ПУТЕШЕСТВИЯ АНГЛИЙСКИХ ЧИНОВНИКОВ ПО ОСОБЫМ ПОРУЧЕНИЯМ ПО ИНДИИ. Порядок путешествия. Свита. Встречи. Глашатаи. Штукари. Охота и охотники. Женская деревня. Если человеку суждено, если он родился быть чиновником по особым поручениям, скакать на перекладных, путешествовать на прогонные деньги, то уж ему следует постараться быть таким чиновником в Индии. Индия — обетованная земля чиновников по особым поручениям. И если вы путешествуете по Индии из любопытства или для науки, то нельзя придумать ничего приятнее, как попасть в попутчики к чиновнику по особым поручениям. Рай, а не путешествие. «Мне удалось воспользоваться одним таким случаем, рассказывает один английский путешественник: мистер Эдуард М***, чиновник по особым поручениям, сбирался объехать несколько индейских провинций по делам службы, и предложил мне место в своем поезде: разумеется, что я принял предложение с величайшею радостью.

«Надобно знать, что в Индии, человек, у которого только пятьдесят слуг в доме, не почитается даже джентльменом. Бедные пасторы методистов держат пятьдесят человек; один приносит вам сапоги, другой брюки, третий рубашку, четвертый галстух, пятый поливает воду на руки, шестой держит полотенце, когда вы умываетесь, и ни за что не согласится подать вам носовой платок или набить кальян. В обеденное время каждое блюдо приписано к должности особенного служителя. В кухне, в конюшне, в прачешной — тот же порядок. Правда, эта толпа служителей почти ничего вам не стоит: они одевают, подают кушанье, стряпают, стирают, за одно пропитание. Притом они чрезвычайно воздержны в пище и питье: обеда одного английского лакея станет на десятерых Гиндусов, а жалованьем европейского каммердинера можно удовлетворить двадцать индейских нукеров. [98]

Свита мистера Эдуарда М*** соответствовала важности его особы. У нас было три палатки; одну, в которой мы обедали, везли на верблюде, а две другие, где мы спали, на буйволах. Впереди поезда выступал старый и огромный слон Анак, которого дал нам один соседний раджа, с вожатым и еще другим слугою. За ним шли четыре арабские лошади; при каждой состоял конюший и сенокосец, со своими женами и детьми. Потом следовала верблюд и буйволы с нашими палатками, и целый эскадрон туземных лошадок или тату, с нашими багажами и с тем, что мы дорогой настреляли; они же везли тюки с нашими постелями и лагерными вещами; арриергард составляла толпа туземных слуг, которые расставляли палатки, и множество людей обоих полов и всех возрастов, для отправления разных других служб; к ним примыкали обыкновенно штукари, заклинатели змей, танцовщицы, которые сбегались из всех соседних деревень, в надежде, что при первом привале мы позволим им показать свое искусство. Весь этот сброд состоял под командою двух пеонов, или вооруженных слуг мистера Эдуарда, которые отличались от других широкой вышитой перевязью, с серебряной бляхой. Пеоны почти то же что прежде были герольды или глашатаи: они сопровождают своего господина повсюду; на охоте носят его запасные ружья; исправляют его тайные поручения и по приближении к деревни, бегут вперед, провозглашая его титулы и читая ему похвалу. Эти пеоны обыкновенно бывают рослые и красивые молодцы.

У военного обыкновенно только одна палатка, в которой он едва может повернуться, одна лошадь, один буйвол для багажей и двое туземных слуг, не считая конюха и сенокосца. Но с такой возможно малой свитой, путешественник подвергается бесчисленном неприятностям. Он должен ехать с своими людьми, а они делают только по две мили в час; если ж ему вздумается поехать поскорее, то на привале он должен ждать по несколько часов, сидя под деревом, и подвергаясь мучениям от жару, пыли, муравьев, многоногов, и наглого любопытства праздных туземцев. Он [99] не может иметь с собою ни вина, ни пива, напитков, необходимых в Индии, и принужден пить водку с водою, да и той часто не достает ему, как он ни бережлив.

В поезде чиновника по особым поручениям дело совсем другое: тут все роскошь и посереди степей вам так же покойно и удобно, как в хорошо устроенном доме. Как-скоро мы вставали из-за стола, палатку, в которой мы обедали, проворно снимали и отправляли ночью на следующую станцию, под надзором назначенных для этого людей. Выкурив кальян и напившись кофе, мы расходились по своим маленьким палаткам, где были добрые постели и все тоалетные принадлежности. На другой день, на рассвете, мы, снова напившись кофе, отправлялись на следующую станцию, где уже приготовлены были, просторная палатка, с коврами, столами, книгами, бумагою, чистым платьем, ваннами, и лошади, накормленные, выхоленные, готовые переносить дневные труды. Освежившись ванною, мы требовали завтрака. Слуги тотчас приносили свежих яиц, соленой рыбы; дичи, бордосского вина, зеленого чаю, кофе, ледовой воды, плодов и множество других вещей, которые найдешь только в индейских завтраках. К концу завтрака подоспевала и остальная часть свиты и разбивала палатки. Таким образом путешествие наше доставляло нам полезное движение, без малейшего утомления.

Вот еще важная выгода путешествия с чиновником по особым поручениям. Народ смотрит на него как на раджу и потому мужчины, женщины, дети, во всем округе, его покорнейшие слуги и преданные рабы его могущества. Если он охотник, а почти все молодые чиновники охотники у шикарей (стрелков) каждой деревни припасен для него след тигра, кабана или какого-нибудь другого зверя, и весь мужеск пол готов по первому слову на облаву.

Мы раскинули свой лагерь близ деревни, укрепленной земляным валом, каких много в Махратском округе. Тут была прекрасная пагода. У мистера Эдуарда М*** были тут дела и потому амельдар и другие местные начальники приняли его с оффициальной [100] торжественностию. Они выехали нам на встречу на туземных лошадках, пышно убранных и с хвостами, выкрашенными лиловою краскою. Впереди шли музыканты с трубами, тамтамами и другими туземными инструментами; за ними следовали слуги, которые несли медные блюда с плодами, цветами и несколькими рупиями, без которых Индеец никогда не приближается к своему начальнику. Наконец шла толпа народу, по крайней мере половина всего населения деревни. Они испускали радостные крики.

Приблизившись к нам, поезд остановился, музыка умолкла; толстые брамины слезли с своих жирных лошадей, подошли к мистеру Эдуарду М***, беспрерывно кланяясь, и униженно просили, чтобы он удостоил принять их посильные приношения. Он вежливо отвечал на их напыщенные приветствия, и прикоснулся рукою ко всем подаркам, в знак того что согласен принять их, что особенно обрадовало того кто принес рупии; наконец мистер Эдуард просил чиновников сесть на своих коней, что они и сделали после бесчисленных извинения и поклонов. Оба пеона побежали перед лошадью своего господина, провозглашая его титулы и приказывая народу, под опасением палок, расступиться, чтобы дать место берах-саибу, путешествующему господину, прибавляя, что он источник мудрости! Сливки секретарства! перл чиновников по особым поручениям! солнце власти и могущества! образец всех добродетелей! да возвысится чин его и да умножится его значение, для пользы и счастия всех рабов Божиих! Музыка загремела снова, воздух огласился криками, толстые брамины при каждом восклицании пеонов кивали головами и изъявляли свое согласие какими-то странными гортанными звуками. Таким образом мы медленно проехали через всю деревню. После обеда штукари и заклинатели змеи показывали перед нашей палаткой опыты своего искусства. Я уверен, что последние почти всегда предварительно вырывают зубы змеям; но знаю однако ж один случай, в котором этого не могло быть.

В саду дачи генерала Т***, в Трихинополи, был высохший колодезь и в нем жили змеи. Однажды я увидел [101] огромную кобра-капеллу, которая, свернувшись клубком на дне, с удовольствием грелась на лучах почти перпендикулярного солнца. Я побежал за ружьем, а между тем люди начали бросать в нее каменьями, и змея спряталась в дыру между кирпичами. Я послал за заклинателями, чтобы они вызвали ее оттуда. Пришли двое. Мы спустили их на веревках в колодезь. После многих заклинаний, причем они бросали золу сделанную из помету священной коровы, один из них начал играть на некоторого роду свирели, украшенной раковинками, медными кольцами и камешками; а другой, стоя подле дыры, держал наготове прутик с веревкой из конских волос, на конце которой была петля. Сначала змея, по-видимому, не поддавалась прелести музыки и не обращала на нее ни малейшего внимания; однако ж через полчаса она начала ворочаться и потом всунула голову в петлю; которую тотчас и затянули. Мы вытащили обоих людей с их добычею. Змею отнесли на открытое место и выпустили из петли. В ярости, она бросилась на зрителей, но заклинатель, ударив ее прутиком по хвосту, заставил обернуться к себе и тотчас начал играть на своем инструменте. Змея свернулась в клубок и подняла голову, но не бросилась, как, по-видимому, сначала располагалась, а оставалась неподвижною и только следовала головою за движением колена музыканта, который в нескольких дюймах от нее, шевелил ногою, чтобы раздразнить ее. Как скоро он перестал играть, змея бросилась на него с такою яростию, что не будь он так проворен, ему бы не спастись от нее. Как-скоро он начинал снова играть, змея опять поднимала голову и не трогалась с места, пока музыка продолжалась. Он несколько раз повторял опыт. Потом мы поставили поблизости змеи цыпленка; она тотчас бросилась и ужалила его. Цыпленок закричал, по потом убежал и начал клевать вместе с другими, как будто ни в чем не бывал. Я посмотрел на часы, чтобы видеть через сколько времени яд начинает действовать. Не прошло и полминуты как гребешок цыпленка побледнел, потом почернел; через две минуты цыпленок начал [102] пошатываться, с ним сделались ужасные судороги, он несколько времени бился и издох ровно через три минуты с половиною после того, как был ужален. Ощипав его мы увидели, что змея кольнула его в конец крыла; рана, не больше той, которую можно сделать булавкою, была окружена бледным кольцом; но остальные части тела, за исключением только гребешка, были обыкновенного цвету. После я узнал, что наш кучер, метис, съел этого цыпленка.

Заклинатель вызвался показать нам, каким образом он ловит змей. Та, которую он вызвал из колодца, была в пять футов длиною. Он схватил ее левой рукой за оконечность хвоста, правою, с быстротою молнии, скользнул по телу гадины, схватил ее за горло и принудил открыть челюсти, чтобы показать свои ядовитые зубы. Удовлетворив своему любопытству, я предлагал убить змею, или по крайней мере вырвать у нее зубы, что легко сделать щипчиками; но змеи часто умирают от этой операции. Так как эта змея была очень красива, то Индейцу не хотелось умертвить ее; он убедительно просил меня отдать ему ее как она есть; я наконец согласился и он унес ее в корзине. После он часто приходил к нам и показывал свою змея; она сделалась до того ручною, что он без малейшей боязни играл с нею, а между тем я сам видел, что зубы у нее не вырваны. Я уехал на несколько недель; возвратившись в Трихинополи, я спросил о заклинателе: мне сказали, что его ужалила змея, и он умер.

Следующий анекдот, который рассказывал мне один офицер, показывает как быстро яд кобры-капеллы действует в человеческом теле. Однажды полк его, состоявший из туземцев, еще до свету выступил в поход; сипай из его роты просил позволения остаться позади, говоря, что наколол себе ногу и едва держится от боли. Бедняк сел у дороги и через четверть часа умер. Врач, осмотрев рану, объявил, что этот несчастный ошибался; он не уколол себе ноги, а его ужалила змея кобра-капелла.

Вечером труппа танцовщиц из ближней пагоды, [103] забавляла нас своими представлениями. То были хорошенькие девушки с глазами серны, с красиво округленными формами, в богатых шелковых платьях. На тонких вошках было множество серебряных колец, а черные как смоль волосы, убраны жасминными гирляндами. Гибкость их движения, грациозное колебание тонкого стана, были бы восхитительны, если б они не сопровождали своих плясок визгливым, нестройным, несносным пением. В Европе я слыхивал много крикливых голосов, но ни одного такого пронзительного, как у индейских наче. Знатные Индейцы с наслаждением, по целым часам слушают эту музыку, которая для нас решительно нестерпима. Разность между нашими и их музыкальными идеями так велика, что ни один индеец, не станет слушать нашей музыки. Они признают наше превосходство перед собою во многом, но говорят что в отношении к искусству производить гармонические звуки, мы отстали от них на несколько веков.

На другой день мы пустились в путь когда еще не рассветало, для того, чтобы проехать назначенное пространство до того времени, когда зной делается нестерпимым, и сверх того для того, чтобы успеть полюбоваться великолепными видами одной отрасли гор Гат; дорога из верхнего Махрата к лесистым равнинам Комана, идет по одному из дефилеев этих гор.

Проезжая по ущелью, мы увидели несчастного вьючного быка; надобно думать, что взбираясь на гору, он упал от усталости и хозяин покинул его тут. Он, вероятно, лежал уже дня три, потому что хотя еще дышал, однако ж коршуны уж выклевали ему глаза и опухшее тело его, по-видимому, уже портилось от чрезмерного зною. Так как тут не было ни одного туземца, который бы мог проклинать меня за убийство священного животного, то я, чтобы прекратить страдания несчастного быка, выстрелил ему в голову. Но если бы Индеец, который заморил его, увидел что я сделал, он бы ужаснулся и смотрел бы на меня, как на злого духа в человеческом образе. Он боготворил этого быки, потому что блаженные души благочестивых [104] людей переселяются по смерти в тела быков; в том, которого я убил, была душа дяди его хозяина. Отправляясь в путь, он осветил свой дом, окропив его водою, в которой размочен был помет этого животного; потом натер себе грудь и лоб золою того же вещества; и, благословив небо за то, что оно создало его добрым и благочестивым Индейцем, он навалил на спину своего дядюшки-быка, полумертвого от голоду, ношу, которой стало бы на доброго верблюда; потом, весело пустившись в дорогу, добрался до подошвы горы. Первую милю, бедное, уже измученное животное, шло в гору с большим трудом, хотя довольно скоро, потому что хозяин беспрерывно понуждал его бодцом; но тут силы оставили бедного быка; падая от усталости и весь в крови, он прилег чтобы отдохнуть немножко. Благочестивый Индеец, осыпая его проклятиями и ударами и вертя ему хвост до того, что позвонки трещали, наконец заставил подняться. Таким образом он принудил его пройти еще с милю; но тут бык снова упал от усталости. Побои начались снова; Индеец схватил быка за хвост и крутил его с такою яростию, что все позвонки перелопались; несчастный бык только глухими стенаниями отвечал на эти жестокости. Но Индеец нашелся; он отыскал у себя в кармане кусочек свежей щеверицы: луч надежды блеснул на смуглом лице его; он разрезал щеверицу и выжал едкий сок в глаза издыхающего животного. Бык заревел от нестерпимой боли, сделал последнее усилие, поднялся, протащился еще с полмили, упал опять и уже не вставал. «Видно такая его судьба была», сказал Индеец, вполне довольный собою. Он спокойно расстегнул ремни, которыми ноша привязана была на спине быка и разложил ее на прочих.

В твердом убеждении, что исполнил свою обязанность в отношении к священному животному, тем, что не зарезал его и оставил умереть натуральною смертию, Индеец снова пустился в путь благодаря Вишну, за то, что он судил ему быть благочестивым человеком, а не убийцею быков, как проклятые кяфиры (неверные). [105] Конечно, коршуны, собачьи дети, могут выклевать ему глаза, или может быть какой-нибудь гнусный кяфир убьет его, но благочестивому Индейцу до этого и дела нет: грех падет не на его душу.

Мы ездили смотреть деревню Сарада, неподалеку от Гоа. Она населена женщинами, которые во всей западной Индии славятся своей красотою и необычайной белизною. Они Гиндуски из племени Копкани и не походят ни на какое другое племя. Им запрещено вступать в долговременный брак, и в их деревне не может жить ни один мужчина, кроме жрецов тамошних пагод. Они должны вести себя в отношения к не-прекрасному полу так же как царица Амазонок вела себя с Александром Великим. Но закон или обычай позволяет им иметь близкие сношения только с такими мужчинами, которые очень белы и одарены классической красотою. Я не мог узнать наверное, что они делают с своими детьми мужеского полу; кажется, что они поступают в жрецы; а девочек воспитывают с большим старанием, по крайней мере самых хорошеньких, потому что все хури, которых я видел в этой деревне, удивительно прекрасны. Происхождение этого странного общества «покрыто мраком неизвестности»; говорят, впрочем, что они ведут свои род от Португалек. Обитательницы Сарады никогда не выходят из своей деревни и считают ее прекраснейшим местом на земном шаре. Чиновник по особым поручениям совершенно того же мнения, и никогда не минует ее, путешествия у подошвы Гатов.

Остановившись близ деревни, мы раскинули свою палатку и, по принятому обычаю, послали пеона объявить, что прибыл непобедимый! неутомимый! зеркало правосудия! исправитель обид! солнце красоты и белизны! роза благоуханная в цветнике чиновников по особым поручениям! источник любви и восторгу! да умножится сила его, и прочая, и прочая. Вскоре после того явилась к нам депутация от этих прелестных нимф. Посланницы благодарили нас за честь, которую нам угодно было им сделать, и пригласили от имени своей [106] начальницы, посмотреть вечером, как они будут танцевать нач (туземная пляска). Потом, накинув нам на шеи цветочные гирлянды, они повели нас с собою. Я был поражен красотою и миловидностию этих молодых женщин. Они почти так же белы, как наши европейские дамы; черты лица у них совершенно правильные и глаза с длинными ресницами, бросают обворожительные взгляды.

Стад у этих девушек был величественнее, формы полнее и круглее, чем у других индейских женщин; платье их, придерживаемое серебряным поясом и приподнятое с одной стороны так, что видна вся нога, даже выше колена, чрезвычайно походит на древнюю греческую одежду. Волосы их, просто приглаженные, убраны жасминными гирляндами и закалываются сзади золотою булавкою. Красота этих женщин возвышается еще кротким и скромным видом; потому что несмотря на свои странные обычаи, они, по крайней мере по наружности, сохраняют приличную прекрасному полу стыдливость. Другая депутация встретила нас при входе в деревню и повела к начальнице.

Деревья превосходно расположена посереди рощи из лимонных, апельсинных и пальмовых деревьев, которые освежает морской воздух. Перед деревнею озеро соленой воды; берега его покрыты лесом; а позади возвышаются горы Гата, которые как бы составляют естественную преграду между этим очарованным местом и остальными частями мира.

Начальница и все эти дамы приняли нас с большими церемониями в огромной комнате, открытой со всех сторон. Нас обрызгали розовой водою и потом подали нам чаю. После того мы уселись около стен, чтобы посмотреть на пляску наче, состоящих при пагоде, и ушли уже очень поздно, раздав самым хорошеньким небольшие подарки, вышитые туфли, серебряные кольца и тому подобные, и срисовав одну из наших хозяек, прелестную, девушку, которую звали Биака. На другой день мы отправились и Дервер.

Мы прожили два дня в Бельгеме и накануне отъезду, [107] как обыкновенно, отправили лошадей своих вперед, чтобы они служили на следующее утро подставою. Ночью на них напали два медведя и одну из них ранили так опасно, что несколько дней не надеялись, чтобы она осталась в живых. В Восточной Индии бывало, что медведь нападет на человека, который идет один; но, если не ошибаюсь, это единственный пример, чтобы медведи напали на целый отряд; потому что кроме трех лошадей тут были два человека, верхами, и два быка с нашими палатками. Обыватели соседней деревни говорили нам, что с некоторого времени они живут в беспрерывном страхе, потому что эти звери подходят очень близко к жильям, всякой день становятся всё смелее и смелее, и в какую-нибудь неделю, уже убили или изранили человек осемь или десять. Мы решились отмстить за свою лошадь и полагая, что нам попадется, может быть и тигр, послали за Буссапою, главным шикари этой деревни. Правительство наградило его за неустрашимость при истреблении хищных зверей, несколькими медалями, которые он носит на груди. Большая часть его родных сделалась жертвою тигров. Месяца за два перед тем, они заели его последнего сына; да и он сам не раз спасался от них каким-то чудом; но твердо веря в предопределение, он не обращает ни милейшего внимания ни на какие опасности и несчастия в его семействе только усилили ненависть его ко всей породе тигров, с которою он ведет ежедневную войну. Следующий анекдот показывает удивительное присутствие духа и неустрашимое мужество этого человека.

Тигр задрал много скота и потому начальник одной деревни послал за Буссапою, шикарем из касты Лингиет.

Отыскав следы тигра, Буссапа привязал быка в овраге, где этот зверь не раз бывал; потом преспокойно уселся подле за небольшим кустом. Вскоре после захождения солнца, тигр пришел, убил быка и привился его пожирать. Буссапа, пропустив между ветвями куста дуло своего фитильного ружья, выстрелил и сильно ранил тигра. Зверь приподнялся, но так как [108] охотника за кустом не видно было, то он испустил глухой рев, и снова принялся за быка. Буссапа, без всякой защиты, стоял на коленах, в трех шагах от него. Он не посмел даже зарядить ружья, зная что при малейшем движении зверь на него бросится. Колена его, голые, стояли на гравии, и он не мог переменить этого неудобного положения. По временам тигр устремлял на куст свои сверкающие глаза и сердито рычал; жаркое его дыхание доходило до щеки отважного шикари, который всё стоял неподвижно. Они провели таким образом всю ночь, сторожа друг друга. В таком почти нестерпимо беспокойном положении, ночь должна была показаться Индейцу чрезвычайно продолжительною. Он слышал, как деревенский гонг пробил все часы этой ужасной ночи. Мустики роями носились около его лица и он не смел прогнать их. Если ветер задевал листья куста, за которым находился охотник, глухой рев нарушал тишину ночи. Силы Индейца почти истощились уже, когда первые лучи солнца появились на горизонте. Тигр поднялся и тихими шагами пошел в чащу. Буссапа был спасен. Вы, может быть, думаете, что после такой ужасной ночи, он уже не решился пуститься на новые опасности. О, нет, он не такой человек, чтобы из пустячков, упустить из рук добычу. Расправив свои окоченелые члены и восстановив обращение крови, он зарядил ружье и пошел далее, чтобы кончить свое дело. Держа зажженный фитиль наготове, он приблизился к тигру, который присел, чтобы броситься на него и, в ту самую минуту как зверь поднимался с земли, Буссапа всадил ему пулю прямо в лоб и положил его с разу.

Может быть эта история покажется многим невероятною; могу сказать только то, что я ей твердо верю. Я слышал ее от самого героя и в тот самый день когда она случилась. Буссапа рассказывал ее так просто, при том он так известен своею необычайною неустрашимостию, что мне даже и в голову не приходило сомневаться.

Я не стану рассказывать остальных приключений, которые случились со мною в это путешествие; могу только сказать, что это было приятнейшее из всех, какие те [109] случалось в жизнь мою делать. Мне хотелось только показать каким образом путешествуют в Индии те, которые имеют счастие быть чиновниками по особым поручениям и надеюсь, что исполнил свое дело к полному удовольствию таких же чиновников в Европе».

Текст воспроизведен по изданию: Путешествия английских чинговников по особым поручениям по Индии // Библиотека для чтения, Том 61. 1843

© текст - ??. 1843
© сетевая версия - Thietmar. 2022
© OCR - Иванов А. 2022
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Библиотека для чтения. 1843