САЛТЫКОВ А. Д.

ПИСЬМА ОБ ИНДИИ

КНЯЗЯ А. Д. САЛТЫКОВА.

Мальта, 2/14 Февраля 1841.

Сегодня утром я вышел здесь на берег. Переезд до Гибралтара был дурен. Сего же дня я еду в Александрию, откуда и буду писать. Адресуйте письма свои ко мне, в Мальту, на имя Русского консула Таглиаферро, или на имя агента Ротшильда, Белл и Комп. Общество мое на Great Liverpool, с которым я ехал из Сутамптона было прекрасно. Прощайте.

С борта парохода Берениса в Чермном море.

Я выехал из Суеца вчера вечером, совершив в двое суток путь из Александрии в Каир по Нилу, на маленьком пароходе, и переправившись через пустыню, из Каира в Суец в два с половиною дня, верхом, в сопровождении трех верблюдов с моими пожитками. Весь этот переход из Александрии в Суец прекрасно устроен Англичанами. В Александрийской Английской гостиннице снаряжают путешественников в Каир, или в Суец, освобождая их от всех забот и хлопот: как по волшебству, являются лошади, верблюды, пароходы, даже повозки, крытые полотном и запряженные верблюдами, маленькие наскоро сделанные татерваны, то есть сиделки на долгих шестах, прикрепленных между двумя ослами и также крытые от солнца и ветра; но ветра нет вовсе. Везде предлагают портер, английское пиво (ale), [211] содовую воду, свежее мясо, кофе, чай, разные овощи и даже шампанское. Пустыня, отделяющая Каир от Суеца, имеет 120 верст расстояния и семь привалов, в Суеце осьмой. Это маленькие, построенные Англичанами домики, в которых пьют, едят и спят, очень привольны; за все, по прибытии в Суец, платится 15 фунтов стерлингов с особы и по 7 1/2 за каждого служителя; выбор упомянутых экипажей предоставлен на волю путников. И вот, я обретаюсь в Чермном море, на прекрасном пароходе Английской Компании. Продовольствие очень хорошо, каюты не душны и порядочно освещены, прислуга исправна. Весь экипаж состоит из Индийцев, Гебров, Нубийцев и проч. Общество бесподобно. Англичане, молодые люди очень приличные и ни сколько не натянутые; купцы, промышляющие кофеем; несколько молодых девиц очень милых, веселых, без жеманства; несколько Английских военных старцев, любящих пожить. Все это общество, сбросив ледяную оболочку приличий, становится обходительно с пристойною воздержностию и обязательно без докучливости. Одно только неприятно, как Египетская язва: это тьма кокроаков, огромных черных насекомых, которые обитают во всех Индийских судах, и нет никакого средства от них избавиться, потому что они зарождаются и живут в дереве.

Я направляюсь в Бомбай и там решу мои распоряжения впредь. Этот переезд утомительно длинен, до осмнадцати дней, а иногда до двадцати и даже до двадцати двух, я разумею от самого Суеца, дрянного местечка, за исключением порядочной Английской гостинницы. Море спокойно, мы идем без малейшей качки, и не вышли еще из Суецского залива. Я взглянул на термометр: 20° в тени по Реомюру и 60° по Фаренгейту, под чистым небом и почти без ветра.

Александрия довольно любопытное место; Английская гостинница Гилль, впрочем довольно плохая, расположена у пальмовой рощи. Арабы народ очень смышленый и [212] услужливый; они уже несколько говорят по-Английски и по-Итальянски. По дороге из Александрии в Каир, сперва по каналу, а далее по Нилу, вид берегов однообразен, только изредка встречаются селения, мечети и Пальмовые рощи. Пароход идет так близко от берега, что можно разглядеть, как нельзя лучше, жителей.

Каир великолепен, и превзошел мое ожидание; к несчастию, мне надо было поторопиться выездом в Суец, чтобы поспеть к отплытию парохода, и едва я вступил на борт, как колеса начали работать. Если бы я опоздал несколько минут, мне бы надо было прождать целый месяц до отправления другого парохода в Бомбай, что и случилось с некоторыми из наших спутников и спутниц (из Сутамптона), которые не могли, подобно нам, воспользоваться маленьким пароходом, предоставленным Пашою Мехмед-Али в распоряжение сэр Кампбеля, на Ниле. Сетуя об их участи, мы однакож скоро утешились, потому что и без них было слишком тесно.

Таким образом мне удалось провести в Каире не более семи часов; срок едва достаточный, на то, чтобы посетить баню, увидеться с банкиром, пробежать на скоро верхом на осле улицы и базары, и сделать несколько незначительных покупок. Однако, не смотря на этот поверхностный обзор, все впечатления глубоко врезались в память. Толпа, сквозь которую я проехал, ни с чем не может сравниться, до того, что я с трудом верил собственным глазам. Вообще Египет сохранил в себе на столько свой первообраз и неприкосновенность в породе людей, в одежде и обычаях, что воображение невольно уносится за три тысячи лет. Я не имел достаточно времени, чтобы научиться распознавать племена, которые встречались мне: черные, смуглые и краснокожие люди мелькало передо мною; одни с длинными бородами, другие с совершенно гладким подбородком, и все на столько отличны друг от друга, но цвету и по чертам лица, что, кажется, будто природа собрала здесь в одно место [213] обращики всех главных племен. Я зашел на рывок невольниц, где видел непонятное зрелище: черных и смуглых женщин, выставленных для покупщиков, в темном и зловонном сарае, в роде клева.

На возвратном пути, с трудом мог я пробраться сквозь странные скопища, народа по лабиринту узких улиц до гостинницы Вагхорна, где ожидало меня явление другого рода. Толпа Англичан и Англичанок, старых и молодых, дурных и красивых, с детьми всех возрастов, суетились вокруг чемоданов и наскоро утоляли голод сандвичами, портером и пивом, а хозяин распоряжался стадом верблюдов, ослов и арабских полудиких лошадей. Проворно взваливали на верблюдов громадные вьюки, с надписями: в Бомбай, в Мадрас и Калькутту; запрягали в разнородные кареты и повозки ослов, верблюдов и лошадей. Казалось, что Каир и его диковинки не существовали для этого народа, торопящегося в Индию. Влекомый общим движением, и я выбрал себе лошадь, доверил пожитки свои Вагхорну, отсчитал ему десятка три фунтов стерлингов, и мы отправились в пустыню.

Нас было до сорока Европейцев, до осьмидесяти верблюдов и целая орда черного и смуглого народа Арабов, Абиссинцев, Нубийцев, полунагих, или облеченных в одежды особенного покроя и в живописные складки тканей. Все это с поспешностию переходило пустыню, стесняясь в кучу из предосторожности против Бедуинов. Когда я отставал на некоторое расстояние, чтобы полюбоваться общим видом, это зрелище казалось мне чудным сном в роде диких охот die wilde Jagd из Германских средних веков. Особливо на утренней и вечерней заре эта картина представляла что-то таинственное.

Вышед из стен Каира, мы миновали обширный лагерь войск Ибрагим-Паши, которые возвратились из Сирии с войны против Султана. Далее мы встретили несколько других отрядов этой армии. Бедные солдаты [214] имели жалкий, болезненный вид и сидели по двое на верблюде. Вся дорога от Каира до Суеца усеяна трупами лошадей и верблюдов, от которых каждые пять минут мы были вынуждены закрывать нос платками. Войска Ибрагима посеяли эти трупы, между которыми мы видели трех солдат раздетых донага и положенных рядом; они, казалось, принадлежали племени Нубийцев или Абиссинцев и походили друг на друга как братья. Черты лица их не были еще обезображены: они лежали тут вероятно не более суток. Изнеможенных усталостию, бросили их и отдали последний долг, уложив рядом.

Приближаясь к Суецу, до восхождения солнца, проводники верблюдов и стража Паши, которую мы имели с собою, объявили нам, что мы подходим к самому опасному месту пустыни, самому удобному для набегов Бедуинов. В самом деле, с первыми лучами солнца мы увидели, что степь переменила вид свой. Бесплодные, нагие горы обступили дорогу, и мы стали подходить к теснине. Тут все, кто только был вооружен огнестрельным оружием, стали прислушиваться, приостанавливаться, держа ружья наготове; однакож ни один наездник не показывался. Только одна Бедуинка пристала к нашему каравану, куря трубку и догоняя лошадей и верблюдов наших. Она шла в Суец и, казалось, не хотела отстать от нашего отряда, опасаясь, может быть, попасть в руки Арабов, враждующих с ее племенем Она была молода, но изнурена усталостию. От времени до времени она бросалась на несколько секунд на песок и лежала как мертвая, собираясь с духом; потом снова догоняла нас. Я дал ей апельсин и монету в два пиастра; дар не богатый, но со мною не было ничего больше. Один из наших спутников, Англичанин, обронил пистолет и вероятно потерял бы его, но скороходка нашла и подала ему, за что и получила незначительную награду, которую однакоже она приняла без всякого выражения благодарности: эта странность обычна, как я заметил, на Востоке. [215]

Прерываю письмо по случаю обеденной трапезы, на которой отведал Индийских плодов и блюд, совершенно для меня незнакомых. Несколько служителей, которых еще я не видывал, явились при столе, в белой Индийской одежде и в чалмах, формы также мне неведомой. Большая часть из них были Гебры, живущие в Индии и особливо в Бомбае, с тех пор, как их богослужение изгнано из Персии. Море стоит как зеркало, и зной чувствительно увеличивается. Большая часть пассажиров, в, том числе и я, спим на палубе под открытым небом. Впрочем это лучшая сторона моего странствия; а вот и обратная. У меня осталось только до тридцати фунтов стерлингов в кармане и кредитное письмо Штиглица из С-Петербурга в 28,000 франков на имя Гармана в Лондоне. Это письмо адресовано Гарманом в Мальту на имя банкира Белла. Банкир Белл адресовал его в Александрию. Александрийский же банкир переслал в Каир; но ни в Мальте, ни в Александрии, ни в Каире не находится ни одного банкира, имеющего денежные сношения с Бомбаем. Выезжая из Лондона, я не располагал посетить этого города, и только дорогой допустил спутникам увлечь себя на эту поездку, столь неожиданно, что по кратковременности моего пребывания в Александрии и Каире не успел от местного банкира снабдить себя достаточным числом денег для совершения пути из Суеца в Бомбай, на что требовалось 80 фун. стерлингов лично для меня и по 20 на каждого из двух людей моих. Один из моих товарищей странствия, некто Вильер, меньшой сын Лорда Жерсея и адъютант Генерала сэр Кампбеля, заплатил за переезд мой и предложил мне в случае нужды поручительство в кредитном письме моем у Английских банкиров Бомбая. Вот что могут делать люди совершенно незнакомые, которых случайно встречаешь на дороге. Каирский банкир, не смотря на отказ свой перевести письмо мое в Бомбай, не имея там корреспондента, уверял меня однакоже, также как и сопутствующие мне Английские негоцианты, что я не встречу [216] никакого затруднения в получения 28,000 франков, предъявив громкие имена Штиглица и Гармана, особливо последнего, пользующегося обширным кредитом в Индии. Видишь, милый друг, в какие я попал хлопоты. Не смотря на все уверения, я не могу быть спокойным. Это письмо отправится из Адена, принадлежащего Англичанам; тут у них склад каменного угля. Представь себе, что завтра или после завтра мы достигнем до вершин Джеды, и которая отстоит не более как на сутки езды от Мекки. Говорят, что несколько Англичан пытались проникнуть туда из Джеды, но этого им не удалось. Арабский фанатизм воспрепятствовал их намерению. Мы пройдем мимо маленького городка Мока, известного своим кофе. На таком же расстоянии в Средиземном море я видел Алжир. Он показался мне несколько сходным с Неаполем, со стороны квартала Санта-Лучиа или Пуччуоли; только Алжир втрое обширнее, и в окрестностях его видны были Французские загородные домы, белые, под плоскими кровлями, на зеленых склонах холмов.

Пишу к управителю о высылке мне еще около двадцати тысяч франков через Штиглица и Гармана в Бомбай, откуда мне будет легко получить их везде. Если же осуществится отказ Бомбайских банкиров выдать мне следующую по кредитному письму сумму, я буду вынужден возвратиться тем же путем в Египет, подвергая себя опасности умереть от зноя, скуки и досады, и занимая, там и сям, по сотне фунтов стерлингов, что впрочем очень возможно; или, выбирая из двух зол, могу решиться жить на счет своих спутников; пересылка кредитного письма или векселя в Бомбай не потребует много времени чрез банки Гармана или Ротшильда. Из Петербурга в Лондон осемь дней; из Лондона в Александрию, пятнадцать; из Александрии в Бомбай двадцать три или двадцать пять, всего дней пятьдесят не более.

По собранным мною сведениям, оказывается, что жизнь в Индии дешевле, нежели во Франции и в Англии. [217] 28,000 франков, если я получу их, достаточно мне на полгода. Цены на пароходе чудовищны; еда порядочна, зато напитки не смеют называться вином. Нам подают их под всеми фирмами — шампанского, бордо, хереса, порт-вейна; но все это, увы! постыдный подлог, горькая насмешка! Я начинаю более и более удостоверяться, что живу не на корабле, а в обширном гнезде кокроаков, которые отравляют все мои минуты, особливо ночью. Передо мной еще до пятнадцати или шестнадцати дней постоянного сожительства с этими отвратительными насекомыми; вероятно, по приезде в Бомбай, от меня останется — один скелет.

4 Марта.

Мы все еще в Чермном море, в настоящую минуту против Моки; но не смотря на то, что все видят город как нельзя яснее, я ничего не вижу, хотя и хвастаюсь хорошим зрением. Сегодня ввечеру мы пройдем чрез пролив Баб-эль-Мандеб, а завтра будем в Адене; оттуда, как говорят, двенадцать дней пути в Бомбай. Ветер усиливается, дует с Индийского океана и приносит некоторую прохладу; за то все эти дни жар стоял до удушья, особливо в соединении с чадом, который наносил на нас противный ветер. Дамы падали в обморок одна за другою, не смотря на то, что это были Англичанки и, следовательно, женщины сносливые. Жаль было смотреть на этих свеженьких молодых девушек, бледневших со дня на день, увядая под атмосферой тропического зноя и угольного угара. С каждым днем лица их более в более походили под мертвенный цвет лиц всех Европейцев в Индии, и, без сомнения, этот цвет остается на целую жизнь.

Бомбай, 18-го Марта 1841.

Как видишь, я в Индии. Сорок дней от Лондона, тридцать девять от Сутамптона и из них два на сухом пути: говорят, что это скоро. Может быть; но мне дорога показалось и длинной и скучной. И как подумаешь, [218] что такая же мука ожидает меня через год, дрожь пронимает... Раньше году я не могу возвратиться; тебя я найду конечно в Петербург? Не правда ли?... Здесь я уж несколько дней, но все странно в этом новом мире. Никак не соберу мыслей, чтоб написать тебе обо всем, о чем бы мне хотелось; чувствую потребность писать, но нет сил передать вполне мои ощущения.

Обширный город Бомбай раскинут посреди пальмового леса. 280,000 Индийцев и Гебров населяют его... Перед вами — люди полунагие, в белых полостях, с медяным цветом лица, с разрисованными плечами и руками, в чалмах белых, алых, желтых или зеленых. Перед вами женщины, также едва облеченные в разноцветные прозрачные, как паутина, ткани, разукрашенные золотыми и серебряными ожерельями, кольцами, подвесками, на шее, на руках, на ногах, серьгами в ушах, в ноздрях, раздушенные благовонными цветами, вплетенными в волоса... Окинув беглых взором этот роящийся народ, вы торопитесь взглянуть на странные кашица, уставленные бесчисленным множеством истуканов: тут толпы факиров, увечных, иссохших, худых, как оглоданные кости, с длинными крючковатыми ногтями на руках и на ногах; тут безобразные старухи, волоса растрепаны, взоры дики. Тут обширные пруды с каменной набережной, — в них обмывают покойников. Далее безмолвные часовни Гебров, шумные пагоды Индийцев, — тяжелый запах мускуса от множества «musk-rats» (Мускусовых мышей.), живущих под землею, разлит по воздуху; странные звуки неумолкающей музыки... Вот что с первого раза овладеет вниманием путешественника. Проходя по улицам, часто видишь решетчатые здания, в которых горит тьма свечей: это храмы Индийцев, где совершают обряды свадьбы: женят десяти или двенадцатилетних мальчиков на пяти или шестилетних девочках. Жених и невеста почти нагие, [219] но обвешанные кольцами, ожерельями, обмазанные желтой краской, окруженные множеством народа. Их то обмывают, то окрашивают снова, и это продолжается беспрестанно три или четыре дня, при громе барабанов и скрипок, день и ночь, и превосходит всякое описание. Здесь все игрушка, кроме пальмовых лесов. В городе и в окрестностях, по всем направлениям и по всему острову, проведены превосходные шоссе, впрочем остров не велик. Выезжая в коляске за город и видя разбросанные кругом красивые дачи Англичан, выстроенные в Итальянском вкусе, можно подумать, что находишься в Палермо; но посмотришь на этих голых, длинноволосых людей, отделяющихся от светлой зелени бананов, от темных листьев кокосовых пальм и стройных арек, и тотчас же переносишься воображением в Южную Америку.

Губернатор Бомбая живет в великолепном дворце, выстроенном посреди роскошного сада и называемом «Parel». На лестнице сидят Индийцы, одетые в Английские ливреи. Вы входите в огромную и высокую залу; во всю ее длину висит опахало, утвержденное по середине потолка: это деревянный щит с полотняной бахромой, беспрестанно приводимый в движение. Окна закрываются сторами, сплетенными из благовонных трав, постоянно смачиваемых. В комнатах, несмотря на наружный удушливый зной, всегда прохладно. Губернатор, сэр Джемс Кэрнак, в настоящее время оставил этот дворец, и живет на взморье, в прелестном загородном доме, выстроенном на возвышенности, называемой «Malabar-Point». Дом окружен пальмами, постоянно колеблемыми свежим морским ветерком. Сэр Д. Кэрнак почтил меня ласковым приемом и пригласил на праздник, делаемый им по случаю прибытия сэра Колина Кампбеля. Он предлагал мне даже поселиться у него в Пареле; но мне хотелось жить в городе, и я отказался. Непростительный промах, за который я потом дорого поплатился, вынося долгую пытку от страшного жара и различных насекомых. [220]

Сегодня у губернатора бал. По словам сэра Кэрнака, в числи гостей будут Индийцы и Гебры. Английское общество в Бомбае очень многочисленно. Здесь нет хороших гостинниц, и по этому я занимаю верхнее жилье одного выморочного Гебрского дома; внизу поместился Барон Лёве-Веймар: мы наняли дом пополам. Дом наш состоит из огромных ветхих покоев, без дверей, без окон, с несколькими террассами. Птицы летают по моим комнатам, как ни в чем не бывало, и, кажется, не намерены оставить для меня своих привычек. Рядом с нами празднуют свадьбу: барабаны и скрипки гудят день и ночь. Мисс Эмма Робертс, в своем занимательном сочинения, справедливо замечает у что в Бомбае круглый год праздник: точно — праздник, но преварварский. Вечером бывают у меня обыкновенно странные сцены: пляски баядерок, за которыми можно посылать во всякое время. Баядерки составляют особую касту, касту, очень многочисленную; единственные их занятия — пляска, пение и жевание «бетеля», вяжущих рот листьев, которые, говорят, очень полезны для желудка и от которых сильно краснеют губы. Эти плясуньи ловки и милы; платья на них из белой, розовой или малиновой дымки с золотыми и серебряными узорами, на обнаженных их ногах навешены металлические кольца и цепи, которые, во время пляски производят звук, похожий на бряцание шпор, только несколько серебристее. Приемы баядерок так отличны ото всего, что я прежде видел, так восхитительно свободны, так своеобразны, песни так плачевны и дики, движения так мягки, сладострастны и живы, сопровождающая их музыка так «раздирательна», что трудно обо всем этом дать приблизительное понятие. С баядерками обыкновенно ходят мужчины сурового вида, которые, во время пляски, следят за плясуньями, как тени, трезвоня на своих инструментах и беспрестанно топая ногами. Невольно задумаешься о таинствах чудесной Индии при мысли, что эта пляска, значение которой утрачено, вероятно, восходит до самой глубокой древности и [221] что плясуньи повторяют ее бессознательно в продолжение тысячелетий. Баядерки занимают целые улицы; дома их высоки, легкой постройки и напоминают Китайскую архитектуру. Вечером они освещены, в них гремит музыка; вход свободен для всякого. Но Англичане не умеют ценить этих Индийских терпсихор. Вчера у меня, во время пляски, Англичане схватили этих нежных дев и начали с ними кружить вальс. Это так их обидело, что они бросились на землю, расплакались, долго не соглашались плясать и хотели уйдти.

Слишком занятые положительными интересами, Англичане ни сколько не наслаждаются тем, что составляет роскошь, изящество и очарование Индии. Для них все это кажется пошлым и обыкновенным. Вообще они презирают все, что не укоренено в предрассудках их отечества, все, что не сходно с привычными их понятиями. Тщетно раскрывается перед ними природа Индии пленительная, простодушная и вместе с тем дикая и величественная: в отношении «сени» они допускают только парки. Близ Английских зданий все отстранено, что напоминает Азию. Первая забота при разведении садов и парков состоит в том, чтобы истребить пальмы и всю прочую растительность Индии, посадить «cassarinas», дерево, похожее на северную сосну, и поделать поляны, содержимые с необыкновенною тщательностию. Вот до какой крайности доходит патриотизм Англичан. Чем это объяснить — тоской по родине? Эти люди, которые даже чувствуют по непреложным, установленным правилам, пренебрегают природой, изумительной в своей первобытной простоте, в бесконечно разнообразном сочетании цветов и линий — предметом неистощимого наслаждения художника. Безыскусственная грация туземцев — для Англичан Еврейская грамота: простота не нравится уму, привыкшему к вычурности. А между тем, что может быть плачевнее смешных нарядов, безобразящих наших дам, в сравнении с чудной первобытной одеждой Индиянок, скроенной и прилаженной самой природой! Представь себе, что мне [222] делают честь заботливо показывать «доки», монетный двор, паровые машины и даже крепостные строения. Не правда ли, как любопытно смотреть на эти Европейские редкости в Индия?

Здешнее правительство — в полном смысле «patronising». Туземцам, магометанам и Гебрам остается только заботиться о своих удовольствиях и религиозных обрядах: о безопасности их печется превосходно составленная полиция.

После завтра я еду в Цейлан. Путешествие (я еду морем) продолжится десять дней. На Цейлане думаю пробыть не долго, может быть, месяц. Оттуда проеду в Калькутту, через Мадрас, и тоже морем. Переезд между Цейланом и Калькуттою может продолжаться тринадцать, четырнадцать дней. Из Калькутты я отправлюсь по Гангу на пароходе в Агру, на это положим пятнадцать дней, а из Агры в Дели. Из Дели в Бомбей, сухим путем — месяц, недель шесть, много два месяца, смотря как поедешь — в паланкине, на лошади или на верблюде. Из Бомбая я могу воротиться под родимый кров или чрез Персию, или прежним путем, или Бассорою, Багдадом, Дамаском, Бейрутом и Средиземным морем. Вот какие поездки задумал я, по совету многих странствователей. Боюсь только, чтобы вместо путешествия не пришлось мне забраться на какую-нибудь гору, во избежание страшной жары. Только что успел я сюда приехать, получил непродолжительную холеру, которая таки потрепала меня. Но так как она прошла, мне еще остается маленькое утешение — именно то, что и прочие мои спутники поплатились тем же, один за другим. Ночи бывают иногда удушливы: ни струйки ветерка. Говорят, в Калькутте еще душнее, но за то тамошние дома расположены со всевозможным удобством для избежания гибельной Индийской духоты. Притом я постараюсь выбрать время.

Теперь меня занимает одно предположение, хоть это еще только воздушный замок: хочется мне, по прибытии [223] в Дели, отправиться в Лагор, и еще далее в Кашемир. Это верх моих желаний. Денно и нощно преследует меня мысль — разоблачить непроницаемую тайну, покрывающую эту страну, так мало исследованную. Вот в чем дело: я узнал, что Англичане посылают войска в Лагор и Кашемир (*), и мне кажется, что в подобных обстоятельствах легко может преставиться случай съездить туда. Тогда мое путешествие продлится еще год, только вряд ли достанет у меня на это духу. Вероятно, и мной овладеет тоска по родине. Желание скорее увидеться с тобой и с некоторыми из моих знакомых, наконец невозможность устроить мои денежные дела, все это может расстроить мои предположения. Подумай, мой друг, о моем положении и помоги, если можешь. Прощай.

Р. S. Я ничего не писал тебе об Адене. Это место довольно своеобразное, дикое и пустынное, посещаемое шайками Африканцев и Арабов, совершенно первобытных. Англичане устроили там складочные магазины каменного угля, пересылаемого из Англии через мыс Доброй Надежды. От того-то уголь чрезвычайно дорог, также как и переезд из Суеца в Индию. Слава Богу, Бомбайский банкир принял мои верющие письма, и я спокоен, по крайней мере, на некоторое время.

На корабле, между Бомбаем и Цейланом, 28 Марта 1841.

Мы уже несколько дней, сколько именно не знаю, на купеческом корабле; все держимся Малабарского берега, при постоянном штиле. Вот уже два дня не можем потерять из виду клочка земли, называемого Мангалор. Духота нестерпимая; спим на палубе, почти раздетые. Днем, из приличия и уважения к дамам, надеваем платье баснословной легкости, какую можно встретить только в Индии: панталоны, рубашки и жилет белые из «grass-cloth», род батиста; все это прозрачно, как только [224] может позволить приличие (Европейское). Впрочем очень хорошо, что так жарко (27° Р. в тени и 37 на солнце), хорошо потому, что каюты, битком набиты огромнейшими кокроаками. Наш капитан, очень достойный человек, оказывает нам всевозможное уважение и вдоволь угощает портером и пивом. Мое общество уменьшилось; нет никого, кроме сэра Колина Кампбеля, его детей и свиты, все людей крайне порядочных и любезных. Очень мне жалко Барона Лёве-Веймара, который остался в Бомбае, в надежде сесть на корабль, отправляющийся в Бассору или Багдад. По рассказам, Цейлан прелюбопытный остров, покрыт горами и непроходимыми лесами; диких слонов на нем развелось неисчислимое множество. Говорят, что тамошний климат, особенно в столице острова Канди, лучший во всей Индии. Мне бы не следовало говорить с тобой о Цейлане, не видавши его, но что делать: «far niente» заставляет болтать. Говорят также, что на Цейлане очень много крокодилов, жаб и, кажется, ихневмонов, не считая уже тысячи пород змей, что немножко неприятно. Сегодня я видел одного довольно большого морского змея и, первый раз в жизни, издали кита и еще какую-то чудовищную рыбу, название забыл. У нас на борте маленькая обезьяна, пойманная в Бомбае, маленькая черепаха и хорек, которого держат для крыс, расплодившихся в страшном множестве по всем каютам. До меня это не относится, потому что с каютами у меня ничего нет общего (по крайней мере ночью); схожу я вниз только завтракать и обедать. Я в Бомбае купил складную кровать с кисейной занавеской от комаров, и расположился на палубе. Теперь пишу к тебе из моего уголка, а мои спутники сидят за своим «lunch», вторым завтраком, состоящим из бисквит, хереса и водки. Англичане никогда не изменят заведенному порядку: та же ветчина, тот же фаршированный гусь, те же копченые сельди, «Cayenne-pepper», плумпуддинг, сыр, орехи и водка. Оттого они только и делают, что принимают лекарства: каломель, «Epsom-salts» и т. п. У каждого есть свой [225] «medicine-chest», походная аптечка, начиная с капитана, а капитан — толстый двадцатипятилетний парень, который постоянно наедается старой ветчиной и салом, и вслед за тем неизменно принимает содовые порошки в вине.

Читаю Сенанкурова «Обермана», который мне очень нравится. Но более всего занимают меня мои замыслы, довольно обширные. Не могу удержаться, чтобы не поговорить о них с тобою. Но прошу тебя, пожалуйста, не разрушай в своих письмах моих воздушных замков, не говори мне, что мои предположения безрассудны, бесполезны и невозможны. Дело идет о путешествии в Калькутту, по Гангу в Бенарес, потом в Агру, Дели, Лагор и Кашемир. Последнее слово заставляет меня трепетать от радости, но вместе с тем я боюсь, что мои мечты — химера, за которую я ухватился от нечего делать. Это меня и смущает и приводит в отчаяние. Как бы то ни было, мне очень хочется осуществить мою мечту. Не правда ли, чудесно увидать себя на яву, а не во сне, в этом Кашемире, в этой таинственной долине Гималая, отчужденной от остального мира и почти неизвестной. В этом есть неодолимое обаяние.. Из Кашемира я возвращусь по Инду в Бомбай, а оттуда поеду по старой дороге, — Египтом или Персидским заливом, из таком случае возвращусь в Россию чрез Шираз и Испагань, или наконец, посмотрев на тот и другой, сверну опять к Египту и поеду в Петербург. Все это будет очень много зависеть от твоих предположений и советов. Но я боюсь, что ты меня запишешь в отчаянные туристы. Конечно, правда: много ребяческого тщеславия во всем моем бродяжничестве и в моих рассказах. — Меня очень тешит мысль, что ты будешь знать мое местопребывание, будешь мне желать исполнения моих желаний и счастливого возврата. Я знаю, что ты человек снисходительный и не сдунешь моих карточных домиков. Если и есть во мне Дон-Кихотизм, ты, который столько видел и перечувствовал в своей жизни, ты понимаешь, [226] что, освободившись от этого Дон-Кихотизма, человек гасит в себе последние искры воображаемого счастия и юных грёз. Я храню этот огонь, как Гебр, боюсь того мрака и той пустоты, в которые со временем должна погрязнуть моя душа, а может быть, уже и погрязла, хотя мне страшно сознаться в этом самому себе... Я, в этом случае, похож на умирающего, который хочет разуверить самого себя, что последняя его минута близка. Но в сторону эти вечные и скучные повторения одного и того же, и подождем того времени, когда я буду в состоянии написать тебе о чем-нибудь позанимательнее.

31 Марта.

Опять обращаюсь к тебе, любезный друг. Пожалей меня: я чувствую в Индии страшную пустоту; о музыке здесь и помину нет; нет даже людей, которые ее понимают. В этом отношении целый мир ощущений закрыт для Англичан. Правда, у Бомбайского губернатора бывала за обедами военная музыка; но, увы! это было слабое подобие музыки, и даже было бы лучше, еслиб ее совсем не было. Нынешнюю ночь безотрадный сон перенес меня в страну, где есть музыка, и где живут те, к которым я так привык и так привязан. Во многом я отказал себе, чтобы посмотреть на Индию... Мы все еще у Малабарского берега. Проезжали мимо многих городов, мимо Гоа, Мангалора, Кананора, Каликута, Котчина, и ни одного не видали. Прибрежные Индийцы подъезжают к нам в своих утлых лодочках, для продажи рыбы, раков, плодов, овощей и домашней птицы. Разумеется, чем они вежливее и покорнее, тем презрительнее и грубее обходятся с ними наши матросы.

4 или 5 Апреля.

Числа хорошенько не помню; знаю только, что уже шестнадцать дней я на корабле, да и шестнадцатый день близок к концу. Говорят, что мы в пятнадцати [227] верстах от Цейлана, но заштилело (Мы простояли еще шесть дней, до прибытия в Коломбо, главный морской город Цейлана. Таким образом из Бомбая в Коломбо мы прибыли в 23 дня. Говорят, что в благоприятную погоду этом путь можно бы сделать в осемь, десять дней.); жара доводит до 29° Р. в тени и до 40 на солнце. Меня это ни сколько не беспокоит; я напротив нахожу, что жар очень приятен и здоров. Мои спутники, Англичане, готовят мундиры для торжественного входа в Коломбо, куда мы пристанем. Это подает мне надежду и оживляет меня: подумай, какая мне скука — быть невольным зрителем виста, которого я не понимаю, но который тянется шестнадцать дней непрерывно. К нашему кораблю пристают суда удивительно легкие и необыкновенной постройки: он идут из Цейлана. Гребцы мне неизвестной породы, о которой я ничего не могу сказать.

Цейлан, Коломбо, 14 Апреля 1841.

Коломбо, главный город Цейлана, более похож на пространный лес или огромный сад. Он населен Чингалами, Малабарами, Малайцами и Маврами, которые живут в хижинах, под густыми навесами кокосовых, ореховых и других деревьев. Взор Европейца невольно поражается всей этой природою, с необычайными ее растениями, и ему кажется, что он видит ботанический сад огромного объема.

Вчера, между пятью и семью часами, я катался, с здешним моим лакеем, Малайцем, в закрытой карете, запряженной в одну лошадь; возле лошади бежал кучер Чингал, весь голый, как дикарь, с длинными, распущенными волосами. Я видел трех слонов: два стояли под зеленым навесом пальм, третий купался в пруде. Чингалы охотно провели их несколько раз возле меня, и я нарисовал с них маленький очерк. Воздух был тяжел; [228] небо искрасна-сероватого цвета; часто сверкала молния; вдали гремел гром. Я продолжал прогулку, не смотря на накрапывавший дождь, который впрочем освежил удушливый воздух. Малаец немного болтал по-Английски, и я спросил у него, стоит ли осмотреть что-нибудь в видневшемся вдали лесе, который казался мне мрачнее всего окружающего. Он мне отвечал, что это так называемый «djungle», что там людей нет, а есть тигры и гиенны; слонов также нет: они водятся внутри острова. Увидавши далее пустынную и таинственную дорогу, я спросил, куда она ведет. Малаец сказал, что это дорога в Канди, столицу Цейлана; но он мне не советовал туда ехать, потому что эта страна северная, очень холодная, и Чингалы там менее образованы; носят большие бороды и длинные нечесанные волосы. Было уже поздно; возвращаясь по другой дороге, я спросил, что за огоньки мелькают там и сям между пальмами. Это были деревенские храмы Будды, сделанные из бамбука и кокосовых листьев. Приблизившись к одному из этих зданий, я увидал при свете лампы из кокосового ореха грубый истукан «Шагимуни», называемого здесь Буддою. Я помню, что наши Астраханские Калмыки называют «Шагимуни» такое же изображение. Другой истукан был с слоновым хоботом. Возле меня стояли два или три Чингала, которые казались очень довольными тем, что я рассматриваю их храм, но, может быть, не позволили бы мне войдти в него. Впрочем, может быть, это были и не Чингалы. Я до сих пор не привык еще различать ни пород, ни религий этой страны.

Сейчас прервал мое письмо Малаец, принесший циновки и различные плетенья из соломы. Малайцы приходят ко мне часто: здесь все открыто для чистоты воздуха, и поэтому вход свободен для всякого. Принесли мой завтрак: рис, ананасы, бананы (немного пресноватые, но здоровые и вкусные плоды) и всегда темно-зеленые апельсины, даже в самой зрелости. Есть еще огромные [229] апельсины, величиной с небольшой арбуз, красноватые внутри, немного кисло-сладкие, но вкусом они хуже маленьких апельсинов. Этот плод называется «помело». Здесь бесчисленное множество другим плодов, и пресноватых, и сладких; все они, разумеется, ростут в диком состоянии, как ананас, который служит потравою кабанам. Чтобы иметь здесь огурцы и капусту, нужно завести не теплицы, а «холодницы».

Англичане недавно проникли во внутренность острова, и это стоило им много трудов: леса непроходимы и затканы паутиной, так что Англичанам нужно было подвигаться вперед шаг за шагом и постоянно быть настороже от Чингалов, всегда готовых напасть врасплох и перерезать смелых путешественников. Прибегнули к помощи Малайцев, нарочно вывезенных из Явы, и те проползли лесные чащи, как дикие звери, перебили множество Чингалов своими ядовитыми «криссами» (оружие) и покорили Англичанам внутренность Цейлана. С тех пор были образованы Малайские полки. Все эти сведения получил от моего Малайца; мне положительно известно только то, что Чингалы очень боятся Малайцев.

Прогулка моя не кончилась, и по временам, сквозь ветви деревьев, одетые мраком, я видел большие огни: это поселяне жгли навоз. Но огонь ночью, и притом в лесу, всегда чарует воображение, думаю потому, что невольно при этом приходит в голову мысль о разбойниках, волшебницах, бродящих цыганах, и т. д. Часть города, в которой я живу, имеет характер чисто Голландский, и не мудрено, потому что Коломбо принадлежал прежде Голландии. Возвратясь домой, я пошел обедать к новому Цейланскому губернатору, с которым я приехал и который принимает меня как родного. После обеда я отправился с несколькими приятелями в казармы Английского полка, и там один офицер рассказывал мне, что на одной из охот в окрестностях Канди ему [230] случилось убить сорок слонов (В последствии я узнал, что один из Английских чиновников, знаменитый охотник, проводивший большую часть времени в «джонглях», убил в течение нескольких лет до 700 слонов. Когда я, четыре года спустя, встретил его на Цейлане, в списках его стоял уже тысяча один убитый слон. Говорят, он порядочно выручил денег за клыки, посылаемые в Англию. Пара хороших клыков продается по 60 ф. стерлингов. Зубы тоже в цене.). Истребление этих животных, очень полезно, потому что они опустошают поля и опасны, по своему огромному числу, превышающему народонаселение острова, не только путешественникам, но даже и поселянам. Статистические данные о Цейлан до — того неверны, что иные полагают народонаселение острова до полутора, а другие до пяти миллионов жителей. Первая цифра более принята.

На другой день, вечером я отправился на взморье, под пальмы, в Индийскую, хижину, жилище четырех Индианок, из которых одна была недурна. Она была еще молода, еще полна жизни, полна врожденной грации, но в приемах ее было что-то обезьянье, на всей на. ней лежала печать тупоумия и раннего отцветания. Мужчины Чингалы женоподобнее самих женщин. С поясницы до ног они укутаны в белые или узорчатые ткани, которые так плотно прилегают к телу, что связывают движения. Грудь и спина иногда обнажены, а иногда на плечи накидывается белая тонкая куртка: по ее уродливости, я догадываюсь, что это Голландское нововведение. Всякое смешение Европейской одежды с Индийскою безобразно и отличается отсутствием изящества. Иной раз Чингалы надевают платочек, как Европейки, но на голую грудь. Длинные их волосы собраны на затылке под один а иногда и под два гребня, высокие, красиво выделанные из черепахи. Это очень смешно, особенно в Английских домах, где все слуги одеты или в Голландские ливреи, с высокой тальей, с узенькими фалдами в роде [231] ласточкина хвоста, и с эполетами, или в старые Голландские камзолы. Но весь этот костюм и даже Китайская прическа, — принадлежности образованных Чингалов и преимущественно в Коломбо. В других местах они пускают свои длинные волосы на ветер и ходят почти нагие. Чингалы, обитающие в глубине острова, пробирают волосы на лбу, а сзади сплетают в косы или просто закидывают на спину, — что довольно красиво.

Бенгальские факиры, находящиеся в Цейлане, завертывают свои волосы на голове в виде чалмы. Молодые Малайцы покрывают свою голову платком, свитым чалмою, а по вискам их сбегают пряди волос, курчавых и черных, как вороново крыло. Черты их лица Калмыкские. Я с удивлением узнал, что они Монгольского происхождения, но исповедуют магометанскую Веру. Каким образом прокрался Исламизм в эти отдаленные страны, я еще не берусь объяснить. Старики Малайцы отвратительны; их губы, язык, десны и зубы словно окровавлены от беспрестанного жевания бетеля. Эта несчастная привычка влечет за собою еще то неудобство, что он нее крошатся зубы, и красный их цвет со временем обращается в черный. Редко можно встретить молодую девушку, лет 18 и менее, у которой зубы не были бы испорчены бетелем. На севере Индии другое дело; там употребление бетеля реже, потому что бетель растение тропическое.

Бедные туземцы и дети, приносящие свои рукоделья из слоновой кости, черного дерева и финиковых листьев, свободно входят в комнаты, не подозревая в этом никакого неприличия, и бывают очень изумлены, когда слуги выгоняют их вон. Ты понимаешь, что я с своей стороны стараюсь принимать их как можно ласковее. Мне жалко, когда их выгоняют: по их лицам разлиты такое простодушие и кротость, они так тихи, спокойны и покорны. Мне кажется всегда, что эти бедные дети природы, удаляясь медленными шагами от негостеприимного [232] порога, думают о том, какого труда стоила им работа и как мало оценили этот труд... И возвращаются они в свою хижину, под пальмы и ареки, к бедной своей семье, у которой нет куска хлеба: у них только и есть, что ананасы. По этому-то, после многих лет терпения и тщетной надежды на сострадание ближнего, туземцы изменяются, взгляд их становится беспокойным и тускнеет, черты лица осовываются, бетель портит им зубы, и становятся они отвратительны своим безобразием, и истребляется в их душе всякое сострадание к другим людям. Человек везде один и тот же!

Один из моих спутников, на чье общество я более всего рассчитывал, приходит в совершенное отчаяние. Что за страна! Ни висту, ни скачек, ни клубов, ни порядочных домов! Да еще и задыхаешься от жару! Собственно для меня все эти лишения решительно ни почем, как ты и сам догадаешься... Узнал я, что Малайцы — Монголы, закинутые сюда во время великого переселения Монголов или Манчу, точно также, как шайки Аттилы забрели в Венгрию, Россию, и т. д.

Цейлан, Коломбо, 20-го Апреля 1841.

На днях, прогуливаясь по лесу, я заметил Малабарскую женщину приятной наружности. Она была в красной одежде, и стояла подле хижины с несколькими мужчинами. Привлеченный этой живой картиной, обрамленной в зелень, я подошел к ним. В хижине, подле открытого сундука, стоял человек на коленях и вытаскивал из него, как будто на пересмотр кучу различных украшений из цветных камней и стекла — бус, нанизок, нашивок на золоченых или раскрашенных пластинках разной формы, странных головных уборов, масок, поручней, оплечий, ожерелий, огромных серег, и пр. и пр. Это — хижина одной Малабарской баядерки с ее труппой и шайкой комедиантов. Первою мыслию, которая пришла мне в голову, [233] было заказать на другой же день к вечеру представление комедии, за 10 рупий. Таким образом, на другой же день, стоически отказавшись от приглашения губернатора к обеду, я явился в семь часов вечера к хижине баядерки и нашел, что место представления было уже освещено лампами из кокосовых орехов, расставленных на бамбуковых подставках. Меня пригласили сесть на пень кокосового дерева. Двое из полуобнаженных, со светочами в руках, растянули передо мной белый полог, за которым собрались действующие лица представления. Барабан забарабанил, колокольчики зазвенели, и весь лес, до того мирный и безмолвный, вдруг оживился толпами дикарей, подкравшихся со всех сторон — взглянуть на любопытное зрелище. Бесчисленное множество ребят и женщин расположились вокруг на циновках, а между деревьев выставились медные, суровые лица нагих, длинноволосых мужчин, освещаемых гробовыми светочами. Изумленный взор блуждал еще по этим привидениям, появившимся во мраке леса, как вдруг занавес упал, и я с новым изумлением был поражен блеском, роскошью, разнообразием одежд, украшений, чудными, странными положениями открывшейся передо мною труппы новых лиц. Главным лицом. был древний Индийский Раджа, или Царь, великолепно разряженный, с раскрашенным лицом, подобно Индийским божествам. В руках его был «крисс», которым он производил различные мановения. Подле была Царица, вся в золоте и цветных камнях, делала странные, быстрые движения руками, ногами и всем гибким станом. Она была очень худощава, но приятной наружности, и пела визгливым голосом, который ни сколько не согласовался с хором. Тут же был царский вельможа, также с криссом в руках, и шут с длинной бородой и с огромным брюхом; потом еще мужчина, богато разряженный и представлявший супругу вельможи; наконец молодой человек, в фантастическом наряде, также сходным, с облачениями Индийских [234] божеств. Все эти лица раздаривали мифологическую Индийскую драму. Вся группа плясала; телодвижения великого Раджи походили на подергивания и очень мало соответствовали его сановной длинной одежде. Черты его лица были ярки и блестящи; лицо было расписано желтой краской, в означение высокого сана; речь его дышала важностью; глаза блистали, и он потрясал в руках крисс из золоченного дерева. Вдруг выбежало на сцену несколько обнаженных человек с деревянными криссами. В след за ними явился Раджа — неприятель с своею ратью, точно также блестяще облаченный, с тою разницею, что за спиной его был раскинут павлиний хвост, а в руках его были павлиньи перья, которыми он махал, как исступленный. Началось сражение. Пришлец победил, сорвал венец с побежденного и воссел на его трон на витых ножках. Началось поклонение похитителю. Потом явился чародей, в остроконечной шапке, полуобнаженный, огромный ростом, с длинными ниспадающими волосами, с широкими ожерельями до пояса; лицо исписано таинственными знаками желтой краской. Неистовые песни и пляски продолжались еще, когда я отправился домой, где меня ожидал скромный ужин из остатков утки и курицы. Описанное мною зрелище происходило верстах в семи или осьми от Коломбо.

Цейлан, 20-го Мая 1841.

Я — в тридцати пяти милях от Канди, в уединенном доме; лежу на кровати, тщательно закрытой занавеской; по высокой, обширной комнате пробегает ветерок; сторы еле-еле пропускают дневной свет. В моем уединении царствует унылая тишина, изредка прерываемая жужжанием насекомых, криком попугаев и обезьян. Кругом на далекое пространство раскинулись тенистые леса кокосов, бамбука, арек, джагар, зонтичной пальчатки, кофейных деревьев, коричневых лавров и [235] различных ползучих растений... Страшно носиться думой по этим вечно-зеленым, мрачным лабиринтам, где бродят бесчисленные стада слонов, где свирепые тигры рыскают но влажным джонглям и где змеи скользят в ананасовых кустарниках.

В этом тенистом острове сумрак воздуха полон электричества. Блистанье молнии необыкновенно часто; оно поминутно освещает вершины гор и глубины пропастей, поросших густыми непроходимыми лесами. Безмолвие прерывается отдаленными раскатами грома, с приближением равноденственных бурь, и унылой стукотней тамтама бонзов, раздающейся в чаще лесов, потому что нередко в самой неприступной густоте их сокрыты таинственные храмы, где отправляется древний Буддизм во всей своей первобытной странности. Если воображение повлечет вас по сырой тропе, под навесом ветвей, сквозь которые никогда не проникает солнце, к одному из таких сельских храмов, вас встретят там степенные, приветливые жрецы, в желтых хламидах, с бритой головой и бородой, и введут под кров. Здесь запах редчайших цветов наполняет атмосферу, и мерцание лампады с теплящимся кокосовым маслом освещает огромного Будду, высеченного в скале и раскрашенного яркими красками, предпочтительно оранжевой или желтой. Будда, стоя или лежа, занимает всю высоту или всю долготу храма. Эти жрецы, одушевленные доброхотным, простосердечным гостеприимством, тотчас же предлагают чисто изготовленную трапезу, состоящую из растительных припасов. Дети, воспитанные при храмам, окружают с ребяческим любопытством чужеземца. Одни веют на него опахалами и предлагают студеной воды, другие зажигают огонь и нескоро приготовляют сигаретки из нарванных в саду листьев, или подчуюг бетелем, сахарной тростью, или какими-нибудь чудовищными плодами, которые, кажется, могут только присниться. Один из них, заметив, что прядь моих волос ниспадала на глаза, тихонько вынул [236] из-за пояса гребешок и предложил мне его очень серьезно и не говоря ни слова. (Чингалы обращают большое внимание на волоса, которые носят очень долгими.) Угощение совершается с безмолвной почтительностию... Эти лесные священнодействователи внушают ученикам своим благосклонность и кротость, образуя из них спокойных и добрых людей. Этими свойствами отличаются Чингалы — уроженцы Цейлана, которые проводят жизнь добродетельно и однообразно. Люди, живущие в этой чудно-прекрасной стране, счастливо созданы: черты лица их благородны, выражение кротко и простодушно; они отличаются статностию, высоким ростом, приятностию телодвижений, роскошью долгих черных волос, которые ниспадают волнистыми прядями или заплетенными косами на темно-медяные плеча. Простая одежда их состоит из белой, красной или пестрой ткани, которая красиво облегает поясницу.

Иногда ввечеру необычайный грохот поражает изумленного чужестранца; нестройный звук грубых орудий потрясает воздух и оглашает леса. Гнусливый голос Тибетского фагота терзает слух, но блеск зажженных факелов освещает процессию торжественного переезда на слонах останков Будды из одного храма в другой. Смоляные факелы распространяют запах похоронного фимиама. Это фантастическое шествие, при барабанном бое, которому слабо вторят колокольчики, украшающие упряжь чудовищных животных, и строгое выражение лиц, озаренных пламенем горящей смолы, представляют фантасмагорию, которая, с удалением этого поезда, кажется сновидением. Совершив свой узаконенный круг, процессия возвращается обратно в храмы, и первый слон входит на ступени, где с него снимают священную ношу. В это время жрецы охотно показывают сокровища храма, исчисляя странные имена Раджей, обогативших его своими приношениями. Массы золота покрывают знаменитый зуб Будды, обладание которым означает обладание Чингалами Цейлана. Теперь этот зуб находится во власти Англичан, [237] под крепкой Малайской стражей, готовой осыпать ядовитыми стрелами каждого, кто пожелает изъявить поклонение священному зубу на слишком близком расстоянии. Жрецы принимают в благосклонное расположение иностранца, с уважением рассматривающего их святыню. Они хотели оказать мне особенное уважение, предложив воссесть на слона, едва освобожденного из-под бремени Будды: поместили меня на спину животного и повезли по одной из улиц Канди. — Корнак вооружен тяжелым железным зубцом, потому что слон предательское и хитрое животное, у которого ничего не прочтешь на лбу, всегда мрачном, как Цейланские леса. Со временем я должен привыкнуть к слону, как к карете, потому что в северных провинциях редко представляется другой способ перемещения. Перейдем теперь к предметам более занимательным, хотя и более плачевным.

В «джонглях» живут полудикие женщины, почти нагие, дети, старики, целые семейства изгнанников, которым со времен жестоких Кандийских Царей единственным кровом служат пальмовые листья. Это поколение падших вельмож подвергнуто проклятию, но не смотря на свое уничижение, сохранило и красоту лица и роскошь форм. Английское правосудие приняло теперь этих несчастных под свое покровительство. В моих прогулках я часто встречал одну из женщин этого класса. Она обыкновенно выбегала из кустарников, просила у меня денег, и каждый раз я отдавал ей все, что бывало при мне: так велико было ее обаяние и так она была бедна. Однажды эта женщина, которой облик, пленительные движения и блестящий взгляд и теперь еще передо мною, повела меня в свою хижину, взяла у меня все деньги и стала просить еще. Я с важным видом объяснил ей, что передал ей все мое состояние и сам сделался бедняком. Тогда она, бросив на меня пытливый взгляд, вышла из хижины и воротилась с пригоршней серебряных [238] монет. Не правда ли, эта простодушная, легковерная доброта трогательна в полудиком существе? Я хотел — было возвратить ей ее сокровище, по три ее мужа, мать и отец вырвали у меня деньги из рук; я был один, и о сопротивлении нечего было и думать. Впрочем мужья не только не ревнивы, но даже навязывают своих жен желающим. Отцы и матери точно также поступают с дочерями.

Пленительная красота и таинственность этого волшебного острова чаруют воображение и погружают душу в сладостные грезы, а между тем мысль беспрестанно улетает в холодную страну, в сосновый бор, в знакомые города, однообразные деревни, в страну мне дорогую, потому что в ней в первый раз забилось мое сердце дружбой, благодарностью, любовью и горем.

Прим. Отрывки из путешествия по Индии отчасти уже знакомы нашим читателям (см. NN 11 и 12); но мы не исключили здесь этих мест, чтоб не нарушить общность поэтической картины всей страны и порядка описания.

Текст воспроизведен по изданию: Письма об Индии князя А. Д. Салтыкова // Москвитянин, № 19. 1849

© текст - Погодин М. П. 1849
© сетевая версия - Тhietmar. 2019
© OCR - Иванов А. 2019
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Москвитянин. 1849