочайшие вершины в некоторых слоях, постоянно покрыты снегом. Снег, каждую зиму ложится на гребни горных цепей, и пополняет количество снега, растаявшего от летних жаров. Ледяной покров, образуется на горных вершинах, от теплоты [6] солнечных лучей, отражаемых внутренними возвышенными равнинами. В продолжение теплых дней, снег размягчается и брызжет ручьями; настанет ночь, и он крепнет и превращается в лед.

На гребне Гиммалая, самою большею опасностию грозит холодный порывистый ветер; путешественник, застигнутый этим леденящим ураганом, нигде не укроется от него, надо пройдти несколько миль по излучистым, скользким тропинкам, чтобы найдти какой нибудь материал для разведения огня. В добавок к другим опасностям, разреженный воздух производит в человеке усталость, изнеможение. Это явление, происходящее от расширения воздуха, горные жители приписывают какому-то ядовитому растению, сокрытому от взоров человеческих. Жители верхних поясов Кунавера, так часто подвергаются подобной болезни, что по своим ощущениям, могут с точностию определить сравнительную высоту ущелий, через которые проходят.

После примечаний о климате и атмосфере Гиммалайских Гор не покажутся удивительными отметки Герара о состоянии земледелия на этих горах:

«Границы земли, способной к обработке, на югозападной стороне Гиммалая, едва поднимаются на десять тысяч футов; земледелие и растительность усиливаются по мере того, как проникаешь во внутренность этого необыкновенного края. По северовосточному склону внешней, покрытой снегами, цепи, обработывают землю на высоте десяти тысяч пятисот футов; в долине Буспа (Buspa), на высоте одинадцати тысяч четырех сот футов; а в Гунгренге (Hungrang) находите посевы на тринадцати тысячах футов, — это самая возвышенная полоса, где может созревать хлеб в той стране. Поля, засеянные хлебом, на высоте тринадцати тысяч футов, очень бедны, и зерно, по рассказам жителей, никогда не вызревает, хоть в Китайской Татарии хлеб достигает полной зрелости близь самого Кун-Луна, около [7] шестнадцати тысяч футов над поверхностию моря, то есть, в снежной полосе.

«Причина, почему время жатвы настает раньше или позже, скрывается не столько в высоте, на какой лежит известная полоса, сколько в различном местоположении. Для примера, сравните Нумжу (Numgea), Шипку (Shipke) и Нако. Первая лежит над уровнем моря в девяти тысячах трехстах футов, но окружено такими высокими горами, что в самые длинные дни, солнце едва ли светит девять часов. Там и в начале Августа зерна совершенно зелены; между тем как на Шипке, которая лежит выше Нумжи на 1400 футов, нивы желтеют и настает жатва. Близь Нако возделывают землю по крайней мере на высоте двенадцати тысяч семи сот футов, нивы начинают желтеть в тоже время, как и в Нумже, но гораздо скорее достигают зрелости.

«Чтобы отделить от колосьев зерна, в Кунавере употребляют молодых быков или яков, которых гоняют по большому круглому гумну, вымощенному аспидным камнем; окружные стены бывают в полтора или два фута в вышину. Середи гумна утверждается столб, к которому привязывают быков, так что они все вместе вертятся кругом оси; на каждом надет намордник; мне случалось видеть по двадцати и тридцати быков на одном гумне».

На высоте одиннадцати тысяч футов не зреют уже абрикосы, а смородина ростет исправно. Колючий кустарник покрывает бока горы до семнадцати тысяч футов высоты. Под навесом розового кедра встречаете анемон и колокольчики. Немного пониже развертывается полоса сикомор и берез. Можжевеловые кусты разливают благовоние в атмосфере этой восхитительной страны. Близ деревень по берегам протоков разводятся виноградники. Виноградные кусты, раскидываясь на решетках, образуют беседки иногда на полмили в длину; а их кисти живописно висят под листьями. Под тенью виноградных лоз, вы можете насладиться приятною прохладою, только не заходите туда [8] одни, без проводника, иначе разорвут вас сторожевые собаки.

В Кунавере встретите персики, орехи и яблоки. Последние имеют превосходный вкус, и родятся в большом обилии. Кунаверцы радушно угощают этими произведениями прохожих. Всякой раз, как Герару случалось проходить по абрикосовым аллеям, крестьяне взлезали на деревья и обсыпали его абрикосами. В таком прекрасном климате, при благоприятных обстоятельствах, можно было бы развести и другие деревья; на пространстве десяти или двенадцати миль в Кунавере дышит и стужа угрюмого севера и удушливый зной жаркого пояса. В местах, освещенных лучами солнца, нестерпимый жар, а в тени страшный мороз.

В этой стране, исполосованной грядами гор, и перерезанной водопадами и протоками, встречаются мосты различных родов, как особая черта народного быта. Санго или деревянный мост, это просто доска, переброшенная через бездну, или кряж дерева в наклонном положении, с вырубками в роде ступеней. Но гораздо чаще вместо мостов встречаются жулы.

«Жула, говорит капитан Герар, некоторого рода веревочный мост, составленный из пяти или шести канатов. Канаты почти один возле другого натягиваются поперег реки с самого крутого берега на самый низменный. Вверху находится еловый обрубок, утвержденный гвоздями так, что не может сорваться с канатов. На этом обрубке висят четыре крепких каната, которыми привязан другой еловый обрубок; на последний садятся пассажиры, и кладут свои вещи. Эту, некоторого рода, самокатку перетягивают на другой край посредством двух бечевок, если спуск не так крут, чтобы она могла скатиться сама по себе. Иногда самокатки предоставляются самим себе, и пассажир скатится на низменный берег со всей быстротою, какую может сообщить ему наклонное положение канатов. Такая переправа довольно безопасна, но она пугает [9] непривычных. Невольно дрожишь от страха, когда, на каких-нибудь дрянных канатах, висишь над бездною, а в темной глубине ревет поток и катит свои воды, разбиваясь на тысячи водопадов. В ущельях, в водяной пыли водопадов, постоянно кружатся стаи хищных птиц, привлеченных миражем вод, и производят в вас головокружение.

«По самому длинному мосту этого рода я переправлялся в Рампуре, где река имеет двести одиннадцать футов в ширину. В Вангту, ширина реки только девяносто два фута, но течение так быстро, что двое из моих людей, напуганных прежде, не хотели переправляться по мосту, и решились переплыть ее. Один едва-едва достиг противоположного берега, в совершенном изнеможении, а другой потонул.

«Сузум, род висячего моста; один такой мост и то самый плохой находится ниже Нумжи; он делается из маленьких скверно переплетенных веток, и поддерживается пятью или шестью канатами. По бокам, фута на четыре выше первых, протянуты еще канаты, вместо перил, и соединены с нижними канатами посредством ивовых решеток, отверстие которых бывает в один или два фута шириною. Побочные веревки идут на самом неловком расстоянии, и в одном месте так удалены одна от другой, что, растянув руки, не достанешь их обеих вместе. Веревки употребляются плохие, и натягиваются так дурно, что мост выгибается дугою около шестой части круга. На таких мостах нередко случаются несчастные приключения. За месяц до моего приезда, два человека погибли, потому что лопнула одна боковая веревка. Проводники пересказали мне этот случай уже тогда, как десять или двенадцать человек из моей прислуги, с кладью, вошли на мост. К счастию, я остался на берегу; но пересказы скоро дошли и до них. На некоторых напал такой страх, что они не смели ступить ни взад ни вперед, и долго стояли в ужасе и нерешимости, не имея сил ободриться. Двое, [10] испуганные больше других, сбросили мою палатку в Сетледж, шумевший под мостом».

Кроме таких мостов, в Кунавере делают еще цепные. Есть цепной мост в Барампутре, в Тибете, и — говорят — длиною в пять сот футов. При таких ненадежных переправах, каждогодно тонет множество народа. Горные дороги или тропинки, иногда столько же представляют опасностей, как и мосты. Скалы, непрестанно обрывающиеся с вершины гребня, и падающие глыбы снега, принуждают путешественника спешить, не обращая внимания на трудности пути. По следующему описанию, можно составить понятие об опасностях, какие угрожают путешественнику в нагорных дорогах.

«Местами встречаются слои окреплого снега, в наклонном положении под углом тридцати или тридцати пяти градусов; надо прорубать топором себе дорогу, чтобы взлезать наверх. А если прийдется спускаться с них, легкое средство — скатиться спокойным образом до самого низа. Но эти слои снега не представляют еще больших затруднений. Самые гадкие дороги тянутся по наклонным утесам и по склонам хряща или мелкого каменника, который обсыпается под вашими ногами в быстрый, глубокий проток. Чтобы перейдти через них, обыкновенно следует раздеться, я не разувался только в одном месте, и должен был часто схватиться за какого-нибудь проводника и таким образом взбираться на скользкие утесы, которые высунули свои головы из-под воды. В одном самом опасном переходе, мы прибегли к помощи веревок, чтобы втащить и спустить нашу кладь. От времени до времени, попадаются каменные всходы, кряжи дерев с зарубками, по которым всходите, как по лестнице. В избежание больших обходов, туземцы пролегают дороги на отвесных боках гор, перекидывают брусья с утеса на утес, или строят подмостки, втыкают горизонтально жерди одним концом в трещины, а другой утверждают на деревах или наклонных столбах, поднимающихся из [11] рассели нижних утесов. На жердях настилают тонкие досчечки, и эта узкая и ломкая дорожка вьется по бокам отвесных утесов, или вдоль снежной полосы. Самая необыкновенная полоса встретилась в продолжение всего моего путешествия в долине Тидунг; она называется Рапиа (Rapea). На ее покатости тянутся подмостки в сто пятьдесят футов в длину. Внизу бушует, с необыкновенною яростию, поток, и путешественник чувствует, что мост шатается под его ногами и не может преодолеть Живого чувства страха. Во время моего путешествия, эти подмостки дрожали подо мною, и я ожидал каждую минуту, что полечу в воду.»

Жители Кунавера обрисованы приятными красками.

«Там живет народ откровенный, деятельный, благородный, гостеприимный, самых честных правил. Редко встречая обман, Кунаверцы не знают недоверчивости и подозрения. Гражданственность еще не истребила в них природных добродетелей. Гордые своей отчизною, они считают себя выше других горцев. Эта гордость предохраняет их от многих пороков. Они боятся уронить себя перед соседами, если не будут превосходить их нравственным характером».

Не имея изобилия в хлебе, Кунаверцы главным образом питаются мясом. Обыкновенный их напиток — чай; они не гнушаются и спиртуозных жидкостей, впрочем ведут самую трезвую жизнь. Их платье составляют кафтан, панталоны из белой шерсти, колпак того же цвета и из той же материи, и шерстяные башмаки с кажанными подметками. Иногда накидывают поверх всего плащ из козьей шерсти. Женщины щеголяют медными запайками на груди, браслетами и оловянными, или серебряными булавками. Живут вообще в довольстве. Главное их богатство в стадах. Кроме быков держат баранов и коз, с которых снимают прекрасную шерсть. Они все занимаются торговлею, и купеческие обороты доставляют им [12] возможность пользоваться предметами роскоши. Вот что говорит об этом путешественник:

«Кунаверцы ведут самую приятную жизнь, в которой не заметите скучного однообразия, встречаемого у других горных жителей. В Ноябре, они толпами отправляются в Рампур, где продают шерсть. Другие отправляются в равнины и закупают товары для рынков Гару и Ле. Они бывают и на ярмарке гардвасской (Hardwas). В летние месяцы, часто встречаются они в Ле и Гару, и в этих странах путешествуют с большим удобством, чем в самом Кунавере. Дороги там превосходные; все товары перевозятся на мулах, лошадях, ослах, яках и баранах. Многие путешествуют верхом на лошадях. Другие любят охотиться, и во время путешествия, стреляют зайцев и оленей; мясо их едят, а кожу употребляют на башмаки. Оставшиеся дома ухаживают за виноградниками и стерегут стада, которые пасутся четыре или пять месяцов в горах. Во все это время, пастухи живут в маленьких домиках, называемых догри или шернунг, где занимаются приготовлением масла.

«Многие догри расположены в самых романтических местах, на миленьких бугорках, среди благовонных, цветистых рощиц, и одеты снаружи цветущими ветками. Другие стоят в глубине пустынных долин, и окружены высокими горами, которые поднимают к небесам венец вечных снегов, или обнаженное гранитное чело, и грозят подавить мирные стада. Мрачные дубовые леса, подернутые мхом, и волнующиеся в воздухе на подобие бахромы; яркая зелень сосны и лиственницы, окруженных желтым поясом берез и розовых кедров, в полном цвете, — образуют вид величественный и живописный. В летнюю пору, климат этих очаровательных мест дышит усладою. На зеленеющих окраинах прозрачных ручейков, брызжущих из растаявшего снега, расчет вкусная малина, смородина и земляника; последняя далеко разливает свой запах в воздухе. [13]

«С наступлением холодного времени, стада возвращаются из гор, и Кунаверцы, заключившись в своих деревнях, вяжут одеяла, колпаки и башмаки. Почти все их рукоделию ограничивается этими простыми предметами. Они заранее запасаются дровами и кормом для скота, преимущественно из древесных листьев. Впрочем, в продолжение всего сурового времени года, они ведут самую деятельную жизнь. Умея довольствоваться немногим, в семейном кругу, где никогда не нарушается согласие, они наслаждаются счастием, которому не грех и позавидовать».

Кунаверцы справляют свои годовые праздники с весельем и радушием, незнакомым в большей части Индии; заводят различные, самые поэтические игры; наряжаются в блестящие платья и обвиваются цветочными гирляндами; при этом гремит музыка на различных инструментах, которыми они обязаны последователям Ламы потому что ламайское богослужение всегда сопровождается музыкою. Так живут Кунаверцы. Но в верхних полосах обитают Ботиасы, Татары или татарского происхождения, исповедующие ламайскую религию. Эта расса сильнее и многочисленнее Кунаверцов. Рост их часто больше шести фут: физиономия очень походит на Китайскую; приемы свободные и нисколько не обнаруживают боязливости свойственной Индейцам. По словам путешественника, это самые красивые горные жители, и во всех отношениях стоят выше обитателей равнин Индии.

«Эти народы, говорит он, кроткого нрава, далеки от суровости, замечаемой в татарском характере. Несколько раз я испытал их человеколюбие. Находясь в Пину, в Спити, я два дня пролежал в постеле от ревматической болезни. Они с такою заботливостью ухаживали за мною, как будто я принадлежал их семейству; между тем, я был иностранец, и притом первый европеец, посетивший их страну. Лишь только узнали об моей болезни, тотчас принесли мне нербисси, которое употребляется как главное лекарство во многих болезнях. Другие принесли [14] сахару и пряных кореньев, а третьи хлопотали за чаем. Каждый старался чем-нибудь выказать свое участие; это даже было мне тяжело, хотя все делалось от души. Но они были так скромны, что оставались у моей постели, покуда мне было угодно.

«В это время, я вошел в переговоры с старшиною деревни, чтобы получить позволение воротиться назад через ущелья Тари. Этот человек выказал такой твердый характер, что я не мог не удивляться ему, хотя был очень недоволен его отказом. Он говорил, что указ положительно запрещает проходить через ущелье, и он никогда не позволит себе нарушить его. Ничто не могло изменить его решения, даже и сто пятьдесят рупий, которые я послал к нему, как умилостивительное средство; он возвратил мне их с словами: «У вас будут козы, бараны и одеяла, сколько вам угодно; но вы не пройдете этой дорогой. Мы займем там пост, чтобы загородить это ущелье. Правда, у вас довольно людей, чтобы нарушить приказ; но мы не станем сражаться с вами, а надеемся, что вы откажетесь от своего намерения».

«Китайские Татары, на этих далеких границах их обширной империи, тоже не пропускают иностранцев. Самые обольстительные обещания денег не могли заставить их нарушить приказ начальников. В прошлом году, я приближался к границам их страны в четырех различных местах, и не мог сделать шагу вперед».

К чести этих людей можно сказать, что воровство, ложь и обман совершенно неизвестны им. Быть может, они лучше всех на свете знают, что такое честность. Это народ живой, веселый и не лишен образованности; ламы, которых так много, учат их читать и писать. Жилища их лепятся иногда на высоте семнадцати тысяч футов, над уровнем моря, и не смотря, что их селения прилегают к границам вечных снегов, они наслаждаются счастием и удовольствием. Следующий анекдот может дать нам [15] понятие о том, как они предохраняют себя от суровости климата.

«Проход лудакский открыт и середи зимы; его никогда не заносит снегом. Мне насказали такие ужасы об морозах, царствующих на этом пути, что во мне родилось любопытство посмотреть, как одеваются люди, чтобы не окостенеть от стужи. Рам удовлетворил моему желанию; на следующий день, он явился ко мне в зимнем платье, которое показалось мне таким тяжелым, таким неловким, что я не мог представить, как можно ходить в этом наряде. Весь костюм составляли лакпа, платье из бараньей кожи, с длинными рукавами, мехом вывороченное внутрь, а снаружи покрытое суклатом, некоторого рода толстым одеялом, синего цвета; такие же панталоны; длинные шерстяные чулки, а сверх того обыкновенные сапоги, которых подошвы были подложены шерстью на два дюйма. На руках были перчатки, из толстой фланели, которые доходили до самых локтей. Одно одеяло обвивалось кругом талии, и другое набрасывалось на плеча. Наконец огромная шаль закрывала колпак и часть лица. В такой сбруе едва можно заметить человеческую форму; это скорее груда платья, чем одетый человек. Так однако наряжаются путешественники, отправляясь в зимнюю дорогу. Кроме того, всегда берут с собою мула, навьюченного одеялами, лакпами и всеми вещами, необходимыми для ночлега, когда надо ложиться на снегу».

Текст воспроизведен по изданию: Кунавер // Сын отечества, № 6. 1843

© текст - Полевой Н. А. 1843
© сетевая версия - Тhietmar. 2022
©
OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Сын отечества. 1843