ELEVEN YEARS IN CEYLON, COMPRISING, etc. By Major Forbes, (одиннадцать лет на Цейлонt; очерки естественной истории и древностей этой колонии; сочинение Форбза. Лондон, 1840. Две части.)

В наше время остров Цейлон представляет весьма любопытное зрелище, не потому, что природа наделила его богатым плодородием и что он наполнен множеством памятников времен прошедших, храмами, триумфальными арками и гробницами, но потому, что мы видим в нем редкий в английских колониях пример любви и преданности народа к своей метрополия. Кроме этого, он может служить доказательством мысли, что английская колонизация развивается несравненно лучше, когда она в руках правительства, нежели тогда, когда ею распоряжаются частные люди. Между тем как Восточная Индия поражает приезжего иностранца великолепием своих городов и бедностью жителей, в нескольких милях оттуда, по другую сторону пролива, на острове Цейлоне, во всем видно ровное и правильное развитие общественности, без несообразностей и противуречий: Цейлонцы, не неся тягостных податей, быстро переходят из прежнего своего состояния, худшего нежели рабство, ко всем выгодам цивилизации. Нравственность их улучшается, трудолюбие проникает во все сословия общества, а это, в свою очередь, имеет влияние и на физическое состояние острова: в полях, которые, за несколько лет назад, были покрыты только диким кустарником, благоухают теперь киннамоны и разбиты кофейные плантации; на месте осушенных болот красуются миловидные фермы, устроены дороги, заведены фабрики и мануфактуры; самая атмосфера прояснилась и вредный климат сделался здоровым.

Сочинение, названное в начале этой статьи, заключает в себе драгоценную сокровищницу новейших сведений о Цейлоне. Майор Форбз умел соединить в своем рассказе откровенность воина со вкусом образованного писателя и глубоким взглядом ученого. Без всякого педантизму, без напыщенности, он передает нам все исторические известия о Цейлоне, описывает уцелевшие там памятники минувшего величия, изображает [266] нынешнее состояние острова, судит о предметах политики и государственной философии, или ведет нас в густые леса, и показывает любопытное зрелище слоновой охоты. Мы выпишем прежде всего несколько слов о последней, так как это забава совершенно чуждая всем Европейцам, в том числе и нашим читателям.

Охотники, отправившись в лес, заезжают на несколько времени для отдыха на какой-нибудь постоялый двор, которые на Цейлоне называются успокоительными домами, rest hausos, и здесь их окружает престранное общество.

«Лишь только вы подъехали к дому, над вами взлетает стадо ворон, и что вы ни делайте, как ни отмахивайтесь, они поднимают оглушительный крик, и кружатся над вашею головою, хлопая своими черными крыльями. Иногда их дерзость заходит еще далее: истощив ваше терпение своим отвратительным карканьем, они угрожают и вашим запасам; вы отбиваетесь от одной, другая уж тащит частицу вашего завтрака; вы разделываетесь с этой, а сзади подлетает третья, четвертая. Цейлонские вороны, в числе прочих птиц такой же величины, отличаются необыкновенною зоркостью и смышленостью. Если вы остановитесь и начнете развязывать свои съестные припасы, на соседнем дереве уж непременно сидит ворона; она тщательно следить за всеми вашими движениями и особенно не спускает глаз со съестного, как бы измеряя его количество, чтобы пересказать своим сестрам. На дворе гостинницы вас ожидает новая, не менее неприятная встреча: целые стаи собак худых, тощих, с высунувшимися ребрами, с переломанными ногами, кривых и изувеченных, окружают вас со всех сторон, следуют за вами повсюду, теснятся около вас, поглядывают на вашу поклажу и смотрят вам прямо в глаза, как бы с намерением отгадать по вашей физиономии, могут ли они надеяться принять некоторое участие в трапезе, которую вы начнете».

Управившись с этим любезным обществом, охотник продолжает на следующее утро свое путешествие к обетованному лесу, но на пути не может избежать еще одного нового знакомства, только уж не с воронами и собаками, а с животными высшего разряда, с обезьянами двух родов, вандурами и рилавами.

«Вандуры огромного росту, темно-серые, с длинными, белыми, бородами: и хриповатым голосом; они вообще очень, спокойны, важны, солидны, и это придает им вид весьма почтенный. Напротив того, рилавы отличаются малым ростом, красноватым цветом шерсти, похожей на оленью, и большим пучком волос на маковке головы, откуда он падает на самую рожу обезьяны, так что смотря на животное издали, подумаете, что оно в шапке. Этот степенный головной убор однако же не порука за их поведение: они беспокойны, ни минуты не посидят на месте, бегают, суетятся, любопытны до крайности и большие обманщицы».

Проводники объявляют охотникам, что есть два рода охоты за слонами: одна за целым стадом слонов, а другая за гора-алиа то есть, за слоном-плутом или, как говорят индейские охотники, за несмазливым приятелем. [267]

«Туземцы, под именем гора-алиа, или слона-плута, разумеют такого слона, который, по мнению их, изгнан из стада по единогласному приговору всех его членов; он опасен не только для слонового общества, но и для людей; его боятся не одни товарищи, но и жители мест, соседственных с его логовищем; он редко удаляется миль на десять или на пятнадцать от стада, но обыкновенно попадается в том же лесу. Некоторые из этих слонов передушили множество народу, потому что однажды победив свой страх к человеку и уверившись в превосходстве сил своих, они делаются большими охотниками умерщвлять людей, как будто находя в этом удовольствие. Замечено, что такие слоны, вопреки обыкновению быть беспрестанно в движении, прячутся у лесных тропинок, обросших густыми деревьями, и не шевелясь выжидают жертвы. Я впоследствии слышал, что один из них вышел в полдень на открытое поле, растоптал ногами какую-то женщину и спокойно отправился опять в лес, при чем люди, находившиеся неподалеку от несчастной, не заметили в животном ни малейшего гнева, ни остервенения на убийство».

Охотник вступает в лес, и как чужестранец, слыхавший ужасные рассказы о ядовитых змеях, которые водится на Цейлоне, невольно чувствует ужас, но скоро охотничья запальчивость рассеивает его опасения, хотя, впрочем, если не змеи, то другие, очень неприятные гады, сильно беспокоят охотника.

«На высоких местах Цейлона, которые во внутренности острова не бывают подвержены продолжительной засухе, водится множество мелких пиявиц. Они бурого цвету, трех четвертей дюйма в длину и одной десятой доли в диаметре, а когда вытянутся, то бывают длиной до двух дюймов и так тонки, что могут проползать между ниток чулка. Гадины эти чрезвычайно проворны и нет ничего труднее как избавиться от их ужаления: если вы станете сгонять их с ваших ног, они прицепляются к рукам, ту же минуту впиваются и высасывают множество крови. Здоровый человек чувствует от их укушения только легкий зуд и небольшое воспаление, но животные терпят гораздо более, и овец, ни за что не заставишь пастись в таком месте, где водятся эта пиявки».

Барабанным боем поднимают слонов из их логовища и подгоняют к местам, занятым охотниками. Но последние, для собственной безопасности, не должны стрелять, пока животное находится в значительном расстоянии, да и вблизи нужно большое искусство и осторожность, чтобы попасть в череп, который у слонов очень мал: в противном случае, животное, получив не смертельную рану, приходит в бешенство, и тогда охотника поминай как звали. Майор Форбз приводит многие примеры, показывающие, что слоны очень живущи; иногда охотник думает, что он наповал убил зверя, как вдруг тот встает и является грозным мстителем.

«Минуть двадцать смотрели мы с пригорка на одного огромного слона, которого почитали убитым, и вздумали подойти к нему. Вокруг толпилось человек пятьдесят или шестьдесят; иные пожевывая бетель, уселись на лежащем животном, как вдруг поднялась тревога: сидевшие на слоне спрыгнули на землю и вся толпа мигом разбежалась в стороны. Между тем слон начал кататься по земле, пыхтел, вбирал в себя [268] хоботом как можно более воздуху и делал всякие усилия, чтобы встать. Ружья наши были разряжены; оставалось только три коротенькие мушкета, да еще одно ружье, которое мы отдали на хранение мальчику, а он далеко отстал. Между тем слон поднялся уже на колена. Нельзя было терять времени; мы кинулись к нему и выстрелили прямо в голову из оставшихся трех мушкетов. К счастию слон кинулся в противуположную от нас сторону, а на ту пору мальчик подоспел с ружьем и сунул мне его в руки. Я выстрелил; слон упал на колени, пробыл в этом положении с полминуты; но потом снова оправился и убежал в лес».

Господин Форбз досказывает, что этот слон убил одного охотника, который думал спастись на дереве. Такое средство почти никогда не спасает от разъярившегося животного; впрочем, при настоящем случае, бедняк пострадал, кажется, более от того, что потерял присутствие духа.

В 1851 году правительство уполномочило всех и каждого истреблять слонов, которые, в продолжении нескольких столетий, были ужасом бедных земледельцев, и этой мере, почти столько же, как уничтожению насильственных работ, должно приписать цветущее состояние некоторых округов, где до того времени жизнь людей была в беспрестанной опасности, а земледелие не могло подняться по причине множества страшных, но почти бесполезных животных.

Кроме охоты, майор Форбз, как мы выше сказали, описывает уцелевшие на Цейлоне памятники древности. Возьмем описание одного из этих любопытных предметов, крепости Сигири.

«Нижняя часть крепости Сигири состоит из многих отдельных скал, которые соединены между собою толстыми каменными стенами. На них сделано несколько платформ, различной величины и высоты, заросших теперь деревьями. Перебравшись через эту преграду, мы подошли к подошве голого, наклонившегося вперед утеса, и увидели вверху, на значительном расстоянии, галлерею, которая так сказать прилеплена к скале и соединяет собой две возвышенные террасы, находящиеся почти на половине высоты всей скалы. Эти развалины были решительно не то, что я ожидал здесь увидеть: меня поразило сколько их положение и устройство, столько и величина этого памятника древней цейлонской цивилизации, не заросшего кустарником и не осененного лесом. В галерею поднимались посредством двух рядов маленьких ступеней, высеченных в скале на три или на четыре дюйма глубины и около шести дюймов ширины; сверху сделаны четыре квадратные отверстия, вероятно для того, чтоб защищать лестницу; метательные орудия, бросаемые из этих отверстий, должны были падать с такой силой и верностью, что могли остановит всякий неприятельский приступ».

Теперь к сожалению нельзя подняться на вершину этой необыкновенной крепости, потому что ступени, ведущие к верхней террасе, совершенно истерлись, а соседние жители неохотно согласились бы исправить их, так как окрестности наполнены медведями или леопардами.

В одну из своих прогулок по острову, мистер Форбз встретил кудесника. [269]

«Этот человек, на свою беду, вообразил и уверил соседей, будто бы посредством некоторых обрядов, он может производить дождь. Слава его разнеслась по всему околодку, и кап он в самом деле научился по разным атмосферическим приметам предсказывать перемену погоды, то это доставило ему значительное влияние и порядочный доход. Скоро однако ж обманы мнимого кудесника обратились на собственную его голову, так, что он не только лишился доходу, по едва не поплатился своею жизнью. Дело в том, что когда все поверили его способности накликать ненастье, то стали требовать, чтобы он накликал его только тогда, когда это нужно, а не как ему вздумается; чтобы дождик шел в надлежащем количестве, по требованию целого селения. За исправление этой общественной нужды, ему обещали большие награды; в случае же упорства и отказов на просьбы жителей, угрожали, что станут мучить его и силой принудят повиноваться. Таким образом несчастный обманщик, при разных обстоятельствах, перенес жестокие наказания, которые у него совершенно отбили охоту повелевать над стихиями, и он начал всенародно отрицать в себе это могущество. Но что ни говорил он, все было сочтено за пустые отговорки, и как по прошествии нескольких лет, наступила наконец продолжительная засуха, повредившая урожаю, то народ выведенный из терпения и приписывая беду нерадению мнимого чародея, волочил его из деревни в деревню и заставлял переносить ужасные истязания. Даже сам начальник округа предписал «насильно достать дождя», и послал несколько человек отыскать несчастного и привести прямо в то селение, где особенно терпели недостаток в воде. К счастию его, он, на этом неприятном пути, повстречался со мною и найдя случай увернуться от сторожей, рассказал мне свою историю. Его привели в суд. Бедный старик объявил, что нет никакой надежды на перемену погоды, что гибельный жар будет продолжителен, и просил меня подтвердить клятвенно, что он в этом он сколько не виноват. Мне стоило большого труда защитить несчастного, особливо когда узнали, что в одном из окрестных селений выпал маленький дождик, и я уверен, что народ остался в том убеждении, будто бы старик действительно может управлять переменой погоды, а я его сообщник!»

Теперь, при успехах образованности и с распространением английского языка, шарлатанов сделалось на Цейлоне гораздо меньше. Суеверие вообще быстро искреняется: Зуб Будды, хранящийся в городе Канди, прежней столице независимой области этого имени, скоро перестанет привлекать огромную толпу поклонников. Нищенствующие монахи Буддисты находят, кажется, свое ремесло невыгодным. Впрочем майор Форбз полагает, что если буддизм выведется совершенно, то низшие необразованные классы могут обратиться к древнему поклонению злому духу, которое и до сих пор кой-где встречается. Это будет очень жаль, потому что буддизм все-таки лучшая из языческих религий. Но, может быть улучшение народного воспитания предупредит восприятие этих нелепостей.

Мы не будем следовать за майором Форбзом в истории Цейлона; длинный ряд цейлонских царей не может быть занимателен для наших читателей. Скажем только, что господин Форбз излагает весьма ясный рассказ о буддизме и определяет, но самым вероподобным данным, время его распространения на острове. Как Англичанин, он бранит Португальцев и [270] Датчан, имевших прежде свои владения на Цейлоне, и напротив того превозносит до небес великобританское правительство, которому нынче принадлежит весь остров. Справедливость требует впрочем сказать, что co времени установления здесь английского господства, цейлонские области точно много возвысились. Правительство печется преимущественно о развитии образованности и промышлености, в пользу чего казна отказалась почти ото всех стеснительных монополий, удержав за собой только исключительное право на ловлю жемчуга, и то по весьма основательным причинам. Эта ловля может быть выгодна долгое время в таком только случае, ежели ее будут производить с осторожностию, не вылавливая раковин, в которых устрицы еще слишком молоды. Предоставьте ее на волю каждого: верно повторится известная басня о курице, которая несла золотые яйца: промышленники или спекуляторы выловят в одно лето весь запас раковин, наживутся сами, но в то же время уничтожат источник доходу. Само собой разумеется впрочем, что есть люди, которые, ропщут на это и вообще не признают переходного состояния Цейлона от худшего к лучшему порядку вещей, тогда как стоит только проехать в почтовой карете от Канди в Коломбо, или обратно, чтоб почувствовать невольное удивление, видя повсюду водворяющееся богатство и успехи цивилизации, и соображая, какие надобно было победить трудности для достижения этих вожделенных результатов. Вот что пишет между прочим автор разбираемой нами книги. Приведем его слова в заключение статьи.

«Проезжая в почтовой карете из Коломбо в Канди, я не мог надивиться преобразованию страны, совершенному в правление сэр Эдвардса Бернса. Когда в 1828 году я в первый раз ехал по этому месту, дорога не была еще кончена, и препятствия проложить ее казались непреоборимыми: должно было разрушить целые скалы, устроить или починить плотины, расчистить и прорубить густые и едва проходимые леса. Теперь, кто проедет по здешней дороге, с трудом поверит моим рассказам, потому что вокруг него рассыпана вся щедрость и обилие природы; голые скалы покрыты зеленью, темные леса совсем исчезли. Вместо того, чтоб пускаться в брод при Мага-ойа, мы проехали в Мавенелле по красивому мосту, построенному по рисунку подполковника Брауна; а в Параденнии, вместо того, чтобы садиться на грязный паром, переправились через реку по прекрасной и легкой арке в двести пять футов в длину, из гвинейского дерева, перекинутой с одного берега на другой. Подле мосту, на одном берегу в четырех милях от Канди расположен ботанический сад, и это прелестное место украшено не только природою, но и искусством».

Текст воспроизведен по изданию: Eleven years in Ceylon, Comprinsing // Сын отечества, Том 3, № 28. 1841

© текст - Полевой Н. А. 1841
© сетевая версия - Тhietmar. 2022
©
OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Сын отечества. 1841