НЫНЕШНЕЕ СОСТОЯНИЕ ИНДУСТАНА.

Прежние путешественники, посещавшие берега благословенного Инда и мифологического Ганга, превозносили благодатное влияние английского владычества на полуварварский Восток; народы Индустана и центральной Азии, казалось, воскресали для новой жизни, пересаживая на свою почву образованность европейскую; конечно, не другого чего следовало и ожидать от такого государства, как Англия, которое более столетия владеет монополией в этой богатой и плодоносной стране. Сто тридцать миллионов Азиатцев, признавших над собою власть Англии, должны были бы испытать перемену в физическом и нравственном состоянии. Науки, искусства, торговля и промышленость, по-видимому, не могли не привиться к колониям индейским. Но вот один путешественник, недавно побывавший в английских владениях в Индии, [64] сделал несколько заметок, которые, если не совсем опровергают прежнее понятие о современном состоянии восточных обитателей, по крайней мере во многом представляют разительный контраст с описаниями других путешественников. Считаем необходимым заметить одно важное обстоятельство: путешественник, сообщивший новые известия об Индустане, Француз; а Французы, как известно, не совсем благосклонно смотрят на Англичан, и им всего скорее бросается в глаза темная, чем светлая сторона в английских колонизациях. Впрочем, не изменяя ничего в его рассказе, предоставляем благоразумию читателей быть беспристрастными в своих суждениях.

Бросив взор на карту Индустана, говорит путешественник, скрывший свое имя, нельзя не видеть, какая обширная страна носила некогда название Империи великого Монгола. Я изъездил эту страну во всех направлениях от севера к югу, от востока к западу; ее большие реки я осмотрел от истоков до устья; посетил города и деревни, исследовал произведения тамошней почвы, наблюдал состояние цивилизации, быт различных каст, их законы, нравы и предания. На огромном пространстве этой земли почва вообще отличается необыкновенным плодородием; в некоторых местах, как, например, в Бенгале, она превосходит долину нильскую, не только обилием риса, пшеницы и хлопчатой бумаги, но также теми произведениями, какие едва ли имел Египет, это шелк, сахар, индиго и прочее. Смотря на неистощимое богатство земли, я был поражен крайней нищетою, от которой страдают три четверти народонаселения. Счастлива ли страна, где мать должна продавать дочерей, чтобы достать себе кусок хлеба? Есть ли гражданственность там, где тяготеют над жителями права невольничества? Правда, в английских владениях [65] невольничество запрещено законами, но тем не менее оно существует на самом деле (1837 года, в бытность мою в Калькутте, я занимал дом в улице Chitpodrad, возле одной монгольской фамилии. Из соседнего дома вырвалась молодая женщина; спустившись по выдавшимся камням стены нижнего этажа, с сложеными руками и блуждающим взором остановилась перед моим окном. Вошедши в комнату, она бросилась ко мне в ноги и не хотела встать, пока я не дал слова оказать ей покровительство. На шее у ней были заметны знаки цепей; рот был окровавлен; три передние зуба выбиты. По ее рассказам, уже три года она жила у монгольского семейства вместе с другими невольницами; их почти всегда держали в цепях, обременяли работою, и поступала с ними хуже, чем со скотами. Я дал знать об этом полиции; полиция освободила невольницу, но Монгол остался без наказания.); не пройдет ни одного дня, чтобы эта варварская торговля не нашла новой жертвы. Но неволя, за исключением некоторых случаев, еще блаженное состояние в сравнении с свободою, какою пользуются миллионы несчастных, осужденных скитаться в окрестностях деревень, по пустынным берегам рек, около караван-сараев, по большим дорогам, и выманивать горсточку суджи (маисовой муки), несколько зерен маису, или крошки, остающиеся от обеда путешественника, из-за которых еще надо драться с нахальными собаками. В этих бродящих скелетах чуть-чуть дышит жизнь; вам страшно видеть их лохмотья или совершенно обнаженное тело, заживо изъеденное червями; вы невольно отвернетесь, чтобы не смотреть на их впалые щеки, свирепые глаза, высунувшиеся мускулы, выставившиеся зубы и опухлые коленки. До вас долетает болезненный вопль: Бука марта сагеб, кангал магатадже ка пэт кали гаи; — «Господин! я умираю с голоду; у бедняка пусто в желудке». И физиономия бедняка подтверждает истину его слов. Между Коголкондою и Монгиром, по берегам Ганга, нагие [66] старики, женщины и дети толпами выползают из ущелий утесов и бегут за судном, чтобы выпросить несколько рису, но и в этом часто отказывают им. Я видел бедных египетских феллагов, знаю, как жестоко поступают с ними египетские чиновники; но, по моему мнению, они гораздо счастливее индейских нищих, известных под именем райотов. Англичане, человеколюбивые и благородные в своей семье и своем отечестве, забывают, что в странах, покоренных их владычеству, страдают миллионы подобных им существ. Верят ли они, что мусульманин и буддист также могут чувствовать страдание голода и разрушительное влияние атмосферы? Ужели различие верований отделяет этих несчастных от человечества? Собаки и лошади завоевателей имеют приют и пищу; в случае болезни, они получают лекарства и пользуются покоем; но этого нельзя сказать даже об одной четверти индейского народонаселения. Нищие, о которых я говорил, совсем не то, что факиры. Факир по своему произволу обрекает себя на жестокие страдания; но он всегда найдет средство удовлетворить гнетущие требования природы; по религиозному характеру он пользуется радушием своих соотечественников. Но что такое несчастные райоты? — Заразительная болезнь, наводнение, засухи, а всего больше жестокие преследования земиндара, (фермера), сгоняют их с наследственных полей и принуждают скитаться по городам и деревням. Их везде чуждаются, везде гоняют; терзаемые голодом, они не могут найдти работы, и делаются ворами или разбойниками. А их властелины умирают от пресыщения и пьянства. «Белый, говорят райоты, целый день ест и пьет, а черный пожирает голод с своим бесчестием».

Загляните в жилище райотов. Это грязный шалаш; чарпай (постеля из веревок, сплетенных из [67] трав), толстая рогожа и несколько деревянных, редко-редко медных, чашек составляют все убранство хижины. Одежда райотов состоит из лангути (небольшой лоскут для прикрытия нижней части тела), куска грубого холста, для защиты головы от зноя, в пятьдесят и шестьдесят градусов, по стоградуснику, и камли (одеяло из черной шерсти для зимы). Часто у них не бывает другой пищи, кроме муки, разведенной в холодной воде; чтобы несколько приправить эту безвкусицу, за неимением соли, кладут в нее перец. На окрестных полях зреет индиго, табак, опиум, хлопчатая бумага, клещевина; но эти несчастные, не имея средств обзавестись нужными орудиями, должны работать на земиндаров, которые снабжают их рабочим скотом и всем нужным для работ, а после с ними поступают, как с рабами. Отчего же такая бедность? От недостатка земли? Но целые провинции остаются необработанными. Оттого ли, что под англоиндейским правительством народ угнетается тяжелыми налогами? Но подати почти те же и теперь, как были вовремя Акбера. — Дело в том, что правительство не обращает внимания на постоянную засуху и неурожаи некоторых провинций, а это, естественно, зависит от недостатка колодцев и каналов. Обманутый в своих надеждах, земледелец не найдет себе пропитания и на стороне, ни в публичных работах, как бывало во времена императоров, ни на мануфактурах, которые требовали некогда стольких рук; мануфактуры теперь уничтожены, метрополия не терпит соперничества. Далее, целые царства, и притом лучшие по почве, производившие прежде растения полезные человеку, теперь засеяны опиумом, вредным для почвы и очень невыгодным для земледельца. Индейцы страдают от тиранской монополии в торговле солью, которая чрезвычайно необходима для приправы их растительной пищи; все [68] малосильные владетеля, лишившись своих земель и своего богатства, распустили и рабов, которых содержали прежде при своих дворах. Наконец большие реки, которые посредством каналов могли бы разлить плодородие в обширных странах, бесполезно теряют свои воды в песках или в море. Больше ста лет, как Англичане владеют этой прекрасной страною; а между тем, что сделали они для благосостояния народа! Настроили лавок с опиумом и открыли виноторговлю, даже в малых деревушках! Что же доставляет Индия Англичанам? На ее счет содержатся английские фабрики, в Индустане, и ее сокровищами обогащаются чиновники компании. А метрополия пользуется самыми пустыми выгодами, если взять в расчет пространство и свойство земли, ее произведения и народонаселение. Если бы индейское или мусульманское племя из английских товаров потребляло, на одного, только десятую часть против европейского переселенца, то одна Индия доставила бы метрополии доходу более осьми сот миллионов рублей. Тогда в Манчестере, Бирмингаме, Ливерпуле, во всех великобританских мануфактурных городах недостало бы работников для удовлетворения всем требованиям. А на деле выходит не то. Сукна и оружие раскупаются только Англичанами, которых до ста тысяч рассеяно на гигантском полуострове, и еще сбываются в двух сот двадцатитысячную армию сипаев, составляющих главные военные силы компании. Что касается до спиртовых напитков, сахару, чаю, кофе, съестных припасов, мелочных товаров и предметов роскоши, то их употребляют решительно одни Англичане; но в этом случае с метрополиею соперничает еще Америка. Обувь и седла приготовляются в самой Индии. Бумажные материи покупают только самые богатые Индейцы; средний класс предпочитает дутти (кусок полотна, которым прикрываются [69] мужчины) и дупатта (женская одежда, из туземной грубо выделанной материи). Раджы и Няуабы, для себя и своего гарема, получают из Дели, Бенареса и Гузерата, золотые, серебряные и шелковые материи, каких не умеет еще приготовлять Европа. Амрутсир, Кашмир, Лудиана присылают им шали, необходимые в холодное время. Франция доставляет им косметические и модные вещи, равно вино и водки. Женева продает там свои часы. Таким образом, для английской промышлености немного выгод представляет торговля этого обширного государства. Индеец неприхотлив, как бы ни увеличилось его состояние, расходы у него почти одни и те же. Вкус Индейца совершенно противоположен вкусу образованных народов Запада. Одни только омрасы (знать) любят пышность и живут расточительно; но они тратят огромные суммы только на жен, лошадей, слонов и невольниц; а из европейских произведений встретите у них разве несколько картин или оружие и некоторые галантерейные безделки. А что касается до нагорных кланов, лежащих на южной стороне Гималайских Гор, в них не увидите ни одного предмета английской торговли.

Было время, когда Индия, в замен своих товаров, получала из Европы драгоценные металлы; но теперь непрестанно сама должна платить своим золотом Европе. Известно, что серебро, добытое в американских рудниках, переходя различными путями на азиатский материк, большею частию доставалось на долю Индустана. С другой стороны, корабли индейские, голландские, английские и португальские, каждый год отправлялись с произведениями Индустана в Пегу, Танассерим, Сиам, Цейлан, Ашем, Макассар, на Острова Мальдивские, в Мозамбик и другие. На этих кораблях также привозилось множество иностранного золота в Индию. Голландцы, получая серебро [70] из Японии, перевозили его в Индию, где оно и оставалось. Правда, медь, гвоздика, мускатные орехи, корица, приходили в Индию на голландских кораблях из Японии, Молуккских Островов, Цейлана и Европы; Англия доставляла ей свинец, Франция шарлах, Персия и Аравия лошадей; Китай муск и столовую посуду, Острова Баремские перлы, Кабул плоды; но драгоценные металлы всё-таки оставались в Индии, потому, что купцы за товары брали товарами, находя в этом обмене больше выгоды, чем в деньгах. Индустан походил на пучину, которая поглощала золото европейское и азиатское. Но Англия нашла средство истощить этот богатый рудник, не употребляя ни малейшей части ни на памятники, ни на предметы общественной пользы. Все следы государственного благосостояния и образованности, оставшиеся в Индии, относятся к эпохе природных индейских государей; компания не вырыла ни колодцев, ни прудов, не прорезала каналов, не выстроила ни одного моста, разве только на дорогах, по которым проходили английские войска, и то на скорую руку. Индейцы все делали в гигантских размерах, делали на целые века, а постройки английские заклеймены печатью скупости; Англичане провели только бомбейскую и калькутскую дороги, которые соединяются в Дели, но и по тем, во время дождей, нет проезда.

В Калькутте, Мадрасе, Бомбее, Агре, Дели, Бенаресе, Англичане основали школы, в которых обучаются дети бабу (богатых Индейцев) и серкаров (маклеров). Но от этих школ больше вреда, чем пользы. В них образуются только писцы для судебных мест и педанты, язва общества. Там преподают грамматику, латинский язык и изуродованную географию. К чему эти миссии, эти школы анабаптистов, лютеран и католиков? Надо прежде улучшить физическое состояние человека, и потом уже приняться за его нравственность. [71] Человек, измученный голодом, холодом и страданиями, прежде всего требует пищи, одежды и средств к безбедному существованию. Но вы напрасно станете искать общественных больниц в стране, где столько несчастных; на человеколюбие и братскую помощь имеет право только солдат или чиновник. Прославленные миссии решительно не оказывают никакого влияния на народ; их успех ограничивается только тем, что миссионеры покупают сирот и крестят их еще в детстве; но лишь только они выростут, опять обращаются к религии своих соотечественников. Надо признаться, христиане в Индии не лучше последователей Брамы, Конфуция и Магомета. К чему же проповедывать воздержание людям, которые добровольно подвергают себя самым ужасным мучениям. Мне случалось быть при богослужении в храмах Серампура, Бенареса, Лудианы, Дели и Симлы, и я не видал ни одного Индейца; только эхо сводов вторило словам священника; он проповедывал в пустыне.

Для успешного влияния религиозных миссий на суеверный народ, следовало бы, кажется, англоиндейскому правительству беспристрастнее смотреть на браминскую мифологию. Бесспорно, употреблять насильственные меры для искоренения предрассудков идолопоклонства и подражать испанскому духовенству в их варварстве, было бы несогласно с духом нашей религии; но веротерпимость не должна простираться до слепого уважения ко всем суевериям, замедляющим развитие общественной жизни Индейцев. Во время праздников Дурги и Кали, без умолку гремят пушки с форта Виллиама, в честь богинь. Особенно в праздник Кали, в торжественных процессиях, Индейцы, в религиозном фанатизме, предаются всем жестоким и омерзительным глупостям; одни, в окровавленной одежде, высовывают язык, проколотый иглою; у других сквозь веки продеты удочки; у [72] иных гибкий бамбук, заткнутый за ножу, торчит во многих частях тела. Эти обряды производят отвращение, как и обряд Сатти, когда жена сожигается с телом своего мужа. Прилично ли христианскому правительству, подобно браминам, пользоваться легковерием бедных Индейцев и жить на счет пагода Ягерната? Прилично ли брать подать по одной рупии с суевера, который вздумает искупаться при слиянии Ганга и Джумны, или в Гюрдуоре, в известное время года?

О нынешнем состоянии Индустана Европейцы очень часто судят по приморским городам, каковы: Мадрас, Бомбей и Калькутта. Это единственные города, которые владеют монополией торговли на всем полуострове, на Заливе Персидском и Чермном Море; в них только и сосредоточивается богатство и привольная жизнь. Но можно ли судить, по жителям этих цветущих городов, обо всем народонаселении стольких царств, городов и деревень? Пройдите по обширными холмам, где возвышались некогда гордые столицы; какая перемена! Что стало с сокровищами Голконды и Беджапура? Их будто опустошила моровая язва. Заверните в Дакку, на Брамапутре; поищите там фабрик, где ткали знаменитую кисею, употреблявшуюся, по своей дороговизне, только на наряды цариц и султанш. Мастерские разрушены; разве какого-нибудь несчастного ткача встретите середи развалин и садов, занявших место древней столицы Бенгала. Там, где некогда жили двести тысяч душ, едва насчитаете пятнадцать тысяч. Пройдите весь Джессор, где тысяча ручьев орошают землю. Эта маленькая Дельта Ганга терпит тиранство больше, чем четыре соединенные президентства. Там Европеец, обработывающий индиго, может завладеть полем своего соседа и безнаказанно пользоваться трудами несчастного Индейца, если только не пожалеет [73] денег, чтобы подкупить ложных свидетелей, которым надо заплатить по три или четыре рупии.

Поднимитесь по Гангу до Раджемагала. На месте города теперь растет бамбуковая роща; царский дворец, стоявший на берегу реки, в половину затоплен водою. Осталось еще несколько мраморных комнат, покрытых арабскими надписями из золотых букв; и эти остатки обезображены, растасканы для украшения домов какого-нибудь чиновника компании или купца. Далее следует Монгир; он величаво расстилался некогда при подошве гор; но теперь на песчаном склоне разбросаны убогие хижины кузнецов, ружейников и рыболовов. Крепость занята инвалидом. На месте древнего города виднеются сады и дачи чиновников. Вот выказываются Патна, Газипур, Бенарес; они утратили уже первобытное величие. Не смотрите на эту гордую индейскую крепость, Хунаргар: там стенает героиня, мусульманская принцесса, царица Лакнаоская, насильственно свергнутая с своего трона. Остановим на минуту наш гулак, индейское судно, у этой опрокинутой колонны, при слиянии Ганга и Джумны; вот мы в Божием городе, Аллагабаде, столице Бандельканда. Хорошо еще сохранилась крепость, одна из прекраснейших крепостей в Индии; но где же город? На пространстве почти двух миль, проходите вы середи бенгласов, европейских домов с садами. Вот Кидгунг, небольшая деревня банианов, индейских купцов, где видите только английские товары. Здесь стоял древний город, от которого всего-на-все остался один хаок, рынок. Но что это за лагерь? Что за люди в иностранных костюмах и с иностранными физиономиями? Это Магарраты, служители правительницы Гвалиорской, Баджа-Баи, которую содержат в заключении. С высоты развалившейся башни муэзим сзывает правоверных на молитву. Эта башня единственный остаток, [74] уцелевший от величественной мечети Джумна-Мезджид; ее обломки и колонны покрыты разлившейся рекою. Между тем за тысячу рупий можно было построить плотину на Джумне и сохранить изящный образец мусульманской архитектуры.

Оставим развалины. Быть может, мы счастливее будем в других случаях. Но вот человек, в простом платье, с благородной и величественной поступью; это индейский принц, раджа Пуны, недавно сильный и богатый, теперь бедняк. У него отняли его сокровища, выгнали из его владений, вопреки трактатам, утвержденным парламентом; у него нет даже киллата, церемониального платья, которое носят раджы и науабы. Вот сын императора; английский агент дал ему позволение прогуляться по берегу Джумны. Это последний потомок царей, называвших себя победителями мира; кормят и одевают его потомки тех купцов, которые вымолили некогда у его предков клочок земли в самых отдаленных провинциях. Со времен английского завоевания, почти все цари Индустана живут в крайней нищете. Компания разграбила их богатства, захватила земли, свергла с престола законных наследников и посадила на них такие творения, которых она обязывает, так сказать, угнетать народ, чтобы легче подчинить его игу британскому. Многие государи сами отказались от престола, по причине бесконечных требований политических агентов, которые жили при их дворах, и по причине возмущений, какие старались возжигать и поддерживать эти агенты. Они отступались от своих прав с тем условием, чтобы им и их детям выдавался каждогодный пенсион; но всегда, как дело доходило до расплаты, они встречали различные претензии и бесчисленные споры со стороны Англичан. [75]

В 1838 году, внуки Типу-султана получали, каждый месяц, сто пятьдесят рупий, вместо сорока тысяч, обещанных в начале. В 1810 году, наследник короны бурдуанской был брошен в темницу и судим, как самозванец, потому что он вздумал требовать наследства своих предков, которое было отдано одному из его дядей за огромные суммы; правительство должно было выплатить ему больше ста лаков рупий, около двадцати пяти миллионов франков. От долга не отказывались; но чтобы не заплатить его, начали процесс. В глазах народа этому делу придали законный вид; между тем и самый народ хотели хитростью покорить своей власти, медленно и глухо разрушая все, что было у него великого и благородного. Раджу Саттары обвинили в измене; захватили его земли, разграбили казну и самого сослали в Бенарес. Науаб бенаресский, прозванный великим науабом, в 1838 году, ездил в Англию, требовать царства удского; но ему отказали на основании мусульманских законов, господствующих в его царстве, по которым слабый старик не имеет права на корону. Вдову последнего лаккнаоского царя, — как говорят, отравленного ядом, не смотря на многие услуги, оказанные его предками во время войны непаульской, — заключили в Хунарскую Крепость. Эта героиня знаменита своим воинским духом. О смерти своего супруга она узнала в увеселительном дворце, лежащем в четырех коссо от Лаккнао. При этом известии, она тотчас села на слона и в сопровождении тридцати всадников явилась перед городскими воротами. Все жители были вооружены. Когда не хотели отворить ворот, она пустила на приступ своего слона. После нескольких ударов, петли уступили; ее мужество, молодость и красота докончили остальное; она взошла на трон. Чрез несколько времени, явились английские войска, и майор Лоу от имени [76] правительства объявил ей повеление оставить дворец. Получив отказ, Англичане употребили силу; вывели ее из дворца и дали ей в прислугу метрани, женщину из самого отверженного класса между мусульманами. Жену Голькара заключили в замке магарратском, на берегах Нербудды. Правительница Гвалиора отправлена в Аллагабад. Раджи кургский и визинаграмский, и принц карнатикский, сосланы в Бенарес. Дост-Мугамет, обожаемый своими подданными, принужден был уступить свой троп одному чудовищу, которое, по своему разврату, походило на Домициана и Гелиогабала; его три раза выгоняли Афганцы. Раджа бенаресский, занявший место законного наследника, один из пустейших людей. Науаб мурхедабадский, которого предки владели Бенгалом, умер двадцати двух лет; он ежегодно получал осьмнадцать лаков рупий, 4,500,000 франков; в руках калькуттского правительства остался его сын, который имеет право на такой же пожизненный пенсион. Рани, индейская принцесса, Фирозепурская, завещала свое царство компании, чтобы обезопасить свою жизнь; после нее в самом бедственном положении остался ее племянник. Бегум, принцесса мусульманская, Сардангагская, сделала тоже. Наконец один науаб, в Дели, был повешен за то, что политический агент, господин Фразер, погиб от руки убийцы, когда выходил из его дома; между тем не нашлось никаких доказательств, чтобы принц участвовал в злодейском умысле, совершенном его дюруаном, привратником.

Теперь посмотрим на низший класс народа. Безвестность и бедность может быть спасли его от притеснений английских правителей. Но вот возле мангиерских лесов, не далеко от деревни, из-за ограды виднеются хижины, похожие на улья. Не видно ни мужчины, ни женщины, ни ребенка; если бы не было дворовой птицы и шерстяных покрывал, [77] развешенных на солнышке, их можно было бы счесть пустыми. Здесь живут, хумары, кожевники. Если проезжает через деревню английский офицер, эти бедняки должны давать ему вьючных животных для перевозки его багажа. Побои и угрозы солдат понуждают их перевозить на телегах сундуки офицера, следуя пешком за лошадьми. Достигнув до ближайшей хижины, они сменяются другими; за все это терпят одни обиды и теряют время. Это самая тяжкая работа; несчастные походят вполне на вьючных животных. При моих глазах солдаты схватили и связали, как скотов, трех бигари, нищих; их заставили переносить кладь, которая была навьючена на сорока верблюдах, и не дали им за то никакой платы. Прислуга Европейцев не отстает от своих господ; бедного Индейца часто отрывают от работы и заставляют переносить тяжести. За недостатком мужчин берут женщин, даже таких, у которых есть грудные дети.

На краю дороги, толпа обступила труп верблюда; она жадно пожирает куски сырого и загнившато мяса; это канжары, на которых с омерзением смотрят и Индейцы и мусульмане. Там, где последние умерли бы с голоду, канжары находят свое пропитание; у них отбивают пищу только собаки, шакалы, коршуны и хищные птицы. Не думайте, чтоб они находили вкус в этой отвратительной пище; если случится им достать свежего мяса, муки и растений, они ни за что не станут есть падали. Впрочем, я не видал ничего гнуснее и отвратительнее канжаров. Они чернее других Индейцев. Известно, что более или менее черный цвет отличает различные касты. Каста браминов самая красивая и белолицая, что указывает на чужеземное ее происхождение. Канжары страдают от проказы, лишаев и вередов; их неопрятность и нечистая пища неизбежно пораждают такие болезни. [78] Они с удовольствием курят ганджу, род конопля, и часто упиваются хмельными напитками; селятся обыкновенно возле деревень, в скрытном месте, и похищают всякую нечистоту.

Вот толпы Индейцев, целыми тысячами, следуют за одним Европейцем. Куда, спросите вы, идут они? В Калькутту, а оттуда отправятся в Морис, и там заменят Негров, которые получили свободу. Переселяться их заставляет необходимость; они не имеют средств прокормиться в такой богатой стране, где четверть плодородной земли остается необработанною. Жадные спекулянты умели обмануть их: заплатили им за три месяца вперед. Многие из них никогда не вернутся в родимый край: отчаяние и болезнь убьют от девяти десятого. Гуртом, как скот, перевозят их на кораблях. Метрополия хотела было прекратить торг людьми, по причине злоупотреблений и бесчисленных жалоб; сделаны были и распоряжения по этому случаю. Но неоднократные требования плантаторов Иль-де-Франса, вместе с настойчивостью спекулянтов, скоро заставили уничтожить запрещения.

Что остается теперь от Уджеина, Бопала, Джейпура, Гвалиора, Индора, Гайдерабада, Амедабада, Фуркабада, Дели, Агры, от всех столичных городов цветущих некогда государств? На несколько миль кругом, увидите только колонны, разрушенные храмы, развалившиеся памятники. Дикие звери и пресмыкающиеся гнездятся в жилищах людей; все пусто, безмолвно; не слышите приглашения радушного хозяина: кош аменди, милости просим. Кругом путешественника раздается лишь вой шакала и шипение змей. Жгучий ветер пустыни бродит под сводами, оглашавшимися некогда аккордами гитары или дола, индейского барабана, в который бьют попеременно обеими руками, акомпанируя голосом. Пораженные печальным видом [79] разрушения, сделайте на счет этого вопрос мусульманину, он скажет вам: «Напрасны усилия, если судьба так решила!» Фатализм, украсивший некогда последователей Магомета блистательными венцами побед, теперь доводит их до падения. Спросите Индейца, он ответить вам совсем иначе: «Они коварно овладели нашей землею», скажет он с уклончивым, пресмыкающимся выражением, намекая на почтенную, победоносную компанию, «компеире сагеб багадур».

Старинные монеты, чистые, без всякой примеси, теперь переделаны; монета завоевателей содержит много примеси и ходит дешевле туземной.

Из всех царств гигантского полуострова, разрушенных за недостатком образованного войска, решимости и согласия между народом, разделенным религиею, языком, нравами и преданиями, только три ускользнули от всеобщего разрушения. Это Бирмания, Непауль и Пенджаб; они только могли выставить и поддержать военные силы; но их армии не могут никогда счастливо бороться с англо-индейским правительством, потому что не организованы по-европейски. Нельзя думать, чтоб они не умели ценить европейской дисциплины. Стоить только взглянуть на двести тысяч сипаев, которых можно отличить от английских войск по одному цвету лица, — вы убедитесь, что Индейцы так же способны к строгой военной дисциплине, как и Европейцы; между ними даже меньше бывает проступков против военных постановлений. Сипай слишком высоко ценит звание воина, чтобы унизить себя до какого-нибудь проступка; потому их и освободили от телесного наказания, которому подлежат еще английские солдаты. Такое, впрочем, снисхождение нисколько не внушает им своеволия.

Бирманцы и Непаульцы уже испытали свои силы в сражениях с войсками компании, и выказали необыкновенную храбрость; но что может сделать толпа [80] без всякой дисциплины против маневров артиллерии, управляемой искусными полководцами? Они потеряли несколько провинций и храбрых защитников отечества; и еще будут счастливы, если сохранять бодрость, и не упадут духом от преувеличенной молвы о могуществе соседей. Пенджаб, это настоящее феодальное государство: его образует бесчисленное множество княжеств, джагир; они все во вражде друг с другом. Правда, мощная рука соединила их в один организм общества. Но нация сейков, обитающих в Пенджабе, никогда по осмеливалась вступить в открытый бой с компаниею, хотя были самые благоприятные к тому случаи, например, во время войн англоиндейского правительства с Магарратами, Джатами, Непаульцами, Бирманиею, Раджпутаною, и наконец, единственный случай во время критического положения Англичан в Кабуле. Эта нация не только могла бы поставить твердую преграду вторжению Англичан на север Индустана, но была бы в состоянии потрясти их владычество в средней Индии, возбудив примером те государства, в которых еще осталась искра жизни. Ренджит-Син владел огромными богатствами; у него было войска восемьдесят тысяч человек, и ему хотелось образовать его по-европейски. Обожаемый солдатами, предмет удивления для индейских народов, человек с железною волею, он не имел только образованных людей, чтобы начать и окончить это преобразование. К его двору явились два офицера; их приняли, как нельзя лучше, и их надзору поручили военную дисциплину. Но, вместо того, чтобы вызывать из Европы воинов опытных по всем отраслям военного искусства, — чего и требовал раджа, — офицеры старались отклоняться от всего, что могло бросить на них тень, и привлекали в Пенджаб только таких людей, которых вся заслуга состояла в слепом [81] повиновении, и из которых многие были заклеймены общественным мнением. По рекомендации английского политического агента в Лудиане, капитана Вуда, они приняли несколько офицеров из британской армии, которые, в случае войны с компаниею, должны были оставить службу сейков, и принесть необходимые сведения своему правительству. Такие люди до сих пор являлись с своими советами к государям индустанским: и все выдавали себя за Французов. Генерал Перрон у Магарратов, генерал Мартон в царстве удском, содействовали больше успехам компании, чем индустанским государям, которые питали к ним безграничную доверенность. Жан-Батист и Армениен Жакоб не больше как изменники, которые сосредоточивают в себе все силы Синди. Аллар и Вентура, без сомнения, оказали большие услуги, но они несколько упоены фимиамом, который щедро курили им во владениях английских. Как военному человеку, Аллару не пристало быть купцом, а еще более лавочником, судагаром; это унижает его в глазах нации.

Недавно, на помощь к генералу Поллуку, пришел господин Кур с восьмью тысячами сейков, чтобы открыть хеберские дефилеи, на что боялась отважиться английская армия. Он хорошо знает, что Англия давно уже не спускает глаз с Пенджаба, падение которого замедлено несчастными событиями в Кабуле. Но Англичане отчасти уже завладели этой страной, сосредоточив в Пешавире несколько полков. Также из Лудианы и Фирозепура в одну минуту могут двинуться на Лагор соединенные силы. Прибавим еще, что Англии необходимы богатства Гумдегара для прикрытия издержек, сделанных во время войны с Афганистаном, и что естественными ее границами служат Инд до самого Аттока и Кашмирские Горы. В 1838 году Ранджит-Син ни за что не хотел впустить английские [82] войска в приделы своих владений; а ограничился только тем, что снабдил их провизиею, дал перевозные суда и обязался напасть на Кабул с армиею, набранною в Пешавире.

Сельские жители и городские промышленники никогда не принимают участия в спорах своих владетелей. По-этому владетель, потерпевший поражение и лишившийся своей казны, не мог ожидать никакой помощи от своих подданных. Райот знает одного земиндера, который, в свою очередь, находится в полной зависимости от канунги (Канунга, чиновник, собирающий полати. Он является всегда с одним или двумя полками и с отрядом артиллерии; так обыкновенно собирается подать. Никогда не обходится дело без кровопролитий, грабежей и убийств.). В критических обстоятельствах банианы, торгаши, магаджены, негоцианты, херрафы меновщики, сагокары, банкиры и вся каста саудагардов, разносчиков, зарывают свои деньги и товары в землю и равнодушно ожидают, чем кончится воина. Там не увидите, как в Европе, чтобы все народонаселение взялось за оружие для низложения общего врага; у них нет никакой народности, кроме народности каст, которая пробуждается только во время религиозных праздников.

Вот общий характер индейского народонаселения с немногими исключениями. От времени до времени бывают частные вспышки между мусульманами самого беспокойного характера, которые живут в царстве удском, Гейдерабаде, в окрестностях Бенгалора, в отечестве Айдер-Али, между племенами рассеянными но берегам Инда, и даже в Раджпутане; но их восстания, не имея никакой политической цели, основанной на любви к отечеству, и не встречая отголоска в соседних народах, уничтожаются сами собою, и много, если пошлют на них два или три полка, [83] часто набранные в той же стране. Индейский солдат, как собака, умеет только повиноваться тому, кто его кормит; он слепо исполняет все приказания начальника, как бы они не противоречили его религиозным предрассудкам. Слова: отечество и честь, заключаются в индейской поговорке: немак галлай, верен соли. Это библейское выражение означает преданного и верного раба. Промышленный класс народа, далекий от всех политических смут, с ужасом смотрит на все восстания; он хорошо рассчитывает, что все его богатство, в подобных обстоятельствах, достанется в добычу свирепому солдату. Магарраты, своей жестокостью и хищничеством возбуждают одни проклятия, их путь всегда обливается кровавыми потоками. Пиндары заставили помнить себя самыми бесчеловечными поступками; от их свирепости пострадали соотечественники, мирные жители. Непаулийы производили опустошительные битвы среди безответных народов, населяющих равнины. Это полчище факиров, ослепленных религиозным фанатизмом, предавало все огню и мечу. Для общего восстания все народы должны бы вступить в общий союз; для этого требуется, чтобы они имели одну религию, один язык, а не дробились на секты и касты. Кроме того, по индейскому полуострову, хотя не в равном числе (На двадцать пять Индейцев считается один мусульманин.) рассеяны мусульмане и Индейцы, которые разделяются наследственной ненавистью и предрассудками.

Английская политика не опустила случая воспользоваться всеми этими обстоятельствами; сеяла распри между государями и государствами. Во время войны с Бирманцами, король лаккнаоский пожертвовал компании дна корора, пятьдесят миллионов франков, и на свой счет вооружил два полка. В войну с Магарратами, [84] Джатами, Непаулем, мусульмане сделали такие же пожертвования. В эпоху экспедиции кабульской, сделано воззвание ко всем владетелям, зависящим от компании; и все наперерыв бросились помогать важному делу компании; заключили общий союз против общего врага. Царство удское пожертвовало несколько короров рупий и выставило войско; раджа-поттальский отдал всю свою казну, слонов, верблюдов, в распоряжение английского коммисариата. Так ослеплены эти государи; можно сказать, не умея быть самостоятельными, они боятся выдти из-под опеки, под которою привыкли жить, не смеют переступить за черту, проведенную английскими политическими агентами. Почти все издержки безрассудной экспедиции в Кабул, пали на индустанских государей.

Вообще, за все золото, которое Англия извлекла и извлекает каждый день из этих богатых стран, сообщила ли она Индустану сколько-нибудь плодов новейшей цивилизации? Ответ отрицательный. Народ, сделавший громадные успехи в науках, искусствах, промышлености и земледелии, не хочет поделиться ими с индейскими народами. Чтобы заслужить титло Римлян, которое присвоивают себе Англичане, произвели ли они, по крайней мере какие-нибудь гигантские работы, подобные тем, какие оставляли на своем пути Римляне? Нисколько. Англичане должны скорее насадить образованность и материальное благосостояние, которого в праве ожидать Индейцы от своих европейских завоевателей; иначе следы их пребывания в Индии останутся только на монетах, с изображением английской короны. Нумизматика положит эти монеты возле монет варварских властелинов, которые в различные эпохи покоряли себе мирные, некогда цветущие, страны Индустана.

Текст воспроизведен по изданию: Нынешнее состояние Индустана // Сын отечества, № 9. 1842

© текст - Полевой Н. А. 1842
© сетевая версия - Тhietmar. 2022
©
OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Сын отечества. 1842