TRAVELS IN THE HIMALAYAN PROVINCES OF HINDUSTAN AND THE PANJAB. By M-r. Moorcroft and M-r G. Trebeck; edited by Horace Hayman Wilson. (Путешествия Муркрофта и Трибека в гималайские области Индустана и в Пенджаб; издание Вильсона.) Лондон. Две части.

Хотя уж пятнадцать лет прошло с того времени, как неутомимый Муркрофт отправился в самое дальнее свое путешествие, то есть, в экспедицию на тот свет, записки его о странствовании по индийским землям, изданные недавно в Лондоне, сохранили всю свою свежесть. Многие путешественники после Муркрофта пускались по той же дороге и употребляли все средства прославить свои похождения, даже посягали на собственность своего предшественника, бессовестно присвоивали себе славу некоторых его открытий; но все это было напрасно: их жалкие усилия ничего не значат перед беспримерным подвигом Муркрофта, перед его удивительною решимостью, презрением трудностей, обширными предположениями, и, особливо, перед его метким, необыкновенно простым, но ясным взглядом на все, что он имел случай видеть. Правда, журнал его является нынче в [106] сокращении, без авторского просмотру; но вероятно, покойный Муркрофт, если бы он был еще жив, очень охотно вверился бы такому искусному сократителю, каков мистер Вильсон, который, трудясь над его записками с усердием друга и сметливостью ученого, составил из них книгу, полную высокого интереса.

Виллиам Муркрофт родился в ланкастерском графстве, воспитывался в Ливерпуле и готовился в хирурги. Обстоятельства заставили его обратить внимание на ветеринарную часть, которая тогда в Англии была в руках людей без всякого ученого образования. Друзья не одобрили этого плану и решено было спросить мнения у славного Джона Гонтера. Джон Гонтер, после долгого разговору с Муркрофтом, объявил, что он сам, если бы не устарел, с завтрашнего же дня принялся бы за ветеринарную медицину. Этот вопрос решил судьбу молодого человека. Он поехал учиться во Францию, потом воротился в отчизну, поселился в Лондоне, несколько лет занимался практикой с блестящим успехом и накопил себе прекрасное состояние. Часть своего богатства он, однако ж, потерял на неудачный проект заводу чугунных подков. Сверх того ему, кажется, опротивело низкое общество, с которым он находился в сношениях по роду своих занятий.

В это время предложили ему ехать в Бенгал, для занятия должности супер-интендента, или главного управителя военно-конских заводов Ост-Индской Компании. Он с радостью согласился и прибыл на место в 1808 году. По его стараниям, болезни, свирепствовавшие тогда между лошадьми ост-индской кавалерии, тотчас уменьшились; но он скоро увидел необходимость улучшить их породу и начал сильно настаивать о выписке английских или туркменских лошадей, взамен аравийских.

С этого времени Муркрофт только и думал что о средствах пробраться в Туркестан. Закупка лошадей в Балхе, Яркенде, или Бухаре была центром, около которого у него возникло множество других проектов, и эти проекты нечувствительным образом приняли огромный размер. Муркрофт рассчитывал, что закупая лошадей в Туркестане, он может установить формальные сношения между английскими владениями в Восточной Индии и Среднею Азиею; открыть новые материалы для досужества Англичан и новые рынки дли сбыта английских мануфактурных изделий; распространить таким образом еще более могущество Англии и разрушить естественную и политическую преграду, лежащую между английскою Индиею и землями, которые находится к северу и северо-западу. Правительство не приняло участия в его планах, согласившись только на вывод лошадей из Бухары, и потому, когда Муркрофт, во время своего путешествия, начал некоторые политические переговоры, то его подвергли суду, а когда он пробыл слишком долго в Ладахе, остановили выдачу ему жалованья. Надо впрочем принять в соображение, что планы его, по разным основательным причинам, считались [107] неисполнимыми; что он, вопреки своей настоящей должности, хлопотал несравненно больше о них, нежели о покупке лошадей; и что многие полагали, будто бы Муркрофт увлекается не столько видами общественного благосостояния, сколько мечтою об удовольствиях отдаленного путешествия и степной жизни.

Муркрофт отправился в путь в конце 1819 года. С ним поехал один молодой человек, мистер Трибек, которому он сообщил географические подробности предполагаемого путешествия и который, с своей стороны, с необыкновенным старанием и успехом содействовал к исполнению его предприятий. Сверх того сопутниками Муркрофта были мистер Гетри, индийский уроженец, и Мир-Иссет-Уллах, которого он еще в 1812 году посылал в Туркестан, чтоб узнать ведущую туда дорогу. По предположениям Муркрофта, путешественникам следовало взять с собой значительное количество разных товаров. Свита его состояла из неодинакого числа человек: оно изменялось по обстоятельствам, от пятидесяти до ста, и этот огромный поезд, с присовокуплением к нему длинного обозу вьючного скота, представлял такое страшное зрелище, что жители нагорных селений разбегались при его приближении, находя невозможным продовольствие такого множества путешественников, или принимая их за передовой отряд какой-нибудь неприятельской армия.

Мы пропустим первую часть странствования путешественников, и упомянем только о живописной деревеньке Пинджор, в которой все дома построены из камней с скульптурными украшениями, и которая окружена обломками дорогих произведений архитектуры. Шесть садов, расположенных в виде террас, которые возвышаются одна над другою и орошаются водой из резервоара, сделанного в средине, осенены померанцами, гранатными яблонями и деревьями манго. Вокруг этого древнего приюта роскоши ростут дикие леса, в которых обитают слоны, буйволы и тигры. Проезжая к столице Ренджит-Синга, Муркрофт в каждом городе посвящал несколько дней медицинской практике. Он застал сильные глазные болезни и был часто приглашаем для снятия катаракта. Местные лекаря-цирюльники также умеют снимать бельма, но, по грубости своих инструментов, часто делают неудачно эту операцию. После многих и продолжительных остановок, путешественники добрались наконец до Лагора, где Муркрофт был представлен Ренджит-Сингу. Когда он вошел, магараджа встал с своего золотого стула и указал ему на другой, серебряный, поставленный нарочно для путешественника. В начавшемся затем разговоре, Ренджит-Синг совершенно одобрил план покупки лошадей в Бухаре и изъявил желание иметь несколько коней, которые будут оттуда выведены. Он показал Муркрофту свой собственный табун, который поддерживался более всего подарками его чиновников. Мало-помалу индийский князь сделался чрезвычайно разговорчив и сказал [108] между прочим, что когда Англичане, под предводительством лорда Лека, преследуй Голькара, пошли и Пенджаб, то ему страх хотелось посмотреть на европейского полководца и его офицеров; он переоделся в солдатское платье и пришел с толпою народа в английские лагерь; там любопытство его было удовлетворено, но мистер Меткаф, который был посылан ко двору магараджи, узнал его. Муркрофт вполне достиг цели, с которою он представлялся Ренджит-Сингу: князь позволял ему проехать в Ладах через свои владения, а ежели встретится непреодолимые препятствия на этой дороге, то отправиться через Кашмир, с двумя стами человек свиты.

Проезжая из Лагора к гималайским горам, Муркрофт останавливался на несколько времени в Шуджанпуре, резиденции раджи Сансар-Чанда. Этот владетель производит себя от главного индийского божества, Магадео, и в числе других государственных документов, хранит свою родословную, от начала до настоящих времен. Муркрофт просил копии с чудного документа, и желание его было тотчас же выполнено. Впрочем, он не имел особенных причин находить чересчур благородным дом Сангар-Чанда, потому что его самого приняли в члены этого дому. Фатиг-Чанд, брат раджи, любимец народа, занемог болезнью, которая угрожала сделаться опасною. Туземные лекаря и колдуны тщетно пробовали над ним все свои снадобья. Наконец один астролог объявил, что жизнь Фатиг-Чанда находится в руках Муркрофта, и вследствие того путешественник был призван к больному. Желая отклонить от себя всякое нарекание в случае его смерти, он употребил, как говорит сам, «строжайшую методу лечения», то есть, он начал лечить его так, как лечил лошадей. Смерть, не привыкшая к такому обхождению со стороны друзей своих, докторов индийских, рассудила заблаго ретироваться, и Фатиг-Чанд, к немалому удивлению самого Муркрофта, выздоровел.

«Невозможно, говорит путешественник, выразить признательности раджи и его брата. Кроме почетной одежды, первый из них подарил мне участок земли, и требовал, чтобы я назначил кого-нибудь для управления его. Все государство, казалось, было в восторге от выздоровления Фатиг-Чанда, потому что он был всеми чрезвычайно любим, за храбрость и прямодушие. Сам пациент мой, когда оправился, захотел непременно побрататься со мной, надел на меня свою чалму, а на себя мою шляпу, и потом каждый из нас, держа в горсти несколько рупий, помахал ею около головы другого; после чего рупии были розданы служителям. Сверх того он мне дал несколько стеблей травы, которую я должен был носить в виде орденского знака, и таким образом сделался почетным членом фамилии Сангар-Чанда; что, конечно, не много значит, но во всяком случае показывает искренность их признательности».

«Строжайшая метода лечения», спасшая Фатиг-Чанда, спасла в тоже время и жен его, которые уже приготовились сжечь себя, в случае его смерти. Обычай сожжения вдов весьма уважается в [109] Шуджанпуре, и пока Муркрофт жил в этом городе, там сожглись две вдовы, из которых старшей было только четырнадцать лет.

Селение Лебренг, на южной стороне Гималая, — последнее обитаемое место по дороге к ущелию Бара и Лача. В некотором расстоянии ниже этого селения, страна теряет индийский характер. Здесь уже не попадается других плодов, кроме кислых яблоков и крыжовнику. Деревья около селения посвящены туземным богам, и путешественник не должен поднимать с земли ни одного оторванного ветром сучка: иначе, жители думают, в какое бы время года это ни было, тотчас начнется ужасная буря с снегом. За Лебренгом, старая дорога в Ладах завалена обломками от горы, которая рассыпается уже несколько лет. Муркрофт описывает этот странный феномен следующим образом:

«На высоте около двух третей горной покатости, от времени до времени появляется маленькое облако пыли, которое постепенно становится больше и наконец облегает мраком всю вершину горы, между тем как из-под него являются огромные каменные массы, которые катятся вниз, переваливаясь по горным уступам. Некоторые из этих обломков погружаются в землю у самой подошвы горы с той стороны, где она представляет высокий отвесный утес; другие скользят по щебню от скатившихся прежде обломков, растирая его в мелкие дребезги и оставляя за собой длинное облако пыли; наконец, третьи мчатся стремглав и падают в реку, разбрызгивая около себя воду. Каждый значительный обвал сопровождается громом, подобным пальбе артиллерии. В промежутках этих явлений, когда облако пыли рассеется, можно рассмотреть покатость горы, которая вся изломана, истрескалась и почернела, как будто от сырости. Около мили далее, значительно выше разрушающейся горы, была другая, которой вершина увенчивалась снегом. Ее окружали еще несколько гор, пониже и более рыхлого состава. Мне кажется, что таяние снегов на главной горе и недостаток в свободном протоке вод были причиною быстрого разрушения окружных возвышенностей; вода, накопляясь летом в расселинах и замерзая зимою, распирала их своею упругостью, между тем как в других местах она просачивалась летом сквозь рыхлый грунт и подмывала выдавшиеся части утесов; но щебень, накоплявшийся у подошвы горы, укреплял ее основание и на время приостанавливал разрушение».

При переезде через Гет или ущелие Тенг-Ленг, путешественники увидели зрелище другого роду: весь горизонт был обставлен остроконечными горами, вершины которых увенчивались снегом. Скоро они прибыли в селение Ремчу, первое человеческое жилище, встреченное ими после четырнадцатидневного странствия по пустыням. Муркрофт велел раскинуть палатки, в ожидании от ладахского правительства позволения продолжать путь. Жители не хотели иметь никакого дела с чужеземцами. Переговоры тянулись долго; наконец было позволено ехать далее. «На улицах города Ле столпилась бездна народу, который захотел видеть въезд Фиренгов, и путешественники встречали около себя добродушный лица Ладахцев, угрюмые и важные [110] физиономии Кашмирцев, высокие колпаки жителей Яркенда, бритые черепы последователей ламайской религии, и длинные платья женщин, смотревших на чужеземцев с любопытством и удивлением».

При переговорах, которые затем последовали, Ладахцы показали себя кротким, учтивым и хитрым народом. Они не поверяли ничему, что их соседи, особенно находящиеся под властью китайской империи, говорили им против Англичан. Халун, то есть главный министр ладахский, спрашивал, чего хотят Англичане, и Муркрофт отвечал на это, что они желают, во-первых, беспрепятственной торговли с Ладахом, и через Ладах с другими землями; во-вторых, уменьшения пошлин; в-третьих, заведения в Ле английской фактории; и в-четвертых, содействия ладахского правительства, чтобы правительство Гардоха позволило Англичанам торговать в Нити-Гете. Обширность и важность этих домогательств, равно как и других политических сделок, которые Муркрофт, не будучи уполномочен своим правительством, предлагал разным независимым народам, соседям английских владений в Индии, доказывают с одной стороны энтузиазм его к общей пользе, а с другой чрезмерную осторожность, или недоверчивость, которую англо-индийские власти питали к умному путешественнику. В Ладахе однако ж он, кажется, имел некоторый успех. Кашмирские купцы и китайские агенты противудействовали его намерениям; но несмотря на их происки, он, месяцев осемь спустя по прибытии в Ле, подписал прелиминарные пункты трактата, или, как он сам говорит, «заключил обязательство, по которому английским мануфактуристам, предоставлялась свобода торговать во всей средней Азии, от Китая до Китайского Моря».

В повествованиях о всем, что касается до Ладаха, Муркрофт не имеет соперников. Рассказы миссионеров Андрады и Резидери, которые, один в начале семнадцатого, а другой в начале осьмнадцатого столетия, посетили эту малоизвестную землю, очень темны, сухи и в наше время уж устарели. Другой, новейшего времени путешественник, капитан Герард, проник только в области соседственные с Ладахом, и не получил позволении ехать далее. По описанию Муркрофта, Ладах простирается на двести пятьдесят миль в длину, от востока к западу, и на двести миль в ширину, от гор Каракорум до крепости Транкар, в Нити. Физическое его состояние Муркрофт изображает следующим образом:

«Хотя Ладах находится не на такой значительной высоте, как две цепи гор, которые ограждают его с севера и юга, однако ж общий характер страны совершенно сходен с характером этих гигантских соседей и малейшая возвышенность уже почти прикасается к полосе вечных снегов. В сущности это совокупление нескольких узких ложбин, заключенных между не слишком высокими горами, но которые сами по себе так возвышены над морской поверхностью, что превосходят вершины [111] Альпов. Даже место, на котором лежит город Ле, более нежели семнадцатью тысячами футов выше моря; ущелия, ведущие в Ладах с юга, находятся на высоте шестнадцати тысяч футов; а внутри страны множество дорог из одной ложбины в другую идут по горам, которые еще выше, например, Канду-Ла, Чанг-Ла и Паранг-Ла. Самая большая ложбина в Ладахе простирается почти через всю страну, по течению Инда, с юго-востока на северо-запад. Другая, значительная, долина лежит почти параллельно с первой, на небольшом протяжении к северу, по направлению от границ Родоха к долине Дигар. Направление прочих долин составляет угол с этими господствующими линиями, давая дорогу ручьям, которые вливаются в Инд и в его главные рукава. Ширина их различна: некоторые почти тоже, что глубокие рвы или ущелия, и в самых глубоких местах имеют немного более двух сот сажен; другие, напротив, расширяются иногда мили на две и более, но такие места очень редки. Одним словом, общий вид Ладаха представляет неровную поверхность, состоящую из крутых, голых, гор, которые увенчаны снегом, и узких, каменистых ущелий, по которым текут быстрые ручьи и глубокие речки. Важнейшею из последних можно считать большой восточный рукав Инда, или, как называют туземные жители, Синг-ха-баб, то есть, река, вытекающая из львиной пасти».

Все потоки, бегущие по ложбинам Ладаха, снабжаются водой от тающих снегов и по временам делаются удивительно быстрыми и опасными. Часто река, через которую вы поутру переправились в брод, к вечеру наполняется до значительной глубины. Вообще страна представляет картину обнаженного бесплодии; ива и осокорь — здесь единственные деревья; вереск, пырей, иссоп и полынь гнездятся в щелях скал и показывают как бедна здешняя растительность. Зимы бывают жестоки: реки иногда в июне покрываются льдом, а снег на высоких горах идет круглый год; но в долинах летние жары очень сильны, и ячмень в некоторых местах поспевает к жатве через два месяца после посеву. Несмотря, однако ж, на все невыгоды от неплодородной почвы и частых засух, здешние земледельцы умеют распоряжаться так, что сбирают с полей довольно порядочное количество хлеба. Муркрофт, описывая их сельское хозяйство, говорит между прочим об обработке новых полей.

«Прежде всего расчищают место и по возможности уравнивают его поверхность; большие глыбы камня не трогают, а помельче собирают в длинные кучи или гряды, которые обыкновенно располагают параллельно поперег покатости, и пространства между этими грядами приводят сколько можно в горизонтальное положение. Таким образом составляется несколько укрепленных камнем террас, при подошве которых делают каналы, достаточно наполняемые водой из какого-нибудь резервоара, лежащего выше. Это устройство грунта принято не только для мест около городов и селений, находящихся в долинах, которые составляют всю обитаемую и способную к хлебопашеству часть Ладаха, но и в местах пустынных, удаленных от всякого человеческого жилища. Крестьяне не обделывают подобными плотинами нижние части гор, чтобы осадить землю и песок, смываемые с вершин тающими снегами, и таким образом исподоволь приготовляют своим потомкам новые нивы, которые уже не потребуют от них большого труда». [112]

Все ладахские нивы постоянно орошаются и хлеб убирается очень осторожно, потому что недостаток в съестных припасах делает каждое зерно драгоценным. По части продовольствия скота, западные земля Ладаха имеют большое подспорье в растении, которое там называется «пренгос». Кусты его иногда бывают осьмнадцати футов в окружности, и доктор Ройль полагает, что это то самое растение, которое у древних было известно под названием Silphium. Скот не ест его в свежем виде, но сухое, оно, кажется, ему очень нравится и питательно.

В Ладахе много занимаются скотоводством, смешивая яков, или татарских быков, с обыкновенными коровами. Народ превосходно изучил все привычки и способности этой породы, в разных степенях смешения. Разводят также многие виды мелких баранов. Эти животные очень ручны и питаются чем угодно, кожею, которую слупят с огородных растений, хлебными корками, чайными листьями, а, по нужде, станут, пожалуй, глодать и кости.

Ладахцы вообще хотя не богаты, однако ж ни в чем не нуждаются. Они платят налоги не деньгами, а натурою; сбор этот употребляется на содержание раджи и его чиновников. Один из самых странных туземных обычаев состоит в полиандрии, или многомужестве.

«У них, говорит Муркрофт: есть очень странные установления по предмету семейного права. Когда старший брать женится, отцовское имение переходит к нему и он обязан содержать своих родителей. Родители могут жить вместе с ним, ежели он и жена его это позволят; если же нет, то сын имеет право выгнать их из дому, но во всяком случае должен давать им полное содержание. Младший сын поступает обыкновенно в ламы, а в семействах, где больше двух братьев, меньшие, с общего согласия, делаются второстепенными мужьями жены старшего, что однако ж не мешает детям ее считаться законными детьми главы семейства. Младшие братья не пользуются ни какой властью, служат старшему в качестве слуг, и могут быть изгнаны, без всякой обязанности с его стороны давать им содержание. В случае смерти старшего брата, имение, власть и жена переходят к следующему».

Без сомнения, этот обычаи порождает множество отношений, страстей и случаев, совершенно неизвестных в Европе; но мистер Муркрофт не смотрел на предмет с нравственной точки зрения, и потому, хотя он целые два года прожил в Ладахе, однако ж мы не находим в его записках ничего насчет полиандрии, кроме выписанного выше отрывка. Экономия в женщинах, соблюдаемая Ладахцами, удивительна особенно потому, что две трети народонаселения состоят из женского пола. Сама природа, кажется, хочет заставить их бросить старинный обычай.

В Ладахе есть женские и мужские монастыри, и все они очень населены, но в книге Муркрофта не объясняется, удовлетворительным образом, чем содержат себя отшельники и отшельницы, имеют ли они какие обязанности, и что делают. Обряды [113] ламайской веры состоят по большей части в музыке, и по свидетельству католических миссионеров, видевших ламайское богослужение несколько столетий тому назад, очень похожи на подражание большой католической миссе. Муркрофт говорить:

«Ламайское богослужение, отправляемое всякой день в гом-пах, то есть, храмах, устроенных при монастырях, состоит преимущественно из молитв и пения, с игрою на духовых инструментах и барабане, причем часто повторяются слова «ом-мани-падме хум». В числе духовых инструментов замечательна выдвижная труба, на которой играют два человека, то есть, один держит, а другой надувает. Потом употребляется еще гобой, у которого к дудочке приделан кружок, для прикрывания рта, и металлические цимбаллы, которых тон громче и приятнее нежели у всяких других. Музыканты, играющие в храмах, не принадлежат к церковному причету, но составляют часть знатнейших светских сановников. Если раджа выходит из своего дворца, перед ним всегда шествует свита певчих и музыкантов. Церемонии религиозных праздников состоят между прочим из грубых драматических представлений, в которых ламы выходят на сцену не только в человеческих ролях, но и в виде животных, или каких-нибудь фантастических чудовищ. Маски их остроумны и смешны в высочайшей степени: ни один древний и новый народ не может похвалиться такой изобретательностью в этом отношении. Содержание пиес нередко берется с натуры, и я был свидетелем представления, в котором двое лам сделали из себя презабавную каррикатуру на одну чету в городе. Иногда переодетые пляшут; эти пляски, говорят, имеют какое-то мистическое, или символическое, значение».

Во время пребывания своего в Ладахе, Муркрофт употребил все возможные средства, чтоб достать позволение на проезд в китайскую Татарию; посылал гонцов в Яркенд, для объяснения своих видов и убеждения тамошнего правительства; но все по пустому: после долговременных споров, ему объявили решительный и непреложный отказ. Он приписывает эту неудачу интригам кашмирских купцов, которые, выдавая себя за его друзей, в тоже время старались распространить невыгодное насчет его мнение... Но оставим подробности дальнейших приключений Муркрофта в Ладахе и спустимся, вместе с ним, с высот Гималаи в прекрасную долину Кашмира, куда он отправился осыпанный изъявлениями благодарности от ладахского правительства и народа.

Третьего ноября 1822, Муркрофт прибыл в город Кашмир. Ему отвели летний дом, на берегу озера. Он видел вокруг себя одну нищету и уныние, тогда как страна обладала источниками несметных сокровищ. Не задолго перед тем пришло повеление от Ренджит-Синга, чтобы ни кто не смел продавать своего урожая рису, пока не будут внесены казенные податные недоимки, и толпы окружили чужестранных путешественников, прося их употребить свое посредничество у начальства для спасения народа от голодной смерти. Ренджит-Синг, по-видимому, придерживался политики египетского паши: он привел в известность всю поземельную собственность и до такой степени [114] возвысил налоги, что все сословии сделались нищими. Но Кашмирцы имели то преимущество над Египтянами, что им было легче выселяться из своего отечества: они толпами бежали в Индустан, и магарадже оставалась только опустошенная область. Выпишем небольшой отрывок из этого места книги Муркрофта.

«Народонаселение города Кашмира, несмотря что оно уменьшилось, должно быть значительно. Одним тканьем шалей, говорят, занято сто двадцать тысяч человек. Правда, это главный предмет занятий здешних жителей, но верно еще хоть столько же народу упражняется в торговле и других предметах, необходимых для городу: следовательно, все народонаселение Кашмира можно смело полагать до двух сот пятидесяти тысяч человек. Число жителей в области полагают осемь сот тысяч. Народ находится в крайней бедности и уничижении: правительство берег с него страшные подати, чиновники притесняют. Следствием этого было постепенное опустошение области: из всей земли, годной к обработке, возделывается не более одной шестнадцатой доли, и жителей, страдающих дома от голоду, выгоняют толпами на индустанские равнины. Таким же образом уменьшается и народонаселение города, но в этом случае действует не столько эмиграция, сколько бедность и болезни, которые здесь свирепствуют с ужасной жестокостью. Я объявил, что по пятницам принимаю больных, и ко мне начало сходиться такое множество страдальцев, какого я не видывал и у дверей парижской богадельни Hotel-Dieu. В одно время по моему списку значилось шесть тысяч осемь сот пациентов, из числа которых большая часть была подвержена самым отвратительным болезням, происходящим от нездоровой и недостаточной пищи, от мрачных, сырых и душных жилищ, от чрезвычайной неопрятности и глубокого развращения нравов».

С того времена, как Муркрофт писал эти замечания, народонаселение Кашмира уменьшилось до двух сот тысяч душ. Ренджит-Синг, вместо прежнего сбору тридцати осьми лаков пенджабских рупий (2,280,000 рублей серебром), назначил только осьмнадцать лаков (1,080,000 рублей серебром); но и эта сумма не собиралась. Можно надеяться, что после смерти знаменитого магараджи, достоинства которого чересчур преувеличены Европейцами, положение Кашмира сделалось лучше. Страна заслуживает того, чтобы с нею поступали отечески. Жакмон, барон Гугель, Вин (Vigne) и другие, посещавшие ее после Муркрофта, говорят о ней с восхищением. Их описания очень известны, но для наших читателей, конечно, всё еще будет любопытно прочесть что Муркрофт говорит о кашмирских пловучих городах.

«Другое важное употребление воды, которой так много в Кашмире, состоит в заведении пловучих огородов. В озерах водится множество разных водяных растений, как-то: кувшинчиков, ирисов, осоки, камышу и прочая. Лодки, плавающие всегда по одним и тем же направлениям к известным пунктам, проложили себе постоянные дорожки между зелени, и она, в неглубоких местах, составляет очень плотные и пространные массы, совершенно похожие на поля, исчерченные тропинками. Живущие по близости поселяне подрезывают их корни, сжимают еще [115] плотнее, обстригают верхушки, настилают потом тонкий слой тины, и когда эта тина высохнет, образуется плоть, который держится на спутанных корнях. Чтоб он стоял всегда на своем мест, его утверждают по концам ивовыми кольями, которые, по своей гибкости, не мешают ему подниматься и опускаться, в случае прибыли или убыли воды. Посредством длинного шеста, опустив его на дно и повертывая несколько времени в одну сторону, достают из воды большое количество свежих растений, складывают их на плот, коническими грядами, около двух футов в поперечнике при основании, и покрывают эти гряды также тиною, которую достают со дна озера и в которую иногда примешивают частицу золы. Между тем у хозяина уже заготовлено нужное количество огурцов, тыкв и других овощей этого роду, вырощеных под рогожками. Он рассаживает их на грядах, в известном порядке, и от него не требуется более никаких забот. Приготовлением плота и гряд ограничиваются все хлопоты, и может быть нигде, огурцы и тыквы не разводятся с большим удобством и дешевизной. Часто случается, что эти пловучие огороды сдвигаются вместе, но они так легки, что малейший толчок лодки заставляет их раздвинуться, и вы свободно проезжаете между гряд, покрытых свежею зеленью. Крепость плотов такова, что они могут сдержать человека, но для безопасности, овощи собираются по большой части из лодок. Я проехал мимо садов, занимающих пространство около пятидесяти акров, и заметил не более полудюжины вялых растений; нигде, ни в Европе, ни в Азии, по соседству с самыми многолюдными городами, я не видал таких богатых огородов и таких свежих овощей».

Из Кашмира путешественники отправились к Инду и оттуда на запад, в Кабул. Сэр А. Борнс, еще до издания записок Муркрофта, описал его дальнейшие приключения, плен у хищного и коварного правителя Хундуса, благосклонный прием в Бухаре и наконец смерть близ Балха, по соседству которого Англичане сбираются построить крепость, для охранения торговли своей в Средней Азии. Мистер Трибек пережил Муркрофта только несколькими месяцами.

Муркрофт был первый английский путешественник, пробравшийся в середину большой Гималайской цепи. Он один умел проникнуть в Ладах, и хотя не успел достать позволения на проезд в Хотан и Яркенд, однако ж сообщает о них множество сведений, которые получил через посыланного туда своего товарища Мир-Иссет-Уллаха. В Кашмире, он тщательно разведывал обо всем, что касается до выделки шалей и содержания особой породы коз, из шерсти которых они делаются, а на дороге в Кабул осмотрел несколько из тех древних башен близ Джелалабада, которые построены, как думают иные ученые, во время существования Греко-Бактрианского царства, и собрал несколько из тех монет, которые после были приобретены в большом количестве Гонигбергером и Массоном, и которые, по толкованиям Принсепа и Вильсона (издателя Муркрофтовых записок), пролили новый свет на историю древности. Одним словом, заслуги Муркрофта, как путешественника, неоценимы; предприимчивость и благородные виды, с которыми он стремился в неизвестные страны, заслуживают всякого [116] уважения; книга его исполнена занимательности, содержит в себе множество важных сведений, и Англичанам, по истине, надо стыдиться, что они по сю пору не издавали ее, допуская разных бездарных писателей черпать заключающиеся в ней сокровища и присвоивать себе открытия, принадлежащие одному Муркрофту.

Текст воспроизведен по изданию: Travels in the Himalayan provinces of Hindustan and the Panjab // Сын отечества, Том 2, № 19. 1841

© текст - Полевой Н. А. 1841
© сетевая версия - Thietmar. 2021
© OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Сын отечества. 1841