ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ ЖУРНАЛА

Миссионера Лакроа, веденного им в продолжение странствий по бенгальским землям.

СТАТЬЯ МЁНЬЕ.

Господин Лакроа, родом из Нёфшателя, двадцать лет уже посвящает себя на распространение Евангельского Учения в Бенгале, под покровительством большого «лондонского миссионерского общества», которого он может назваться одним из самых достойных агентов. Каждый год, начиная с 1843, запасшись суммами, которые высылает ему дамское общество, нарочно с тем образовавшееся в Женеве, он отправляется для проповедывания Евангелия на несколько недель (missionary itinerancie) в то время, когда настает холодная погода, называемая в Индии прекрасным временем года.

Он избирает с этой благочестивой целью один из краев Бенгала, где Христианство никогда еще не было проповедовано, и потом пересылает женевскому обществу писанные на английском языке извлечения из журнала, который ведет он во время своих странствий. Заметить еще должно, что каждый раз сопровождают его туземные законники.

К частному интересу, которым характеризуются донесения почтенного миссионера, присоединяется еще другой, происходящий от твердых и обширных его сведений в религии, [34] обычаях, языке, литературе Индейцев и наконец, во всем, что касается их образованности и образа жизни. Не выпуская из вида великого предмета, как цели всего своего существования, от умеет, путешествуя, присоединять к ней местные наблюдения и взятые с натуры подробности, которые, хотя стоят уже на втором плане, привлекают однако же к журналу Лакроа даже и тех читателей, которые не принимают прямого участия в его христолюбивом деле.

В настоящей статье избираются только интереснейшие подробности касательно последнего миссионерства Лакроа в Бенгал.

«Повинуясь, сколько состоит в моей возможности, Божественным словам Спасителя: Шедше научите вся языки крестяще их во имя Отца и Сына и Святого Духа, я принял намерение каждый год, с возвращением холодного времени, посещать ту часть Бенгала, где нет постоянных миссионеров, и жители ее, вероятно, не скоро, а может быть и никогда не услышали бы Слова Спасения, если б не пришла мне эта мысль. В последнее время избрал я полем трудов своих городе и селения Индейцев, расположенные но берегам Ганга, (на юг от Калькутты) и его притоков. Со мной отправился один из друзей моих — также миссионер — и два помощника, природные Индейцы. Мы наняли два судна: из них одно наполнили съестными припасами — эта предосторожность принимается всеми в Индостане — и устроили его в виде кладовой и кухни вместе. Вот примечательнейшие события вашего путешествия.

29 декабря 1845. Выехав из Калькутты в три часа по полудни, мы стали на якоре в 10 часов вечера немного пониже того места, где стоял некогда Форт-Глосстер. Теперь этого укрепления и следа не осталось: на месте его построена бумагопрядильная фабрика, дающая работу нескольким сотням окрестных жителей. Это заведение, устроенное назад тому несколько лет одним ловким английским торговцем есть первая в этом роде из целого Индостана.

Только что работы ее начались, как сложность машин и механических орудий, а также и количество произведений единственно от действия пара, вселили туземцам высокое понятие об умственном превосходстве Европейцев над ними. Едва могли они верить своим чувствам, когда, в их глазах, [35] столько разных производств исполнилось вдруг, и хлопчатая бумага была очищаема, расчесываема, ткана и принимала разные рисунки под влиянием такой силы, которая была явна и действительна для всего заведения, а между тем нигде ее не было видно.

Благодаря таким чудесам, Индейцы решительно в восторге от нашей индустриальной смышлености и безусловно считают вас своими учителями. О, если б могли они думать наравне с этим и о предметах религии! Но, вообще говоря, не льзя, чтоб они понимали их иначе, как теперь понимают. Почему? Потому, что Христианство редко приводится в исполнение на деле теми, которые проповедывают его на словах. Какое влияние должно иметь на новообращаемых устройство при форт-глосстерской мануфактуре дистиллировки рома? Эти заведения, распространившиеся нынче по Индостану и все принадлежащий Европейцам, развивают и распространяют страсть к пьянству между таким народом, который прежде и понятия не имел об ней.

Читавшие описание жизни достойного Генриха Мартина припомнят, может быть, покинутую альдинскую пагоду близ Серампура, где он останавливался на некоторое время. Какое же неприятное чувство поселится в их душу, когда они узнают, что здание, которое оглашалось некогда Мартином, Броуном, Кари, Маршманом, молитвами к истинному Богу о содействии его к обращению язычников, — теперь водочный завод, откуда через край льется этот текучий огонь, который рано или поздно разольет болезнь и испорченность нравов между тем народом, который благонамеренные люди, с трудами и опасностями, старались сделать счастливым и в здешней жизни и в будущей!

Когда брошен была, якорь, около 10 часов вечера, мы призвали наших спутников Индейцев к богослужению и начали читать вместе с ними книгу Деяний Святых Апостолов, избранную вами как необходимую при таких обстоятельствах, в каких мы находились: мы решились докончить её всю в продолжение нашего странствия.

Страшная буря напугала нас за наши судовые снасти. С Божиею милостью, нам не было никакого вреда, но один из наших лодчиков был так испуган громом и молнией, что как-то ускользнул на берег и скрылся. [36]

30 декабря 1845. Отправившись чуть свет, в 11 часов утра достигли мы устья Дамуды. Эта река полна жителями по обоим берегам своим. Мы поднялись по ней с намерением продолжать этот путь так далеко, как только позволит время года. Дамуда вытекает из холмов раджмагальских и прошедши бирбгумский, бурдванский и гуглийский округи, впадает в Ганг, около 30 миль ниже Калькутты. Эта река часто разливается: тогда наводняет она всю тамошнюю сторону и в неистовстве своем увлекает по течению целые домы, оранжереи, садовые деревья, — даже людей. Мы имели перед глазами печальное доказательство подобного несчастия, случившегося в недавнее время. Тысячи людей, которые жили в довольстве, лишились всего, что имели; не приставали мы ни к какому городу или селению, где не выходили бы к нам на встречу в рубищах мужчины, женщины, дети и не просили о насущном хлебе.

Первое довольно важное место, где мы остановились, было Могиш-Рака — город, лежащий на большой дороге между Калькуттой и Джаггернаутом, в округе озисском, и имеющий в этом месте паром. Едва только вышли мы на берег, тотчас окружены были множеством Индейцев и Магометан и стали им проповедывать Слово Божие. Когда мы говорим «проповедывать», то понимать должно, что это были не заготовленные проповеди на какой-нибудь частный предмет: нет, речи наши были, сколько возможно, простые, братские беседы.

Мы начали тем, что вошли в обстоятельства своих слушателей, расспрашивали об их коммерции, об надеждах их касательно сбора хлеба и о других предметах, которые могли интересовать их. Отсюда старались мы перейти к вещам более важным и возвысить наших слушателей от мирского к духовному, и мало-помалу заготовить себе средство предложить им путь ко спасению. Индейцы слушали нас с полным вниманием, казалось даже окованы были нашими словами.

Опыт доказал, что этой методой лучше всего заставить язычников слушать Евангельское Слово, между тем как если б мы начали нападками на суеверия туземцев или возвещением, без всякого перехода, о таинствах искупления, то непременно возбудили бы в них ропот и недоверчивость; [37] если и не это, то по крайней мере, начав увещания наши сразу мы повергли бы их в совершенное остолбенение.

На деле оказывается, что для того, чтоб произвести впечатление на этих бедных идолопоклонников, погруженных во мрак невежества, к истинной Вере должно приводить их с кротостью, мало-помалу, и как возможно проще, — а это не может быть исполняемо без полного знания не только языка их, но даже их привычек и понятий. Должно также, для успеха в подобного рода разъездах, употреблять старых и опытных во всех отношениях миссионеров.

В то время, как мы разговаривали с народом, собравшимся около нас на берегу, вдруг были прерваны каким-то магометанским сборщиком податей, который стал упрекать нас; зачем мы говорили о религиозных предметах с невежественным и нечистым народом, который, по его мнению, не стоил даже названия скотины.

Мы отвечали ему, что невежество и испорченность этого народа должны быть главною побудительною для нас причиною наставить его добру; что Иисус Христос сошел на землю для спасения не праведников, а грешников; что во все свое пребывание на земле, он принимал участие как в мытарях, так и в людях, составлявших самую низкую и самую презренную часть народа, и что, наконец, для нас, как для служителей Иисуса Христа, не только обязанностью, но даже честью служит подражание нашему Божественному Учителю.

Толпа народа, услышав в каком тоне мы говорим о Нем, легко поняла, что мы не считаем Индейцев, подобно Магометанину, за какой-то рабочий скот, но предполагаем в них ума, и разные нравственные качества. С этого времени они слушали с удовольствием и удвоенным вниманием самое простое, какое только могли мы сделать, изложение Евангельского Учения; ответы некоторых из слушателей на сделанные нами вопросы доказали, что мы были поняты как нельзя лучше. Потом роздали мы несколько духовных рассуждений тем людям, которые умели читать и, обошедши в виде прогулки, все селение, провело ночь на своем судне.

31 декабря 1845. Самым ранним утром послали мы двух наших о Христе братий Индейцев на берег, где вскоре она окружены были туземцами и вступили с ними в жаркий спор [38] о сравнительном преимуществе христианской религии перед индейскою. Так как это происходило на берегу, то мы, с нашего судна, могли слышать почти весь разговор: приятно было нам заметить, как искусно собратия наши вели спор, и так как они уже сами собою были понятиями выше своих противников, то мы сочли ненужным присоединиться к нашим посланцам. Они роздали множество наставительных христианских книг и оставили по-видимому сильное впечатление на слушателях. Наверное можно сказать, что миссионеры, отправляясь в путь для обращения язычников, сделают очень хорошо, если будут брать с собою туземцев, обращенных или хотя только оглашенных слоном истины. Эти младшие члены миссии образуют себя по примеру старшего миссионера и приучаются, в глазах его, к должности, которую должны будут со временем исполнять без путеводителя. Так как земляк лучше слушает земляка, чем чужого, то этим новообращенным легче действовать, нежели Европейцам, в деле христианства. Если же у них меньше ловкости, красноречия и познаний, нежели у миссионеров, то жар, с которым они убеждают неосвещенных, переходит в душу последних быстрее и укореняется в них крепче, нежели речь какого-нибудь чуждого им монаха.

Позавтракав, ступили мы на твердую землю и прошедши в добрый час во внутренность страны, достигли большого селения.

Один Магометанин красивой наружности, встретив нас на базаре, предложил нам присесть под густым бананом и с особенною вежливостью постарался сыскать нам скамейки в собственном жилище, что и приняли мы с большою признательностью. Несколько минут спустя, мы были окружены целой гурьбой Индейцев; они расселись около нас кружком на земле и совершенно готовы были нас слушать. Магометанин, человек говорливый и, судя, по крайней мере по виду весьма довольный собою, часто прерывал нас. «Не о чем спорить, — говорил он — что идолопоклонство — большой грех, и вы, христиане — совершенно правы, а Индейцы куда как смешны в своем поклонении не известно каким богам». — «Что же до меня касается» — примолвил он с самоуверенностью — то я не безумец какой-нибудь: Коран научил меня почитать [39] одного Бога и я чувствую, что в настоящем познании Божества и святости Его я стою гораздо выше всякого Индейца».

Тут прервали мы его слонами: «Очень хорошо почитать только одного Бога, потому что сказано в Писании: Господь Бог наш есть един Господь; потом задали ему следующий вопрос: «Исполняешь ли ты все заповеди Бога, которого исповедуешь?» Он принуждена, был признаться, что далеко не так поступает, как бы следовало.

— «Таким образом, ты большой грешник, потому что, зная, что один только есть Бог, ты и одному Богу угодить не можешь».

Заметив, что мусульманин паша, пришел в смущение, мы начали говорить скромно, что Коран хоть и умная книга, но заметили, что она не предлагает грешникам ни Спасителя, ни верного средства к спасению, и потом, по весьма натуральному переходу, мы доказали, что Иисус Христос, есть воплотившийся Бог и распятый для спасения грешников. Эти истины были камнем преткновения для магометанина: они показались ему так же верными, как вдревле Иудеям и как кажутся до сего времени всем разделяющим душою Евангельские чистые правила.

Божественность нашего Спасителя и Его очистительная жертва суть наиболее опровергаемые мусульманами догматы. Это нам хорошо известно и заставляет сожалеть о невежественности.

Но наш долг и наше повиновение откровенной истине не позволяют нам скрывать этих догматов; потому что без них что бы такое было христианство? Индейцы охотнее понимают их, и при настоящем состязании молодой брамин, находившийся в числе слушателей, с большим вниманием слушал рассказы наши из истории Иисуса Христа и о непомерной любви, оказанной им роду человеческому.

По уходе нашем, он далеко сопровождал нас и просил дать ему таких книг, которые могли бы сообщить ему подробнейшее наставление, каким образом можно достигнуть пути спасения. Мы поощряли достигать его стараться с жаром и усердием, молить Бога, чтоб Он просветил его разум; потом дали мы ему Евангелие и несколько небольших рассуждений о разных, благах, ожидающих христианина в будущей жизни. Дай Боже, чтоб это семя, брошенное при дороге, произвело когда-нибудь плод во славу Твою! [40]

Возвратясь к берегу, мы начали беседу с другим сборищем Индейцев; потом отправились в путь из Могиш-Раки и решились, поднимаясь по реке Дамуде сколько только возможно выше. Оба берега удостоверяют в отличной возделке полей, которых главнейшие произведения суть рис и шелковичные деревья. На каждом почти шагу видны депо каменного угля. Этот материал, употребляемый в Калькутте на паровых судах, кузницах и проч., получается из бирбгумского и бурдвамского округов, откуда вывозят его водою в дождливое время года, когда вода в реках накопляется столько, что они могут выдерживать большие грузы. Тогда весьма легко спускают их на малых лодках в Калькутту.

Хотя ниже достоинством против английского каменного угля индостанский, тем не менее удовлетворяет он всем обыкновенным потребностям жизни.

Замечательное и являющее даже руку Провидения обстоятельство при этом есть то, что гиндустанские копи каменного угля открыты весьма незадолго до введения здесь паровых машин.

Ампта, куда мы прибыли в 4 часа по полудни, есть чисто индейский город почти с 2000 домов, построенных без плана и без всякого притязания на какую-либо наружную правильность; улицы города узки, грязны, извилисты — впрочем эти недостатки встречаются почти во всех городах, построенных туземными жителями.

Вступив в Ампту, мы встретили молодого весьма обязательного Индейца, который через лабиринт улиц и переулков привел нас на большой базар, на главную площадь города, где возвышается столь долго славившийся храм богине Дурге, называемой иначе Мелан-Такурани.

Проповедывать было уже поздно, потому что народ уже расходился, однако ж мы завели разговор с некоторыми браминами, которых встретили близ храма и обещали самим себе собирать народ с завтрашнего дна и возвещать Слово Спасения так, как оно сообщено нам в Священном Писании.

Прежде выхода из храма мы рассмотрели идола. Эти — кусок черного дерева, из которого грубо изваяно подобие человеческой голени со ступнею, окрашенное с одной стороны сверху донизу красною краскою; вообще взятый, идол этот безобразен и в высшей степени странен, но, кажется, ничто [41] в мире не может показаться чудовищным беспорядочному воображению Индейцев.

Эта бессмысленная форма идола происходит от того, что, по народному преданию, левая нога богини Дурги упала с небес на это место, когда это божество разрублено было Вишну на куски. Все те места, куда каждый из них упал при этом достопамятном событии, считаются особенно священными и называются пит-стъанами. Это слово составлено из двух санскритских слов пит, «пребывание» и стъан, «место», — чем обозначает преимущественное место пребывания божества.

Так как происхождение пит-стъанов весьма любопытно и проливает значительный свет на бессмысленность системы индейского богословия, то я представлю об этом предмете небольшое извлечение, переведенное из одной шастры.

«Доккайо, сын бога Брамы, будучи оскорблен богом Сивою, решился отмстить за себя и дать по этому случаю большое празднество, на которое пригласил всех богов, за исключением Сивы и жены его Дурги. Однако ж последняя явилась на пир без приглашения.

«При виде ее Доккайо посмотрел на нее с презрением, а Дурга, с своей стороны, весьма удивилась, что все боги были созваны, супруга же ее не было.

«Такое неуважение до того тронуло нежную супругу, что она тут же и умерла от стыда и печали.

«Получив известие о смерти супруги, Сива пришел в чрезвычайный гнев и немедленно бросился во дворец Доккайо. Он разорвал ему голову ногтями и потом обратил гнев свой на гостей его: бил одного, пинал другого, выдирал бороду у третьего, вышибал зубы четвертому и разогнал всех до одного.

«После этого Сива увидел безжизненное тело Дурги, что возобновило его горе и ярость. Он вонзил в труп трезубец свой и, подняв его на воздух, стал плясать в величайшем неистовстве.

«Три мира (небо, земля и ад) потрясены были от этой пляски до самого основания, так что движением своим устрашили самих богов. [42]

«Тогда Вишну, полагая, что несчастный супруг успокоится, если предмет его горя будет удален от глаз его, взял в руку меч и в то время как Сива вертел кругом себя тело Дурги, он успел, притаясь в темном месте, отрубать по одному члену умершей, не будучи замечаем Сивою.

«Члены Дурги, от быстрых оборотов супруга ее, разбрасывались в большом расстоянии один от другого на землю; наконец Сива поглядел на свой трезубец и, не увидев на нем ничего, мало-помалу успокоился и не подвергнул ни одного из миров опасности».

Я могу прибавить, на основании той же пиастры, что тело Дурги, разметанное таким образом от меча Вишну, оказалось в числе пятидесяти одного члена, не считая, разумеется, запястьев, серег и других украшений, которые она носила и которые, упав в известное место, обратили его также в священное для Индейцев.

На этих местах воздвигнуты самые знаменитые храмы, стечение народа бывает сюда бесчисленно.

Когда покинули мы храм Мелаи-Такурани, жрецы потребовали от нас жертв в пользу этого знаменитого идола. Разумеется, мы отказали, прибавив, что поклоняемся одному истинному Богу, сотворившему небо и землю, и что не можем приносить никаких жертв куску дерева, который, правда, хотя и «имеет глаза, но не может ничего видеть, уши, но не может ничего слышать, рот, но не может произнести ни слова».

Нас поняли, и откровенность наша, как казалось, никого не обидела; повторения просьбы уже не было более, но брамины, изменив тон, стали просить у нас чего-нибудь для них самих. Мы с кротостью отвечали им, что и этого исполнить не можем; мы знали хитрость индейских жрецов и были уверены, что подарки наши сочтут знаком почтения к их идолу.

Европейские путешественники не пронимают в этом случае строгих предосторожностей: любопытство и страсть к науке устремляют их к древним храмам, и многие из Европейцев, не зная сами того, своими подарками утверждают Индейцев в их идолопоклонстве.

Когда христианин-путешественник входит в храм, [43] сейчас же окружают его жадные брамины, и по чему бы то ни было, — по щедрости ли, по усталости, или просто для того, чтобы отделаться от докучливых просьб, Европеец дает браминам две или три рупии: этот подарок тотчас же возлагается пред идолом, и брамины быстро распространяют слух, что иностранец-христианин принес жертву богу или богине храма.

Отсюда происходит, что идолопоклонники часто отвечают нам, когда мы начинаем уверять их в заблуждении: «если уж это такой большой грех, то зачем же христианские путешественники приносят жертвы богам их?»

Когда совершенно смерклось, мы возвратились на наше судно, решившись начать действия в Амите с завтрашнего дня.

4 январи 1846. Первый день нового года! Да будет он благословен касательно успеха в нашем деле! Сколько времени прождем мы еще падения царства сатаны и утверждения царства Царя блага и правосудия? Ускори, Господи, это благословенное время! сделай, в продолжение начинающегося года, служителей Твоих еще более верными Тебе и, если будет на то воля Твоя, подай им к исполнению их обязанностей более сил, нежели сколько они прежде имели!

После завтрака отправились мы в Амиту. Был торговый день, и потому стечение народа довольно усилилось: нам представлялся благоприятный случай к проповеди и к раздаче духовных брошюр.

На рыночной площади, индейские сборщики податей вежливо пригласили нас войти в их обширный дом, построенный из бамбука и отворенный со всех четырех сторон. За нами последовало множество хорошо одетых и выгодной наружности туземцев, которые разместились около нас на тростниковых цыновках, внутри и вне дома; огромная толпа народа из низшего класса присоединилась к ним и с живостью изъявляла желание послушать, о чем мы будем говорить.

Индейские мытари попросили нас изложить ясно и просто, что такое христианство. Обрадовавшись их требованию, мы сейчас принялись за свой предмет и старались, как только могли, всей окружавшей нас толпе дать понятие о божественном происхождении нашей святой религии, об основных ее учениях, о налагаемых ею на нас обязанностях и о тех [44] надеждах, которые подает она человеку после его смерти; мы упирали преимущественно на спасение душа нашей чрез посредство веры во Иисуса Христа и на силу Евангелия удовлетворять всем нуждам человека, настоящим и будущим, и исцелять все его духовные немощи.

Когда кончили наше изложение главных основа, христианской веры, мы спросили присутствующих, нет ли у них каких-нибудь опровержении против нашего учения?

Они отвечали, что возражений никаких сделать не могут против того, что было нами сказано: легко понять, как это откровенное признание ободрило нас серьёзно побуждать их к принятию вполне одобренной их понятиями религии.

Но, к сожалению, мы вскоре увидели — как и часто это бывало — что разум может быть твердо убежден в истине, но сердце ему противится — и дело не имеет успеха.

Слушатели наши присудили, что, сделавшись христианами, они потеряют разные преимущества своих каст и другие мирские выгоды и заключили свой приговор словами, что в настоящее время они не могут решиться на такой сильный перелом в своей жизни, но что на будущее время, может бить, примут христианство, если этот поступок их не потребует важных лишений.

Да поможет Дух Святый сердцам людей сих, бродящих во мраке, одуматься и убедиться в грехе, правом суде Господа и награждении и наказании Его в будущей жизни: да воскликнут они, наконец: «Что же нужно для нашего спасения?»

В то самое время, как мы хотели выйти из мытного дома, один брамин сохранявший до тех пор постоянное молчание, быстро вскочил на ноги и объявил, что он представит такие свои мысли, которые ниспровергнут все наше учение.

Опровержение состояло в тех мыслях, которые постоянно на языке у каждого Индейца (все они, как известно, пантеисты). Они говорят, будто сам Бог есть источник зла и греха и что, следовательно, люди не могут ответствовать за свои дурные поступки.

Я немедленно вступил в серьёзное объяснение с этим брамином, надеясь, что полезно будет доказать многочисленным слушателям своим всю ложность их безрассудного учения. [45]

Для того, чтоб дать Европейцам понятие, каким образом доказывают что-нибудь индейским полудикарям, я передаю весь наш разговор с брамином в самых тех выражениях, которые мы друг с другом употребляли.

Миссионер. Скажи мне, брамин: Веришь ли, что есть Бог, Господь не только неразумных, но также и одаренных разумом тварей, и что последним Он налагает законы, и обязывает их исполнять?

Брамин. Без сомнения Бог есть всеобщий всем Господь, и не только предписал законы своим тварям, но и уготовал место блаженства для тех, которые их исполняют, и строжайшие наказания в сей жизни и в будущей для тех, которые эти законы нарушают.

Миссионер. Очень хорошо, мне очень приятно слышать что ты произнес, потому, что это чистая истина; но горестно узнать понятия твои о том, будто Бог есть источник греха: это неправда, и её сейчас я докажу тебе. Потрудись отвечать на следующий вопрос: премудр ли Бог или нет?

Брамин. Бог невообразимо премудр; кто же когда-нибудь в этом сомневался?

Миссионер. Здесь, в этом самом месте, знаю я человека, который не только сомневается в премудрости Бога, по еще утверждает, что он даже вовсе не существует; сейчас же скажу тебе, что это за человек. А теперь я спрошу, что подумал бы ты об отце, который с большими издержками и трудами построил обширное помещение для себя и своего семейства и в то самое время, как нужно было туда переселиться, сам поджег бы свой дом?

Брамин. Если был когда-нибудь такой человек, то можно назвать его пошлым глупцом. И подлинно, слишком оглупеть нужно, чтоб решиться на подобный поступок.

Миссионер. Очень хорошо; но, подумай, если ты не приписываешь подобного неразумия Богу, когда говоришь, что Он дал людям законы для соблюдения их и что Он приготовил даже Небо для праведников, так может ли Сам же Он побуждать людей к нарушению своих законов, и следовательно подвергать их адскому огню?

Брамин. Это правда в известной степени.

Миссионер. Я еще не кончил и желаю вычерпать этот предмет до самого дна в присутствии всего этого собрания. [46] Веришь ли ты, скажи мне, пожалуй, что Бог чист и свят, то есть, что он любит все доброе и справедливое и отвергает убийство, воровство, плутовство, прелюбодеяние, неправосудие, неблагодарность и другие грехи?

Брамина. Без сомнения я верю (здесь привел он один санскритский текст из шастры, который доказывал, что Бог подлинно чист и свят).

Миссионера. И так, если Бог чист, если любит все святое и справедливое и ненавидит грех, может ли он наущать людей Сам делать то, что он ненавидит? Решился ли бы ты, Брамин, заставить например, какого-нибудь вора ограбить дом твой и умертвить жену и детей твоих?

Брамина. Никогда; в жизни моей не наущал и наущать не буду никого делать то, что мне ненавистно.

Миссионер. Следовательно, так как ты не можешь подучить никого к такому поступку, который не одобряешь, может ли Бог понуждать людей к совершению греха, противного его высочайшим качествам и отвратительного в правосудных глазах Его.

Брамина. Ты кончил?

Миссионер. Нет; мне высказать надобно еще многое. Скажи мне; правосуден ли Бог, то есть, награждает ли он людей по их заслугам и прегрешениям?

Брамина. Бог правосуден. Все пандиты (мудрецы) в этом соглашаются.

Миссионера. А если так, то признавая Бога виновником греха, ты приписываешь Ему неправосудие в высочайшей степени, потому что ты говоришь, что Бог наказывает грешника, а между тем этот грешник, по вашим правилам, не заслуживает кары, потому что сам же Бог возбуждает его ко греху. Что ты скажешь обо мне, если я прикажу гребцу своему идти ко мне на судно и принести сюда зонтик, а потом когда он принесет, я стану бить его безжалостно, приговаривая: бездельник, зачем ты принес мне этот зонтик?

Брамина. Я скажу, что ты человек самый несправедливый, потому что наказал этого гребца за исполнение того самого, что велел исполнить.

Миссионера. Приложи же теперь это рассуждение к Богу, наказывающему грешников за то, что они грешат по его внушению. Ты сам говоришь, что в высшей степени неправосудно [47] было бы со стороны Бога наказывать те проступки, на которые Он Сам людей подвигнул? Еще вопрос; потрудись отвечать: Милосерд ли Бог или жесток Он?

Брамин. Бог полн милосердия и любви, потому что питает людей и животных и поддерживает всю вселенную своим промыслом.

Миссионер. Если ты ставишь Бога виновником греха, то делаешь из него самое безжалостное из всех существ, потому что грех есть причина всех страданий, переносимых людьми в этой жизни и в будущей. Если, таким образом, Бог побуждает людей ко греху, то не делает ли Сам страшного греха и не действует ли против них, как самый злейший враг? Что подумаешь ты о человеке, который втайне будет класть яд в твою пищу и через то уморит тебя в самых страшных мучениях? Скажешь ли ты, что этот человек чувствует к тебе любовь и сострадание?

Брамин. Это что за вопрос! Такой человек был бы наизлейшим врагом моим, и я надеюсь, что в жизни не встречу подобного.

Миссионер. Умно; но здесь грех есть все равно, что яд; грех, как ты сам признал, есть причина горестей и страданий нашей жизни, как мирской, так и загробной; а потому, предполагая, что Бог всему этому главный виновник, ты считаешь Его жесточайшим и неумолимейшим врагом своим.

Я мог бы идти далее, любезный Брамин, и представить еще другие доказательства, ведущие к той же цели, но я убежден, что и этих довольно для утверждения всех вас в веровании, что Бог никогда не был, не есть и не будет виновником греха. Если ты стоишь на противном, так должен признать, что Бог, которому поклоняешься, ни мудр, ни свят, ни благ; правду ли я говорю?

Брамин. Тут много правды, сознаюсь я, но все же я не убежден. Вот в чем дело: когда я грешу, я грешу или душою, или словом, или каким-либо членом моего тела, а так как Бог даровал мне все эти орудия ко греху, то и следует, по моему мнению, что, не взирая на все твои доводы, Бог есть виновник греха.

Миссионер. Я соглашаюсь, что Бог даровал тебе душу, способность говорить и члены твоего тела; но ты должен [48] рассудить, зачем Он тебе дал их? Ясно, что не для того, чтоб все это обращено было на прегрешения, но на служение и прославление Его имени; а когда знаешь, с какою целью дана тебе жизнь, то, конечно, не Тот уже виноват, Кто дал тебе ее, а ты сам: ты знал Его предначертания, Его волю, и не исполнил: кто прав, кто виновен? Предположи, брамин, что выходя сегодня утром из дома, ты дал своему рабу рупию с тем, чтоб купил он тебе съестных припасов на базаре, а возвратясь, узнаешь, что раб и не подумал исполнить твое приказание, а издержал рупию на вино или на игру: поставил ли бы ты это в вину ему?

Брамин. Разумеется, но этим еще не удовольствовался бы: я бы так наказал его, что он долго бы помнил меня.

Миссионер. Но если б раб сказал тебе: «Хозяин, ведь меня не за что наказывать; ведь сам ты дал мне рупию, которую издержал я по пустякам», согласился ли бы ты, что раб твой совершенно прав?

Брамин. Что он прав! Как же это можно; я сказал бы ему: «гадкий раб, на пьянство ли дал я тебе рупию? Разве не приказывал я тебе купить того и этого на обед мой?» Как бы то ни было, почтенный господин, я понимаю, что хочешь ты мне сказать; ты приводишь такой пример, что и Бог, давши мне ум, слово, члены тела, велел употреблять дары Его к добру, а не ко злу, и что если поступлю иначе, то буду я виновен пред Творцом, а не Он передо мною. Хорошо; доказательства твои идут верно и последовательно; однако ж ум мой не совершенно удовлетворен ими, и, хотя страшась утомить тебя, я осмелюсь сделать тебе последний вопрос. Почему Бог не препятствует людям грешить? Ему это было бы так легко, потому что Он всемогущ?

Миссионер. Хорошо, скажи мне, чем бы ты хотел быть — лучше камнем, деревом, лошадью, или человеком?

Брамин. Конечно, лучше всего человеком, потому что в шастрах наших сказано, что устройство человеческой натуры выше всего, до чего только может достигнуть какое-либо земное существо.

Миссионер. Шастры не обманывают тебя; я очень рад уверенности твоей в том, что человек выше других существ. Но что же делает человека высшим существом против простых животных или неодушевленных предметов? Это, [49] как ты уже и сам наверно знаешь, происходит от того, что он имеет разумную душу и свободную волю, которых существа низшего разряда не имеют. Поэтому, если б Богу благоугодно было препятствовать человеку грешить, то он поставил бы его наряду с камнями, деревьями, лошадьми, которые не имеют собственной воли и действуют единственно по внешним влияниям, а ты сам сейчас сказал, брамин, что лучше хочешь быть человеком, нежели живою машиною.

Брамин. Правда, почтенный господин, правда; однако ж позволь проститься с тобою; пора идти обедать.

При расставанье я предложил ему заняться серьёзным размышлением о фатализме по той системе, которую сейчас он выслушал; снова представил я ему, что не только безрассудно, по даже богохульственно признавать Бога виновником зла и слагать на Него ответственность в людских пороках.

Я надеюсь, что этот спор произвел благое влияние, если не на самого брамина, то по крайней мере на присутствовавших, из которых многие, выслушав спор, прямо объявили, что не будут вперед утверждать, будто Бог есть виновник греха, но сознают ясно, что грех есть произведение их собственной свободной воли и потому влечет за собою справедливое наказание.

Нет, может быть, в целом индуизме учения, которое более препятствовало бы успехам Евангелия, как пантеистическое, которое я старался опровергнуть при этом случае; оно разрушает всякую ответственность человека перед Богом и этим самым закрывает сердце человека к нужде в Божьем прощении, которая ясно обнаруживает сознание человека в грехах его.

Вера в Искупителе не совместна с этим пагубным учением.

Прежде нежели оставили место, где имели вышеизложенный разговор, мы роздали множество книг Нового Завета и брошюр духовного содержания, и после того уже отправились в храм Мелаи-Такурани с намерением беседовать о религиозных предметах с браминами, служившими этой богине. Мы встретили в храме самого старшего жреца, который к чрезвычайному нашему удивлению, хотя только что еще наступил [50] полдень, был совершенно пьян и едва мог держаться на ногах.

Сейчас же произнес он разные укоризны Христианству, о котором слышал во время пребывания своего в Калькутте; бормотал что-то о кастах, выхвалял поклоняющихся идолам, призывал ко внутреннему созерцанию божества, и прочее. Он не давал нам выговорить почти ни одного слова и с большим трудом только успели мы два или три раза приостановить его на несколько минут для внушения, до какой степени его поведение марает и стыдит его религию.

Что можно думать об вероисповедании, которое позволяет, несмотря на полное опьянение жреца, безнаказанно и бесстыдно совершать ему службу в святилище богини и с тем вместе еще требовать ему от бедных, непросвещенных людей, входящих в храм с приношениями, им особого уважения?

Этот упрек привел жреца в ярость; он стал грозить нам страшным мщением и называл нас лже-священниками.

Но легко нам было заметить, что свидетели этой странной сцены поражены были нашими словами, обращенными к этому несчастному, и многие из предстоявших явно приняли нашу сторону, разумеется в такой степени, в какой дозволяло им уважение к высшему своему духовному лицу.

В дорожных сумках нашли мы увещание о пьянстве, которое и передали ему чрез одного молодого Индейца: из наших рук, в своем бешеном состоянии, он никогда бы ничего не принял.

В Ампте есть английская школа для молодых Индейцев. Мы пожелали её увидеть и со вниманием осмотрели высшие классы, которых ученикам лестно было по-видимому внимание европейских путешественников. В школе нет ни одной христианской книги; но тем не менее лекции приводимы были постоянно в духе христианства и объясняемы были такие предметы, которые, как я уверен, легко забыты быть не могут. Мы присоединили к ним свои рассуждения и потом роздали несколько экземпляров Евангелия на бенгальском языке, в виде награды тем ученикам, которые показалась нам достойнейшими.

Жители города, столпившиеся во множестве у входа в школу и слышавшие все, что говорили мы ученикам, не [51] выразили никакого отвращения к христианству; многие сказали даже, напротив того, что учреждение большого училища в Ампте сочли бы они за важное благодеяние, и особенно, в случае, если бы желание их исполнилось, мы приняли училище под свое управление.

Но нам невозможно было обратить внимание на такое желание; нас было очень немного; у нас было мало денег и мало времени для распространения такого круга ваших действий, тем более еще, что мы очень далеко отъехали от Калькутты.

Поздно воротились мы, истомленные, усталые, на наши суда, но усталость, понесенная во славу Евангелия, скоро прекращается и даже становится услаждением.

Наши туземные братья встретили также несколько случаев проповедывать Слово Жизни и обильно раздавали духовные рассуждения и некоторые части Священного Писания.

Мы расстались с Амптою при солнечном закате, во время прилива. Спускаясь по реке, которая выше этого города несудоходна более, плыли мы мимо складки каменного угля и вдруг увидели молодого Индейца, который бежал за нами что есть мочи, прося нас к своей госпоже, у которой муж был в отсутствии.

Как ни торопились мы пробраться к устью реки, однако ж обязанностью своею сочли побывать в здании этой складки каменного угля, предполагая, не сделалось ли чего-нибудь недоброго с приглашающей нас к себе европейской дамою или с детьми ее, оставленными без защиты среди необразованных Индейцев.

Прибывши в факторию, мы введены были в office (контору), довольно обширное здание, в комнатах которого размещено было множество столиков для письма, и за ними сидело столько же туземцев привлекательной наружности: все они принадлежали кампании Burdwan-Coal.

Поспешно спросили мы, что такое случилось с хозяйкой или с детьми ее?

Писари, Индейцы, признались нам откровенно, что не хозяйка просила нас сюда, но что, так как разнесся слух в стороне их, что «служители Иисуса Христа» (так обыкновенно здешние туземцы называют миссионеров) прибыли для проповеди и раздачи духовных книжек, то они решились [52] от имени своей хозяйки просить нас к себе, опасаясь, что мы не исполним их личной просьбы.

Единственной причиной такого поступка, говорили они, было желание узнать, что такое христианская религия?

Несмотря на удовольствие, которое ощутили мы при этих словах, мы вразумили их, что не хорошо употреблять ложь даже для достижения доброй цели; что Бог не любит лжи в каком бы виде и в какой бы степени она ни проявлялась, и что откровенность и прямота — всегда лучшие пути ко всему доброму для человека.

С тем вместе мы уверили их, что ни на минуту не замедлили бы явиться к ним, если б узнали настоящую причину их желания с нами увидеться.

Индейцы извинялись, как умели, и сознались, что поступили неблагоразумно. После того начался у нас с ними разговор живой и интересный, от того преимущественно, что они задавали нам самые щекотливые вопросы.

Один из присутствовавших сделал важный упрек христианам за то, что они едят мясо животных. Мы отвечали, что для христианина это не есть обязанность, и что можно быть отличным христианином, не вкусив мяса в жизнь свою ни одного раза; но что такой обычай не есть грех, потому что сам Бог дозволил нам употреблять животных в пищу.

Мы прибавили, что самые Воисеноты (класс Индейцев, питающийся только произрастаниями), постоянно уничтожают животных от того, что не могут есть ни трав ни плодов, ни даже воды напиться, не погубив множества живых существ. Это удивило слушателей; но после некоторых объяснений касательно микроскопа и чудных открытий, произведенных с помощью этого инструмента, слушатели успокоились.

Другой туземец, остававшийся до тех пор молчаливым и серьёзным, попросил нас сказать, какую пользу в здешнем мире приносит христианство своим поклонникам.

Мы отвечали, что польза эта состоит ни в богатствах, ни в мирских почестях, но что христианство доставляет другие более важные выгоды, именно: тихая уверенность в отпущении грехов, освобождение от наших необузданных страстей, мир с Богом, спокойствие духа при кончине своей, и твердая уверенность в награде за добро в будущей жизни. [53]

Прибавили мы еще, что Бог Сам взял на себя обязанность удовлетворять даже и в настоящей жизни все существенные нужды своих поклонников, чему служат доказательством слова Спасителя: «Ищите прежде всего Небесного Царствия и правды Его, а все прочее дано вам будет свыше» (Матф. VI, 33), которые привели мы буквально.

Мы начали потом сравнивать следствия исповедывания христианства и исповедывания гиндуизма, и спросили у нашего собеседника: «не правда ли, весы склоняются на сторону вашей святой религии?»

Он отвечал, что не имеет возражении, и многие из присутствовавших разделили его мнение.

Дай Бог, чтоб истина проникла в сердца этих людей в той же степени, в какой просветила их разум: иначе, к сожалению, поняли они истину на собственную пагубу.

Вслед, за рассуждением роздали мы духовного содержания брошюры и несколько экземпляров Евангелия.

Была уже поздняя ночь, когда мы воротились на наше судно.

По истине, этот день обещал нам счастливый новый год.

2 января 1846. В этот день мы прибыли в большую деревню, называемую Футайепура и лежащую на левом берегу Дамуды. Не медля нимало, отправились мы на базар, находящийся в расстоянии с милю от берега, и там, пред обширным дебалоем (языческое копище) проповедывали собравшемуся вокруг нас народу, что идолопоклонство их есть нелепость и грех пред Богом, и что все люди должны веровать в единого истинного Бога и в ниспосланного им на землю Сына Его Иисуса Христа.

Возвращаясь на наше судно, мы прошли случайно под тамариновым деревом, которое усеяно было бабунами, (черномордыми обезьянами), которые у туземцев известны под названием гонумен и так ручны, что мы могли подходить к ним как только нам хотелось близко.

Такая фамилиарность, замечательная в породе бабунов, происходит от того, что Индейцы принимают их за младшие божества и не делают им никакого вреда, хотя эти животные причиняют много дурного садам их и огородам.

Любопытно было видеть некоторых самок, сидевших [54] рядом с своими детенышками; матери кормили детей и давали им слегка пощечины, чтоб сидели смирно.

Нам захотелось узнать, что будут делать обезьяны с своими детенышами в случае опасности. Мы стали хлопать в ладоши и показали вид, будто хотим пустить в них чем-нибудь: в ту же минуту, каждый детеныш бросился на шею к своей матери, и все самки быстро вскарабкались на вершину дерева, откуда следили за нашими движениями самым недоверчивым взором.

Эти обезьяны имеют манеры и движение до такой степени сходные с человеческими, что редкий охотник выстрелит по этому животному, а если и выстрелит, то уж только один раз в своей жизни, потому что горесть бедных товарищей убитого доводит человека до слез. Обезьяны берут тело на колени, рассматривают его рану и смотрят на охотника с таким жалостным видом, что невозможно переносить взоры их без сожаления, можно сказать даже без угрызений совести.

Прежде отправления в путь, мы проповедывали на берегу новому сборищу. Один брамин, не имея возможности опровергнуть наших доводов касательно важности для человеческого рода в нисшествии Искупителя, вздумал затруднить нас словами, что Иисус Христос властен только спасти нас от наказания за грехи, совершенные здесь, в этом мире, но не имеет средств охранить нас от грехов в будущей жизни.

Оказался благоприятный случай разрушить индейское учение о переселении душ или последовательном перерождении существ; я воспользовался этим случаем.

После нескольких доводов, которые как казалось, не произвели никакого действия, (а между ними был и тот, что обсуживаемое нами учение не может быть согласовано с мудростью и провосудием Божиим) я сделал брамину следующий вопроса: «Имеешь ли ты хоть какое-нибудь воспоминание о том, чем ты был и что ты делал до своего нового рождения».

Брамин. Нет; я должен сознаться, что не имею решительно никаких воспоминаний, но это потому, что душа моя живет теперь в другом теле. [55]

Миссионер. Скажи мне, брамин, память есть способность души или тела?

Брамин. Разумеется, души.

Миссионер. Поэтому, душа должна сохранять воспоминание о прошлых вещах и тогда даже, когда переселится в другое тело. Скажи мне, когда пересадят умеющего говорить попугая из одной клетки в другую, забудет ли он от этого те слова, которые выговаривал в прежней клетке?

Брамин. Нет, какая будет тому причина? Попугай сейчас вспомнит то, что знал прежде; переменилась клетка, но не переменился он.

Миссионер. Хорошо; так то же сбывается и с душою, которую шастры ваши, как ты знаешь это дело лучше меня, сравнивают с птицей, а тело с клеткой; то, что вы называете переселением душ есть перехода, души-птицы из старой клетки в новую, где сохраняет она все свои существенные свойства, а с тем вместе и воспоминание о прошедшем. Таким образом, недостаток воспоминания о том, что было с человеком в прежнее его существование, господствующий как у вас Индейцев, так и у всех людей, явно доказывает, что никакой жизни до рождения у него не было.

Толпа, как казалось, была поражена и убеждена этим сравнением, а сам брамина, не мог долее опровергать его.

Заметим здесь мимоходом, что Индейцы лучше убеждаются, сравнениями, приспособленными к тому предмету, о котором идет речь, нежели логически строго идущими один за другим доводами. Удачно придуманное сравнение есть для них безусловное доказательство. Поэтому весьма важно, при рассуждениях с ними, подкреплять свои уверения приличными делу сравнениями, а с тем вместе строго разбирать и обнажать слабость и недостатки их собственных сравнений, так часто ими употребляемых.

После полудня прибыли мы в другое обширное и многолюдное селение, Таджепура, где сейчас же поразил нас вид безмерной джаггернаутской колесницы.

Мы остановились в этом селении и, естественным образом, должны были приняться за проповедь против греха и за убеждения в нелепости поклонения идолам.

Народ думал оправдать себя тем, что вера их [56] завещана им предками, которые были такие же, как и они идолопоклонники. Это было для нас случаем опровергнуть этот довод об авторитете преданий, на который Индейцы беспрестанно опираются в своих мнениях и спорах. Впрочем, этого авторитета держатся они только в деле религии, а что касается прочего европейского, то они перенимают от нас все, что служит к мирским их пользам и удобствам жизни.

Здесь, несколько молодых людей, вмешавшихся в толпу, показали себя очень грубыми не в отношении к нам, но в отношении к нашим помощникам Индейцам, и начали смеяться над ними за то, что они переменили веру.

Мы сочли нужным вступиться за наших о-Христе братиях и сказали этим молодым ветренникам, что туземцы, обращенные в Христианство, гораздо выше их во всех отношениях, потому что решимость этих людей отказаться от идолопоклонства, подвергаясь упрекам и насмешкам своих соотечественников, достойна полного уважения.

А между тем вы, сказал я, напротив того, не имея возможности доказать истин идолопоклонства, так низки и так испорчены в душе, что привержены к нему несмотря на внутреннее убеждение в противном. Это замечание замкнуло им уста.

Когда раскрыли мы ваш узел для раздачи духовных брошюр, нам попались под руку два рассуждения: одно о пьянстве, другой о телесной нечистоте.

Только что эти люди прочли заглавие, закричали: «Не нужно нам этих книг; мы не пьяницы и не развратники! (Из этого заключили мы, что много было в толпе людей, которые заслуживали это название).

— Может быть, сказал я им, вы ни лжецы, ни воры, ни завистники, ни гордецы, ни гневливы, ни — одним словом — не рабы того, что преступно и дурно.

— Разумеется, — вскричали она почти в один голос: мы самые добрые люди.

— Какое счастие, прибавил я тогда, для меня и для моего друга, что Бог привел нас увидеть Таджепуру; так здесь просто рай! Трикратно счастлива Таджепура, что в недрах своих не имеет ни одного грешника!

Присутствовавшие улыбнулись, поняв мою иронию. [57]

— Хорошо, хорошо: сознаемся в грехе, что мы большие лжецы.

Довольно мне было этого, для увещания, стараться как можно глубже проникнуть в свое сердце и прибегнуть к слову Искупителя пока не будет поздно.

Тогда многие приняли некоторые книги, а другие решительно от них отказывались, боясь, вероятно, старшего земиндара (исправника), пребывавшего тогда в этом месте и слывшего в народе отчаянным языческим ханжою и жарким противником христианства.

Эти земиндары обладают над своими мызниками почти царскою властью.

Они постоянно препятствуют миссионерам, предполагая, что угнетательные и тиранские их меры в отношении к народу найдут себе сопротивление, если миссионер успеет обратить в христианство зависимых от них людей.

3 Января 1846. Мы спустились по Дамуде до ее соединения с Гангом и, проплыв на всех парусах еще шесть миль на юг, прибыла к устью Рупнорена, реки, вытекающей также из холмов раджмагальских и бегущей почти параллельно с Дамудой.

Решась подняться по этой реке до того места, когда она уже перестает быть судоходною, мы вступили в ее воды во время прилива, в 2 часа по полудни, но до самой ночи не увидели ни одного порядочного селения.

4 Января 1846. Рано утром прибывши в Когала-Гет, мы вышли на берег осмотреть местность.

Это — большое селение, состоящее преимущественно из сераев, туземных гостинниц для многочисленных путешественников, которым нельзя миновать его, проезжая из Калькутты в какое бы ни было место Бенгала, и преимущественно в Джаггернаут (в области Орисса).

Прежде и после джаггернаутского празднества, совершаемого в Пони толпы богомольцев бывают бесчисленны.

Это обстоятельство становит Кобала-Гет выгодным местом для миссионера, и по крайней мере хоть несколько недель в году, провозгласив Слово Жизни, он может раздать народу тысячи и десятки тысяч богоугодных рассуждений.

В восемь часов утра, возвратились мы на наше судно завтракать и совершить с нашими азиатскими братьями утреннее [58] молебствие; после чего они вышли на берег и проповедывали толпе притчу о блудном сыне.

Мало времени спустя, я присоединился к ним я обратил речь свою к другой сходке, стремясь доказать ей, что Иисус Христос есть единственное истинное воплощение Божества, могущее дать отраду человеку в здешней жизни и спасти его в будущей.

Многие из наших слушателей внимали нам и, как казалось, разделяли с нами мысли наши; но, не сомневаясь нисколько, что один из слушателей выгодной наружности нерасположен в нашу пользу, я спросил у него (желая испытать его), понял ли он то, что я сейчас говорил.

«Понял, отвечал он мне с насильственным смехом, но я позаботился, чтоб слова твои, вошедши в мое правое ухо, тотчас же вылетели бы в левое».

Видя, что он расположен насмехаться и других вызывать к смеху, я серьёзно остановил его и дал заметить, что поступая таким образом, он вредит душе своей и не желает ей спасения в будущей жизни. Тогда он стал серьёзнее, но по прежнему отверделым.

«Мало забочусь я о вечности, сказал он, потому что все, что написано на челе моем по этому делу, непременно сбудется, что бы я ни предпринимал.

Индейцы полагают, что судьба их написана на голове их и считают возвышения и углубления в черепе письмом, которого никто не может разобрать.

— Чем ты занимаешься? — спросил я у этого человека.

— Я купец и имею лавку, — отвечал он.

— Так от чего же, — возразил я: если участь твоя написана лбу твоем, отпираешь ты лавку свою каждое утро, и зазываешь в неё проходящих, выхваляя свой товары? Если уж суждено тебе было продать, к чему же тебе так трудиться?

Он понял мою дилемму и не отвечал ничего; но я не упустил случая еще настаивать, что нелепо и грешно не позаботиться о спасении своей души.

Мы роздали множество духовных брошюр в Когала-Гет, и когда начался прилив, продолжали путь наш в Рупнареп.

5 Января 1846. Чуть свет прибыли мы в Гупи-Гундже и [59] послали сопровождавших нас Индейцев — осмотреть местность и уведомить, можем ли мы употребить здесь время с пользою.

Возвратись, сообщили они нам, что видели немного людей, которым предложили Слово Жизни, но что селение почти пусто и многолюднее бывает только в еженедельные ярмарки; это заставило нас в тот же самый день отправиться в Гаталь, большой город, весь населенный Индейцами, лежащий в четырнадцати милях от того места, где мы находились.

Когда мы проезжали мимо нескольких бедных хижин, часов так около 11, какой-то Индеец побежал за нашей лодкой и умаливал выйти на берег на несколько минут и убить крокодила, который, поселясь в ближайшем от его дома болоте, ежедневно пожирал его уток.

Он боялся, кроме, того, еще худшего, потому что крокодил вчера растерзал бабуна, пришедшего напиться в болоте.

Я зарядил ружье, которое дал мне один приятель при отъезде моем из Калькутты, и отправился на войну.

Крокодил вскоре появился на противуположном береге; я прицелился и ранил животное в шею; оно ушло в воду, но по ее движению я догадался, что крокодил еще не убит (редко крокодилы сейчас же умирают от одной раны; вообще проживают они после нее еще несколько дней).

Индеец усердно поблагодарил нас и сказал, что вскоре надеется увидеть труп чудовища на поверхности воды.

В четыре часа по полудни мы были близ небольшой деревушки в трех милях от Гаталя, где Рупнареп становится слишком мелководным и не дозволяет подниматься далее; это заставило нас пешком отправиться в Гаталь, с целью осмотреть этот город и с завтрашнего же дня начать труды по нашему святому делу.

Гаталь — город большой, хорошо населенный, центр местной коммерции. Но проходя по нем во всех направлениях о видя его бесчисленные храмы, мы, подобно Святому Апостолу Павлу в Афинах, ощутили живейшую горесть, что обитатели этого прекрасного города погружены во мрак грубейшего идолопоклонства.

Здесь прекрасно можно было бы устроить местопребывание миссионеров; но, к сожалению, сколько в Бенгале не менее [60] населенных городов, которые, даже случайным образом, не посещаются глашатаями Креста и которых обитатели не имеют никакого случая ознакомиться с истинами Евангелия! Дай Бог, чтоб число тружеников на распространение их увеличилось!

6 Января 1846. В девять часок утра, мы возвратились в Гаталь. Так как народа было еще мало на площадях и на улицах, то мы отправились в Бароду (три мили дальше города), где находится знаменитый храм Биша-Луки.

Храм этот сам по себе не имеет ничего необыкновенного, но идол его величины необычайной: он представляет страшную богиню Кали близ поверженного тела супруга ее Сивы, держащую в одной руке большой кинжал, а в другой окровавленную человеческую голову; на шее у богини ожерелье из человеческих черепов; она опоясана человеческими переплетенными одна с другой руками.

Мы вступили во храм. Брамины, совершавшие там службу, приняв нас, вероятно за агентов английской Ост-Индской компании, оказали нам большое уважение и весьма удивились, что мы так бегло можем говорить по-индейски и глубоко знаем их религиозные догматы.

Они старались поразить name воображение напыщенными и вместе нелепыми рассказами о своем божестве, важно уверяя, что все приносящие ему жертву не останутся без детей и наследников.

Бедные Индейцы этому слепо верят, и потому множество богачей стекаются сюда с мольбами о плодородии жен своих, и заблуждение их так сильно в этом отношении, что несмотря на испытанный обман в надеждах щедрых жертвователей, слава богини нисколько не уменьшилась: тысячи человек стекаются во храм и по сю пору.

Зрелище, которое мы имели перед глазами, дало нам случай говорить об идолопоклонстве. Мы старались доказать браминам и народу не только виновность человека в поклонении другому богу, кроме истинного, сотворившего небеса и землю, но и нелепость поклонения существам, имеющим глаза, которые не видят, уши, которые не слышат, и проч.

К большому нашему удивлению, все слушали нас без всякого противоречия и, как казалось, совершенно соглашались с нашими словами. Из этого следует, что многие из [61] этих жрецов имеют ясное сознание в заблуждениях идолопоклонства, и я не сомневаюсь, что они наверное отказались бы от него, если б дали им какую-нибудь возможность удовлетворять нуждам своим и своего семейства.

Перед идолом, на пиедестале, заметил я камень с углублением, которого форма походила на купель. Приблизившись к камню, я заметил несколько крови; я спросил: зачем он стоит здесь? Мне отвечали: в этот сосуд вливают кровь животных, приносимых в жертву богине.

Это навело меня на разговор с браминами о жертвах вообще, об естестве их и цели, и об великой жертве «Агнца Божия, вземшего на себя грехи мира».

Много поговорив об Иисусе Христе и о любви Его к нашему грешному человеческому роду, мы оставили храм Биша-Луки, хваля Бога, что Он привел исповедывать истину веры в настоящей сатанинской синагоге, где как говорит Святой Апостол Павел, жертвы приносятся не Богу, а демонам.

Затем посетили мы в соседстве довольно обширные развалины старинной индейской крепости, которой последним обладателем был раджа Соба-Синг.

Это укрепление, построенное на отлогом месте, в двенадцати футах над полем, было окружено рвом и придумано так, что могло служить безопасным убежищем непокорному радже.

Кроме дворца его, крепость заключала в стенах своих его сокровища, слонов, лошадей, и несколько храмов, посвященных разным идолам. Все это нынче в разрушении и дает приют змеям, совам и нетопырям.

Всходя по обломанной лестнице в башне главного храма, мы с удивлением увидали, что она занята целым семейством бабунов, которое, увидев нас, через отверзтие в стене, вскочило мигом на высоту в тридцать футов.

Как не рассуждать было при этом случае о переменах в делах человеческих! Здесь был некогда храм, принадлежавший фамилии раджи; кругом — все принадлежности его двора; тут рака идола, перед которой множество жрецов совершали свое служение... а теперь что? пустыня, ни одного человека нет, живут только обезьяны с своими женами и детьми! [62]

Sic transit gloria mundi!

Здесь помолились мы Богу, разумеется в сердце своем, чтоб подобной этого храма участи подверглись и прочие храмы Индостана, но не иначе, как с пользою для учения Спасителя нашего Иисуса Христа.

Был уже полдень, когда покинули мы Бароду и возвратились и Гаталь.

На базаре было множество народа; мы разделились на-трое и начали беседовать с народом. Нас слушали довольно внимательно и многие слушатели нетерпеливо пожелали получить какую-нибудь из наших книжек; потом, отдалясь от берега реки, мы начали серьёзную и занимательную беседу с несколькими тамошними купцами, которых старались убедить в том, что должно покланяться единому истинному Богу и полагать упование на спасение души своей единственно на Иисуса Христа.

Беседа наша прошла мирно и скромно, и мы надеемся, что в этом случае мы оставили в наших слушателях благоприятное христианству впечатление.

В три часа по полудни, возвращаясь к судам своим, мы встретили на дороге бедную, почти нагую, женщину, которой все родные перемерли и в которой, как мы узнали, никто не принимал участия. Мы купили ей приличную одежду и дали несколько денег.

Легко было нам заметить, что эти небольшие одолжения бедняжке, которой мы совсем и не знали, произвели на свидетелей наших действий впечатление благоприятное для Христовой Веры, показывая им, что она не простая теория, но учение кротости и любви.

В четыре часа по полудни, мы спались с якоря и пустились вниз по Рупнарену и за час до ночи достигли селения Бондер-Гет и тут же вышли на берег.

Многочисленная школа собралась под одним большим деревом. Ученики занимались письмом, на пальмовых и попутниковых листах.

Было также в этом месте порядочное множество и взрослых местных жителей, из которых несколько горделивых браминов, узнав, что мы миссионеры и желая унизить [63] нас в глазах народа, притворились, будто встречают нас с презрением и считают глупцами и невеждами.

Они полагали, без сомнения, что если успеют произвести на народ это впечатление, то проповедь наша останется тщетною и бесплодною.

Я обратился к учителю и спросил его, может ли он разрешить одну арифметическую задачу, которую я ему предложу.

Получив утвердительный ответ, я задал ему довольно затруднительный вопрос; он принялся за дело, но тут же сознался, что оно свыше сил его.

Надменные брамины, принимавшие участие в чести своего учителя, поспешили к нему на помощь; но также осеклись. Тогда потребовал я листок попутника и в несколько минут решил свою проблемму.

Это действие переменило ход дела, и, вместо презрения, которому сначала мы подверглись, нас стали хвалить: «Ах, говорил народ, каких умных и образованных людей видим мы между нами!»

Мы воспользовались этим благосклонным расположением и стали проповедывать толпе Евангелие: она слушала нас с полным вниманием, благодаря моей выдумке об задаче.

Отсюда видно, что миссионеры должны употреблять все возможные, разумеется законные, средства, чтобы внушить уважение к своим проповедям.

7 и 8 Января 1846. Во время переезда нашего по Рупнарену, мы видели нескольких крокодилов, равных по объему своему самым толстым деревьям; они близ берега играли на солнце... А впрочем, не случилось никакого происшествия, которое заставило бы нас выйти на берег.

9 Января 1846. Утром рано въехали мы в Ганг, а в девять часов прибыли в Дайемонд-Гарбоур (Алмазная Пристань), где Ганг так же широк, как озеро Леман около Лозанны: это одно из лучших мест для пристанища кораблям, идущим к Калькутту.

Остановясь на некоторое время для отправки писем, мы продолжали наше путешествие по морю, надеясь, что будем присутствовать этот год, на острове Сангоре, на празднике купальней. Давнишний опыт научил нас, что есть чем при этом случае заняться миссионеру. [64]

Но прежде нежели я расскажу, что мы сделала пря этом случае, я вам опишу вкратце что это за праздник.

Мелаг (так он называется) празднуется на юго-восточной оконечности острова Сангора (лежащего близ устья одного из рукавов Ганга, при впадении его в море), там, где остров омывается волнами Бенгальского залива, которые до того сильно движутся постоянно, что обыкновенное судно никак не может удержаться на ходу или на месте, если подует южный ветер.

Но в то время, когда мы ехали, было тихо и ветер дул с севера: следовательно и маленькие суденышки могли проходить около берега с полною безопасностью.

Проедете вы несколько миль и в найдете ни одного человеческого жилища; в какое угодно время, кроме празднества; увидите здесь только море да густые леса.

Должно ознакомиться с эксцентрическим характером и странностями Индейцев, чтоб попять, почему такое религиозное празднество может быть совершаемо именно в этом месте, близ тигровых логовищ и вдали от всяких человеческих жилищ.

Выбор такого места зависел — по народному преданию — от старинной легенды, будто один мудрец, по имени Купиль-Мупи провел здесь несколько лет в посте и молитве и за то признан Индейцами, по смерти своей, святым.

Сангорские купальни считаются способными доставлять погружающимся в них не одну пользу: между этими пользами, главная есть отпущение всех личных грехов и даже их последствий, не только для самих купающихся, но и для четырнадцати поколений их предков, попавших в ад за греха свои.

Мелах продолжается от 11 до 13 января, ежегодно; и в это самое время пилигримы и набожные люди собираются на остров со всех концов страны.

Спускаясь по Гангу от Дайемонд-Гарбоур, мы встретила бесчисленное множество судов, наполненных пилигримами, стремившимися к тому же месту, куда и мы.

В четыре часа по полудни, достигли мы северной части острова Сангура, где, по причине отлива, должны были бросить якорь; все прочие суда по своем прибытии к этому месту сделала то же самое. [65]

Путешественники, занимавшие эти сотни лодок всякого вида, вскоре отправились на берег готовить себе пищу (надо заметить. что Индейцы не готовят ее себе никогда, находясь на воде).

Каждое судно, средним числом, не могло помещать в себе более тридцати человек. Когда настала ночь, все группы, расположившись по берегу, зажгли огни и доставили нам странное живописное зрелище.

Мы ступили также на берег и завели разговор с некоторыми лицами. Здесь один нечаянный случаи доказал нам, по свидетельству самого врага Христианства, с какою заботливостию и с каким успехом Евангелие распространено уже по Индии.

Мы разговаривали с толпой богомольцев о грехе идолопоклонства и о спасении во Иисусе Христе, как вдруг хорошо одетый человек воскликнул: «Как! ты здесь! Когда я на севере от Калькутты, была, уверен, что непременно тебя встречу и услышу твою беседу об Иисусе Христе; то же самое бывает со мною, если я пускаюсь на юг от Калькутты: я встречаю тебя в настоящих захолустьях; но диво мне то, что здесь, среди девственных лесов, я слышу от тебя проповедь об Иисусе Христе. По истине, ты возле и нигде: кто бы мог предположить, что ты будешь приводить людей к правилам Христианства в подобном месте?»

Какое бы ни имели Европейцы мнение касательно миссионерских трудов, невозможно отвергнуть, что познание истины мало-помалу распространено по целому Бенгалу, и надеяться, что Господь благословит в свое время те семена, которые брошены были так далеко, и что принесут они много плодов во славу Его.

10 Января 1846. В это утро мы также рано утром снялись с якоря и спустились по Баратолле, по тому самому рукаву Ганга, который ведет к самому месту празднества купален.

Проехав целые шесть часов вдоль пустынного берега, мы прибыли в маленькую бухту, которая прямо вела нас к тому месту, куда мы стремились. [66]

Так как необходимо путешественникам ждать несколько времени отлива воды, то они, пользуясь этим обстоятельством, обыкновенно выходят на берег для закупки съестных припасов.

В этом месте лес чрезвычайно густ и наполнен тиграми, носорогами и буйволами, а потому выйти на берег вообще довольно опасно.

Это напоминает мне происшествие, совершившееся у меня в глазах назад тому несколько лет в то время, как мы стояли на якоре в этом самом месте.

Бедная старуха пошла в лес за хворостом; вдруг тигр, укрывшийся где-то за деревом, бросился на нее и утащил в чащу, где не было возможности его преследовать.

Несчастная исчезла навек.

Все это происходило не более как во сто шагах от нас. Но на этот раз не было никакого несчастного случая; мы не встретили никакого дикого зверя, благодаря, без сомнения, возгласам богомольцев и звукам гонгов (род медных цимбалов), на которых богомольцы не перестают играть во все свое пребывание на берегу.

Когда настало время прилива, мы пустились в путь, и по мере как спускались в бухту, заметили, что были уже близко от священного Индейцам места, потому что число судов больше и больше возрастало, а усилия гребцов удвоивались, чтоб перегнать одному другого.

Беспрестанно слышался грубый и однообразный звук кониселя (особого рода раковины), который производится при каждом индейском празднестве и делает странный контраст с вытьем и плачем женщин, приближающихся к священному месту. Эти вопли, производимые постоянно быстрым движением языка к небу, поражают ухо слушателя так, как, кажется, никакие звуки не могут подействовать на него в образованных странах.

Какая-нибудь женщина подает сигнал в одной из передних лодок, и примеру этой женщины сейчас же последует вся флотилия. [67]

Впрочем, говоря правду, общий эффект, производимый тысячею разных тихих и жалобных голосов, не совсем неприятен для слуха.

Наконец прибыли мы почти к самому месту празднества, и воздух огласился громким торжественным криком, который вероятно напугал тигров и носорогов в самой глубине леса.

Самая живописная сцена представилась нам тогда.

Больше половины богомольцев прибыли на место прежде нас, и бесчисленные всевозможных форм и цветов суда их причалены были к берегу.

Как украшение, а вернее как указание, какой нации или обществу принадлежит судно, оно имело на главной мачте или на бамбуковом шесте флаг с девизом: здесь были флаги, и английский, и ост-индской компании, и разных индейских владетелей, и все они развевались на вольном ветре.

Были также суда и поскромнее; они отличались самыми странными украшениями: у одного на мачте висела цыновка, у другого передник, у третьего глиняный горшок, пук соломы, сушеная тыква, и что бы вы ни придумали.

За судами, вдоль берега, открывалась ярмарка: бесчисленные шатры или шалаши образуют, в два параллельные ряда, длинные и узкие улицы, где европейский констабль и несколько полицейских чиновников, — присланные на этот случай от компании — занимаются устройством порядка на рынке.

Трудно проходить по этим переулкам: ноги беспрестанно утопают в песчаной почве и на каждом шагу рискуют столкнуться с каким-нибудь пнем, которых в этом месте огромное множество.

Прогуливаясь по этому эфемерному городу, мы заметили множество лавок, потому что между богомольцами есть и торговцы, которых призывает на Сангур не религия, но прибыль.

Во всех лавках есть произведения Европы и Азии; между последними путешественник встречает и самую грубую скатерть и даккскую кисею и драгоценнейшие кашемирские шали. [68]

К северу от ярмарочной площади находятся развалины древнего храма, посвященного мудрецу Купиль-Муни, из которого суеверие Индейцев сделало полу-бога.

Этот храм и находящийся при нем монастырь, секты Суниазидов (индейских нищих монахов) в последнее время почти поглощены были морем; в настоящее время едва ли камень остается на камне, по прежнему.

Следы наводнений существуют и по сю пору, и ясно доказывают, что многое множество развалян и разметанных повсюду кирпичей принадлежали некогда к храму, бывшему одним из самых знаменитых и великолепных в целом Индостане.

Идол Купиль-Муни, найденный между развалинами, с почестями помещен в скромной часовне, шагах во сто от самого храма.

Это здание, построенное назад тому лет пять, по чувству благочестия или тщеславия, каким-то калькуттским богачом, имеет вид простого четырехугольника: длина его — двадцать футов, ширина — четырнадцать: оно похоже на индейский годоун, то есть на магазин туземных тканей.

Вообще говоря, не найдете вы в этом храме ничего великого и красивого, и возвратясь оттуда, поймете, что бабу (богатый туземец) построил этот храм единственно из тщеславия, а не с религиозною целью.

Величие древнего храма и жалкий вид настоящего служат, быть может, довольно точными эмблемами прежнего и нынешнего состояния гиндуизма.

Первый храм доказывает очевидно, что убеждение в истинах своей религии у Индейцев было прежде так сильно, что заставляло богатых людей приносить роскошные денежные жертвы в пользу религиозных церемоний и внешней пышности идолослужения. Второй же храм, несравненно беднейший против прежнего, убеждает, что в сильной степени падает индейская религия между образованными классами народа, ее исповедующими.

Самым лучшим доказательством прогрессивного охлаждения нынешних бабу к вере своих предков служит их равнодушие к тому, что древние памятники их верования [69] разрушаются, никем не сохраняемые, никем не поправляемые.

Идол Купиль-Муши есть просто кусок красной закаленной глины около четырех футов вышиною, имевший, вероятно, когда-то форму человеческой фигуры; время уничтожило у него нос, уши и глаза; ханжам только приходится теперь отыскивать следы этих членов тела.

С боку идола стоит какое-то подобие лошади, которая играет важную роль в преданиях о мудреце.

Здесь же непросвещенный народ покланяется низшим божествам, между прочим Гонуману (богу-обезьяне).

Пред самым храмом присутствует Могонто: это главный Священнослужитель мелагский; у ног его навалена груда серебра и меди — приношение издалека приходящих богомольцев.

Он строго посматривает на бедняка, который не может дать ему многого; но тотчас же лицо его проясняется, когда появляется богатый человек, с щедрым приношением.

Как бы ни было касательно приношений, во всяком случае они очень и очень значительны, и Могонто возвращается в Калькутту с ярмарки со многими тысячами рупий.

Вокруг храма построены часовни, во имя богов разных форм и разных названий.

Перед каждой часовней, украшенной цветами, стоит жрец и поучая народ о достоинствах своего идола, всеми силами старается возбудить к словам своим внимание богомольцев.

Самые суеверые из них заходят в каждую часовню прежде приношения пожертвовании главному идолу, так что если богомольцы эти небогаты, то после посещения часовен, в кармане у них остается немного для самого Купиль-Муни, когда, наконец, приходят они к нему на поклонение.

К югу от храма находится Сита-Хунд, то есть священный пруд, где купаются обыкновенно богомольщицы и куда нет доступа мужчинам.

Эти женщины опускают свои руки в воду, или, лучше [70] сказать, в грязное болото, которое в это время года не глубже двух футов, и вытаскивают, оттуда камешки и кирпичные отломки.

Главная цель купанья есть та, чтоб брак принес детей сколько можно больше, а это решается количеством вытащенных из пруда кирпичных кусочков.

Главная купальня находится на самом конце Мелага, в том месте, где рукав Ганга впадает в море.

Достигая этого освященного места, многие богомольцы принуждены бывают проехать Мелаг с одного конца на другой.

А так как женщин бывает на богомолье не меньше, как мужчин, даже еще больше, то нелегко им пробраться сквозь эту шумную толпу лавочников, торговцев разного рода, нищих, фокусников, странствующих музыкантов и плясунов, наполняющих собою это малое пространство.

Когда наконец богомольцы достигают до берега, то расстилают простыню на песке и украсив ее цветами, бросают на нее горсть риса, а иногда и какую-нибудь вещицу из желтой меди.

Этот дар есть жертва богине Гунге, олицетворению боготворимой реки Ганга, но часто случается, что какой-нибудь не слишком щекотливый насчет права собственности прохожий стянет себе какую-нибудь вещь, которая подороже.

За пожертвованиями следуют омовения. Богомольцы, разделясь по восьми и по десяти в ряд, и держась за руки друг друга, проходят на некоторое расстояние в море.

Брамин идет впереди и в продолжение того времени, как он возглашает мантры (священные формулы), богомольцы по знаку его погружаются в воду.

Повторив несколько раз эту церемонию, купальники выходят на берег и остальную часть употребляют на приготовление себе пищи, на закупки и прогулку по ярмарке.

В прежнее время, многие женщины, давшие обет богине Гунге, имели обыкновение бросать в этом месте детей своих в воду; несчастные малютки немедленно пожираемы были [71] крокодилами и акулами, которых, множество в этих местах.

Такой род детоубийства истреблен был маркизом Уильзли (Wellesley) в то время, как он был генерал-губернатором Индии. Когда обряд запретили, вместо детей, женщины стали кидать в море кокосовые орехи.

Эти плоды подбираются нищими, которые (так даже случается) вырывают их иногда из рук женщин, прежде нежели эти успеют их швырнуть в воду.

Возвращаясь в свои палатки, богомольцы встречают толпы монахов (суниази). стоящих неподвижно, отдельными группами: здесь суньази непальские, там пенджабские, дальше орисские, а еще дальше ассамские, словом сказать собравшиеся со всех концов Бенгала. Таким образом богомольцы имеют возможность раздавать дары кому как вздумается.

Эти монахи — праздные тунеядцы, жирные и здоровые: они ходят почти нагишом, с растрепанными волосами и посыпанные золою. Они изобретают все средства, чтоб поразить зрение прохожих и выманить у них хоть сколько-нибудь денег: оставя даже наружность этих людей, мы прибавим, что на каждом шагу предлагают вам выточенных из дерева черномордых обезьян, маленьких кумирчиков самой странной формы и проч.; показывают даже опыты своей физической силы.

Когда эти средства оказываются недостаточными для приобретения такого сбора, какого хотелось бы этим попрошайкам, они употребляют даже насилие и бьют богомольцев, отказывающих им в подаянии.

Необходимо дополнить, что монахи эти чрезмерно предаются употреблению опиума, ганджи банга, и других опьяняющих налитков.

Вот люди, которых шастры возводят почти на степень божества!

11 Января 1846. В это утро начали мы наши миссионерские действия. То был праздник, но увы! какая разница с [72] христианскими праздниками. Гул от множества голосов, оглушающие звуки туземной музыки, толкотня в народе, бесполезная болтовня, насмешки одного над другим, постоянное движение туда и сюда нескольких тысяч народа без цели, без ума — вот индейский праздник, который решительно вскружил нам голову.

Мы вышли на берег почти против самого храма Купиль-Муни и не вдалеке от него расставили наши палатки.

Около нас собралось большое множество богомольцев, и мы начали им проповедывать об Едином Истинном Боге и о ниспосланном Им на землю Сыне Его Спасителе нашем, Иисусе Христе.

В это время, заученная проповедь была бы во всяком случае не у места; мы придумали исполнить свое дело с большею пользою, именно: объяснить, со всевозможною ясностью, многочисленным слушателям, скопившимся около нашей палатки главные пункты христианской религии, так например: испорченность человеческого сердца, грех и гордость идолопоклонства, необходимость раскаяния и облагорожения своего сердца; недостаточность священных церемоний для приобретения спасения...

Мы, необходимым образом, присоединили несколько благочестивых рассуждений касательно личного характера Богочеловека и того, что сделал Он для человеческого рода.

Впрочем, проповедь наша касалась и других религиозных предметов.

Поговорив с четверть часа или минут с двадцать, мы роздали умеющим грамоте слушателям, несколько книжек духовного содержания, а потом, когда сходбище разошлось и составилось на место его новое, мы сочли долгом своим продолжать проповедь в том же тоне.

Она не могла долго длиться, потому что обстоятельства и самая местность лишали ее необходимых удобств.

Около сумерек, несколько времени спустя после окончания нашей беседы, мы обрадованы были посещением трех [73] калькуттских миссионеров. Это были: его преподобие господин Боаз, член лапландского миссионного общества, и их преподобия господа Педж и Робинсон, принадлежащие к обществу крестителей. Последние посетители сопровождаемы были четырьмя новообращенными Индейцами, которые служили им помощниками.

Всех гостей наших приняли мы с радостью.

В таком месте, как Сангур Мелаг, миссионер, окруженный тысячами язычников, не должен забирать себе в голову, что есть разность между учением многочисленных христианских сект.

Любовь к Спасителю и к гибнущим душам, должна, в глазах миссионера, быть главным двигателем к доброй его цели, — и когда он узнает, что такой-то Индеец обратился ко Христу, что за дело поборнику Спасителя рассуждать — принял ли этот обращенец секту батистов или пайдо-батистов (Слово пайдо-батист происходит от греческих слов ????, мальчик, младенец, и ???????? крещен, следовательно, оно значит, что человек окрещен в малолетстве. Прим. Редактора.), епископальную или пресвитерскую? Он должен только радоваться, что нашелся ему новый о Христе брат, и с этим братом действовать совокупно против врага спасения человеков.

Проникнутые такими чувствованиями, мы решились с общих сил действовать в пользу христианства. Но чтоб распространить круг действия, положено было собратиям нашим раскинуть палатки свои на южной оконечности Мелага, близ большой купальной площади. Этим средством, как предположено было, надеялись мы привлечь на вас внимание всех Индейцев, которые стеклись на ярмарку.

12 Января 1846. В это утро мы стали приводить в исполнение план, составленный накануне с нашими братьями баптистами, и нашли, что дело свое они исполняют превосходно.

Мы продолжали друг с другом ту же методу проповедывания, как было накануне и, по нескольку раз в день сходясь вместе, проповедывали одни другим Слово Истине. [74]

Вечером, после дневных трудов, вместе с английскими миссионерами, ходили мы из конца в конец по всему Мелагу, ища какого-нибудь случая завязать разговор с народом и в особенности с купцами.

На конце рывка, близ священных купален, мы остановившись близ толпы Индейцев, окружавших похоронный костер, горевший с треском и испускавший сильное пламя.

Это, сказали нам, были похороны стодесятилетней женщины. Ее сын, внук и правнук присутствовали при этой церемонии; они и не думали плакать и, казалось, ни чуть не горевали о своей потере; напротив того: лицо их сияло радостью.

Мы спросили их, что заставляет их улыбаться, а не горевать.

Они отвечали нам: «событие это самое для нас счастливое; родительница наша прожила много и много лет; умерла в самое благоприятное время (во время появления полной луны), в день добро предвещающий (второй в Мелаге) и еще к тому же в самом священном месте из целого Бенгала в Гунга-Сангуре».

Чего же можно было желать более? Блаженство этой старухи было совершенно, и стечение таких обстоятельств заставило окрестных жителей уважать поколение старухи.

Как жаль! До какого ослепления доводит идолопоклонство!

Мы старались, в нескольких словах, разуверить присутствовавших в последствиях смерти старухи и внушить им, что все в мире имеет конец.

Вслед за тем, на ночлег возвратились мы на наши суда.

13 Января 1846. Этот день был последний из праздника Купален; множество опоздавших богомольцев прибыло в Мелаг, и больше с поспешностию, нежели с благоговением погрузились в священные воды. Эта странная поспешность была однако ж извинительна, потому, что если б они не успели выкупаться раньше полудня, по мнению их пиастр, это омовение ничего бы не значило. Между после прибывшими находились великий шейх Лена Синг (Слово Синг, значит «лев» по-санскритски, а в переносном смысле «богатырь».) Натейах, брат Ронжора [75] Синга, потерявшего сражение при Амисвале. С ним была большая свита, и мы узнали что он пожертвовал более десяти тысяч рупий главному жрецу Купиль-Муни и множеству нищих богомольцев, которые были на ярмарке. Так как мы намерены были с вечерним приливом оставить Сангур, и потому желали раздать как можно больше книг наших. С этой целью, мы провели часть дня, гуляя, толпами там и сям по ярмарке мы входили в несколько купеческих шалашей и под сень богомольцев, и предлагали наши рассуждение и Евангелие всем тем, кто умел грамоте. Книги эти были приняты с большою благодарностию, некоторые женщины просили них у нас даже для своих мужей и сыновей, которых не было с ними. Число книг, употребленных нами для этого в продолжение этих трех дней, вышло до тысячи Евангелий, и до шести тысяч разных других книг; эти книги, через странствующих богомольцев проникнут в самую отдаленную часть страны.

Окончив наши поучения и раздачу книг, мы соединились все в одну палатку наших новокрещенных: это было маленькое христианское собрание. Нам казалось, что не только нас, но и толпу язычников, окружавших нас, должно было тронуть все это собрание совершающее вместе христианское богослужение перед отплытием из Мелага. Мы все пели по-бенгальски хвалебный гимн Богу Спасителю нашему; после чего, по желанию моих собратий, я читал молитвы на том же языке. Во время этого торжественного обряда, мы были окружены большом стечением народа, где находилось много браминов и суниази; все казались очень спокойными и заметно внимательными, особенно слушая молитвы обращенные к неизвестному Богу; казалось, что эта сцена сделала на них большое впечатление своею торжественностию, также порядком и совершенной пристойностью нашего богослужения, особенно в сравнении шумом, легкомысленностью и недостатком благопристойности в их обрядах.

Собравшись для общей молитвы на самом месте дьявольского смущения, мы возвратились на наши судна, благодаря Господа за доставление нам столь прекрасного случая проповедывать слово его, такому большому числу слушателей. Но следствие нашего посещения Сангур-Мелага откроется только в [76] Светлое Христово Воскресенье. Число людей собирающихся на ярмарке Сангура и состоящее из богомольцев, купцов, музыкантов и проч., простирается иногда до пяти сот тысяч человек. Между тем в последние голы было постепенное уменьшение, а на последней ярмарки все число собравшихся едва не доходило до восьмидесяти тысяч.

Многие продавцы жаловались на это уменьшение народа, и рассчитывая свой скудный барыш решились на будущий год сюда не возвращаться.

Вчера вечером во время прилива все, мы оставили Сангур-Мелаг, вместе со многими богомольцами, и после трехдневного пути, возвратились домой без всякого приключения и, ободренные последним успехом, продолжали наши обычные труды в Калькутте и ее окружностях. Да будет благословен Господь за все его к нам милости.

Текст воспроизведен по изданию: Извлечение из журнала миссионера Лакроа, веденного им в продолжение странствий по бенгальским землям // Сын отечества, № 2. 1848

© текст - Полевой Н. А. 1848
© сетевая версия - Тhietmar. 2022
©
OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Сын отечества. 1848