ДРЕВНОСТИ КИТАЙЦЕВ, ДОКАЗАННЫЕ ПАМЯТНИКАМИ.

Милостивый Государь!

Много уже миновало лет, как странствую я мысленно по пределам древности; толикократно испытывал я, не могу ли держаться единых тех путей, которые проложены народами, не вспомоществовавшимися священными вождями, даже до пресловутых равнин 1, служивших роду человеческому вторичными пеленами, младенчества.

Египет, страна Халдейская, Сирия, Персия, Аравия, предпоставляли мне токмо врознь рассеянные развалины, безобразные остатки некогда бывавших зданий, дикие и непроходимые степи, несколько признаков не у места своего, паче удобных совратить от пути, нежели направлять [14] мнящих опознавать оный, и пускающихся со благонадежностию таковым путем, ими указуемым.

Древний Китай, коим я прежде всего промчался с довольною скоростию, являл мне предметы, достойные внимания мудрого; подал надежду достижения желаемые цели. Возвратился я вспять тою же чертою шествия моего, в твердом намерении вновь начать оное и неспешно обозревать все углы и излучины, не щадить сил до самого конца предприятого, преодолевая препятствия всякого рода, кои неминуемо сретать мне надлежало.

Далеко тогда не предвидел, что самый драгоценнейший плод таковых трудов моих некогда послужит ко удовольствию Государственные Особы, коей просвещение простирается на все вообще.

Вооружася мужественным духом, терпением, готовым на всякие опыты, пустился я паки по прежнему пути моему. Шествовал долго стезями претрудными, утомляющими, скользкими, исполненными страхов и опасностей; все рассматривал, везде и все замечал, сближал, сравнивал, раздроблял, обмышлял, связуя с рассуждением рассуждение, кои казалися мне основательными; сцепляя взаимно доводы, которые мнил сильными... Напоследок заключил, что «...Китайцы есть народ особливый, соблюдший на себе существенные признаки первобытного происхождения своего; народ, коего первоначальное учение соответствует правилам оного, естьли кто приимет труд объяснять то учением же народа избранного, прежде нежели Пророк Моисей по велению Вседержителя [15] истолковал учение таковое же в священных наших книгах; народ, сказать словом, коего познания, по преданиям очищенные от вкравшегося невежества и суеверия последовавших столетий, восходят от рода в род, от единые уразительные заметы во временах до другой подобной же, беспрерывно чрез четыре тысячи годов, даже до восстановления рода человеческого детьми и внучатами праотца Ноя».

Таковой народ, столь впрочем ведомый в просвещенных краях по лицу земному, столь знаменитый и иными многими своими изяществами, превосходнейшими пред всею иною древностию, всеконечно заслуживает присвоят себе без прекословия ту же самую древность. Да и не льзя, не нарушая справедливости, инако мыслить. Постараюся, сколько могу, ясно повествовать о всех правах его к тому, дошедших до моего сведения, дабы, по тщательном рассмотрении с помощию сугубого светильника, здравого смысла и беспристрастной критики, яко судей без предубеждения, следовательно праведных, могли мы изрещи утвердительно одобрение наше, или отвержение. Заключение мудрого Читателя, какое бы ни было, останется для меня непереносимым уже в каковое либо иное вышшее рассмотрение вновь. Не имею иного подвига, кроме сей истинны; словом, подчиняюся во всем твоему, Милостивый Государь! решению.

Хотя все пишемое мною является мне соответствующим с принятыми мнениями в училищах, паче же правилам церкви Христовой; но как удобно ополчить прибегающих ко мнимым оным [16] тонкостям развратных толков, то прошу ничего не издавать в свет из сочинений моих без предварительного рассмотрения с крайнею строгостию от некиих учителей Сорбонские Академии. Изражаяся в надлежащем свойственно до Китая, согласно с решениями знаменитейших ученых мужей государства сего, не долженствую удаляться в делаемых мною отношениях, ниже в объяснениях моих от дознаемого сонмом людей, всегдашнего достойных почтения, которые по предметам, занимающим их, имеют первое место между святилищами науке во Франции.

Может быть, что противу воли моей вырвутся у меня слова, не точно означающие какую либо вещь, темные, или двоесмысленные. Таковые разнообразные мои погрешности, сии просвещенные и строгие просмотрители да благоизволят отменить, объяснить найденные ими темноты и установить понятие о вещах, мало достойных благовестника Евангелия, которого единое намерение, даже и в том, что совсем постороннее главной его цели есть, дабы препрославить посредственно, или непосредственно всевышнее Существо, и который бы всеохотно желал преноситься с конца на конец вселенной, дабы служение Господу возмогло совершаться во всей возможной своей и достодолжной чистоте.

Полагался на благоволение, коим ты меня удостоиваешь, уверен я, что не будет тебе не угодно прошение, которое осмеливаюся здесь принести. Льщуся, что не вознебрежешь оным; не сомневаюсь также, что с угодностию поспешествовать [17] будешь успехам сочинения, могущего утвердить самую древнейшую, как и самую же полную историю, долженствующую проявиться под твоим покровительством ибо твои токмо веления вложили мне перо в руку.

Быв преисполнен сею надеждою, восхищаюся, что избрал ты меня вождем по стране, коея измерил уже я пространство. Истощу силы мои, старайся по меньшей мере облегчить несколько тягости такового для тебя пути и отвращение они него. Естьли посреди терния, коим усыпан, возмогу сорвать тебе несколько цветов: почту себя избыточно награжденным за все подъятые мною труды.

Прежде нежели начнем шествие наше, попусти, Милостивый Государь! напомнить тебе включенное мною в заглавии объяснение хронологические таблицы Императора 2. Читал уже ты в слове о древностях Китайских, что как ни далеко [18] восходит во глубину первобытных времен народ сей, но составление оного общежительное под Гоанг-Тием, истинным своим законодавцем, есть верная замета во времячислии, до которой достигнуть можно посредством круголетий, яко непрерывающейся цепи, от настоящего теперь года до шестьдесят первого, владения Государя сего, в точности соответствующего 2637 до воплощения Спасителя. Видел также в слове, образом послания изданном, что прежде Гоанг-Тиа государство Китайское, основанное Фу-Гием, имело по нем других обладателей, которые им управляли. Но число последних и продолжение их скипетродержавства не можно неоспоримо установить по правилам строгой критики; ибо не возможно же совершенно разгнать мраки, объемлющие первые столетия вновь возрожденного миробытия.

Не имев тогда иного на мысли, как только чтоб подать краткое и общее понятие об истинной древности Китайского народа, к показанию, что оный не есть коренный на местах, ниже состоит из выходцев древних Египтян, но происходит [19] прямою чертою от внучат Патриарха Ноя, между доказательствами, найденными мною удобовразумительными для каждого человека, положил я токмо такие, которые непосредственно и чувствительно доказывают вероятие главного моего предмета.

Хощешь ты от меня еще более нечто: вопрошаешь, нет ли доказательств и такого рода, которых бы к опровержению ничего основательного сказать было нечего, и которые бы заставляли всякого правомыслящего согласиться? Также угодно тебе, чтоб таковые доказательства изъяты были сокращенно, или по меньшей мере указательно на самые подлинники, неоспоримо верные.

Отвечаю... Суть таковые доказательства, и могу тебе доставить их; но как суть сами по себе скучны, требующие духа состязательного и утомляющего, ищущего удостоверить себя: то примыслил я предложить Читателю образом щадящим его внимание, то есть в чертежах, дабы яснее подпадали зрению. Устремя оное на таковые доказательства, явятся паче чувствуемы и влиют в умы светлость очевидности. Сверх того, так соединенные под одним ударом очей, составят как бы полное тело всего известного Китайцам о первобытном происхождении их, не пресекавшегося никогда, начиная первобытным же составлением своего общежительства: о всем том, что ведают касательно до веры и нравственности, наук и художеств; наконец до употребленного способа к научению одними других и к доставлению всего же оного потомству; способа, Китайцам особенно свойственного, коего всегда держалися и который столько же древен, как государство их. [20]

Представь себе, Милостивый Государь! что вникаем мы с тобою в Китайскую ученость, яко в лес непроходимый и мрачный, где между терния и колющихся кустарников долженствуем некогда находить пни, до половины истлевшие от ветхости, но на себе носящие признаки первейших столетий мироздания; долженствуем некогда находить и те сединами покрытые древеса, кои пощажены косою времен, кои тщетно покушалась низвергнуть секира, и по коим можем подразумевать число лет, протекших от первобытного их изницания (Возникновения. - OCR).

Остановимся при самом начале, и посмотрим, что сказывает нам сей род надписи на челе здания, представляющегося зраку нашему [смотри рисунок первый и объяснение оного]. Сие есть сокращение всего того, что увидим в продолжение трудного нашего путешествия: содержит показание первоначальных познаний первобытных жителей Китая, оставленных ими потомству, которые тоже самое преподавали на себе от рода в род, даже до наших дней.

Круг А, видимой тобою превыше всего на подобие венца, изображает священное имя Существа Всевышнего, имя духов небесных, душ человеков, наслаждающихся наградами за добродетели временной их жизни. Первое читается тако: Шанг-Ти, что значить в точности высочайший Господь; равнозначущие же имена оного суть Тиэн, сиречь небо; Лао-Тиэн, или ветхое небо; Гоанг-Тиэн, сиречь вышнее небо сверх того никоторые философы нарицают оное Ли, или коренное основание, необходимое, учиняющее все вещи, каковы суть; и Тайки, или первое основание. Словами Тайки, Гоанг-Тиэн, [21] Лао-Тиэн, Тиэн и Шанг-Ти, знаменуют тоже, что бы наши изражения: Истинна по существу, вышшая Премудрость, Разум вечный и непреложный, пребываяй во всем и везде, существующий сам в себе и сам собою, дающий всякому существу сведение и преизящество, естественное же каждому, и глубокость в познаниях их.

Читавший со вниманием книги древних Китайцев, и обмыслив тщательно присвояемое сему Существу под разными приведенными мною именами могущество и власть его, и по сличении всех мест в книгах их, упоминающих обе оном, найдет, что таковой вечный Разум, Шанг-Ти, Тиэн и проч. даровавший силою Ки, сиречь вдохновения своего всемогущего [Г] веществу Ин [Д] и Янк [Е] плодоносие, свойственное сему последнему, преходя из состояния покоя, или неключимости в движение, или работу, вводит во приятие попременно разных на себя образов, или преобращений, составляющих различные вещества во всех производимых природою единицах.

Находим подобно же, что сей самый вечный Разум, сей самый Шанг-Ти, Тиэн и прочее, дав Сан-Тсаиэм [Ж], сиречь трем деятелям в превосходстве, или трем силам произрастительным, которые суть небу [З], земле [И] и человеку [I] бытствование, способность каждому свойственную бытствовать, дал еще и силу и возможность пользоваться тем, подвергнув под законы общие, коим не могут не повиноваться.

Еще находим, что самый сей вечный Разум, самый сей Шанг-Ти, Тиэн и прочее, все видящий, [22] все знающий, везде сущий, казнит злых, награждает благих, удостоевает водворения с Собою в блаженстве вечном Шенов и Шенгов, сиречь добрых духов разных степеней и человеков добродетельных, егда изыдут из смертных своих вместилищ. Между последними дают место новейшие Китайцы, заблудившие от истинны учения основателей отечества их: Фу-Гиу, Шен-Нунгу, Гоанг-Тиу, Яоу, Шуну, Юу, Тшинг-Тангу, Овен-Уангу, Таи-Кунгу, Тшеу-Кунгу, Конфуцию и иным мудрым мужам добродетельные древности 3, не [23] разумея однако же оных наровне со Шанг-Тиэм, но уравнивая со Шенгами, то есть как бы любимцами всевышнего Существа, и в котором наслаждаются бессмертною славою, достодолжною достоинствам и доблестям их. [24]

Еще находим, что тот же самый вечный Разум, тот же самый Шанг-Ти, Тиэн и прочее, под названием Минга предустановляет непременными судьбами все могущее быть предуставлено. Слово Минг в переводе на язык наш значит провидение, или инако судьба. Выговаривая слово судьбу, не должно за одно разуметь со слепотствующим оным роком по необходимости, и который есть сем не что иное, как необходимость же. Минг древних Китайцев действует свободною волею и соизбранием, что делать: «все предвидит, повсюду простирается, дает царство некоему особому племени во благоденствие народов, низвергает с престолов недостойных занимать оный; или егда посажденные на нем уполнят меру злодеяний своих, или егда престанут содействовать званию, на которое возведены». Нет ниже одной книги у Китайцев некоторого известного рода, где бы не вмещалися правила таковые.

Напоследок находим же, что самый сей вечный Разум, самый сей Шанг-Ти, Тиэн и прочее, коему благоговели во все времена жертвоприношениями с особою музыкою, обрядами, единственно на сей токмо конец установленными, с начала на открытых полях, или вершинах гор, над Киаоями и Танами, сиречь на круглых кучах каменьев, или просто, на круглой же земляной насыпи.

Двойные забор из древесных ветвей и дерновый вал окружал Таны; во внутренности зрелися [25] вправо и лево два возвышения поменьше, на которых непосредственно после жертв в честь Тиэна, или Шанг-Тиа, приносили же жертвы Шенам и Шенгам, то есть вышшим духам всякого рода и добродетельным предкам.

Право жертвоприношения на Танах принадлежало токмо Самодержцу, яко исключительно пред всеми верховному жрецу народа. Шэн-Тиэны, толкователи, паче прочих читавшие учебные книги, большая часть писателей об отдаленнейшей древности, и сочинители примечаний на историю, единогласно утверждают, что обычай жертвовать единому Шенг-Тию на Танах, а Шенам и Шенгам на особенных олтарях по сторонам каждого Така, вне первые внутренние заграды, сиречь посреди двух оплотов, коими Таны обносилися, есть обычай, заведенный и употребляемый самим Фу-Гием, преданный от него потомкам от рода в род с теми же самыми обрядами, без сопримешения всякого иного богослужения, даже до династии Тшеуской исключительно.

Сии знаменитые писатели приобщают, что молитвословя и делая обеты Шанг-Тию, древние Императоры и подданные их разумели Шанг-Тиа всемогущим, властным исполнить всякое прошение; но покланяяся духам и предкам, требовали токмо от них единого за себя ходатайства пред Шанг-Тием. Они сего без сомнения возникла разность без изражений, означающих два сии рода жертве. «Молилися Шанг-Тию, извещали предков, свидетельствовали им покорность, совершали в честь их почтительные обряды». Такое различие ясно означает изражаемые оным вещи. [26]

При начатках монархии посвящали Киаои, воздвигали Тан на вершине холма, на первой высоте, или на горе ближайшей. Во время, когда Самодержец и деловые его особы, вошед внутрь сугубого оплота из древесных ветвей и дерна, как выше сказано, приносили жертвы: подданные стояли в почтительном и глубоком молчании вокруг Киао, или на покатости горы, где происходило таковое действие.

Говорю подданные, а не подданных несколько; ибо повиновавшиеся тогда Фу-Гию бывали все, или почти все соединенно при вожде своем. Не должны уважаться слухи великими названиями Императоров, или государства: названия, вымышленные в последовавшие за тем времена, наложенные первым Китайским Самодержцем, совокупно же и самому Китаю; одним к отличению человеков, имевших под властию своею человеков; другим в ознаменование земель, разработанных по повелениям первых, последних собственными руками. Первобытные Императоры были вожди и начальники единого токмо селения, которое составлялось не более, как из ста, или около того семейств, кои за одно, или два столетия пред тем, вышли от окрестностей Араратские горы и окоренили пребывание свое в близости Желтой реки, известной у Китайцев под именем Гоанг-Го.

Фу-Ги, основатель первого такового селения, собрав пожелавших повиноваться ему, сообщил им слышанное им из уст даровавших ему жизнь. Сказывал о Тэне старейшем, Шанг-Тие, о всевышнем Существе, всевидящем, присносущном, [27] наполняющем Собою неизмеримость свою. Объяснил, как понимает естество сего самого Тиэна, самого сего Шанг-Тиа, или Существа всевышнего, создавшего, содержащего всяческая, дающего приумножение, совершенство, возобновляя виды творений своих по разрушении, подобно же прежде Им преобразованных. А дабы не загладилися в памяти слова его о том, что случалось с предками их, примыслил знаки в малом весьма числе, самые простые, которые бы ради того точно удобнее могли быть незабвенны.

Повторяю, примыслил знаки в малом числе препростые: одного воззрения очей довольно, Милостивый Государь! к удостоверию тебя в том. Благоизволь найти в первой таблице изображения И, I, К. И, представляется целою чертою; I прерванною; обе же именуются Китайцами Леанг-И, сиречь два основательные правила. Из сих двух изображений, приемля их дважды с некоторою принаровкою одной с другою, Фу-Ги составил еще четыре знака взаимственные, прозванные Сеэ-Сианг; ими-то образуется знак К. Сеэ-Сианги суть четыре двоесловия, составляемые двенатцатью почерками.

Четырех таковых двоесловий и дванадесяти таковых же почерков, мало рассудилось основателю Китайского государства к объяснению всего оного, чему он научить хотел едва токмо ему покорившихся. Усугубил двоесловия, устроил число почерков: вышло осьмеричное число; произвело удвоение двоесловий и тридцать шесть почерков. Вот они чего возникли так нарицаемые Куаи, или восемь висящих знаков; висящих потому, что вывешиваются на местах, по коим более иных ходил народ. [28]

Восемь Куаев, или троесловий, тако изображалися взаимственно, как видеть можно под буквою М, в первой дске, обращенною четырьмя главными своими концами ко главным же странам вселенной: там совершенное зрится насопротив несовершенного, числа четкою против чисел нечеткою, небо противу земли, горы против вод, громы противу ветров. Далее четыре троесловия, составленные из чисел четкою, имеют между собою по равному числу почерков, как и четыре же троесловия, составленные из чисел нечеткою. Таковое-то было первое расположение Куаев; таков-то, вещают Китайские философы, был устрой непреложный вещества к произведению всяческих.

Сие изобретение, за многие прежде столетия пред Гермесом Трисмегистом вымышленное, существует даже до ныне, и есть не что иное, как токмо черты целые и ломанные, взаимно сцепляемые три с тремя; знаки чудесные, коих помощию изражавшися превыспренние истинны с резкостию и силою, нежели посредством слов.

Подобно как мы употребляем некоторые принятые знаки в розысках, самых запутанных, вычетах алгебры, сказаниях самых пространных и весьма длинных текстах: так-то помощию малого числа иных знаков изражаем мы изгибы голоса, даем услышать разные звуки музыкальных орудий, подражаем движениям медленным и поспешным, устройно и нестройно; можем описывать страсти, колеблющие и волнующие душу. Но дабы приводить в деятельность и удобно понимать таковые чудеса, предварительно надобно спознать тайны [29] искусства сего. Надобно научиться правилам и основаниям первоначальным, чтоб вразумителен нам был таковой род языка. Без сих предварительных познаний наияснейшие доказательства, самые точные и в наилучшем порядке вычеты, явятся нам нерешимыми загадками; явятся родом токмо препинания, поставляемого в нотах, коими вразумляются играющие на музыкальных орудиях, как им смягчать, или инако производить звуки.

Но и всякой вообще предмет познаний человеческих можно уподоблять театральным украшениям: дабы постигнуть и увидеть, тщетно удручаемы будут и умы и очи без помощи светильников.

Троесловия, правде подобно, при первобытном своем издании был род таинственного письмоводства, соразмерный понятию людей грубых и полудиких, только что образовавших общежитие. Такие письмена, или паче таинственные знаки, долженствовали казаться им легкими к выразумеванию и ко припряганию их истиннам физическим и нравственным, коим были научаемы; припрягание таковое не могло быть отвратительно умам непросвещенным, следовательно не могшим же действовать всеми силами своими совокупно в обмышлениях некоторой трудности. Надлежало сверх того, чтоб то и другое печатлелося в их памяти.

Положим на несколько мгновений, что присутствуем мы при первом наставлении Фу-Гия подданных его, после изобретения Куаев; мечтается мне, что слышу голос достопочтенного сего [30] законодавца, который держит восемь троесловий в руках, и тако вещает:

«Со времени, как избрали вы меня единогласно себе начальником, первою должностию моею принял научить вас знанию, паче всего иного нужному вам. С прискорбностию взираю, что уроки мои, толикократно преподаванные, почти заглаждаются в памяти вашей.

«Узлы, вязомые вами на верьвях для незабвения выучиваемого, не довольны к тому. Как могут служить оные к наставлению детей ваших? Как можете и вы сами помощию единых таковых узлов доставить познания ваши потомству? Надобно нечто яснее, порядочнее, общественнее; надобно иметь вам нечто такое, что бы неисходно было пред глазами вашими. Долго я о сем размышлял; обращало то на себя углубление мыслей моих. Небеса подали мне руку помощи, егда уже готовился отстать они предначинания моего, коего исполнение превышало мои силы.

«Пред недавными днями сидел я на берегу реки, узрел выходящего из водных недр чудного животного: не конь то был, не дракон, но тот и другой совокупно. Удивяся видению, долго не сводил очей моих: изумление мое по мере рассматривания внешности земноводного сего обитателя, доселе неизвестного, увеличивалось. Беспорядок в чешуях, покрывающих тело, судил я не произведением слепого случая. Усугубил внимание; разверзлася непостижимость ума моего; обрел столь давно и столь тщетно искомое мною: [31] хочу сказать, знаки, удобные изображать вещи, удобные освежать намять вашу, егда бываю отсутствен, или разлучить меня с вами смерть.

«Таковое искусство изображать мысленные вещи, подобно как и подпадающие чувствам, составляется осьмью троесловиями; каждое из двух токмо простых черт: целой и ломанной. Связал и сии троесловия взаимно, как видите на сем держимом рукою моею изображении... Потщуся объяснить вам их.

«Дар Небес роду человеческому, благодеяние крайнее, взыскует от нас наижарчайшую благодарность. И там начнем с сего же дня торжественно оную свидетельствовать».

Позволили мы себе употреблять подразумевания, то и можем полагать, что подданные Фу-Гия, услышав последние его слова, поверглися ниц на землю; ударяли челом, и беспрестанно повторяемыми восклицаниями, паче нежели вразумительными словесами, обнаруживали движения сердец; можем также полагать, что он, оставя их на несколько заниматься самими собою, наложил им молчание, и потом продолжал:

«Первая из осьми триграмм, поверх прочих, есть таинственное ознаменование тех же самых Небес, коим вы приносили теперь молитву. Берегитеся разуметь за едино с теми небесами, которые видят глаза ваши: первые зрятся токмо мысленными очами. Но что говорю я? слабое наше понятие не может себе представить каковы суть; [32] познаем ясно, но по произведениям токмо оных. Существуют по необходимости; сами собою, не имеют ни начала, ниже конца; ими всяческая настает, возрастает и усовершенствуется. Не забывайте четырех сих словес: Ивен, Генг, Ли, Тшенг; углубляйтеся об них размышлениями вашими. Всякой раз, егда первая сия триграмма, которую нарицаю Киен, или Небеса, подпадает взорам вашим, возводите ум даже до горьних Небес, коих сии суть токмо слабые подобия».

Простираться ли мне далее, Милостивый Государь! вещанием Фу Гия, и таким же точно слогом? Влагать ли мне в уста его, чтобы был он должен, или мог говорить о неисповедимом таинстве Святые Троицы? Времена, егда преподал он законы первобытным жителям той части земного круга, которую называем ныне Китаем, весьма близки от времен же всемирного потопа: следовательно не льзя ему было не ведать главную таковую важность исповедания веры предков своих. Известна же ли была ему, то чего же ради не возвестить ему нечто о том людям, коих принял на себя научать и просвещать? Инако, думаю, похитили бы мы существенное у святого закона Божия, необходимо единого потребного для человеков; ибо он един есть токмо истинный. Похитили бы мы у оного доводы предания, никогда непрерывавшегося, начиная от Адама до Ноя; от Ноя даже до законодавцев разных народов, населивших поверхность земную, естьли отречемся присвоять основателю Китайского государства знания по преданиям, коими всего наипаче поспешествуется блаженство общее, настоящее и грядущее. Но как бы то ни было, присвоим ему оные хотя по [33] снисхождению, буде находим затруднения поступить на то по здравому рассудку и справедливости. Посмотрим, как он с помощию своих триграмм вразумить мог человеков грубых, как мог научить их.

«Сей Киэн, мог он сказать, продолжая объяснение первые триграммы; сей Киэн, таинственный знак всевышшего Существа, изображает также нам самого Его под знатнейшими оного свойствами. Киэн есть единица, единый образ, составленный из трех прямых черт простых, совершенно равных между собою, различающихся токмо положениями одна от другой; почему и суть первая, вторая, третия. Первая не может быть второю и третиею, ниже та оною. Киэн по образу есть единица, но по триграмме есть существенная троица. Но сии три черты, хотя ясно различные взаимно, по существу есть единица, изображаемая в троице. И тако, взирая вы на состав сей из трех черт, понимайте целость нераздельную, единство, преставшее бы бытствовать, естьли бы могло быть разделено. Целость, словом, коея три черты, составляющие оную, имея совершенное между собою равенство, имеют же единую общую свою целость, кроме распоряжения, хранимого ими взаимно, и в котором зрятся; распоряжение, могущее быть именуемо первенство одной черты пред другою, или старейшинство не по естеству и по временам, но по разуму и проистечению одной от другой. Увидев первую черту прежде второй, вторую прежде третией, необходимо мышлю я прежде о первой, по том о второй, наконец о третией; распоряжение следовательно, установляющее между ими необходимо [34] разные отношения, сиречь отношения от первой ко второй, от второй к третьей, от первой и второй к третьей, от третьей и первой ко второй».

«Помощию такового, хотя слабого и далеко несовершенного таинственного ознаменования, старайтеся возыметь некоторое понятие о Существе всевышшем; возноситеся даже до Него, обмышляйте Его единство и тожество существа, самобытности и естества, как нераздельного, бесконечного, духовного, всемогущего, в троице же своей имеющего ипостаси, взаимно событствующие, взаимно соединенные, хотя ясно различаемые первою, второю и третиею ипостасиею; имеющие сношения неразделяемые одна от другой, разные и свойственные одной которой либо ипостаси частно».

«Понимайте: Существо вечное, нескончаемое, неделимое, духовное, всемогущее, бытствующее необходимо и само собою; сие покланяемое Существо, зная самого себя, следовательно производит и раждает Слово, и есть Отец. Совершенное дознание беспредельных совершенств своих есть Слово; сие необходимо и вечно проистекает от Божественного промысла Отца. Сие Слово есть Сын Его, равный Ему во всем. Отец разумеет Сына Словом своим, Сын Отца источником. Отец и Сын там разумеют себя вечно и необходимо, подобно же любятся; предмет общие их любви есть Святый Дух, происходящий от Отца и Сына чрез вдохновение, и есть равен Отцу и Сыну».

«Научаемое днесь мною вам непостижимо; довольно, егда веруете сему как истинне, открытой [35] праотцам нашим; истинне, которой научали же они раждаемых ими, и которой научился и я сам по преданию, от них же оставленному. Сия всевысочайшая истинна замыкает в себе другую, не меньше важную, но несравненно утешительнейшую для нас, то есть провозвещает нам Избавителя».

«Вторая из трех ипостась, или Лице второе, воплотился некогда в утробе непорочные Девы. Сын Предвечного вочеловечится, будет подобен нам, отяготит себя нашими нечестиями, смертию своею заслужит нам вечное наследие в небесах; коего за преслушание первобытных праотцев наших первейшего же веления Отца, мы лишены. Питайте тщательно таковую надежду во глубине сердец ваших; она поможет вам терпеливно сносить бедствия, коими наполнена временная ваша краткая жизнь. Учащайте беседовать между собою о сей утешительной истинне; печатлейте оную в умах чад ваших; завещавайте им то же самое для раждаемых ими в свое время, дабы и те тому же самому научали в роды и роды».

«Когда бы вы ни узрели триграммы сии, которые нарочно я вывесить велел на всех стогнах, останавливайтеся и размышляйте о Киэне; приводите тогда себе на мысль, что се есть таинственный знак Всевышнего, Вечного, который по существу, самобытию и естеству заключает в себе, три ипостаси, и что чрез заслуги вторые ипостаси своей примирит небеса с землею».

«Триграмму, прямо по отвесу под Киэном, называю Куэном: она-то да поминает вам мысль [36] сию; понеже, быв таинственным знаком земли, зрится отверзтою, как бы для приятия благотворного Примирителя и всех иных даров небес, без которых на земле нашей не водворялася бы никакая доблесть; но помощию оных производит всяческая в природе к удовлетворению нужд и удовольствий наших, известных уже, и коих еще не знаем употребления и не имеем еще понятия».

«Довольно, да и со излишеством, для первого урока; урока, важнейшего предвсеми, каковые от меня вам последуют впредь. Трудности, замыкающиеся в нем, да не обезохочивают вас, ниже отстращают. Часто я возобновлять буду сей урок. Что вы теперь не постигаете, то может быть вразумительно вам будет, слушая меня в третий, или четвертый раз. Также точно буду я вам объяснять понемногу прочие триграммы, и что оные таинственно знаменуют».

Можно, думаю, подразумевать, что основатель Китайского народа, начав объяснения триграмм изобретения своего, расположенных им, как явствует на втором рисунке, у сего приобщенном, изражался почти тако; ибо находим в триграмме из трех целых черт, зримых над всеми прочими, смысле, мною теперь предложенный. Древние писатели, толкуя ту же самую триграмму, присвояют Небесам, коих она есть таинственный знак, столь великую силу и столь высочайшие свойства, что не льзя мыслить инако, прочтя сочинения их со вниманием, какового требуют предварительные познания, ими подразумеваемые о всевышнем Существе и Его свойствах. [37] Сие описывая, верили, что открывают понятие о том, чего поставляют себя толкователями.

«Небеса [говорят Овен-Уанг и Тшеу-Кунг сын его, жившие около тысячи двух сот лет до рождества Христова; Конфуций чрез несколько столетий после, а по Конфуцие Лиэ-Тсеэ, Гоаи-Нан-Тсеэ, Кунг-Нган-Куэ, Ло-Пи, Тшеу-Лиэ-Ки, Лу-Сиэнг-Шан, и множество других древних и новейших писателей], Небеса под именем ли Тиэна, или под другими равного наименования словами, есть великая Единица. Сия великая Единица состоит из Троицы, Единство в Троице, Троица во Единстве, и так далее. Прежде Таи-Ки было Существо беспредельное; прежде Таи-Ки [так вещается здесь о Таи-Ки, первобытном источнике веществе] бытствовал Разум деятельный и неисчерпаемый, который ничем изобразить не можно, который не льзя никак именовать, который есть бесконечен во всяком смысле, который никак умножен быть не мог», и так далее. Бесчисленные бы иные нашел я ссылки, но не хощу бесполезно отягощать читателей. Наши проповедники веры, И-Кингисты 4, тщательно выбирали и помещали в сочинениях своих таковые подлинники. Любопытные найти оное могут между [38] рукописей книгохранилища Французского Короля; можно с ними справляться, с надлежащею однако же рассмотрительностию.

Не скрываю, что чистота первобытного сего Китайского учения о Божестве, искажена по том была великим числом новейших философов; и они-то, к нещастию, дали нагиб умствованию большей части народов около тысячи лет назад. Философы сии, единобожники по внутреннему своему убеждению, но безбожники по своим правилам, растеряли себя, можно сказать, в замешанных своих понятиях; вовлекли себя в лавиринф ложных рассуждений чрез ложные же толки, и внушение, еще того ложнее, в бездну, самими ими изрытую; низвергли обще с собою всех тех, кои избрали их вождями.

Старался объяснить предания праотцев, предания иносказательные, надменные сии философы все запутали, все обезобразили, всему дали иной вид. Древние вещали, что есть один Таи-Ки, или великое Начало; один Шанг-Ти, или верховный Господь; один Киэн, или вышшее Небо, которое силою своего Ки, или всемогущего вдохновения, образовало Сан-Тсаи, или три главные Деятеля, или возможности производительные и подвластные Ему, то есть прочие небеса, землю и человека. Чрез слово Сан-Тсаи разумели всемысленное и всеподпадающее чувствам; всякую силу и возможность, какая может бытствовать и которая ныне производит общее действие. Под первым Тсаиэм, то есть небом, полагали все надлежащее до небесной физики и метафизики, особенно же до астрономии, как [39] явствует в таблице, у сего предложенной, на дске третией с объяснением.

Вода, огнь, металлы, ветры, гром, дождь, лице земное и все естественные произращения, вообще и частно, относили ко второму Тсаию, сиречь земле. Смотри таблицу четвертую и объяснение оной.

Третий Тсаи относили к человеку; разумели его единою из видимых тварей, одаренною смыслом, могущею являть дела достойные хвалы, или хулы, наград, или казней, рассуждая по тому, в добродетелях ли, или пороках простираться будет. Были удостоверены и не преставали растверживать, что человек награждается, или казнится не только во временной жизни, но и по смерти; а чрез то заставляли заслуживать первое, избегать последнего. Всего наипаче прилежали толковать правила нравственные и разные обязанности человека во внешнем его поведении, в исправлении сердца его, в исполнении всего того, чем он и чему либо должен, как сын, так подданный, как домоначальник, как член общежития, и прочее. Смотри таблицу пятую и объяснение оной.

Желая кратко вытолковать чрез несколько таинственных знаков говоренное праотцами: Таи-Ки, или великое Начало, породило Леанг-Ини, или два начертания; сии два начертания породили Сеэ-Сианги, или четыре изображения; сии четыре изображения породили же Па-Куаи, или восемь триграмм, представляющих начатки, они коих произошли все вещества, и коими нет ничего необъясняемого в мире. [40]

Поставляя вразумительным умствование сие древних, дав оному, так сказать, состав, или тело, новейшие философы вымыслили Таи-Ки, или первый источник. [Смотри изображение под буквою О, в первой дске.] Сей Таи-Ки, говорят они, есть источник всякого вещества, и вещество же само по себе, содержащее два первоначальные основания: Ин и Янг, различающиеся разными красками: темная Янг, черная Ин. Острые концы на каждом, значат внутренние качества, общие обоим, которые дают Ину и Янгу способности производить все вещи чрез влияния разных степеней движения; от чего происходят разные же уравнения совершенства и несовершенства, высоты и низи, силы и слабости, сухости и сырости, и там далее. Внутреннее таковое качество вообще называем мы Ли.

Великое Начало, еще говорят они, Таи-Ки, заключенный от предвечности в веществе, во всякое время производил силою Лия, или Кия, не что иное, как воздух первородный Ина и Янга. Два сии начала, вещественные Ин и Янг, произвели небо и землю. После бесчисленного множества различных преобращений небо и земля произвели металлы, огнь, воду, леса и землю. От сих же пяти стихий произошло все дышущее и все вещественное образовалось. Далее, проявился на земле муж святый Фуги, которой своими триграммами все открыл, все истолковал... Так-то изражаются сии безбожники, защитники вещественности... Какая разность между учения их, учения же древних!

Последние исповедывали, что существует «предвечный Разум, провидение всевышнее, [41] беспредельная Премудрость, все видящая, везде сущая, все знающая и управляющая всем». Новейшие философы, паче же во времена Сунгов, к тому прибавили, что сей предвечный Разум, сия беспредельная Премудрость, сие Провидение всевышнее, не имеет ни разума, ниже знания, что бытствует в веществе; что действует влиянною в себя естественною силою, не ведая совсем, ниже желая ведать то, что делает: следовательно по таким дикообразным основаниям находили все в природе вещественным; все относили к веществу Лию, из единого состоящему вещества, такому же точно Таи-Кию, таким же точно Ину и Янгу.

Ежели бы новые такие философы меньше о себе думали, то конечно бы не отважилися толковать непонимаемое и что понимать не может человек слабым своим умом; осталися бы при предании праотческом, которое их вразумляло, что искони есть первое Начало, все произведшее; предание древнее уже, и во времена Овен-Уанга, сиречь за тысячу двести лет до воплощения Христова. Сей Государь так прекрасно о том изражает: Ивен, Генг, Ли, Тшенг [Смотри Рисунок 1. No 1]; сиречь: первое Начало, вышшее Небо, от коего получает все бытие свое, превращение, совершенство, исполнение жребия своего. Они бы подверглися самому тому же преданию, которое научает, что первое Начало по естеству своему есть Единица и Троица в одно и тоже время: истинна, сама собою, можно сказать, предпоставляющаяся глазам, по букве, или таинственному знаку, бывшему во употреблении в самые отдаленные столетия Китайского государства, коим изражалася действительная сила всевышнего [42] Существа; то есть, сие всемогущее вдохновение, двигающее всем, все оживотворяющее, всему дающее качества, приличествующие в особенности. Буква сия, или таинственный знак, известный в древности, есть Ки.

Что примечается в букве Ки? Единица и Троица: сиречь буква из двух частей: верхнее ее изображение состоит в трех чертах [Смотри Рисунок 1. No 2.], каждая черта порознь не имеет имени, не дает никакого смысла в язык Китайском; но приобщив вторую часть, которая есть великая И, или великая Единица [Смотри Рисунок 1. No 3.], имеет смысл, имеет имя, составляет букву Ки [Смотри Рисунок 1. No 4.]. Тако изображали оную древние.

В последовавшие столетия, чтоб дать яснее смысле буквы сей и учинить ее удобопонятнейшею, более изразительною и совершеннее, примыслили приложить к ней третию часть, или третию букву Ми, которая сама по себе значит срацинское пшено, сиречь пища, обычайнейшая человеков в тамошних климатах. И так букву Ми [Смотри Рисунок 1. No 5.] присоединили к главной букве таким образом [Смотри Рисунок 1. No 6], изражая оным, что великое Единство, которое по естеству есть и Троица же, единое имеет возможность производить потребное к пропитанию нашему. Вне Его и без Него нет ничего для нас.

Буква Ки, пишемая со времен Ганов, ныне одна в употреблении. Сию-то самую букву философы, современные Сунгам, помещали в средоточии кругов, обводимых один около другого в [43] равном расстоянии, и которые представляют два начала, происходные от первого главного Ина и Янга. Знаменование же их есть первобытный воздух, который по влиянной в него и свойственной ему одному силе, приводит в движение Ин и Янг, от чего и раждаются всякие вещества.

При некотором внимании буквы Ки, которую они токмо толковали, как уже сказано выше, могли бы заключать, что содержит в себе совсем инакий смысл, нежели под каким ее разумеют. Призналися бы искренно, что не постигая столь высокого учения, провозглашаемого им преданием, упорствуя же все объяснять, почерпнули в собственных своих примышлениях, отнюдь же не в книгах древних писателей; изложили самопроизвольно коренные начала, или основания; изъясняли оное также, выводили заключения, - противоречимые собственным их сердцем и здравым разумом; а от того неминуемо проистекли дикообразные сии коренные основания. Меньше бы имея гордыни, более праводушия, розыскивая истинну, не забыли бы ничего, предварительно ко вразумлению себя самих, и по том бы уже научали других. Рылися бы в древностях народа своего, углублялися бы в пишемом Кингами, читали бы со вниманием отрывки исторические Ку-Уэн. Справлялися бы с сочинениями мудрых мужей, и конечно бы сами себя уличили, что первобытные Китайцы верили великому Началу, существующему само по себе, разумному, премудрому, награждающему с милосердием, наказующему правосудно, раздающему по избраниям Империи, и подобно же отъемлющему оные; ниспосылающему блага и злы во исполнение непостижимых своих судеб; [44] словом, устроевающему все по хотению своему, уличили бы сами себя, что сие великое Начало наряжается разными теми именами, кои упомянуты мною выше, на пример Тиэн, или Небо. К тому иногда приобщают прилагательное, для различения с небом вещественным Лао-Тиэн, или ветхое небо, сиречь небо вечное; Гоанг-Тиэн, или небо верховный Господь; Сиэн-Тиэн, или небо предыдущее. Естьли же не всегда употреблялися таковые придатки, то из единой предосторожности, яко ненужное для читателей, довольно просвещенных.

Уличив себя они, повторяю, в рассуждении первые таковые истинны, не проронили бы другой, равной же важности; приметили бы, что два изражения, Тиэн-Гоанг и Гоанг-Тиэн, хотя пишемые одними и теми же буквами, но весьма различны в смыслах. Тиэн-Гоанг вымышлен во времена Тсинов, сиречь после Тшеуэв, для ознаменования триехнадесяти Государей, которые будто бы царствовали над вселенною по Пан-Куе; да и самого Пан-Куя не известно по чему подразумевали праотцем всего человеческого рода. Так приемля, Тиэн-Гоанг не иное что значит, как небесного Владыку: следовательно слово Тиэн не может же иного значить, кроме неба вещественного и видимого, или того, что обычайно именуется нами звездное небо. Сообразно сему изражаются тринадесять Владыки неба, Хе-Сан, Тиэн-Гоанг.

Слово Гоанг-Тиэн не тот имеет смысл. Тиэн, положенное после Гоанга, точно знаменует священное Небо; Небо, достойное всего нашего обожения; Небо, имеющее власть повелевать и [45] заставлять себе повиноваться; Небо, единым словом, значит Владыку и Обладателя. Во всех словарях языка Китайского, древних и новейших, слово Гоанг не имеет иного смысла.

И тако сей Гоанг-Тиэн, истинное первое Начало, есть то же самое, что и Шанг-Ти, коему во все времена приносилися жертвы. Еще из того следует, что сие Небо разумное, премудрое, праведное, благое, действующее в народах [как стоит в Шу-Кинге, глава Као-иао-му], и которое открывает им пять главных статей непреложного своего учения, сиречь взаимных должностей Государей и подданных, отцов и чад, супругов и супруг, старцев и юношей, друга к другу. Можно ли говорить, не повреждая совести? Можно ли думать, что небо вещественное преподает нам таковые правила поведения нашего? Можно ли утверждать на основании законном, что небу видимому и вещественному древние приносили жертвы на Танах, посреди оплота Киао, испрашивая каких либо милостей, или отвращения каких либо бедствий?

Выговорил уже я, и не страшуся еще повторить; ибо повторения сего рода служат к наибольшему вперению понятия об истинне. Жертвоприношения, о коих теперь упомянули, были совсем отменны от всяких иных жертвоприношений. Производил оные один токмо Самодержец торжественно за весь народ свой, особым и общественным богослужением, воздавая почести всевышнему Существу, каковые Ему токмо единому приличествуют. [46]

Правда, жертвоприношения сии предварялися и совоспоследуемы были иными жертвами в честь Генов и Шенгов; но таковые были жертвы нижшей степени. Не нужно было совершать их самому Государю; не всенародно воздавалися ими почести духам и добродетельным предкам.

Дабы познать столь важную истинну, новейшие философы могли восходить от рода в род, от династии в династию, даже до первобытных времен Китайской монархии; могли справляться с теми памятниками, о коих свидетельствуют классические Китайские книги; или которые явствуются рассеянно в старинных отрывках летописей. Таким бы образом легко обрели точное понятие о сем основателей государства сего, и по том более двух тысяч лет премудро царствовавших, в каком разуме приносилися ими жертвы в честь Шанг-Тию, Хенам и Шенгам; увидели бы разность, которую имели они между богослужением, и не обманулися бы после таковых сведений, в чем точно состояли предметы обожений их разных родов. Узнали бы сии новейшие философы, что со времен Фу-Гиа до Гоанг-Тия, как бы ни велико было междовремие, торжественные же жертвоприношения совершалися на Тане, в простом Киаое, из древесных ветвей, сиречь на каком либо возвышенном месте с оградою из древесных ветвей.

Прочли бы, что во времена Гоанг-Тия Китайский народ, знатно уже размножась, занимал страну соразмерно количеству человеков и их нуждам; что сие пространство земли разделили на области. Прочитали бы, что Гоанг-Ти, нашед себя спокойным [47] обладателем великого народа, обратил свои попечения к доставлению оного способами довлетворить нужды и выгоды жизни; примыслил большую часть необходимых ремесл, полезных и приятных, усовершенствуя изобретенные уже до него; издавал законы, учреждал судей, вводил обычаи и употребления, связуя каждого частного жителя с народом, учиняя, так сказать, нерешимыми узы общежития.

Прочитали бы внимательнее всего, что сей мудрый Законодавец установил обряд жертвоприношений торжественных в честь Шанг-Тию; назначил к тому четыре приметнейшие горы, по четырем же сторонам областей своих, дабы осталися навсегда местами освященными [Рисунок пятый и объяснение оного]. Гоанг-Ти, яко верховный Жрец, и представляющий собою целый народ, ежегодно оного именем, и для ниспослания милостей на весь же оный, отправлялся на одну из сказанных гор приносить торжественную жертву, и тогда же являть Государя пред лицом всего же своего народа; посещав селения, наведываться о нравах жителей, исправлять вкрадывающиеся со временами заблуждения, удерживать везде и во всем благоустройство. Таковое шествие Гоанг-Тия на которую либо из четырех гор, именовалося Сеэ-ио. Примеру его последовали все по нем бывшие Императоры, даже до поколения Тшеуского; те же хранимы были обряды, с тою же самою точностию всеми добрыми Китайскими Государями, когда позволяли то им обстоятельства.

Тшеуи прибавили нечто к древним обрядам, и пятую Ио, сиречь гору, почти по самой средине [48] государства: от сего времени качали именоваться жертвенные горы пятью Иоами. [Рисунок шестой, чертеж первый и объяснение.]

Не могу преодолеть желания и не положить пред глаза твои букву, или таинственный знак пяти сих гор. Вот оный [Смотри Рисунок 1 No 7]: состоит из четырех букв; каждая имеет свое особенное знаменование. Верхняя буква над тремя прочими, составляющая как бы корону над ними, значит гору: выговаривается Шанг [Смотри Рисунок 1 No 8]. Непосредственно под нею Иэн [Смотри Рисунок 1 No 9]: значит Слово. По обеим сторонам сей последней изображении двух животных, в показание стража и верности. Обе последние буквы выговариваются Киуэн, и пишутся тако: Киуэн [Смотри Рисунок 1 No 10.] и Кивене [Смотри Рисунок 1 No 11.]. Сии два Киуэна знаменуют оба равно пса.

Ио [Смотри Рисунок 1 No 12] значит гору, при подошве коей Слово между двух псов, яко таинственных знаков стража и верности. Можно ли натуральнее и так кратко сказать что либо? - «Слово к Шанг-Тию на горе Государем от народа, приносимые жертвы при подошве горы, руками первого; слово сие долженствует ненарушаемо храниться и исполняемо быть во всем с верностию, готовою на всякие опыты!»

Вместо буквы Ио обычайно пишут другую тако [Смотри Рисунок 1 No 13], не меньше изразительную, но не столь таинственную. Состоит в двух полных буквах, выговариваемых: Киэу, возвышение, пригорок, высокое место. Другая [49] произносится Шан, значит гору. И тако последняя Ио знаменует гору с жертвенником на вершине ее.

Упусти мне, Милостивый Государь! небольшое сие удаление от пишемого мною, да и не совсем бесполезное... Возвращаюсь к сказанию моему.

Жертвоприношения на горах в честь Небу, или Шанг-Тию, есть самый древний обычай в Китае: восходит даже до времен Законодавца монархии сея; обычай легкий в произведении своем сначала, ради причин, выше мною упомянутых; но по том сретил неудобства и затруднения, которые нужно было предотвратить. Построили города. Государь избрал один из них для пребывания своего: то и не льзя уже ему стало столь часто путешествовать к горам. Телесные немощи, престарелость, неустройства воздушные, трудные дороги, любовь покоя, внезапные дела, иногда и весьма важные, тысячу иных препятств, отводили от исполнения должности сей.

Двор где бы ни находился, надлежало по единожды в каждое из годовых времен Государю приносить торжественную жертву. При начатках монархии совершалося то в первуюнадесять луну на месте, именуемом Генг-Шан, в области Шан-Си, на Иое северном; в третию луну на Иое восточном; в пятую луну посещал он южную часть государства своего, и приносил жертву на южном Иое, так именуемом, как и северный Ио, Генг-Шан, пишемый токмо инакими буквами. Последняя гора, весьма высокая, в области [50] Гукуанг. В осьмую луну на Иое западном: гора сия называется Гоа-Шан, в области Шен-Си, самой западной в государстве. Сказать кратко, в которое бы время ни начинался год [годы не одинаково начиналися при первых Императорах], всякой раз две недели прежде после поворотов солнца и равноденствия, Государи не могли ни в чем ином упражняться, как токмо в приуготовлениях к таковым путешествиям. Две недели, употребляемые на то, было время, потерянное для нужд империи.

Скоро познали неудобство сие, и приступили со тщанием оное исправить. Неподалеку от Дворца избрано место, освящено вместо Юев на случай, когда не можно бывало путешествовать Государям к истинным Иоям. Воздвигли здание, представляющее Киао-Тан и храмину предков. Здесь-то сын Небес [Китайский Император] исправлял самую изящнейшую свою должность, сопряженную с его саном, то есть приносил жертву Шанг-Тию.

Здание сие под тремя разными династиями различно называлось: при Гиаях Ше-Хе; при Шангах Тшунг-У, при Тшеуях Минг-Танг.

Две буквы, Ше-Хе, могут так быть переведены: ...дом родов и столетий; буквы Тшу-У: дом возобновленной Минг-Танг: храм света.

Но так разумеются слова сии просто по знаменованию букве; в обширном же смысле я бы так изразился: Гиа Хе-Ше, храм, воздвигнутый [51] династиею Гиаэв в честь Творца веков и племен. Второй: Шанг-Тшунг-У, храм, возобновленный династиею Шанговою; ибо Шанги украсили оной и предуставили единственно на сие употребление. Сказал уже я, что здание сие служило вместо Киао-Тана и храмины предков; ибо прежде жертвоприношения Шанг-Тию собиралися в сию храмину, как бы уведомлять предков о предначинании своем и приуготовляться к оному чрез воздержание от всего оскверняющего человека. Туда же приходили и по совершении жертвы, благодарить предков за их ходатайство к Шанг-Тию, делая им благодарственное за то поклонение.

Под Гиаями и Шангами все сии обряды производилися в одном и том же храме, только в разных особых отделах. Таковых отделов, или храмин, было числом пять. [Смотри Рисунок шестой, чертеж первой и второй.]

Шангова поколения Государи, восходя на престол, не хотели, чтоб оставался пред глазами их Ше-Ше Гиаэва поколения; потому что сии последние там же воздавали почести прародителям своим особенным, от коих происходили. Тшеуи ради того же самого разорили Тшунг-У, и вместо одного храма, в коем жертвовали Шанг-Тию и воздавали почести предкам, построили два: Минг-Танг для первого; Тсинг-Миао, что толкуется храм чистоты, для последних. [Смотри чертеж третий сельмага рисунка.]

Не прогневайся, Милостивый Государь! что я здесь задержуся на несколько донесением тебе о [52] некотором моем примечании в рассуждении храма, воздвигнутого Тшеуями в честь Источника всякого Света. Буква Минг, именующая храм сей, составлена из двух букве: Ге, значит солнце, Юэ, значит луну. Двух сих светил небесных ничего нет в природе сияющее пред глазами человеков, то и разумеется само по себе, чтоб покланялися во храме сем Отцу светов. Буква Минг, соединенно, знаменует светило дневное и нощное.

Буква сия, сначала употребляемая в таинственном токмо смысле, которым означался храм, где приносилися жертвы единому Шанг-Тию, принята по том в простом смысле своем. Последовавшие династии восхотели превзойти над прежними династиями, как подобно же Тшеуи Шангов, Шанги Гиаэв. Вместо единого храма, посвященного Источнику всякого света, воздвигли два. Буква Минг, разделенная в сложении своем, послужила наименованием обоих сих храмов. Первый наречен Ге-Тан, сиречь храм Создателя солнца, или простее, храм солнца; вторые Юэ-Тан, то есть храм Создателя луны, или сокращенно, храм луны 5.

Такое проименование обоих сих храмов обратилось в повод ко множеству суеверий, совоспоследовавших одному за другим. Почести Тому, Кто посредством небесных телес взыскивает [53] благодеяниями человеков, мало по малу начали воздаваться самым сим небесным телам. Что прежде было предметом удивления, оное стало обожением. Но как то относится токмо к новейшим Китайцам, слово же мое к тебе, Милостивый Государь! не об них: не должен я забывать, что странствуем мы с тобою по древнему Китаю; не удалимся же от пути нашего, и по мере поступления далее, будем заниматься рассуждениями о том, что оставили назади у нас.

Обрели уже мы самый древнейший памятник на всем круге земном, или по крайней мере не знаем еще древнее. Хочу сказать, Триграммы Фугиэвы, каковыми изошли от руки его за три тысячи почти лет до рождества Христова.

Памятник, как бы о нем ни размышлять, единственен в роде своем, свойственный токмо Китайскому народу. Довольно ветхий же памятник, за тысячу двести лет до рождества Христова, Овен-Ованг предпринимал толковать. Толкование его, а после и сына его Тшеу-Кунга, дошли до времен Конфуциевых. Конфуций, глубоко обмышляя знаменования Триграмм самих по себе, и что о том вещает предание, что о том вещают два Государя, мною теперь упомянутые, сочинил некий род выполнения; в нем внесены точные слова Овен-Ованга и Тшеу-Кунга. По том Конфуций открывает собственное свое мнение. Сему-то сочинению дают первое место между Кингами, или священными книгами народа сего, под названием И-Кинг. И-Кинг знаменует коренные основания. Можно же нарицать оную [54] книгою премен, книгою сличений, книгою вечного прехождения от бездействия к движению, от движения к бездействию; книгою премен рода человеческого и развращения их, и так далее. Буква И все сие значит.

Ничто не мешает именовать оную и книгою судеб; ибо во времена еще Овен-Ованга Триграммы служили искусством гадания; да и не было уже то новое. В доказательство могу привести строки старинного отрывка от книги о воинском деле, помещаемом в сочинении под названием Лу-Тао: ...Овен-Ованг, восхотев отъехать на ловлю, прежде совопрошался с Куаями. ...Ловля твоя будет тебе удачна в той стороне, где находится Ован-Янг, отвечал ему Сеэ-Тиэн [имя гадатай по Куаям]; получишь нечто большее: не дракон то, ниже что либо подобное, не тигр, а еще того меньше медведь: пощастливится тебе встреча с мудрым мужем; он будет стяжанием твоим. Мудрый сей муж есть ниспосылаемый с неба наставник; исполнит он в тебе намерение свое, поставит тебя во главу третиего поколения Императоров... Обещаваешь ты мне нечто чудесное, сказал Ован-Ованг; но сбудется ли?... Без сомнения... Последует и с тобою подобное же, как некогда провозглашено было великому Юу посредством Куаэв же. Сеэ-Тшеу, предок мой, пророчествовал ему, что возцарствует он над великим государством советами и правилами премудрого Као-Яоа... так точно и исполнилось».

Из таких слов можно выводить два заключения: Куаи служили искусством гадания во дни [55] великого Юа, сиречь более, нежели за две тысячи двести лет до Христа; ибо за две тысячи двадцать четыре года прежде рождения Спасителя принял Шун в соцарственники Юа. Второе заключение, что бывали в те времена нарочно учреждаемые Прорицатели будущего. Кажется, что звание сие было наследственное в роде Сеэев, как звание Астрономов в родах Гиевом и Гоовом. Более тысячи лет после Сеэ-Тшеуа, исправлял оное Сеэ-Тиэн, потомок его, во дни Овен-Ованга. Место сие из древних сочинений любопытные находить могут в Ше-ки Сеэ-Ма-Тсиэновом, и во многих Канг-Киэнах, или исторических сокращениях.

Но как бы ни разуметь Куаи и книгу, оные объясняющую, сия книга была в самые первобытные времена истолкованием судеб; или учинилася таковою в новейшие времена, в которые учение по преданиям развратилось. Не здесь разбирать оное прилично. Куаи приемлю я токмо древним памятником; да и смею удостоверять, что нет его древнее по всему земному лицу из всех тех, которые могли человеки собрать после развалин первобытных народов, населивших землю по Потопе.

Все Китайские писатели, со тщанием учившись правилам И-Кинга, единогласно утверждают, что каждое поколение Императоров от Фугиа до Тше-Уа имело свой И-Кинг и особый образе толкования оного. Оставя все прочее, упоминают о трех главнейших, сиречь о Триграммах Фугиевых, о Гексаграммах Шен-Нунговых, объясненных Овен-Овангом и сыном его Тшу-Кунгом, дополненных Конфуцием. [56]

Во дни Фугиа книга коренных оснований состояла токмо во взаимных сличениях осьми Триграмм. [Смотри чертеж и распорядок оных в первом Рисунке.] Имея к научению человеков, предавшихся ему, мудрый сей основатель Китая, начал уроки свои Триграммою Киэн, положив ее во главу прочих. Триграмма сия состоит в трех полных чертах, совершенно равных между собою: есть таинственный знак всевышшего Существа. Всевышшему Существу относит он все бытствующее во вселенной. Киэну токмо, сиречь Силе, всегда действующей на небесах, долженствует всяческая бытием своим; Кианом токмо все начинается, возрастает, совершенствуется и выполняет жребий свой.

Первейшему И-Кингу, творению самого высокого слога, а притом и самого простого, налагают имя Лиэн-Шан, сиречь, как бы кто хотел сказать: взаимно смежные горы, означая чрез оное глубину замыкающегося в ней учения, и связь между всеми частыми необходимую сего учения.

По смерти Фугиа народ Китайский размножился; из отдаленных лесов и полей прибыли общежительствовать под законами. Соразмерно тому умножалися и нужды каждого. Даемое земным недром скоро оказалось недостаточным для всех вообще. Принуждены стали вымышлять способы учинять ее плодоноснейшею. К сему-то точно прилежит И-Эн-Ти, один из потомков Фугиа. Срывает каждое растение, какое бы где ни увидел, естественно изницающее; каждого отведывает вкус, испытывает различные каждого свойства. Странствует на [57] сей конец далеко по окрестностям. Обретает вредные здоровью, и старается оные истреблять. Другие опознает врачебными для болезней, установляет их употребление. По сему-то заслуживает он разумеем быть первым вымыслителем Врачебной науки. Между различными семянами, могущими питать человека; между различными плодами древесными и земными, приятными вкусу, избирает лучшие. В семянах отличает пять главных родов и ими обсеменяет нивы; древеса с лучшими плодами рассаживает близь жительских домов.

Как первое сие старание не совсем удовлетворило главные его предметы; опыты же многих лет доказали ему, что не довольно насаждать только древеса и вверять земле различные семяна, дабы размножилися; познал, что для каждого растения особый потребен присмотр. Начал применяться, как поспешествовать плоды каждого растения: успехи наградили труды его. Приметил, что должно различать времена и погоды, инаково с каждым растением обходиться, сообразоваться с кряжем земли... Примыслил плуги, Земледельство вообще и прочие сельские сделия.

Из благодарности подданными, за научение истинных способов доставлять себя пропитанием здоровым и обильным, прозван был по смерти своей Ше-Нунг. Таковой придаток приобщен к имени его И-Эн-Ти, и тако нарицается ныне И-Эн-Ти-Шен-Нунг-Хе, сиречь И-Эн-Ти, Земледелец, ниспосланный с небес. В пространном же смысле У-Эн-Ти, Земледелец, вдохновенный небесами в облегчение человеков. Слово, или буква Шен, прежде [58] буквы же Нунга, по правилам Китайской Грамматики не может быть. Имя существительное, а чистое прилагательное, и знаменует нечто Божественное, небесное, духовное, просвещенное духами, и тому подобное. Именовали бы его Нунг-Шен, ежели бы хотели означать под названием духа земледельства, или начальствующего над земледелием.

Примышление Шен-Нунга, как учинить землю плодоноснейшею; изобретения, как познавать свойства всякого кряжа земного; как познавать же свойства и силы различных растений, принял он достойным, чтоб преподать все оное потомству. Мало рассудилось ему изустных преданий, не возмогших бы сохраниться на долгое время: возжелал, дабы то оставалося чрез все времена и столетия. Прибегнул к Триграммам Фугиевым, которые одни служили тогда вместо писмян; но знаки сии нашед в малом весьма числе, да и объяснения, помощию их стесненные, ради множества вещей, кои надлежало ему изражать и толковать.

Усугубил Триграммы, помножил одни другими: вышло шестьдесят четыре Гексаграммы, или шестисловия. Оных-то помощию предприял открывать из таинств Естества все те, которые дошли до сведения его. [Смотри Рисунок девятой и объяснение.]

Шен-Нунг не начал, как Фуги, вещать о Небе, или всевышнем Существе; может быть не имея что либо к тому приобщить; может быть разумел то выше сил своих. Довольствовался же вещать о небе низшем, или вещественном; находить соответствие оного с землею, предоставя [59] изржаться о Небе высочайшем, когда приспеет время. Но как бы то ни было, Шестисловия его особенно клонятся к толкованию бываемого в Естестве, к открытию таинстве оного, како Естество действует нечувствительно; к показанию в подробностях главнейших произрастений и к доставлению средств возыметь лучшие.

За основание такового умствования своего взял Триграмму Куэн, и воздвигнул, так сказать, здание чрез Гексаграмму Пи. Триграмма Куэ знаменует землю, или паче главнейшее свойство земли, состоящее в способности плодоношения, по зависимости своей от Неба, необходимо содействующего ей в произрастениях всяческих.

Гексаграмма Пи в простом смысле значит запереть, сжать, укрыть; в смысле же иносказательном молчание и тому подобное.

Так начиная толковать Гексаграммы Шен-Нунговы, можно себе представить, что говорит он к поучаемым от него: «...Прежде, нежели земля что либо производила; прежде еще, нежели пришла в движение от внутренних своих пряностей, была как бы сжата; силы произрастительные были заперты в недре ее: ниже единая не исходила из нее. Однако же и не оставалася в праздности: трудилась в тишине; трудилась нечувствительно, но рачительно. Желающий познавать Естество и оного действия, да изберет ее образцом своим: должен углубляться в размышлениях, одумывать в молчании, трудиться без славолюбия, затворить все чувства свои пред всем [60] таковым, что может отвлечь его от предмета толикой важности»: и так далее.

Буква Пи, кажется, что все сие вещает. В целости своей значить заключить, запереть, скрыть, и тому подобное. Разделенно же на части, прежде всего становится отрицанием Пу; а сие отрицание над буквою Key знаменует уста. И так буква Пи вещает хотящим иметь успехи в науке Естества, что должны начинать неимением устен.

Нет моего намерения долго толковать здесь И-Кинг, но только подать понятие о древнем сем памятнике, поелику есть памятник. Остановлюсь; приобщу еще, что второй И-Кинг, присвояемый Шен-Нунгу, зовется Куи-Тсанг, сиречь как бы кто сказал, «Скрытая доблесть, доблесть вновь скрывающаяся, показавшаяся прежде, и исполнив, что, было ей должно». Такое название книги сей дано по намеканию; способы тайные, или скрытые, но рачительные, коими естество производить действия свои; но труды без превозношения однако же полезные, коими занимается муж мудрый, учася знать законы сего самого Естества.

Гоанг-Ти не сочинял И-Кинга подражательно Фу-Гию и Шее-Нангу. Как в его время Тсанг-Кие, один из его данников, или деловых особ [последнее паче правде подобно] вымыслил буквы, то сей Государь предпочел употребление новых таковых знаков чертам целым и ломаным, из коих состоят Триграммы и Гексаграммы, бывшие в употребления во времена предков его. Владычествуя безмятежно, на шестьдесят первом году [61] царствования своего, который соответствует две тысячи двести тридцать седьмому году до рождества Христова 6, к имея неприятелей извне страшных, не опасайся потерять Империю, побежденную им с толикими трудностями, все свои попечения обратил, дабы благо управлять народом. Издал новые законы, полнее прежних; учредил судей разных степеней наблюдать, дабы имели оные деятельность свою; довершил просвещение подданных; предписал им правила нравственные и благопристойность; установил казни и награды; вымыслил большую часть художеств полезных и приятных; усовершенствовал известные уже до того.

Восхотев преподать потомству напоминание толиких заведений, коих самые драгоценнейшие плоды собирать могло, великий сей Государь избрал посреди разумнейших своих придворных несколько особе с отменными дарованиями; препоручил им трудиться над сочинениями для общенародных архиве, которые бы сохранили навсегда память как минувших знатных происшествий, так и случившихся в его преславное царствование.

Повествуют, что Тсанг-Кие первый почтен был названием Историка в Китае. Есть ли оное так, то не мало чрез сие награжден стал изобретатель букв, который посвятил первые плоды [62] оного в славу Самодержца своего. Достойно превознесен Тсанг-Кие препоручением предать письму великие дела его, равно как и знания предательные о всем, до того бывшем.

Триграммы Фугиевы и Гексаграммы Шен-Нунговы составлялися двух только родов прямыми чертами: целыми и ломанными. Черты сии писали одни над другими; искусство было токмо в образе, как их сличать, находить взаимную соответственность и толковать.

Буквы Тсанг-Киэевы также составлены из черт, но не одних прямых, ниже числом тройным, или шестерным, да и расположением одна токмо под другою. Словом, черты всякого рода, числом могущие быть прибавлены и уменьшены, смотря по нужде, могут взаимно размещаться всеми возможными образами; могут составлять буквы простые, двойные, тройные, и так далее; могут быть знаками, представляющими тела, и знаками же таинственными вещей умственных, не подпадающих чувствам; подвержены под правила весьма немногие. Дабы дать им знаменование, какое кто хощет, полагают и их то вверху, то спуская вниз, то ставя по средине, то на правой, то на левой стороне, всячески, как будет кому нужно.

Сей способ сообщать мысли более общий, паче различен и удобен распростерться до бесконечности, предпочтен Триграммам и Гексаграммам. Приняли его легчайшим, следовательно и совмерным понятию обыкновенных человеков; приняли более [63] ясным, следовательно меньше подверженным двоемыслию и ложным толкам.

Империя тогда несравненно уже стала пространнее, нежели была прежде. Гоанг-Ти разделил ее на участки, или области; избрал мужей мудрых править оными под верховным своим начальством. Надлежало рассылать веления к сим правителям; надлежало в незапных случаях наставлять их, что делать должны; надлежало во многих обстоятельствах с крайнею поспешностию вразумлять их, как им поступать. Сверх того не всегда можно было, прерывая таковым правителям течение дел, вверенных им, путешествовать ко Двору Государя, дабы узнать изустно от него, что им бывает потребно. Иногда же и не безопасно случалось пересказывать что либо им чрез других: Государь же не мог присутствовать на всех местах и исполнять то собою, что может быть исполнено Наместниками его. И тако настала нужда уведомлять письменно. Гоанг-Ти употребил на сие новоизобретенные буквы. Долженствовали Мандарины и прочие чиновники научиться знать сии буквы, уметь читать веления и воли тех, от кого зависят и с чьими намерениями соображаться обязаны. Надлежало же и тем, кои не исправляют общественных должностей, но желают поступить на какое либо прибыточное место, или чин почтенный, учиться тому же, дабы заслужить желаемое знание и удержать оное, единожды получив.

Таковым образом употребление новых письмян скоро учинилося общим. Вознебрегли Триграммы и Гексаграммы, ради малой их пользы в течении [64] обычайной жизни человека; начали их разуметь предметом токмо любопытства, после же наукою трудною к преподаванию; а чрез несколько столетий таинством, искуством гадания, игрою сличений; напоследок всем, так, кто что хотел.

Учение, преподаванное первыми Государями монархии сей, замыкающееся в книге И-Кинг, нельзя стало инако толковать, как помощию токмо простых черт: списано оное, и новые буквы подали ловкость нечто к тому прибавлять в каждое царствование, по мере, как распространялись человеческие познания.

Первая сия книга, книга всеобщая, книга книг, как говорят Китайцы, ежедневно приобретая новейшую степень совершенства, увеличивалась новыми изобретениями в Науках и Художествах; восприяла новый вид, пременила имя; напоследок же разделена была на толикое число частей, колико содержала в себе различных предметов.

От такого разделения произошли первые книги Нравственные, Политические, надлежащие до Астрономии, Физики, Земледельства, науки Врачебной, Музыки, Чиноположении, Истории, и всех иных, коими просвещены стали Китайцы во времена, в которые весь прочий остаток земнородных погружался еще в самом мрачнейшем невежестве, и едва понимал, что есть Науки, есть Художества полезные и приятные.

Память о древнем И-Кинге не совсем истребилась, ниже вовсе истреблено употребление оной. [65] Естьли столь неоцененной памятник первобытных начатков монархии престал быть наукою для простолюдинов, но немудрым к обмышлению: продолжал я, продолжает занимать собою имевших и имеющих досуги. Яо и Шун имели И-Кинг наилучшим своим услаждением. Великий Ю паки восхотел восставить И-Кинг неким образом изображениями, начертанными на конце бессмертия достойного сочинения его о стоке вод. Сии изображения именуются Ло-Шу, как бы кто хотел сказать: книга о реке Ло, сочиненная и наименованная подражательно сочинению же Фу-Гиа, под названием Го-Фу, сиречь воды реки Го. [Смотри Рисунок десятой, и объяснение оного.]

Фу-Ги видел Го-Фу на теле коня дракона, изшедшего из недра реки Го: случай, давший ему повод составить свои Куаи, которые первоначальным его расположением, различными взаимосоответствиями, новыми присвоениями смыслов от рода в род более, и чрез толкования сих же самых Куаев произвели книгу, слывущую ныне И-Кинг.

Великий Ю подобно же видел Ло-Шу свой на хребте таинственной черепахи, вышедшей из реки Ло, и подобно же послужило то ему поводом сочинить книгу Учение Всеобщее, которую прозвали Гунг-Фан. До наших времен сохранился только отрывок древнего сего сочинения, и находится в четвертой части Шу-Кинга, угодно ли тебе, Милостивый Государь! ведать по меньшей мере вообще, что содержит сия книга, то прошу воззреть на состав костей человеческих, или на сочинение Иезуита; то [66] было проименованное от него перевод Шу-Кинга. Я называю перевод сей составом костей Шу-Кинга; ибо не опознаются уже в нем красоты ветхого сего памятника премудрости Китайцев; в состав костей иссохших всеконечно не опознается дородство человека в цвете лет его. Тщанием господина Дегиня, перевод же знаменитой сей книги несколько ближе подходит к подлиннику. Может быть и уподоблялся бы совершенно, когда бы ученый сей муж не имел вождями своими кроме Китайцев. Но как то ни есть, самый лучший из всех иных переводов Латинских и Французских 7.

Го-Ту и Ло-Шу, сличаемые вместе, говорят Китайцы, замыкают в себе приступы ко всему тому, что дано человечеству знать. Составляют одно и то же изображение попеременно. Видны на них числа естественные нечеткою и четкою, начиная от единства до десятка исключительно. [Смотри Рисунок первыйнадесять, чертеж первый.]

Числа нечеткою отделяются от числ четкою: сложенные вместе учиняют двадесять пять. Число небесное, числа четкою разделенно, и сложенные вместе, простираются до тридесяти, число земное. [Смотри Рисунок первыйнадесять, чертеж второй и третий.] [67]

Как Го-Ту и Ло-Шу замыкают в себе существенно все Куаи, и как научают одному и тому же самому под названиями и расположениями разными: то многие писатели думали, что такие два рода таинственных знаков были известны Фу-Гию, получившему их с небес для наставления человеков. Те же писатели приобщают, что Ло-Шу снова ниспослан с небес великому Юу, дабы возобновил учение и нравственность в человеках, коими начинали они небрещи. Как бы то ни было, два сии изображения суть, может быть, самые наидревнейшие памятники из всех иных по лицу земному, остающиеся до ныне в целости; ибо суть таковы точно, каковыми изошли из рук первых творцов своих. Не так мышлю я о Треугольнике, соединяющем их, яко вымышленном после. Можешь, Милостивый Государь, еще возвести взоры твои на Го-Ту и Ло-Шу; найдешь разность в частях, их составляющих, и в расположении чисел четкою и нечеткою. Го-Ту состоит из десяти частей; Фу-Ги избрал десяток последнею степенью щета своего; Ло-Шу имеет токмо девять частей; ибо великий Ю далее девяти не простирал перемычки в числениях своих. По тому же разделил государство на девять областей; велел вылить девять Тангов, или чаш, и на них вырезать географическое показание сих самых областей. Наставления его и народу имели девять же статей, названных вообще девятью правилами Гунг-Фана, или великого Образца и проч. Потребны многие листовые книги к вразумлению тебя, Милостивый Государь, что во всем оном находят Китайцы чудес; чего ради скажу токмо одно слово о содержании, толико скучном: Гунг-Фаны [68] сочинены сообразно Ло-Шу великим Юем, или инако, мудрыми мужами, жившими непосредственно во дни его преемников того же самого с ним поколения; могут почитаемы быть особенным И-Кингом династии Гиаевой, коей основатель великий Ю.

Династия Шангов, инако же Инов, коей родоначальник был Тшенг-Тшанг, за тысячу семь сот шестьдесят семь лет до рождества Христова, имела подобно же свой И-Кинг, и как бы И-Кинг особенный, который состоял в наставлениях мудрых мужей, Ии-На, Фу-Юэа и Тсу-Киа. Некоторые отрывки сего И-Кинга помещены в третьей части Шу-Кинга.

Около шести столетий после Тшенг-Танга, родился славный оный Овен-Уанг. Китайцы разумеют его самым искуснейшим и паче всех добродетельнейшим мужем времени своего. Был он владелец Тшеуский, небольшого удела в округе Си-Нган-Фу, в области Шен-Сиской. Великое почтение, которое имели к нему все самодержавные данники Императора, частию было причиною, что возвели его на верховнейший Государственный престол; однако же не он, но сын его У-Уанг именовал себя Императором и учинился родоначальником третьей династии, которая называется Тшеускою.

Добродетели и науки при Дворе Овен-Уанга процветали. Были Астрономы для наблюдения небесных тел и исправления календарей; были люди любомудрые, которые преподавали нравоучение и исправляли сердца. Между последними Лу-Я, [69] прозываемый Таи-Кунг, или, говоря по Европейски, великий Граф, без прекословия первое занимал место. Лу-Я и Овен-Уанг взялися толковать Фу-Гиев И-Кинг, сиречь Триграммы, превращенные в Гексаграммы Шен-Нунгом; начали наименованиями каждой Триграммы в особенности, и приступили по том к сочинению общего оных толкования; но не удалось им оное довершить. Наименование Триграмм было Тсеэ, сиречь содержание, а толкование вообще Тоан, сиречь раскрытие.

Овен-Уангом недоконченное довершил сын его Тшеу-Кунг, который не уступал отцу своему в способности и знании. Государь сей также сочинил изъяснение Гексаграммы Яо-Коа, или подражание. Такое прибавление к делу руке отческих слывет Яо-Тсеэ.

Миновало между тем несколько столетий, и никто не дерзал трудиться над И-Кингом. Конфуций принялся наконец за то, и сочинил книгу под именем Шанг-Гиа-Ги-Тсеэ, сиречь выполнение верха и низа, или инако, дополнение вышшего и низшего; ибо толковал и Гексаграммы и дополнения же на оные, сочиненные Овен-Уангом и Тшеу-Кунгом. В Шанг-Гиа-Ги-Тсеэ находят все существенное к сведению из И-Кинга; по крайней мере, какова книга сия ныне существует. Прочие же И-Кинги, Лиен-Шаны и Куи-Тсанги, сиречь объяснения Триграмм Фу-Гиевых и Гексаграмм Тшен-Нунговых, разнящийся с толкованиями же Овен-Уанга, Тшеу-Конга и Конфуциа, сожжены со всякими иными древними сочинениями Тсин-Ше-Гоанг-Тием. Можно думать, что [70] таковые древние объяснения паче клонилися научать человеков Божиему закону, нравоучению и политике, нежели Физике и тому подобным наукам, надлежащим до естества. Тсин-Ше, Гоанг-Ти страшился, дабы подобное учение не возродило в мыслях подданных его понятия о добродетельной древности, коея правила были молчащие; осуждали злодейства, коими нечестивый сей мучитель срамил себя на престоле. «Государь бесчеловечный, продолжают дополнители, о коих здесь слово, сберег И-Кинг Овен-Уангов и Тшеу-Кунгов, толкованный Конфуцием, ради того, что большей части Китайцев служил гаданием о грядущем жребии каждого». Из того заключают: «Терять напрасно время и труды, отыскивая И-Кинги Лиэн-Шана и Куи-Тсанга. Отрывки оных, могшие уцелеть после пожара, или писанные позднее, включены были в первопоявившиеся по созжении книг, когда дарована уже пощада ученым людям; позволено им стало сочинять книги. И-Кинг, остающийся ныне у нас, есть не инакой, как Тшеуской, почему и зовется Тшеу И.

Не было ни одного ученого мужа в превосходной степени, который бы не посвящал бдения и трудов своих, пиша о древнем И-Кинге. Одни таковые начертания рук их могут наполнить пространное книгохранилище; но из всех токмо Тсен-Тсеэ и Тшу-Ги, в коих господствует гадание и вещественности, ныне толкуются по школам общенародным. Хотя мало тебе нужно, Милостивый Государь, ведать обо ученых мужах разных столетий, которые толковали И-Кинг; однако же назову знатнейших, коим наипаче имоверствуют Китайцы, [71] также кои и в наши времяна отлично разумеются истинными любомудрцами, уважателями древнего учения. [Смотри таблицу вторуюнадесять и объяснение оной.]

Подобно же поступлю я и в рассуждении иных памятников, о которых предприял доносить тебе, дабы читающим мои строки послужило то ясностию сих самых моих строк. Узнают по меньшей мере, что почерпал я в самых чистых источниках; могут справедливо различать, что выбирал из самых знаменитейших сочинителей, и что выдавали за истинну некоторые наши Проповедники веры, основываясь на весьма малом числе сочинителей весьма низшей степени, снискавших даже и в отчизне своей сомнительную славу.

Остается к желанию, чтоб пишущие о Китае научилися предварительно лучше знать самих себя, и по том уже возвещать о других. Избежали бы двух равно порочных крайностей: клевет и чрезмерных похвал. Но таков есть обычай начинателей писать. Едва вступают в знание сие, то уже и разумеют себя проникшими в самую глубину таинств всяческих. Установляют, или присвояют системы, и стараются подпирать оные. Всякий Китайский сочинитель, каков бы ни был, для них изящен, только бы годился к защищению таковых их систем. Решат резко самые сомнительнейшие места, а притом и самые же существеннейшие; находят глупости в некоторых известных, которые однако же суть плоды глубокой политики; находят противоречия в том, что не в [72] силах толковать и понимать; находят чудесное в собственных своих вымыслах того ради токмо, что вымыслили они!

Но поступим далее, и рассмотрим другой памятник, нам представляющийся, сиречь Шу-Кинг. [Рисунок третийнадесять со объяснением.] Шу-Кинг может нарицаться памятником достопчтительным премудрости древних Китайцев. Без всякого противоречия по И-Кинге первое имеет место, и содержит бесценные памятники первобытных времен. Преизящное сочинение сие не бывало никогда сочинением совоспоследующим само по себе, а того еще меньше, история народа, как некоторые разумеют в Европе. Обманывается тот, кто думает находить в ней леточисленный порядок всех времен, чрез которые сочинялся Шу-Кинг; но есть простое собрание некоторых правил, как царствовать, и поведения человеческого, коих держалися Императоры, мужи мудрые, вельможи и чиновники искони.

Промежутки, да и самые ошибки леточисленные в таковом сочинении, не умаляют цены оного, ниже достоверности; потому что Шу-Кинг сочиняем был на тот только конец, чтоб вперить правила нравственные, полезные для поставленных водить человеков, а не извещать их о происшествиях, недающих существенных польз, соответственно предмету сей книги. Должно прилежать к тому, чтоб таковые правила находимы были в поведении древних Государей, приводимых в примере. Для Государей же не удивительно, что [73] упоминаются немногие таковые; ибо не все Государи могли быть образцами для своих преемников, или не имели в себе ничего такого, что бы могло послужить наукою потомству.

Все знаменитейшие толкователи Шу-Кинга в древности единогласно утверждают, что были завсегда неотлучно при особе Императора два мужа отличных достоинств, отличной премудрости, правоты, благонравия и учености. Должность их состояла, тщательно замечать слова и дела как самого Государя, так и других, относительно к нему. Долженствовали все оное записывать, свято наблюдая нагую истинну, безе иносказания, насильствования смысла и лести. Тако один записывал слова, другой же поступки. Были они особенные Дворские Историки. Первой именовался Историком левой стороны, и замечал дела; второй Историком правой стороны, и замечал слова. Из их-то написаний степенный придворный Историк, или Шай-Хе, почерпал состав всеобщей истории народа Китайского, приобщая к тому достойное памяти, случающееся по всему государству.

Как не все поступки и дела Императора без изъятия; как не все им говоримое заслуживало преподавания потомству, то и сии левой и правой Историки выбирали токмо такое, что могло обратиться в наставление. Из сего-то составился Шу-Кинг. Все оного места приурочены во времячислии годами, месяцами и днями.

Представь себе, Милостивый Государь! естьли бы кто либо из писателей принялся ныне [74] сочинить выписку из наших историй правил, по коим лучшие наши Короли первого, второго и третьего поколения владели Франциею, что они говаривали, что делывали ко влиянию в деловых своих особ усердия к должности их, всем же и каждому любовь к добродетели, повиновение к законам. К таковой бы выписке приобщили установление Духовенства на разных Соборах всего существенно нужного для благоустройства Церквей и для исправления нравов; упомянули бы о всех предложениях и увещаниях, происходивших от наших судей нашим же Государям; составился бы из того Шу-Кинг Франции.

Очевидно, что не нашлися бы в таковой книге ни обстоятельства в подробностях любопытных, ни порядок леточисленный совоспоследования наших Королей, ни приурочивания происшествий к годам, месяцам и дням, ниже иные статьи пера исторического; ибо таковое не долженствует иметь места в Шу-Кинге, яко вещи посторонние.

Шу-Кинг, переведенный на язык Татарский Императором, назван Тасан-И-Питге, сиречь Книга Правительства. Естьли бы Император переводчик, столь же сведущий Китайскую ученость, как наилучшие тамошние ученые мужи, разумел книгу сию историею, то конечно бы наименовал ее Су-Ту-Ру-Питге, или книгою историческою. Но сего не учинил, зная совершенно разность между истории и сочинения, замыкающего в себе несколько правил нравственных и несколько же из истории почерпнутых. В предсловии так изражается он: «...Пятьдесят восемь глав составляют Шу-Кинг, [75] и суть не что иное, как искреннее сказание о чувствованиях Императоров самой отдаленнейшей древности; о поведении их, соответственно сим чувствованиям, в рассуждении правительства человеками... Все учение преизящной сей книги может замыкаться в сих немногих словах: Кетерембу, Эму, Обу, Тулимба-Бе-Тшафа; сиречь: очищай, приводи все в единство, приемли во всем точную средину... Таковыми-то в самом деле правилами распоряжалися два Тия и три Уанга. Двумя Тиями должно здесь разуметь Яоа и Шуна; тремя же Уангами династии, сиречь великого Юа, родоначальника династии Гиаэвой; Тшенг-Танга, династии Шанговой; Овен-Уанга, Тшеуской. К последнему приобщают двух его сыновей: У-Анга и Тшеу-Уанга. Сих-то Императоров особенно предлагают Государям своим образцами к подражанию. Писатели Китайские упоминают и об иных, но токмо разумея их несколько оным уподоблявшимися».

Дабы еще больше удостовериться, что Шу-Кинг не есть книга историческая, должно обратить внимание на предмет ее, на образ, как сочинена. Предмет ее есть наставление Государей и деловых особ. Образ сочинения показует разные пути для тех и других. Сии пути:

1. «Тиэны, как-то Яо-Тиэн и Шун-Тиэн. Слово Тиэн объясняют лучшие толкователи: неповреждаемый, немогущий премениться, завсегда таковой, как долженствует; добродетель, премудрость, истинна, правосудие, все свойственное здравому разуму. Наставления Государей к [76] подданным; веления их к ним долженствуют быть таковыми, и таковые точно преподавалися Яоэм и Шуном».

2. «Мо-И. Те же толкователи изражают слово Мо: Совещания и рассуждения у Государя с деловыми, ко изысканию врачевства сообразно с обстоятельствами, для болезней Государственных; для пресечения всего вредного, вкравшегося в оное, для обретения деятельных способов, дабы наблюдалися законы, и прочая». Таковы суть Та-Ю-Мо, И-Тси-Мо, и прочая.

3. «Гиуны. Слово Гиун значит всякое уведомление к месту и к стате. Всякое представление к Государю от вельможей, на коих возложены части правительства народного, во всяком случае, как им поступать, установляя что либо, или отменяя, награждая ли кого, или наказуя; словом, всякое почтительное напоминание Государю, в рассуждении собственных его должностей., и в рассуждении того, чтоб не ослабевал он в добродетелях». Так точно изъяснялся мудрый И-Ин в главе И-Гиун, и тому подобные.

4. «Каои. Что долженствует делать Государь при обнародывании нового закона; нового какового либо повеления, нового учреждения; о осведомлениях народа же о том, что он за полезное приемлет прибавить, или убавить в образе правительства, и тому подобное, как читаем во главах: Тшунг-Го, Эи-Као, Та-Као, Шао-Као и Тсиэу-Као» и прочая. [77]

5. «Хей. Когда Государь, или деловцы его именем, или по его воле рассылают веления к Полководцам и воинским чиновникам, отряженным противу неприятелей, или для укрощения мятежников, или для какого либо иного воинского поиска. Слова, полагаемые в таковые веления Государя, или деловцев, именуются Хе в Шу-Кинге, как то в главах Кан, Тонг, Таи, Пи и Тсиэн. Пишемое в них надлежит до ратных людей; для чего и называются главы сии Танг-Хе, Таи-Хе» и прочая.

6. «Минги. Указы и наставления всякого рода, коих предмет есть благо общее всего народа, или оного части, коих нарушение учиняет виновными противу Государя и в оскорблении его. Такие указы и наставления от него ли идут, или от деловцев, коим поручены части самодержавной власти его, сие доказывают главы, где упоминается о мудрых Государственных деловцах Фу-Юэ и Овен-Геэ».

Вот, Милостивый Государь, краткое, но самое верное сказание о Шу-Кинге Китайцев. Таковы суть главнейшие книги сей составы. Подводя все оные под единый удар очей, сам ты признаешься, что не может разуметься книгою историческою. Сам ты выведешь из того заключение, что искони писана была особенными, так сказать, уделами, в которых бы помещать главные правила нравоучения и политики двух Тиэв и трех Уангов: Яоа, Шуна и родоначальников трех первых династий, с присовокуплением иных трех Императоров, уподоблявшихся им. [78]

Преизящная книга сия искони состояла во сте главах. Конфуций уполовинил число, выпустив несоответственное нравам своего времени, и не весьма достойное занимать Государей и деловцев их. Льзя верить, что между выпущенным находилось многое такое, хотя не весьма важное само по себе, но связующееся с некоторыми происшествиями, которые бы могли осведомить нас о первобытных веках Китайской монархии.

Во дни Конфуция историю Китайскую имел у себя каждый; была она тогда еще во всей своей целости: не проронено в ней ни единое происшествие. Сей знаменитый Философ не мог предвидеть трудностей, каковые произведены быть могут неумеренно строгими ценителями книг, чужестранными и самыми Китайцами со временем полуучеными противу всего того, чего не находили они в Шу-Кинге. Шу-Кинг существует даже и до ныне почти без повреждения, каковым вышед на свет, возникнув из пепла при Овен-Тие, Императоре Ганского поколения, с довольным пространством сочиненный из слов престарелого Фу-Шенга, которую имел я честь препроводить к тебе, два уже, или три тому года. Не имея же, что прибавить к донесенному мною тогда тебе 8, приведу только на память, что Шу-Кингом же нарицается Шанг-Шу, или книга высочайшая; потому что вещает о временах отдаленных; что помещена в комнатном книгохранилище Императоров, и служит наилучшим оного украшением. [79] Тсаи-Тшен, ученик Тшу-Гиев, которого толкование Шу-Кинга в крайнем почтении, и по нем еще некоторые первой учености мужи зовут книгу сию Пи-Кинг, или книга стенная; ибо нашли ее закладенную в стен при Император У-Тие, и для различения также от той, которая составилась пишущими под сказанием Фу-Шенга.

Куанг-Уанг, владетель области Лу, потомок Конфуциев, строя вновь дом сего предка своего, нашел между развалин старинной каменной стены книгу Шу-Кинг. Сия-то книга по сличении со списками с нее, имевшимися уже у ученых, послужила к подтверждению, что престарелый Фу-Шенг сказывал праведно и во всем сходственно с найденным Шу-Кингом.

Продолжаем же неослабно, и со вниманием будем рассматривать сретаемое нами. Таковой истлевший почти от ветхости древесный стебль, который восхотели учинить вновь процветшим, посредством обряда народного над иссохшими уже его ветвями; обряда, именуемого у Китайцев Тшеу-Ли, который производился довольно в отдаленных временах Тшеу-Кунгом, У-Уангом, родоначальником третьей династии, за тысячу двести лет прежде Христианского леточисления.

Тшеу-Ли имеет место непосредственное по Шу-Кинг; потому что сохранился до нашего века почти таковым, как вышел от пера Тшеу-Кунгова, и было свойственное династии Тшеуской чиноположение самое почтеннейшее у Китайцев, ради великих мужей, живших под сею династиею, [80] особенно же Конфуция, преподавшего учения древних Китайцев во всей чистоте своей.

Из первых попечений У-Уанга 9 после, как завоевал он империею, было учреждение обрядов музыки. Брату его Тшеу-Кунгу, меньше его испытанному в искусстве убийственном войны, но превосходившему его ученостию, подражателю кротких добродетелей мудрого отца их обоих, Овен-Уанга, в правлении государственных дел и порядке чиноположений. Сочинил Обрядник, разделил на шесть частей, по числу степеней Мандаринов, учрежденных же им облегчать труды Государя под бременем царствования его.

В первую Часть вошли Тиен-Коан-Тшунг-Тсе, то есть почтенные председатели надлежащего до Неба. Должность их состояла относительно ко всему бываемому при жертвоприношениях и почестях, которые были различны: Небу, Духам и Предкам; в установлении времени, речей и всего бываемого при таковых действиях, смотря по обстоятельствам. В предписании, что наблюдать должно, когда сын Неба (Император) выслушивает допускаемых к нему данников его и Послов чужестранных; что наблюдать должно на общенародных пиршествах и сетованиях. Те же самые первой степени Мандарины долженствовали иметь в ведомстве своем все относительное к Императору, все распоряжения во внутренности чертогов его. Наконец, под их властию вся музыка в государстве; им же вверено воспитание сыновей Императора и вельможей. [81]

Мандарины второй степени именовалися Ти-Коан-Сее-Ту, сиречь Чиновники полновластные дел, надлежащих до земли: горы, реки, леса, рощи, поля, сады, доходы Императора, наложение податей, мены земных произращений и продажи; словом, все нужное для жизни человеческой зависело от них.

Третьей степени Мандарины Тшун-Коан-Тсунг-Пе; Мандарины вешние долженствовали надзирать над поведением, имуществом и принадлежащими особами Государю по крови.

Четвертой степени Мандарины ведали военные дела. Составляли сию степень Гиа-Коан-Сее-Ма, что толкуется: летние Мандарины, снабдевающие войско Полководцами. В ведомстве их оружие, военные и съестные запасы, и тому подобное.

Степени пятой удерживают общественный порядок народа, судят преступников, и за все противное законам наказывают; именуются же Тсиеу-Коми-Сее-Као, или осенние Мандарины.

Мандарины шестой степени начальствовали над общенародными зданиями и работами, и называлися Тунг-Коан-Сее-Кунг, или зимние Мандарины, учрежденные наполнять упразднившееся и прочее.

Словом, шесть таковых степеней главнейшего правительства Чиновники, председавшие в толиких же судилищах, все, что было наблюдаемо во времена Тшеу-Конга и прочих Императоров Тшеуской [82] династии, суть самое то, что ныне шесть великих Государственных судилище, и что нарицается Тшеу-Ли. Можно сказать, что сии учреждения древнее еще Тшеуской династии; потому что тогда выбраны токмо были на установлений народных первобытных времен, особенно же в княжестве Тшеуском, коим Государи сего поколения владели наследственно. По сличениям оных с таковыми же древних Египтян, должно искать сходства между обоих народов. Розыск, коим просветившися, узнаем, чему верить; по крайней мере будем в состоянии выводить, происшел ли один от другого, или нет. Египтяне ли дали Китайцам обычаи, нравы, пляски, музыку, обряды и все надлежащее до Политики? Мог бы я трудящимся в том подать помощь снабдением их всем, что достигло до времен наших от древней Китайской Географии; предположил бы взорам их образы одежд, головных уборов, нужнейших орудий и снастей, которые употребялися в чиноположениях духовных и гражданских, под тремя первыми династиями, до которых пламя, воспаленное Тсин-Ше-Гоанг-Тием, не простерлось. Существуют еще, хотя частию, но в целости в сочинениях собиравших всякого рода отрывки, пощаженные едкостию времен, в книгах Конфуция и учеников его и других, вещающих о древностях достоверно. Великое множество таковых пособий для предприемлющего воздвигнуть, так сказать, особенное некое здание. Предоставляю тем, которые будут писать после меня по охоте и при досугах собирать все таковые пособия и оными воспользоваться. Возвращаюся к Тшеу-Лию. Неоцененная сия часть достопочтенной древности [83] подобно с прочими таковыми же осуждена была на сожжение. Но как замыкавшиеся в ней обычаи отменены были разными Государями, которые поделили между собою Империи во время вступления на престоле Тсина, то и гонение на сказанную сию часть меньше было строго, нежели на книги нравоучительные и исторические; почему и найдены в свое время почти неповредившимися.

Почти неповредившимися найдены, говорю я; ибо шестая части сей часть Тунг-Коан-Сее-Кунг, которая вещает о зданиях и работах общенародных, должностях председательствовавших в сем роде служения отечеству, потеряна. Тогдашние ученые почерпнули в Као-Кунг-Ки, чем бы заменить сию утрату. При Императорах Сунгского поколения едва не восстановлен был Тшеу-Ли. Ученые, весьма став уважаемы в течении Сунговой династии, всячески старалися о том, и не единожды настояли; но Государственные деловцы и самые мудрые между политиками, с твердостию противилися тому. Но дабы не раздражить совершенно собора мужей, страшного в те времена, последовало исключительное позволение соображаться в судилищах и школах с обрядником Тшеу-Кунга, сиречь в рассуждении того, как поступать имеющим в ведомстве своем судилища и школы, между собою и в рассуждении того еще, что может быть нужно, когда производятся в чины требователи оных.

Обрядник Императоров и великих Государственных чиновников, начиная со времен Ганского поколения, есть особая книга, под названием [84] Ли-Ки, то есть Записки чиноположении. Не сопричисляется к Кингам, или Священному Китайскому Писанию; ибо и сам Конфуций не таковым оные выдал, да и после многое в них прибавлено и выпущено по разным обстоятельствам. Именуется Ки, или Записки; ибо сочинены из слышанного от Конфуция и его учеников; однако же содержат самые старинные обряды. Премена оных и введение вновь, показуются с крайнею точностию, подобно как и все иные классические сочинения иод названием Кингов.

Два рода Ли-Киев: первый слывет Та-Таи-Ли-Ки, сиречь Чиновник древнего Таия; второй Сиао-Таи-Ли-Ки, или Чиновник младшего Таия. Таи, или Таи-Те, есть имя человека ученого, рывшегося в книгохранилищах во времена Ганского поколения Государей, дабы заменить утрату книг, коих отыскание поручено ему было. Выбрав он из древних рукописей надлежащее до чиноположений и музыки, сочинил книгу и наименовал Ли-Ки; разделил на сто двадцать пять глав, включив в оные главнейшие обычаи от самой отдаленнейшей древности до поколения Тшеуского. Сколь ни желали Императоры Ганского поколения Обрядник таковой учинить современным и своей династии, но не могли в том совершенно успеть. Миновало довольное число лет, и ничего положительного в рассуждении того не принято, а только при случаях соображалися оному Чиновники, определяемые от Двора. В удовольствие, елико было можно, любителей древности сокращен Обрядник Таи-Теев, и внесены в оной те старинные чиноположения, которые могли согласоваться [85] с настоящими нравами. Таи-Шенг, сын старейшего брата Таи-Тея, долженствовал исполнить сие. Взял в помощь к себе первые степени учености мужей тогдашних, и совокупными силами трудились в том, чего требовали от него. Сочинение Таи-Теево стеснилось в осьмидесяти осьми токмо главах. Новый Ли-Ки прозван Сиао-Таи-Ли-Ки; но и еще представился пространен. Государственные деловцы и придворные люди примыслили, что мелочи прежних чиноположений, уже отмененных, не долженствовали входить в сочинение, которое рассуждено сопричислить к классическим, и которому надлежало быть законом. Просили Государя, и последовало веление всем судилищам, ученым и иным, обще трудиться в установлении навсегда Обрядника, по коему бы поступать было можно без неудобстве; наипаче же держаться того, чтоб предписываемое оным употреблялося уже в Империи.

Судилищи повиновались с ревностию, истощали труды с успехом. Выбрали из сочинений Таи-Теева и Таи-Шенгова приличнейшее, составили Обрядник, наложили оному имя Ли-Ки, или Записки чиноположительные. Глав числом вышло сорок шесть. Таковой Ли-Ки есть тот самый, который существует ныне, кроме трех глав, приобщенных после для учинения книги полнее. Достоверности удостоевают его уважения, равного противу Та-Гио и Тшунг-Юнга Конфуциева, и полагается на конце Кингов.

В разные после по том времена издаваемы были новые толкования и дополнения Ли-Киа; лучшими [86] же почитаются Тшен-Гоаово, которой жил под династиею Ивеновою. Толкований ясные, окрестненные и надежные во всем надлежащем до почтенной древности. Хощеши ли ты, Милостивой Государь, ведать и о других знатнейших описывателях обрядов и чиноположений, воззри на Таблицу четвертуюнадесять, и прочти положенные на ней строки.

Да не обезохочиваемся впрочем, и будем смело продолжать путешествие наше; паче же да не забызаем, что тем занимаемся мы для собственного нашего наставления: без труда ничего не приобретается. И тако возвратимся к Ше-Кингу.

Довольно заметить здесь особеннее всего драгоценный сей остаток Китайской древности. [Смотри Таблицу пятуюнадесять с объяснением.]

Ше-Кинг, книга классическая в стихах; в стихах, а не стихами: ибо состоит в собрании наилучших произведений Пиитов, принятые народом сим за памятник премудрости праотцев, и яко свидетельство искреннее первобытные простоты нравов и обычаев.

Стихи четырех родов:

Рода первого слывут Куэ-Фунг, или нравы царств: суть песни различных содержаний.

Прежде, нежели войдем в подробности об них, прошу тебя припомнить, что Тшеуи, восходя на Императорский престол, давали уделы [87] знатнейшим Князям крови своей, и также крови Государей и поколения Шангова: поколения, ими низверженного, и коих место заступили они; давали уделы же мужам мудрым, коих вспомсществовалися вежеством и советами; прославившимся на войне, коих подвигам разумели себя должными благодарностию. Такие уделы состояли в поместьях и княжествах.

Княжества и поместья сии подчинялися Тию, или Верховному Самодержцу Империи. Исполняли они его веления, являлися в назначаемые времена ко Двору свидетельствовать ему подданство, ответствовать за поведение свое, и внимать его наставления. Каждый сверх того долженствовал привозить с собою лучшие новые песни, паче иных поемые в их княжествах, или поместьях; подносилися Сыну Небес; Сын Небес сдавал их главному начальнику над музыкою и иным чиновникам, коим вверено воспитание сына его, наследника Государственного. Чиновники прочтя и рассмотрев со вниманием, приобщают от себя дополнения и заметы; судят о доброте, или развращении нравов по странам, где поются сии песни; доносят Императору, ожидают веления его. Император подобно же рассматривает и рассуждаешь в полном заседании Совета при Государственном наследнике. Предписывает сочинить несколько строф, которые бы содержали смыслы песней сих в сокращении, хваля их, или пороча, как заслуживают. Такие дополняй приобщены, или особо бывали петы нарядным делом во время, когда Сын Неба допускал до себя данников своих. [88]

Пред тем, как ему возвратиться во внутренные чертоги, исходили из уст его со степенностию, приличною сану его, важные советы Князям и Помещикам; увещавал, дабы не ослабевали благо править подвластными себе, в случае, ежели по песням судил уже он о благонравии их. Инако же, дабы сами себя исправили, и потом подвластных им; ибо явствует по общенародным их песням вкус и наклонности, не соответствующие непреложным законам и нравоучению

Вот, Милостивый Государь! каковы были Куэ-Фунги, остатки их, до нас дошедшие, составляют первую часть Ше-Кинга, не что иное, как токмо народные песни, или точнее сказать, песни уличные; однако же служили основанием Феодального правительства под династиею Тшеускою.

Судящие вещи по наружности, знающие древность по сочинениям новейших писателей некоей известной степени, и те, которые порочат, или презирают несоответственное собственным их понятиям, тому, что сами они видали, или каковыми им собственно кажутся предметы; оные напоследок, кои бессильны постигнуть в существе конец намерения читаемого, видимого и слышимого ими, без сомнения смеяться будут, что древние законодавцы Монархии, столь преславной, почитали опорами законодательства уличные песни. Но кому известен Омир, кому известны нравы Израильтян; Философы не по названию токмо: не воссмеются всеконечно обычаю, кажущемуся чудным во столетиях, близких к нам. Найдут в том достойное [89] удивлению их, почерпнут правила для себя самих в таковых остатках первобытные простоты нравов.

Скажу больше. Уверен я, что не посмешища достойным представится и тебе, когда донесу: ...И ныне даже во Франции можно судить о нравах, способностях, вкусе и качествах сердец жителей разных наших областей по песням, предпочтительно поемым чернью.

Остановлюсь на минуту, и расширю несколько мысль мою; испытаю сил развернуть ее.

Полагаю, что шутливость и веселый дух соотечников наших превратился в степенность Китайцев; или, что будет то же самое, что жители Франции из весельчаков и резвых учинилися задумчивы и сановиты, как Китайцы... Невозможности в том не вижу. Человеки суть таковы, каковыми стали не сами собою, а от тех, кто их вожди. Верю, что с твердостию и терпением льзя их преобразить всячески. Так подразумевая, наполнившись правилами Ше-Кинга, входя в разум книги сей, представляю я себе не тьму Естествословов и Алгебраистов; не сонм ученых Академиков, искусных во всех родах наук, но некоторое токмо число отборных мужей, степенных и попытавшихся, которые поседели, обращаяся в мире, и производя сами собою дела некоторые важности; словом, пред коими наги человеки вообще.

Представляю себе я тех мужей мудрых, которые удостоиваются отличения Государей своих; удостоиваются их доверенностей, занимают [90] знатные чины, дают нагиб нравам жителей Франции. Представляю себе их с крайнейшим тщанием рассматривающими все наши стихи, песни, поемые по домам и по улицам во всех наших областях. Представляю себе, что подносят оные Королю Герцоги, Маркизы, Графы, Бароны и знатные Дворяне, Владельцы отчин, правимых ими. Полагаю себя читающим все таковые бумаги... Нахожу разности в слоге, умовоображениях, предметах, на которые целят, и голосах их. Вижу, что песни округе Бреской и Лионской не походят на Лангедокские и Прованские; что Бургонские песни инаковы, нежели Монсеоские; что Британцы поют инако, нежели Лотарингцы и Франш-Конштейцы. Не о наречиях простонародных слово мое, свойственных каждой области. Беру в смысле, будто бы по всем краям Франции одно и то же было наречие; хочу выговорить только то, что все такие песни проявляют различие поместное. Пусть содержанием их будет что либо святое, что либо нравственное; пусть замыкают в себе язвительные насмешки, иносказания, худы, правительства Государственных деловых особ; пусть изражают оплакивания злых времен, истинные ли, или мнимые; пусть с горестию списываются в них бедствия праведно, или ложно, жителей сельских, черни вообще; или любовные и столовые.

Все таковые песни, когда искусят их мужи глубокомысленные в горниле, подобно как познают доброту металла: то без прекословия могут судить здраво как о сочинителях, так и об утешающихся напеваниями оных. Могут, повторяю, не отходя от правды, доносить Королю, на [91] пример тако: «Государь! народ такой-то области твоей благочестив, прилежен во исполнении должностей своих; народ такой-то твоей другой области злоязычен и язвителен; такой-то третьей области, не доволен; других же, таких то, сладострастен и пьянствен».

Король, от инуды уже осведомленный о похвальном, или хульном поведении разных поместных своих Вельможей, повелевает быть общему собранию Государственных чинов, дает им указы и наставления, полезные в рассуждении всего того, как им поступать и в чем себя исправить должно. Скажет одному: «...До сего времени хранил ты доброй порядок на местах, тебе вверенных; подвластные тебе добронравны, ведут себя похвально: продолжай простираться в звании твоем по прежнему. Другому: ...Есть причины думать, что ты нелюбим они подчиненных тебе; суров ты против их: осмотрись. Долженствуешь быть паче для них отцом, нежели властелином. Третьему: ...Не довольно ты назираешь на подвластных тебе: они ленивы и тунеядцы; займи их какою нибудь общественною работою; вели распахивать целизны, вели носить тучную землю на места песчаные; иногда забавляй их каким нибудь пристойным зрелищем и наблюдай того, чтоб не были никогда без дела. Четвертому: ...Законы слабо у тебя действуют, правосудие нарушается; восстанови благоустройство, истреби злоупотребление». Словом, каждого бы местоначальника особенно наставил они в соответственность общей Государственной и частной каждого жителя пользы. [92]

Прежде, или после таковых увещаний Государя, естьли бы нарядным делом в присутствии Двора и Вельможей петы были песни всякой области с приобщенными к ним стихами, кои бы означали качества сердец обитающих в них: то без сомнения Князи крови и прочие местоначальники по единому тому подвигу, чтоб не быть всенародно осмеянными, стали бы благо правительствовать подвластными себе. Действие таковое нарядным делом да возобновлялося бы повсягодно. Король будет совершенно осведомлен о всяких поместных временах в лучшее, или хуждшее, по всей Франции. Естьли же бы по нескольких царствованиях из песней таковых составился некий род Антологии, подобный Куэ-Фунгу... мог бы именоваться первою частию Ше-Кинга Французского.

Вторая и третья часть Ше-Кинга Китайцев: обе нарицаются Я, с прилагательными Сиао-Я, или малое Я; То Я, или великое Я. Слово Я значит праведное, прямое, пристойное; а сие дает понятие важное и выспренное о вещи, изображенной величественно. Малое и великое Я содержит в себе вещи паче возвышенные, нежели простые; Куэ-Фунги, описываемые степеннее, поемые сановитее. Пристойность и степенность суть как бы душа; а благоговение к законной власти и ко всяким Государственным чиноположениям, любовь к добродетели, омерзение к порокам, ревность в исполнении даже и малейших должностей, главнейшие предметы.

Содержание, составляющее малое и великое Я, есть инакое, нежели в Куэ-Фунгах, сиречь не простонародные песни по домам и на улицах, [93] целящие на предметы по произволу сочинителей своих; но поемые в честь дарований великих мужей, доблестей их, деяний преславных. Сочинителями оных были не простые частные люди, коих не известны имена, ниже доставленные Вельможами данниками из краев пребывания их, как Куэ-Фунги; но Государственными деловцами, по велениям нарочным Сына Небес Статьи того и другого Я положены на голос Государственным же музыкальным собранием. Статьи малого Я, составляющие вторую часть Ше-Кинга, певаемы были, первое, при торжественных встречах в столицу Князей данников; второе, чрез несколько дней по торжественном сем вшествии их, препровождая во Дворец для допуска к Государю; третие, препровождая же их обратно из Дворца; четвертое, при таковых же сретениях и проводах чужестранных Послов; пятое, когда Князи и Вельможи для какого либо чрезвычайного случая допускаются к Государю советовать о важных делах.

Стихи третьей части Ше-Кинга, или великий Я, певаемы бывали при собрании в допускной палате Князей данников, чужестранных Послов, Вельможей, первейших Государственных чиновников и Членов судилищ, ожидающих увидеть очи Государя; певалися же, когда приуготовляют все нужное для какового либо торжественного пиршества; а в продолжение оного при всякой перемене блюде, и когда стол отойдет; пред тем, когда Императоре отходит во внутренние чертоги. Песни сия не сопричислялися к большей музыке и пляскам. Большие музыки и пляски составляют особую статью в девяти частях, то есть во всякой промежуток осьмикратной перемены блюд. [94]

Напоследок четвертая часть стихотворства сего рода Ше-Кинга называется Сунг. Сунг значить прославление, похвалы, одобрения какого либо лица, или какой либо вещи, напеваемые в стихах. Сунги Ше-Кинги свойственно суть песни в честь Небу, праотцам и великим мужам доблественной древности.

Первые певаемы были, когда Император приносит жертву на Тане, в Киаоэ, в честь Шанг-Тию у или Тиэну.

Вторые в палате Праотцев, когда он воздает почести тем из них, от которых происходит в прямой потомственной черте.

Последние, когда Императоре в сопутствии Двора своего, Князей, Данников и чужестранных Послов, свидетельствует почести же на месте, особо назначенном, всем древним Государям вообще и каждому великому мужу в особенности, которые и которой послужили орудиями славы народа Китайского.

Сунги разделяются на три степени: Тшеу-Сунги, сиречь песни, в честь Родоночальников поколения Тшеуского. Лу-Сунги так названы потому, что певаемы были в царстве Луском, бывшем под владением потомков Тшеу-Кунга, получившего оное себе в удел, когда брат его У-Уанг завоевал Китай. Оными же славятся и предки сего поколения. К тому со временем присовокупили Шанг-Сунги, или песни в честь первых Императоров династии Шанговой, за коею следовала Тшеуская. [95] Первые песни сии были древние; ибо певалися на стихах за тысячу четыреста и сорок лет до рождества Христова, сиречь за триста лет прежде, нежели Тшеуи в Китае воцарилися. Вторые из почтения и памяти Тшенг-Танга, которого доблестям часто слышны в них похвалы. Третий, в различие происшедших они великого сего мужа с потомками же иных малых владельцев, не от крови Императоров.

Нынешний Ше-Кинг у Китайцев далеко не таковой, каким был искони. Конфуций много сократил сие сочинение: из трех тысяч стихов оставил он только триста одиннатцать; прочие же нашел неважными, непристойными петь юношеству, иносказательными, коих смысл разуметь уже было не можно; описывающими частные поведения людей, давно уже забытых. В собрании Яэв и Сунгов, каковы существовали до Конфуция, надобно, чтоб было много одно и тоже самое в себе содержащих: следовательно и не заслуживали достижения к поздным потомкам. Сверх того колико имели в себе намеканий обычаев, весьма давно истребившихся и уже неразумеваемых, или учинившихся уже вялыми от многих премен, одна за другою во нравах народа. Конфуций в сокращение свое поместил токмо понятнейшие и лучшие; но и те по нескольких столетиях вразумительны стали только учащимся особенно древностям. После должно было составить нарочный Словарь, с помощию коего бы находить смысл в Ше-Кинге. По Конфуцие и истреблении Тшеуского поколения мучитель Тсин-Ше-Гоанг воздвиг гонение на ученых людей. Книга Ше-Кинг сожжена с прочими; однако же [96] часть ее отыскана во времена Ганского поколения Государей. Некто, именем Мао-Тшанг, извлек книгу сию, можно сказать, из посреди пепла, и издал в народ почти такою точно, как находим ее ныне. В знак благодарности, прозвана от некоторых Мао-Ше, сиречь стихотворения, собранные Маоэм.

Прежде много писывали, и до сего дня пишут о классических Китайских книгах. Каждый открывает в них новые красоты. [Смотри Таблицу пятуюнадесять с объяснением.] Там показуются имена лучших писателей о Ше-Кинге.

Дадим себе, Милостивый Государь! отдохновение, не поступая далее, и повторим кратко собеседование наше.

Первый предмете во мрачном оном лесе древности, внутри коего самое трудное место, которое проходили, есть И-Кинг, книга загадочная, предпоставившая нам к рассуждению Триграммы Законодавца Китайской Империи. Без сомнения был то Фу-Ги, живший около трех тысяч лет прежде леточисления Христианского. Во времена Гоанг-Тия Триграммы разумелися вещьми весьма уже старинными; а Гоанг-Ти, за две тысячи шесть сот тридцать семь лет до рождества Христова, начал вместо оных употреблять знаки, или буквы, вымышленные Тсанг-Киэм, данником своим, или деловцем Государственным. При Уэн-Уанге, около тысячи двух сот лет до воплощения Христова, были уже Триграммы темны; он их толковал. После Уэн-Уанга доднесь несомненно приемлются [97] наидревнейшим памятником, или по крайней мере древнее его не знают человеки.

Некоторые из наших Проповедников веры мыслят, что Фу-Гия никогда не бывало в Китае; что имя сие значит единого из праотцев до всемирного Потопа; а Коаи будто бы была книга, так сказать, ручная сыновей и внучат Адамовых. Другие еще отважнее утверждают, что книга сия была ручная же Патриарха, или праотца Еноха, доказывая натяжными намеканиями и выводя еще наипаче насильственные заключения из некоторых древних книг... Однако же нигде, никогда, ниже один Европеец из упражнявшихся во всем надлежащем до Китая у сколько бы ни был упрежден противу древности народа сего, не опровергал древности же И-Кинга. Самые дерзновенные лучше восхотели, вещая глупости, доказывать бытие И-Кинга, нежели оное отметать далее.

Шестая на десять Таблица представляет нам Тшун-Тсиэу Конфуциев; там же видим ряд имен толкователей сочинения сего в течении разных династий. Сказав я Тшун-Тсиэу Конфуциев, не разумею, чтобы были и другие какие либо сочинения под названием Тсин-Тсиэу. Весьма не редко говорится: Тшун-Тсиэу Тсохеев, Тшун-Тсиэу Кун-Янгов, и прочее; но чрез оные разумеются только толковники Конфуциева Тшун-Тсиэуа.

Книга чудная, отзываются Китайцы; верх красоты Исторической, образец для всех знаменитых писателей; да и таковою достойна быть для всех вообще писателей по лицу земному. [98]

Чрезмерную похвалу стесняя надлежащими пределами, довольно уравнивать сие сочинение Тшун-Тсиэу с сочинением же Председателя Генота; разность только та, что каждая Китайская буква есть картина: каждая буква изражает иногда более, нежели целые перемычки слога на языках Европейских.

Тшун-Тсиэу упоминает токмо о случившемся в течении двух сот сорока двух лет в царстве Луском, что ныне область Шан-Тонгская. Царство Луское было только часть Империи, зависящая от нее, подобно как и другие: то и происшествия общие всего Китая описываются же в сочинении сем, или ради особенной некакой важности их, или по связи с царством сего имени.

Конфуций начинает писать Тшун-Тсиэу в первое лето владения Ин-Кунга, то есть на сорок девятом году владения же всем Китаем Пинг-Уанга, третиегонадесять Императора династии Тшеуской; а сие происходило противу ста двадцати второго лета до воплощения Христова. С великою точностию и ясностию описует он достойнейшее незабвения под дванадесятью Царями Лускими: Ин-Кунге, Гоан-Кинге, Тшоанг-Кунге, Мин-Кунге, Ги-Кунге, Овен-Кунге, Сивен-Кунге, Тшен-Кунге, Сианг-Кунге, Тшао-Кунге, Тинг-Кунге, Нгаи-Кунге. Особенно замечает солнечные затмения, предсказыванные завременно в течении двух сот сорока двух лет царствований Государей сих, коих было числом тридесять пять: годы, месяцы, дни и часы означает во всем сходственно с Европейскими Астрономами. [99]

Первое таковое явление было в третие лето Луского Царя Ин-Кунга, в пятьдесят первое и последнее жизни Императора Пинг-Уанга, за семь сот двадцать лет прежде леточисления Христианского. Год примечательный впрочем и в Священном Писании, разорением Израильского царства и десяти Израильских же колен от Салманасара Царя Ассирийского: замета во времячислии, достойная быть всеобщею Истории вселенской. Может же служить нам к установлению междувремия от кончины Императора Пинг-Уанга, и шестого лета царствования предшественника его Иэу-Уанга; а сие шестое лето царствования последнего само по себе установляется другим солнечным затмением, по случаю коего сочинил Сиао-Я следующую прекрасную песню, и включил ее в Ше-Кинг:

 

Ше-Юэ-Тше-Киао

Шу-Ге, Син-Мао

Ге-Узу-Ше-Тше, и прочее.

Сиречь, в соитие десятые Луны, первого дня, названного Син-Mao, было солнечное затмение, и так далее.

Затмение сие по разуму песни случилось в день Син-Мао десятой Луны, как толкуют все Переводчики и Историки; в некоторое лето царствования И-Эу-Уанга, и не может быть иное, креме случившегося Сентября шестого, семьсот семьдесят шестого года до рождества Христова. Был то шестой год царствования сказанного Императора. [100]

Сим же годом начинаются в древней Европейской Истории Олимпиады, и достоверность леточисленная Истории Греческой и иных народов; почему и можем Историю Китайскую помещать непосредственно за Священным нашим Писанием, то есть древнее всяких иных языческих Историй во вселенной, которым послужит светильником сквозь мраки первобытных времен; послужит же и нам самим вместо вождя даже до источника, от коего проистекли все народы.

Пойдем далее; но не уподоблялся слепым. Вверимся такому вождю; но прежде возьмем предосторожности, дабы не обманул нас. Испытуем, довольно ли известен и самому ему предприемлемый путь. Лучшее, кажется мне, средство прочесть опять со вниманием предварительное мое вступление в Китайскую леточисленность.

Прочитывая Историю Китая и другие книги знаменитого государства сего, сказал уже я нечто подобное. Находим множество деяний, совоспоследование происшествий и обстоятельств, которые поверять взаимно и особенно самих по себе не можем; ибо История Китайская не вяжется ни с каковою иною нам знакомою; книги Китайские вообще молчат о всяких иных народах: то и не имеем совершенно ничего, обо что бы нам опереться, узнать истинну, или открыть ложь, когда сии деяния, сии обстоятельства, сии происшествия, возможные токмо естественно; впрочем же не ударяют ни на что чрезвычайное в течении Естества. Естьли же находим в сцеплении таковых деяний, обстоятельств и происшествий подходящие под розыски [101] наши, всеконечно не долженствуем пропускать без строгой критики.

И так приступим к рассматриванию сего рода, будем разыскивать со тщанием, да не отстращивает нас угрюмое звание немилосердых ценителей книг. Когда по истощении сил наших, чего требует от нас таковой труд, достигнем до уличения самих себя, что Историки и иные писатели Китайские никогда и ничем не повреждали истинны; когда уверимся, что они равно везде вещали основательно; что не имели никогда намерения насильственно заставить себя верить; особенно же, когда ощутим, что перо их никогда же и ни для чего не водимо было корыстолюбием, или пристрастием; приимем, что все повествовали они от искренности по попавшимся в руки их древним запискам, уцелевшим от всесожжения Тсин-Ши-Гоанга, или возникшим из пепла после пожара сего. Единожды став мы удостоверены, да удаляется от нас всякое к тому сомнение, и да престанем взыскивать доказательств, каковых не взыскуется ни от какого иного народа, и каковых, как и сами видим, дать оные нам не могут; инако же учинилися бы мы злоязычными Зоилами паче, нежели просвещенными ценителями сочинений.

Далее не простираю рассуждения моего, дабы преждевременно не начать повествования об Историях; удовольствуюсь на сей раз внимательным рассматриванием некаких вышесказанных деяний, которые нашелся я сам в силах поверить, и противу которых никто и ничего сказать мне не может. Избираю явления небесные; прежде всего ищу, не внесены ли в Китайскую Историю и другие [102] Кинги после уже события своего; или подлинно взяты из древних сочинений, писанных людьми, самовидцами сих явлений.

По многих розысках открываю: 1) Китайская История и Кинги, осужденные на всесожжение Тсин-Ше-Гоанг-Тием, возникли не прежде полустолетия после. 2) увидели их с самого начала изувеченными и безобразными, нецелыми, но в отрывках, не меньше же поврежденных. Таковыми без всякого поправления и придатков поднесены Правительству учеными мужами, коим поручено было отыскание сих памятников. 3) Дождавшися времен, в которые возвращены почести ученым людям, не было еще человека, способного исправить погрешности разных родов, наполнить пустые места на лоскутках листов, оторвавшихся от книг, коих некогда бывали частию; паче же поверить надлежащее до Астрономии, как-то различные взаимостояния планет в рассуждении солнца и звезд неподвижных; ибо места оных были иные за множество столетий, нежели ныне: то и никто не находился в состоянии без присовокупления наибольших погрешностей означать места поворотов и затмений солнечных. Не известны еще тогда были существенные пособия при наблюдениях сего рода, а имели токмо средства малонадежные, таблицы неверные, да и не умели в точности пользоваться. Словом, знание первых сих восстановителей учености состояло в разбирании древних букв, в сочинении Календаря, употребительного в обычайной гражданской жизни, на некоторое небольшее число лет. По том же долженствовали исправлять таковой Календарь, изъемля погрешности, по мнению своему [103] усовершенствывая оный, также по своему благорассуждению.

Из всего того заключаю, что по сожжении Книге Тсин-Ше-Гоангом, первые оных воскресители не способны были сами от себя что либо в них прибавить; инако же такие придатки обнажили бы пред нами невежества их и следы лжей. С другой стороны удостоверен я, что пишемое в Истории и Кингах об Астрономии, не внесено по восстановлении учености; ибо доказано мне, что сочинения Конфуциевы и Сеэ-Ма-Тсиеновы существуют по днесь таковыми, как вышли от пера их. Сими-то последними поверяю я явления Астрономические. Начинаю Тшун-Тсиеэуем, сиречь происшествием, описываемым в Тсин-Тсиеуэ, яко сочинении не столь далеком от наших времен, лучше прочих окрестненном, следовательно и удобнейшем для справок. По Тшун-Тсиеэуэ возьмуся за Кинги; по Кингам чертою Истории достигну до столетий, соседственных Потопу вселенскому.

И тако раскрываю то место в летописях царства Луского, где упоминается о тридцати пяти затмениях солнечных, случившихся в течении двух сот сорока двух лет. Первые слова, положенные в заглавии первого же листа, читаю там: ...Ин-Кунг, Ивен-Ниен. Сиречь: ...Первый год Ин-Кунга. Далее: ...Ин-Кунг именовался Си-Ку: был он сын Гоэи-Кунга, и наследовал по нем лета Ки-Уэи.

Познаю чрез оное: 1) Ин-Кунг есть первый из дванадесяти Царей Луских, коего жизнь [104] описывает Конфуцй в своей Тшун-Тсиэу; 2) что начинает такое описание первым годом царствовании его; 3) что первый сей год имел круголетием своим знак Ки-Уэи. Остается сведать, по крайности вообще, в какой точно стран было Луское царство, имевшее между Царей своих Ин-Кунга, и противу коего года нашего леточисления приурочить царствование его, означенное знаком круголетия Ки-Уэи.

Беру прибежище ко всеобщей Истории Китайского государства, и нахожу: 1) около тысячи ста двадцати двух лет прежде воплощения Христова И-Уанг, родоначальник династии Тшеуской, подвергнув самодержавию своему весь Китай, по кончине Тшеу-Сина, двадесять осьмого и последнего Императора поколения Шангов, дал в удел брату своему Тшеу-Кунгу ту часть государства, которая от севера межует с областию, ныне называемою Пе-Тше-Ли; от севера областьми же Кианг-Си и Кианг-Нан, от запада Го-Нансксю, от востока морем. 2) Что сия часть Китая почтена именем Луского царства; 3) что потомки Тшеу-Кунга издавали законы до времен Конфуциевых; 4) что Царь Ин-Кунг, коим Конфуций начинает Историю свою, восшел на престол на сорок девятом году владычества Пинг-Уанга, третьего надесять Императора в поколении Тшеуском, коего долговременное владычество означалось знаком круголетия Ки-Уэи.

Снабдившися предварительными таковыми сведениями, легко могу восходить и снижаться во временах прежде и после воплощения Христова, и находить [105] год, соответствующий сорок девятому владычества Пинг-Уанга. Примуся за леточисленную таблицу всех Императоров, когда либо бывших в Китае, от Гоанг-Тиа до нынешнего Богдыхана Киэн-Лонга. [Таблицу таковую послал я в 1770, совсем переведенную, в книгохранилище Его Величества Короля: любопытный может с нею справляться.] Начну 1775 годом от рождества Христова, четвертым преславного владычества Киэн-Лонга, которое означается круголетием И-Уэи. Разделю сцепление всех круголетий, буду выводить пред глаза мои всех Императоров год за годом, и дойду таким образом до Пинг-Уанга. Усугублю внимание, возыщу год под круголетием Ки-Уэи; найду, что то есть сорок девятый владения Государя сего, и что в точности соответствует седмь сот двадесять второму году до рождества Христова.

Обрев начаток Тсин-Тши-Эуа, подобно же обрящу и окончание, прочитав, что на четвертом надесять году Нгаи-Кунга, Луского Царя, окончавает Конфуций сочинение свое. Тем же самым образом откроется, что сие четвертоенадесять лето царствования Нгаи-Кунга, означаемое круголетием Кенг-Шен, в точности же соответствует тридесять девятому году владычества Кинг-Уанга, двадесять пятого Императора между Тшеусцами; до воплощения же четыре ста восемьдесят первому году. И тако тридесять пять солнечных затмений, рассматриваемые мною, замыкаются в течении времени от 728 года до рождества Христова, по 481 год нашего леточисления; видимы были на ширинах мест северных 36°, 40', на длинах же от первой до седьмой степени к востоку от Пекинга; ибо [106] таково было пространство царства Луского, или нынешней Китайской области Шанг-Тонг.

Продолжаю чтение Тшун-Тсиэуа; на третьем году царствования Ин-Кунга нахожу слова: ...Ин-Кунг Сан-Ниэн, Тшун-Уанг, Эульг-Юэ, Ки-Сеэ, Ге Еу-Ше-Тши; сиречь: ...при Ин-Кунге третьего лета весною, во вторую луну, в день Ки-Сеэ, было солнечное затмение. Уверился уже я прежде, что первое лето царствования Ин-Кунга соответствует сорок девятому владычества Пинг-Уанга и 722-му году прежде Христова рождества. Следовательно третие лето царствования Ин-Кунга соответствует пятьдесят первому Пин-Уанга; а пятьдесят первый Пинг-уанга семь сот пятьдесят первому году до Христа.

Взгляну теперь на Астрономические мои таблицы, и приступлю к вычетам. По оным выходит, что действительно на семь сот двадесятом году прежде Христианского леточисления было солнечное затмение в царстве Луском, и точно в сказанное время года, 22 Февраля: солнце и луна нашлися на прямой от нас черт между двадцать шестою и двадцать седьмою степенью Зодиаческого знака Водолива. Заключаю, что сие солнечное затмение очевидно есть то, о котором упоминается в Тшин-Тсеэу; ибо другого солнечного затмения того года не было.

Более нужно мне не сомневаться об искренности писателя, нежели в поверках Астрономических вычетов: то и остановлюсь на первом. Не буду терять времяни, стараясь согласить 22 Февраля с днем Ки-Сеэ, второй луны, как стоит в [107] подлиннике. Все предпринимавшие подобное не избегли заблуждения, истощили часы, которые бы могли употребить лучше: на пример Иезуит Гобиль, сообразно со многими Китайскими Астрономами, на коих ссылается, утверждает, будто бы во второй луне, или втором месяце третьего лета царствования Ин-Кунга, не было вовсе дня Ки-Сеэ; а будто день Ки-Сеэ есть первый третьей луны, или месяца, по разуму Тшин-Тсиэуа.

Гобиль мог бы быть прав, естьли бы Тшеуские Календари никогда не имели в себе погрешностей; естьли бы те, кому их сочинять поручалось, прибавляли высокосные дни к месту и к стате, или бы в таковом прибавлении непременно всегда следовали единожды установленному порядку; естьли бы сцепление круголетий никогда не прерывалось, лунные явления означаемы были поточному течению светила сего, соответственно годовым временам, ими означаемым. Ибо в Луских Календарях первая, вторая и третия луна, или месяцы, составляли весну; четвертая, пятая и шестая лето; седьмая, осьмая и девятая осень; десятая, первая и втораянадесять зиму. Сверх того достоверно известно, что во время, о коем здесь слово, внешние войны и внутренние раздоры почти все расстроили в Китае. Добрый порядок, установленный мудрыми родоначальниками династий, искажен: ослабло повиновение законам, своевольством заразились все Государственные чины и степени; древние общественные обряды вышли из почтения; Календарь особенный не мог никогда, и не может ныне быть паче поврежден; те же, кому поручалось исправление оного, были без способностей к тому... «Едва обычаи, коих описание [108] составляет многие статьи Ше-Кинга, начинали приходить в небрежение, говорит Монг-Сеэ: государство увидело себя клонящимся к падению; ибо Императоры не исполняли должностей звания своего: подражали им подобно же Князи данники, Судии и общественные Чиновники. В такое-то смутное время, время, когда прервалось продолжение Ше-Кинга, Конфуций начал сочинять свой Тшун-Тсиэу».

В доказательство пишемого мною, не имею нужды выпускать из рук Тшун-Тсиэуа, ниже отступать от третьего года царствования Ин-Кунга. Под сим годом читаю: «...Во вторую луну, в день Ки-Сеэ, затмилось солнце, и прочее. В третью луну, в день Кинг-Си, скончался Император Пинг-Ванг, и прочее». Оба сии происшествия сличаю; ищу, единогласит ли общая Китайская История с Историею же частною царства Луского. В той и другой нахожу точное сходство в порядке круголетия. День Ки-Сеэ есть шестой, а Кинг-Сиу, или Кинг-Си, сорок седьмой, следовательно промежуток между ими сорокодневный: следовательно оба происшествия не могли случиться в течении одного месяца; ибо долгота обычайного месяца не превосходит тридцати дней. По сему обманываются почитающие солнечное сие затмение в первый день третьей луны.

Станем держаться точных слов рассматриваемой нами книги. Будем верить, что поминаемое здесь затмение случилось там, как означается знаками круголетия; но не отважимся приурочить оное к такому-то именно дню, такой-то точно луне, когда оное в подлиннике не ясно. Полагать [109] можем, да и не безосновательно, что Конфуций, выбирая из двух родов записок, то есть Луских и Тшеуских, ставил числа то бывшие в употреблении в том, то в другом царстве, не провидев замешательства, какое произойти могло от двух разных образов времячислия. Подобно сему в минувшем столетии, когда исправленный Григорианский календарь не всеми еще принять был Европейцами. Агличане и Французы, одни и те же затмения небесных светил замечали разными числами. Станется и ныне, что писатель первой степени учености, но только не Астроном, упоминая о затмениях, будет их приурочивать по числам то того, то другого народа.

Сказать кратко: в рассуждении древности столь отдаленной, довольно для нас поверять годы токмо, по крайности же годовые времена затмений небесных светил. Не могут погрешать столь грубо писатели, и не Астрономы, размещая великое число затмений, однако же действительно бывших, не в тех точно годах, в которые случилися. Станется, что ошибалися некогда и в том; на оное скажем: «...В обычае тогда было, чтоб вычислители затмений сообщали такие свои вычеты за несколько дней пред таковым небесным явлением, дабы дать время подготовиться к обряду, употребительному в сих случаях. За недостатком исправных таблиц ложное учиняли предсказание Историографам; а сии приняли за истинну, по причине ли мрачного в тот день неба, или по небрежению, или забыли вычернить в списке солнечных, или лунных затмений, предсказыванное ложно». [110]

Не хочу более скучать тебе розысками бесполезными. Но дабы привесть всех Европейских Астрономов в состояние с помощию исправнейших таблиц, нежели каковые имею я у себя, поверять затмения, случившиеся в древности: для сего возьму точные слова из подлинника, приобщу перевод оных, означу годы, соответствующие нашему леточислию» [Смотри Таблицы шестую на десять, и следующие до двадцать осьмой.]

На сей раз довольно, что я уверен: ...третьего лета Ин-Кунга, Луского Царя, случилось самое отдаленнейшее затмение солнца, о котором упоминает Конфуций в своем Тшун-Тсиэу; что сие третие лето соответствует пятьдесят первому владычества Императора Пинг-Ванга; нашего же времячислия седмь сот двадесятому, прежде воплощения Христова.

Тшун-Тсиэу не может уже далее углубляться в древность, служа мне вождем. Прибегну к книгам классическим, начну с того года, коим окончавается сочинение Конфуция: избираю Ше-Кинг. Прочитывая книгу сию, достигаю до стихотворений Сиа-Яэвых; вижу оду в осьми строфах: первая строфа возвещает мне о затмении солнца, усугубляю внимание, рассматривая следующие стихи:

Ше-Юэ-Тше-Киао:

Шо-Геу-Син-Мао

Ге-Еу-Ше-Тше, и прочая. [111]

Сиречь, в соитие десятые луны первого дня, именуемого Син-Мао, затмилось солнце.

По таковом вступлении стихотворец делает наставление владетельным особам и деловцам их [Смотри Таблицу двадесять шестую с объяснением, переведенным мною на Французский язык.]

Обмыслив все оное, сказал я сам себе: ...Читаемое мною не может быть выдумано. Стихотворец сочинил оду свою всеконечно по случаю действительного затмения. Существенные заметы во времячислии доказывают истинное того событие десятые луны в первый день, который имел знак круголетия Син-Мао.

Ведаю впрочем несомненно, что ода Ше-Юэ-Тше-Киао, и так далее, сочинена при Императоре Иэу-Уанге. Все Историки, все толкователи, все дополнители, словом, весь народ Китайский в том меня удостоверяет: следовательно солнечное сие затмение случилось во дни того Императора. Справляюся с исправленными леточисленными таблицами, недавно изданными под именем владеющего ныне Богдыхана Киэн-Лонга, посланными уже мною в Королевское книгохранилище с Французским моим переводом, и нахожу, что Иэу-Уанг был непосредственный преемник Пинг-Уанга, владычествовавший в Китае одиннадцать лет. Свожу Китайское сие леточисление с нашим, и получаю удобность единым ударом очей увидеть, когда восшел Иэу-Уанг на престол и когда скончался: вижу, что царствование его продолжалось от семь сот семьдесят первого года по семь сот восемьдесят [112] первый год прежде рождества Христова. Надобно теперь вычислять, было ли видимо затмение солнечное в сие междовремие там, где находился Двор Китайский, сиречь в окрестностях области, ныне называемой Си-Нган-Фу.

Си-Нган-Фу сопричисляется к области же Шен-Си, под шириною места 34° 15' 36'' на длине 7°, 34', 30'', к западу от Пекина: Меридиан сей столицы беру я за первый. Поступаю далее. Достигнув до 776 года прежде воплощения Христова, обретаю искомое, сиречь солнечное затмение, в шестой день Сентября виденное на местах пребывания Императора Иэу-Уанга, где по случаю того затмения пета была ода, подающая столь нравоучительные наставления для его самого и его сотрудников в народоправлении. Заключаю из того, что сие затмение случилась в начале Сентября. Точно то же подтверждает Ше-Кинг: солнце и луна находилися на прямой черте за знаком Зодиаческим Девы, в десятую луну шестого лета владычества Иэу-Уанга, второгонадесять Императора поколения Тшеуского.

Не стану разбирать, что день Син-Мао подлинно ли означал первое число десятой луны; довольно ведать, что в течении одиннадцатилетнего владычества Императора сего не было иного солнечного затмения. И тако оное есть точно то, о коем упоминается в Шэ-Кинге.

Теперь уверилися мы, что Китайские писатели не обманывают нас повествованиями о происшедшем за седмь сот семьдесят пять лет до воплощений Христова; ведаем, что Китайцы имели [113] уже тогда Астрономов, Стихотворцев, Историков. За малость вменять оного не можно. Пойдем далее в древность, не сбиваяся с пути, по коему достигли доселе. Должно возвратиться опять к Ше-Кингу, и посреди развалин первобытных времен искать уверителей.

В главе Ин-Тшенг четвертой, второй части, читаем незабвения достойные слова: Наи-Ки, Тсиэу-Уэ, Шот-Шен, Фу-Ки, Ю-Фанг, и прочее. В переводе значат: ...В первый день последние осенние луны солнце и сие светило находилися на прямой черте; противу созвездия Фанга было солнечное затмение, и так далее. Смотри Таблицу двадесять седьмую с объяснением.

Хотя не имею, что бы еще приобщить к положенному мною в первом моем к тебе письме, в рассуждении сего затмения, однако сокращенно скажу в двух словах, что доказывает достоверность сего письма. Затмение солнечное, о котором здесь слово, было в первый день последние осенние луны, на прямой черте солнца и сего светила, противу созвездия Фанга. Так вещает Историк, или нравоучитель Китайский, не повествуя о затмении собственно, но как о поводе, подавшем ему случай повествовать: ибо тогда восстановлен законе, осуждающий на смертную казнь Астрономов, напрасно пугающих народ прорицаниями солнечных затмении, которые во все времена и веки разумелись Китайцами злоключительными предвозвестниками.

Сей Историк, или сей нравоучитель, имея два таковые предмета, взаимно связующиеся, не быв [114] в состоянии вычислять время затмения, писал об оном по запискам времени своего; время же сие есть, когда Тшунг-Канг, четвертый Император Гиаэвой династии, издал законы Китаю. Должно мне поверить самому, записывалося ли солнце во дни Тшунг-Канга. Естьли бы подлинно затмевалось, то, сличая с Шу-Кингом, нахожу, что было самое то, о коем пишется в книге сей.

Исследовав, 1) когда точно владычествовал Император Тшунг-Канг, 2) где созвездие Фанга, 3) как приурочить время сие к нашему леточислию, 4) где точно было тогдашнее место пребывания Двора Китайского, нахожу, что Тшунг-Канг восшел на престол за две тысячи сто пятьдесят девять лет до воплощения Христова, и правил Государством тринадцать лет. Во-вторых нахожу, что последняя осенняя луна последует нашему Октябрю месяцу. В-третьих наконец, что созвездие Фанг есть промежуток от лба до сердца Скорпиона. Знаю с другой стороны, что место пребывания Двора Тшунг-Канга было к западу от Пекина по черте длины, от Пекинского же Меридиана на дванадесять минут пути.

Надлежит окончательно обрести, могло ли быть видимо солнечное затмение во дни Тшунг-Канга, сиречь за две тысячи сто сорок седьмь лет до рождества Христова, на месте пребывания Государя сего. Выходит по моим вычетам 12 число Октября, года за две тысячи сто пятьдесят пять лет до нашего леточислия, было действительно затмение солнечное, и точно упоминается об оном в Шу-Кинге. И так случилось сие затмение при [115] Тшунг-Канге в пятое лето владычества его, в первый день последней осенней луны... Прошу тебя, милостивый государь, когда либо в досужные часы прочесть первое мое письмо 10.

Достигаем мы теперь ко временам Патриарха Иосифа, быв токмо путеводимы Китайскими памятниками. Классические их книги Тсин-Тшеу, Ше-Кинг, Шу-Кинг, не обманули нас; ибо подпирают истинну сказания своего солнечными затмениями, которые нашли уже мы случившимися точно тогда, как свидетельствуют сии книги. И тако вверимся вождям сим и во всем прочем. Буйство то будет и несправедливость, естьли почтем их лживыми по тому единому, что доказательства их, понятные Китайцам, не понятны нам.

Должны мы согласоваться с писателями сего народа, самыми знаменитыми, когда удостоверяют, что рывшися они во всех древних отрывках когда либо бывавших сочинений, сличая взаимно между собою первобытные обычаи, справляяся со всякими родами памятников, истощевая все свои способности и просвещался всею возможною критикою, стали напоследок уличены от самих себя, что во времена Яоа, начавшего владычествовать за две тысячи триста пятьдесят седмь лет до воплощения Христова, были уже в Китае Астрономы; поручалося уже им сочинение Календарей в наставление народа; что исправляли уже они времячислие; что лунные [116] коловращения, числом дней в порядке общественные жизни, не могли вон из меры не соответствовать поворотам солнца и равноденствиям, так что три луны, или месяца, означающие единое из четырех годовых времен, почти всегда наставали в одну пору; что сии Астрономы установляли точки в течении годового времени по поворотам солнца и равноденствиям сообразно местам, где находилося тогда солнце, где находилися тогда некоторые известные созвездия. Все то разверстывая с числом лунных коловращений, яко меры гражданского года, выводили дни придаточные, или высокосные; а таковым посредством годы их, учинившись лунносолнечными, удобны стали без замешательства установлять порядок Астрономического и гражданского времячислия; те же самые Астрономы ведали уже, что такое нами называемое, годы Иулианские, сиречь три года сряду по триста шестидесяти пяти дней, четвертый же в трех стах шестидесяти шести; что помощию последнего сведения легко им было установлять непреложно двадесять четыре Тсиэ-Ти, или части года солнечного; легко им было установлять течение и меру годов лунных, прибавляя к стате и ко времени третью надесять луну, или третийнадесять месяц к числу обычайному каждого года двенатцати месяцам. Смотри Шу-Кинг главу Яо-Тиэн.

Должны мы верить, повторяю, знаменитым ученым мужам мудрого Китая, когда вещают, что непосредственные преемники Яоэвы имели уже Астрономические и Оптические инструменты; наблюдали движения планет, ведали нужду к усовершенствованию Астрономии в примечании прехождения звезд чрез [117] Меридиан, или часов утра и вечера, в равном расстоянии от Меридиана; что равноденственная черта и круг Зодиаческий делили уже они на триста шестьдесят степеней, составляли уже из того так именуемые двенатцать небесных домов, двадесять восемь созвездий и двадесять четыре Тсеэ-Киа, к ознаменованию зримые небесные обширности, к измерению в точности годов, месяцов и дней для земнородных.

Должны подобно же верить им, что в толико далекие от нас столетия были уже изящные правила нравственные и правительства, сочиненные древними их Государями; были деловые особы и чиновники в разных государственных делах, были храбрые воины, искусные полководцы, неумытные судии, ученые мужи, стихотворцы, художники в ремеслах как приятных, так и полезных. Вес и мера были установлены искони, и к общему служили употреблению; была музыка в правилах, к которой припрягалися правила же Астрономические и обычая общественные 11; совершалися общенародные обряды в учрежденное время на году; приносилися жертвы Шанг-Тию; воздавалися почести Духам и Праотцам, чиноположениями, весьма задолго пред тем учрежденными; что Китайские Императоры имели уже под собою данниками [118] самодержавных Владельцев, которые являлися ко Двору его в назначенное время свидетельствовать зависимость и платить легкую дань 12.

Не меньше верить же им мы должны, что, быв они обязаны толковать древние памятники, рыться в книгах старинных и новейших, совопрошаться с мужами мудрыми, испытавшимися во всяком роде учености; сличать и сносить их мнения взаимно, разбирать защищаемое и опровергаемое ими, вникать во все трудности, какие бы и в чем бы ни находили; со вниманием слушать и читать ответы их; все то веся с крайнейшею точностию, дознали совершенно, что Китайское времячислие без приметных ошибок восходит до шестьдесят первого лета владычествования Гоанг-Тия, сиречь за две тысячи шесть соте тридцать семь лет до воплощения Христова 13. [119]

Остается ли еще некоторое в нас сомнение о повествованном Китайскими писателями до Шу-Кинга, то есть до времен Яоэвых?... Есть в истории Астрономическая замета, которая нас уверит, или и совсем уличит.

Читаем в Китайской Истории, что в некоторое лето владычества Тшоан-Гиуа, внука Гоанг-Тиева, сына Тшанг-Иэва, сиречь около ста лет прежде Яоа, между двух тысяч пяти сот третьегонадесять и двух тысяч четыреста тридесять пятого года до Христианского леточисления, пять неподвижных звезд на небе были в близости одна от другой на круге Зодиаческом; вмещалися в созвездии, Китайцами зовомом Ше, которое есть в нашей Астрономической сфере промежуток от крыльев Пегаса до правой руки Андромеды: следовательно не подалеку от Зодиаческого знака Рыб, под которым знаком господа Миллер, Кирх и Виньоль нашли по вычетам своим, что такое соитие планет действительно быть могло за две тысячи четыреста сорок девять лет до рождества Христова. Две тысячи четыреста сорок девять лет до рождества Христова соответствуют в Китайском времячислии шестьдесят пятому году владычества Тшоан-Гиуа 14. И так доказано, что Китайский Историк вещал истинну.

Всякий просвещенный учением человек, но без предрассудков, не имеющий особого какового либо собственного умствования ко введению, или [120] незащищающий чье либо постороннее умствование предпочтительно всем прочим, не легко усумнится, чтоб древние Китайцы не в самой вещи производили сие наблюдение, о коем здесь слово, когда размыслит со вниманием, что недостаточествовали в пособиях верных к таковым наблюдениям небесных светил, ниже о таблицах, означающих в точности движения планет, помощию которых могли бы восходить в первобытные времена, и сочинять вычеты после уже события... Удивительно бы было, говорить - Монтукла в Математической своей Истории, томе первом, второй части, книге второй же, на листе 383; удивительно бы было, чтоб по слепому случаю описали Китайцы мнимое явление небесное, и приурочили оное ко времени, в которое действительно сбылось.

Приобщу к тому: ...Крайне бы было удивительно, чтоб таковой же слепой случай поблагодетельствовал им описать солнечное затмение в Шу-Кинге при Императоре Тшунг-Канге; другое находимое в Ше-Кинге при Императоре Иэ-Уанге, и еще многие солнечные же затмения, значущиеся в Тшун-Тсиэуе, при двенатцати Луских Царях.

В удовольствие твое, Милостивый Государь, и в облегчение Астрономов наших, приведу здесь точные слова подлинника Китайского, с Французским моим посильным переводом [Смотри Рисунок двадесять осьмой и объяснение оного.]

Прошу тебя простить мне, что может быть навел тебе скуку и утомил, водя по [121] шероховатому пути, извиняюсь, что спокойнее для тебя не нашел. Далее путешествовать нам с тобою до конца меты нашей не столь уже будет трудно; возымеем досуги отдыхать; возымеем ловкости рассуждать вообще о достойном внимания нашего. Удастся, может быть, нам без изнурения сил все нами виденное предпоставить под один удар очей, и по том всякой раз напоминать оное, когда найдем нужду.

Обрели уже мы по мере шествия нашего вперед потребные объяснения, дабы могли выразуметь первую таковую картину. Способствуясь тем, заметили, что понятия Китайцев об естестве вещей, о создании мира, о науках, художествах, нравоучении, правительстве и о всем вообще, составляющем предмет познаний и трудов человеческих здесь на земле, раскрываются им одним свойственным образом совсем инако, нежели древними же прочими народами. Из сего преклоняемся мы заключать, не Китайский ли народ есть первобытный из всех иных, составившийся скоро по вторичном населении лица земного первыми выходцами с равнин Сенаарских?

Имовернее то стало нам чрез священные оные Памятники; восемь оных Триграм, или троесловий, знаков препростых, но проявляющих нам таинственные следы первобытных преданий сей малой части на земной поверхности, вымышленные чрез немногие столетия после всемирного Потопа. Рассуждали мы с тобою, как предания сии текли от рода в род, начиная Фу-Гием до Гоанг-Тиа, от Гоанг-Тия до великого Юа; от Юа, до Тшеуской династии, следовательно и времен Конфуциевых. [122]

Пойдем шаг за шагом в след Китайцев. Видели мы их сначала столпляющимися под одного главного над собою, образующими народ; по том видели же, как просвещалися под мудрым Законодавцем, который научал их трудиться взаимными силами, взаимно доставлять друг друга потребностьми к благосостоянию, всеми способами ко учинению их общежития беспрерывным навсегда дал им законы, установил обычаи, заставил их упражняться в науках и художествах. Далее, видели мы Китайцев избирающими особые места, учреждающими обряды и чиноположения разных родов, во славу Шанг-Тию, в честь горьним Духам и добродетельным Предкам.

Порукою за верность наших розысков, точность наших примечаний, избрали мы книгу И-Кинг, о содержании которые упомянули мы сокращенно, заимствуяся толкованиями самых искуснейших мужей, современных нам, и постепенно даже до второгонадесять столетия прежде воплощения Христова, когда Овен-Уанг, и сын его Тшеу-Кунг, возобновили память вещей, почти уже загладившуюся и почти уже погасшую.

После И-Кинга снизошли мы к Шу-Кингу, и как бы разнимая ее на части, заключили, что когда правила нравственные и политические, замыкающиеся в ней; когда основания наук и художеств, ею возвещаемые, были уже известны во времена Яоэвы: то следует, что прежде Яоа Китайцы были народ осведомленный о всем том, что нужно ведать человеку, дабы быть ему полезну в общежитии. Хотя бы не имели мы иных доводов [123] Истории, сказуемой нам о законодательстве Гоанг-Тиа; о всех изобретениях, ему присвояемых: то, читая токмо Шу-Кинг, уверимся в оном.

По Шу-Кинге занималися мы книгами одною за другою: Тшеу-Лием, Ли-Кием, Ше-Кингом и Тшун-Тсиэуэм. Они казали нам Китай нравственной и политической в разные времена. Также точно могли бы мы себя осведомить и о физическом. Китае под различными воззрениями на сие Государство и в разные же времена, естьли бы несколько минут обратили мы на просмотрение оного Топографии. Чего нами не учинено, то еще учинить можем, и не пошед вспять по следам нашим. Единый удар очей [смотри на Рисунок двадесять девятой, тридесятой и три десять первой] достаточно вразумит нас о надлежащем до того. Двадесять девятой Рисунок предположит пред нас Империю, разделенную великим Юем на девять Тшеуев. Сам ли сочинял ее, или некто из Императоров трех первых династий, или еще новее под Гонами, или и еще после; но то не сомненно, что вмещает в себе все описыванное в Шу-Кинге; все труды великого Юа на сей конец; более же и ведать нам ненужно. Видим, каков был Китай, когда начиналось сочинение книги Шу-Кинга.

Смотри, Рисунок тридесятой кажет нам состояние Китая под Императорами Тшеуского поколения, сиречь, когда разделен был на многие самодержавные владения, различными наименованиями, но зависящими от одного верховного Государя. Как Владельцы данники долженствовали являться ко Двору последнего в уреченные времена, свидетельствовать ему свою зависимости; как учреждены обряды и обычаи, чрез [124] которые вразумлялися, что они суть, в чем состояли их обязанности при восприятии достоинств, данных им; дабы все совокупно могли быть наполнены благоговением к Сыну Неба; дабы могла вперяться в них любовь ко всякому благоустройству; дабы шли непреклонно по пути должности своей к нему; чтоб видели во всем величие Императора и империи; пред собравшимися ими всеми певаемы были нарочно сочиненные стихи, сохраненные до наших времен в Куэ-Фунгах и Ше-Кинге. Куэ-Фунги упоминают о нравах и обычаях трехнадесять царств.

Второй степени Вельможи, имевшие за собою поместья, наставлялися инако; песни, теперь сказанные, не надлежали до них непосредственно.

Таковая замета во времячислии трех первых столетий, под Императорами поколения Тшеуского, зовется заметою Ше-Кинга; в оные-то дни Китайское Государство было в самом наичистейшем сиянии своем; тогда-то достигло до самой высоты славы; тогда-то наконец, зрелися некоторые следы нравов Египтян, естьли верить, что Египтяне просветили Китай, дали ему бытие политическое и общежительное под Тшеуями. Милостивый Государь! возымев ты когда либо под руками перевод книги Ше-Кинга, благоволи сличать нравы населявших тринадесять царств, за три тысячи лет пред сим, с нынешними Китайцами по разным областям Империи сей.

После заметы Ше-Кинговой грядет замета же Тшун-Тсиэусская, сиречь, когда восколебано было [125] Государство смятениями; когда Князи данники начали свергать с себя иго зависимости. Сею-то эпохою, или заметою во времячислии, можно разуметь скончание древнего Китая. Последовавшее за тем не причиняет уже нам затруднений. [Смотри на Рисунок тридесять первой.] Льзя иметь нам некоторое понятие о положении четырехнадесяти царств, на которые разделен стал Китай.

Дабы утвердить, сколько возможем, достоверность всех тех Памятников, которые видели глаза наши, примыслим легчайший способ, то есть брать их по некоторому известному числу рода, подходящего под розыски наши и критику. Взяли мы солнечные затмения, о коих повествуют Шу-Кинг, Ше-Кинг и Тшун-Тсиэу; остонавливалися рассуждением о взаимостоянии планет в царствование Тшоан-Гиуа, как свидетельствует История; нашед истинну оных, истинну, которую могут и другие за нами поверить, вывели мы заключение, неподлежащее опровержению от каждого любителя чистой правды. Сказали мы, что писавшие о сих взаимостояниях планет, суть те же самые ученые мужи древнего Китая, кои повествуют и об иных знаменитых происшествиях. Образ преподавания того и другого, есть один и тот же самый, сиречь простые, естественный, беспристрастный, чуждый предубеждения и предрассудков. По чему же бы осмелилися мы выговорить, что писали, не столь держася правды, первые противу последних? По чему усомнимся об искренности их? Повествовали о вещах обычайных в течении природы, да и мы сами оное поверяли. Не справедливы были бы мы, судя их со строгостию ради сего токмо, что не все описыванные ими происшествия поверить мы в силах. [126]

Таковое рассуждение, основательное само по себе, нашли мы неопровергаемым, увидев, что утверждается на толиком множестве мелких опор, которые совокупно составляют примеченное нами прочное основание. Да и льзя ли сказать инако с нами мыслящим, когда целый народ, трудившийся, как известно нам, для самого токмо себя, не целя ни на какие иные народы, от коих не требовал никогда одобрения учености своей, удостоверяет нас устами мудрых своих мужей, что коренные его книги и записки, послужившие к составлению Истории, преходили в течении двух тысяч лет чрез толикие и толь строгие рассмотрения, что выдавано в свете; искушенное токмо таковыми розысками; что все прочее выдано га сомнительное, хотя и проявляет само по себе очевидную нравственную истинну, или, по меньшей мере, сильное правде - подобие. Напоследок, отринута всякая смесь мрачностей, происшествия вымышленные, или повреждению писанные, подробности баснословные некиих легковерных и не довольно просвещенных сочинителей, вкравшихся в древние книги по преданиям народным без доказательств. Долженствуем верить, повторяю, народу; разве обнажит кто нам, что сам он себя, без всякой впрочем пользы, обманывал, без всякой надежды снискания славы, ниже прибытка.

Остановимся на сем месте, обратим внимание к Памятнику, который, по видимому, замыкает себе другие все, и которого верх хотя несколько поврежденной едкостию времен, однако же столь взаимно соответствует прочим своим частям; столь удобопознаваем, что совокупно с [127] прочими своими частьми составляет чудесную целость крайнего совершенства б роде своем. Подобного ему не находим во вселенной... Такова есть История Китайская: коренным основанием своим имеет Кинги, или сочинения Классические, о коих недавно мы упоминали; опорами же несметное множество иных Памятников, яко отрывки древних книг и записок, ударяющие на предметы познаний человеческих во всех временах и веках. Каждая из таковых опор, признаюся, не поддерживает сама собою Историю, но на всех совокупно может почить здание несравненно еще тягостнейшее. И тако, собирая все описанное до сожжения книг Тсин-Шен-Гоанг-Тием, об Астрономии, Музыке, Географии, Политике, Науке Военной и Врачебной, о Прорицаниях и различных Художествах, найдем мы пособий более, нежели нужно к застроению проломов древнего такового здания; можем воздвигнуть вновь по всей целости и по первобытному начертанию мысленное сие древнее здание.

В отыскивании раскиданных далеко один от другого отломках такового здания г истощали силы свои более двух тысяч лепи сряду ученые мужи просвещенного науками уже народа. Долженствовали прежде опознавать сии обломки, после утверждать достоверность их, многоразлично сличать одни с другими взаимно, и по том уже класть каждый отломок в надлежащее ему место.

Сочинение бессмертное! начато по всеконечном истреблении поколения Тсин-Ше-Гоанг-Тиа, сиречь под владычеством Ганов, коих преславный родоначальник покорил единовластию своему весь [128] Китай за двести два года до рождества Христова, по одиннадцати летах от сожжения книг.

Лиэу-Панг, инако же Ган-Таи-Тсу-Као-Гоанг-Ти, в царствование свое успел токмо ободрить подданных своих в прилежании к наукам, взыскивая отличностями успевающих в оных. Имел при Дворе своем несколько мудрых мужей, которые были его собственные и детей его наставники; воздавалися им почести наровне с особами первой знатности; а сие возродило науки, почти уже совсем истребившиеся между Китайцами. Но искры пламени, кроющегося под пеплом чрез двадцать еще лет, и по том едва токмо сверкали. Во дни Уэн-Тиа при свете их можно уже стало различать во мраке предметы. Со времен Уэн-Тиа по днесь пламя сие увеличивается, быв поджигаемо удобосгараемыми вещами всякого рода в одно столетие за другим. Наконец, при свете от пламени сего простерлися взоры человеков даже сквозь тьму самой далекой древности.

Первым Историком, тщательно принявшимся составлять оную, был Сеэ-Ма-Тан, прославившийся науками, происшедший от предков отменных достоинств. Имел сына, приносившего ему подобно же честь: плоде трудов своих издал под его именем. Когда успехи соответствовать начали воспитанию его; когда нашел сына в силах продолжать начатое им сочинение, отпустил его странствовать по разным областям, под названием Царств при Тшеуях; понеже имели особенных своих самодержавных Владельцев. [129]

Сын Сее-Ма-Тана именовался Сее-Ма-Тси-ен. Понял он в точности намерение отеческое: путешествовал везде и всему научайся; везде спознавался с учеными, вопрошал их, требовал объяснений, рылся в книгохранилищах их, просил, чтоб водили его к любопытным людям, хранящим какие либо остатки, уцелевшие от всесожжения книг, от опустошений военных и от едкости времен. Ничто, могшее способствовать ему в сочинении общенародной Истории, не избегло от него. Таковые странствования повторял многажды; возвратился к отцу и сообщил ему о снисканных им познаниях; но сей не воспользовался тем: ибо скоро после того скончался. Сее-Ма-Тсиен, отческие труды приняв за основания, начал сочинять Историю: сретал трудности почти на всяком шаге.

Император, поощряя его, пожаловал чином Таи-Ше, или Великим Историографом Государственным. Учинил более: разослал веления по всем городам обширного своего владычества, дабы отпускали к нему всякие книги, всякие рукописи, могущие просветить его. Сее-Ма-Тсиен удостоился особенной милости Государя; удостоился снискать славу, каковой токмо может пожелать муж ученый, продолжал безмятежно сочинение свое; но случаем незапным принудился прервать оное.

Некто из Государственных Полководцев, оставя служение законному своему Самодержцу, предался Татарам, с коими воевал тогда Китай. Император, праведно прогневанный вероломством подданного сего, осудил на смерть не токмо его, но и всех родственников. Повелел строго изыскать, [130] кто имел с ним какую либо связь. Сее-Ма-Тсиен был его другом. Представляется Государю; откровенно признает себя таковым, когда все и каждый славилися тем, что изменник им не знаком. Естьли бы Сее-Ма-Тсиен не учинил еще более, всеконечно не принят бы был за злодея: отважился оправдывать друга; оправдывая же нарушил должное почтение Государю. Последовал смертный ему приговор, и совершился бы, естьли бы весь Двор, все превосходные ученостию мужи не подступили к престолу с прошением помилования. И так не отнята жизнь у Сее-Ма-Тсиена, но велено было его оскопить: казнь, еще тогда не отмененная в Китае за некоторые известные уголовные вины.

Государственный Историограф, тако поруганный и изувеченный, заперт в некоем из Дворцов Императорских; возбранено ему было всякое иное упражнение, кроме только того, для которого оставлен жить на свете. Присылки пособия к Истории продолжались по прежнему; умилостивилось сердце Государя: возвращены ему чины и почести.

Народ Китайский между тем вообще нетерпеливно ожидая Истории своей, не преставал требовать проявления оной. Не нужно, говорили со всех сторон, чтоб дал он ее нам в последнем совершенстве; а только хотя сокращение Истории нашей; мы довольны. Быв убеждаем всеми Сее-Ма-Тсиен, издал наконец свой Ше-Ки, или всеобщую Историю Китая, до времен родоначальника Ганского поколения; сказать же точнее, один токмо остов Истории всеобщей, в намерении обложить его со временем [131] всеми потребными придатками, дабы составилось целое тело историческое. Недоставало ему еще многого к исследованию, многого к вычислению, многие Памятники к изобретению, записки к сличению, кажущееся противоречиями ко сверению, многие справки с древними книгами. Должно ему еще было узнать бесчисленное почти количество обычаев, и иные статьи, которые суть необходимые предметы Бытейского сказания. Обязан ли бы был сочинять токмо простую повесть, легко бы успел; но надлежало находить истинны, обнажать их, извлекать из тьмы лжей, заблуждений, писанного на удачу, обманчивых правде подобий, которые кажутся иногда истиннами и самым разборчивым умам. Потребно ему было долгое время, но нетерпеливость общества нудила его издать труды свои. Преклонился удовлетворить желанию оного: издал сочинение, каковое видим ныне. Источники, в коих почерпал; книги и рукописи, доставленные к нему, положены на вечное хранение в Судилище Историческом, коего он был глава. Самое сие Судилище, обогащаемое столетие за столетием всеми в течении времен обретаемыми Памятниками, толкованиями их они ученых и трудами сих последних, произвело наконец полную Китайскую Историю, вообще и частно, на основаниях различных.

Хощешь ли, Милостивый Государь! по крайности ведать имена знатнейших сочинителей, начиная Сее-Ма-Тсиеном, до владычествующего ныне Императора Киен Лонга: благоволи воззреть на таблицу тридесять вторую, тридесять третью и тридесять четвертую, и прочесть сочиненные мною объяснения. Уверен я, согласно со мною заключишь, что История, [132] читанная, просматриванная, исправленная, толкованная, дополненная чрез столь многие столетия и столь преславными мужами, есть книга, заслуживающая совершенную доверенность; достойная помещения между прочими вселенскими Историями, превосходя оные достоверностию своею.

Весьма знаю, что не все и каждый так об ней мыслит. Не утаевается от меня ниже одно, или почти ниже одно возражение, стремящееся уравнить Историю Китайскую с прочими Историями народов. Возражения конечно не суть непреодолеваемые. Покажет то последующее мое к тебе слово.

На три части делю я критиков Китайских летописей: к первой сопричислю некоторых Христианских Проповедников веры, которые, хотя быв довольно искусны в языке Китайском, недостаточествовали однако же во многих приобретаемых познаниях, и в тех необходимо нужных способностях, без которых не могут обойтися здравомыслящие критики. Ко второй, проповедников же Христианских, инакого рода, хоторые к сведению языка приобщают глубокое и прилежное учение, а притом и имеют качества, недостающие первым; но к нещастию зараженных умоначертаниями нелепыми, к чему и припрягают объясняемое ими; следовательно отмещут все, не соответствующее их умствованиям.

Сочинения тех и других, презренные предшественниками моими в настоящем деле, достигли Европы, нашли приверженцев, издававших то лоскутками, которые тщетно усиливался снискать общую доверенность. [133]

К третьей части сопричисляю ученых Европейцев, неразумеющих Китайского языка, судящих же по одним переводам.

Такие-то три рода критиков предпоставляют возражения свои противу летописей сего народа. Доказывая несправедливость всех, составилось бы сочинение неизмеримого пространства, а притом без всякой существенной пользы. По меньшей мере, не того ты требуешь Милостивый Государь! желательно тебе пронести ответы основательные и удовлетворительные на записки Господина Гиня, особы, предпочтительнейшей пред всеми иными в Европе, могущей рассуждать благоразумно о надлежащем до Китая. Вот мои пределы, которые и не преступлю, ответствуя на критический розыск Китайских летописей, или на записки о неизвестности дванадесяти первых столетий леточисления Китайского, сочиненные Господином Гинем.

1. Господин Гинь находит, что двенатцать первых столетий Китайских не столь пространно описаны, как столетия последующие. Таковыми же нахожу и я. История Китайская с сей стороны уподобляется всем прочим народным Историям, в коих не дополняются баснями неизвестные творцам оных места во времена мрачной древности, А сие неравенство происшествий заставляет думать полезно сочинителям; заставляет верить немногому повествованию их о первых двенатцати столетиях. Естьли в немногих словах сочинителя Китайской Истории обретаю я осведомление о богослужении, нравах, законах, обычаях, обрядах, правилах правительства и общенародного благочиния, еще младенчествующих; естьли по немногим его [134] словам могу заключать и заключать с очевидностию, что Китайцы в самые отдаленные времена имели судилищи, имели ратников к удержанию в порядке внутренности страны своей, к защищению оной извне; имели способных людей писать Историю; мудрых наставников жительствовать; Математиков и Астрономов к вычислению затмений солнечных и к разозначению годовых времен; художников и ремесленников для всего нужного и приятного человеку: чего же еще желать мне более? Описания, кучею наваленные одни на других, происшествий общих всем народам, обычайных во всякие времена; подробности побоищ и тому подобное, всеконечно не учинили бы меня более знающим. Такие подробности не совсем однако же не имеют места в двенатцати первых столетиях; но сретаются, когда нужно объяснять оными какие либо случаи знаменитые. Что я говорю правду, могу подтвердить сотнями примеров; но сие заведет меня далеко. Прочти, Милостивый Государь! Шу-Кинг, и будешь моего мнения. Прошу тебя, взгляни на сочиненное мною, касательно до леточислительной таблицы Императора Киен-Лонга.

2. Г. Гинь сомневается о солнечном затмении, явствуевом в Шу-Кинге, и говорит: ...Рассуждая по неутвердительности и мрачным выражениям, не льзя основаться в установлении эпохи, или времячисленной заметы; не каждый Астроном согласится с ним. Но понеже упоминал я о затмении сем, приурочил достоверно существование его точно во время, назначаемое Шу-Кингом, то и не скажу более ни слова. Прибавлю токмо нечто для успокоения Господина Гиня, относительно к Астрономам Гиевым [135] и Гоевым, на которых чудится он взирая, наблюдающими небо в течении династии Гаоэвой, и на наказуемых чрез двести по том лет, при Императоре Тшун Канге, за неисправность своих наблюдений.

Сомнение писателя сего подобно сомнению же Китайца, которой бы говорил: «...Во Французских ваших книгах читал я, что некто Биньон приемлется превосходнейшего разума человеком между современниками в царствование Генриха IV; что по справедливости Великий сей Государь определил его к сыну и наследнику своему в число ближних благородных отроков; что Биньон вежливостию, непринужденными и осанистыми поступками, достохвальными качествами ума и сердца заставил любить себя и чтить всех придворных; что был он попременно главный Стряпчий в великом Государственном Совете, Думным Дворянином; главным же Стряпчим в Парламенте Парижском; а в тысяча шесть сот сорок втором году увидели уже его Книгохранителем Королевским. Читал я в ваших же Французских книгах, что до тысяча шесть сот девяноста девятого года, Людовик XIV убедил Кассиния прибыть к себе, и удостоил его звания Астронома своего. Еще я читал в ваших же книгах, что в тысяча семь сот семьдесят третьем другой Баньон, Книгохранитель Короля вашего, имел честь казать книги Королевские некоторой Великой Государыне, завлеченной к нему любопытством видеть сие обильное ваше собрание учености. Читал же я, что не за долго прежде, или скоро после, Кассиний в присутствии самого Короля, или, что не обмануться [136] мне, во Дворце его, наблюдал солнечное затмение... Не понимаю, как все сие происходило».

Господин Гинь не замешается в ответе Китайцу сему, и разрешит недоумение его. Его в сем случае словами отвечаю самому ему в рассуждении Астрономов Гиевых и Гоевых.

3. Гинь является мыслящим, что Китайские ученые люди отмещут, яко баснословие, все царствования до Яоа и Шуна... Не сомневается никто, вещает он, что действительно царствовали Яо и Шун; что со времен Государя сего (вероятно Яоа) История Китайская начинает быть истинною.

Но ученые Китайцы никогда не разумели баснословными царствования Фу-Гиево, Гоанг-Тиево и преемников их даже до Яоа; ниже один не сомневался, чтоб Фу-Ги не был основатель, а Гоанг-Ти законодавец монархии Китайской. Правда, многие из них не согласны между собою в приурочивании времени, когда точно жили сии Государи, паче же Фу-Ги, за недостатком неподвижных эпох, по коим бы льзя им было расположить круголетия; по мере же, как находимы стали отрывки древних книг, Памятники, каменосечные надписи; по мере, как навыкли соображать разные таковые книги с науками и художествами, оставшимися после гонения Тсин-Ше-Гоанг-Тиа; по мере, как усовершенствовалося учение; по мере, сказать кратко, умножающегося просвещения, умножающегося же обилия в пособиях, возмогли, явилися способны установить, естьли не с самою крайнею точностию, то немногими годами после, или прежде, истинное основание монархии Фу-Гием; а еще того вернее, законодательство Гоанг-Тиа. [137]

4. Не ведаю, на что опираяся Господин Гинь, удостоверяет, что первые и самые знаменитейшие Историки, Сее-Ма-Тсиен, Пан-Ку и еще некоторые, восходят токмо до времен Яоэвых. Раскроем книгу Ше-Ки, сочиненную Сее-Ма-Тсиеном; собственные наши глаза увидят, что начинается оная Гоанг-Тием. Таи-Ше-Кунг (почетное имя Сее-Ма-Тсиена), по свидетельству Тшанг-Шеуа, Сее-Ма-Тшенга и Пеи-Ина, толкователей Ше-Киа, начинает сию книгу Гоанг-Тием; по том простирается далее о Као-Янге, Као-Сине, Танг-Яое, Ю-Шуне; династиях: Гиаевой, Иновой, Тшеуской, Тсиновой, Гановой, даже до четвертого лета Тиен-Ган, сиречь чрез две тысячи четыре ста тридцать лет 15.

К уважению вычета такового надобно ведать: 1) четвертое из годов, нарицаемых Тиен-Ган, есть сорок четвертое владычества Императора У-Тиа; что сорок четвертое сие лето в точности соответствует девяносто седьмому до Христа. И так когда приобщим девяносто семь лет к двум тысячам четырем стам тремнадесяти годам, выдет валовый щет в двух тысячах пятистах десяти годах, по свидетельству Сее-Ма-Тсиена, протекших от Гоанг-Тиа до начатка Христианского леточисления.

Надобно ведать: 2) выводимое Сее-Ма-Тсиеном есть не что иное, как почти основывающееся на сих славах Монг-Тсея: ...Со времен Яоэвых [138] и Шуновых до Танга, родоначальника династии Шангов, протекло более пяти сот лет; от Танга до Уен-Уанга, отца У-Уанга, родоначальника же династии Тшеуские, протекло более пяти сот лет; от Уен-Уанга до Кунг-Тсея более пяти сот лет.

Не нужно замечать, что таковые вычеты имеют опорою своею только слова, ни чего точно не утверждающие, одного из нравоучителей; следовательно и суть вычеты, на которых полагаться не можно. Однако же подобным сему вычетом, частию после сожжения книг от Тсин-Ше-Гоанга, первые ученые люди, и сам Сее-Ма-Тсиен, установили леточисленный порядок царствования древних Государей.

Свидетельство Монг-Тсеа хотя не довольно важно, однако не льзя же и совсем отметать оное. Слова его надлежит принимать по весу их, разуметь в прямом их смысле, сличать с прочими Памятниками: то и послужат объяснением, или подтверждением пишемого. Можно, на пример, дать более веса троекратно повторенным от него словам, пяти сот лет и более. Может быть чрез то осведомляет нас, что таковы бывали Эпохи, или заметы во времячислии. Можно чрез соединение его Шуна с Яоэм понимать, что счисление свое начинает от того года, как Шун и Яо начинали царствовать совокупно; а сие производит уже разности семьдесят два года, между начатками царствования же одного Яоа, совоцарившего себе Шуна, чрез семьдесят два года после. [139]

Надобно ведать 3), что Сее-Ма-Тсиен, исчисляя лета древних царствований, полагает токмо около. Сам он так изъясияется в одном из предсловий своих; да хотя бы и молчал, то каждый внимательный читатель заключит оное очевидно по расположению частей Истории его, по образу, как он всякую из них сочинял. Скажу нечто, дабы было вразумительнее.

Сее-Ма-Тсиен начинает сочинение Ше-Киа весьма краткою повестью, весьма вскользь упоминая о пяти Шиях, которые суть, по мнению его, Гоанг-Ти, Тшоан-Гиу, Ти-Ку, Яо и Шун. Первую сию часть Истории своей зовет У-Ти-Пен-Ки, сиречь повесть особенная о пяти превосходнейших Императорах. Да и есть то первое отделение первой же части, состоящей в двенатцати отделениях, в коих вмещает все царствования от Гоанг-Тиа до четвертого лета, нарицаемого Тиен-Ган, при владычестве Императора У-Тиа, под коим и сочинял Историю свою. Первая часть состоит в двенатцати Пен-Киях, или повестях частных: подражательно говорит он двенатцати лунным коловращениям, составляющим простой год. К сей части Истории своей, которая есть повествовательная, приобщает другую леточисленную, именуя Ниен-Пиао, как бы кто хотел сказать, образ совоспоследования годов; делит на десять перемычек, подражательно Канг-Эуям: сильному и слабому, совершенному и несовершенному, четке и нечетке; словом, Ину и Янгу. Гадание по числам, основывающееся на И-Кинге, означает число сие десятидневное.

За десятью Ниен-Пиао, или отделениями леточисленными, полагает Па-Шу, или восемь новых [140] отделений о разных весьма содержаниях, которые суть обычаи вообще. Люи, или способы иметь в порядке музыку, правительство, обряды и чиноположения, Астрономию, жертвоприношения, горы, реки, меры и весы; такие восемь отделений в Истории его соответствуют осьми же великим Тсие-Киам, разделяющим каждой год. Чрез Тсие Кии разумеет он два солнечные поворота; два равноденствия и четыре годовые времена.

Далее поступает к родословиям, нарицая то Ше-Киа, или родословные повести данников государства, самодержавных Владетелей особых областей. Таковых повестей числом тридесять: соответственно, говорит Сее-Ма-Тсиен, тридесяти дням лунного коловращения.

Напоследок оканчивает сочинение седьмьюдесятьми похвалами великих мужей, под названием Тси-Ше-Лие-Тшо, подражательно Гингу; Гинг же есть дополнение года астрологического, именуемого Суи, в трех стах шестидесяти днях. Но подражательно Гингу, должно бы было Сее-Ма-Тсиену сочинить семьдесят две похвалы; ибо Гинг состоит из семидесяти двух Геуэв; Геу же в пяти днях. Число семьдесят два, умноженное пятью, производит три ста шестьдесят; а семьдесят, умноженное пятью же, три ста пятьдесят. Но с намерением и после глубоких размышлений, поставил он число семьдесят числом своим последним. Надобно ему было сто тридесять отделений для целого своего Ше-Киа; однако к лучшему бы соответствованию частям года, должно бы ему было оставить в запасе [141] несколько чисел для дополнения полных коловращений луны... (Слова одного из толкователей Ше-Киа.)

Не для чего замечать тебе, Милостивый Государь, что Историку, полагающему таковые преграды самому себе, не легко сводить пишемые им истинны с системою своею. Сверх изрядства в подобном расположении содержаний, выходит нечто уничижительное дли важности Истории.

Все, что я доселе ни сказал, конечно было не с тем, дабы критиковать мне главу Историка Китайского, а только хотел узнать вес сочинения его, и представить тебе таковым, каков есть, ученые Китайцы недавно пустили в свет под именем самого Императора новое издание Ше-Киа, с поправками, прибавлениями, примечаниями, учинившими книгу сию вдвое больше прежнего. Дадим здесь место прошению их к Императору, чтоб поправленной таким образом Ше-Ки позволил выдать под своим именем.

«Потомство превозносит великими похвалами Сее-Ма-Тсиена: нарицает его Праотцем писателей (Пи-Тсу). Не нам опровергать всеобщий глас народа твоего; не нам лишать его титла, коим пользуется память его чрез толикие уже столетия, но, надобно воздавать должное истинне: и тако скажем, что Сее-Ма-Тсиен не всегда был безошибочен; не редко противоречив и самому себе. Жаркое его умовоображение совлекало иногда его с надлежащего пути, увеличивает похвальное, увеличивает хульное, по пристрастию; касается иногда весьма слегка некоторым вещам, а о других чрезмерно [142] плодословит. Сказать кратко, сам он на рассуждения свои о древности не всегда полагается. Кунг-Тсе вещает: ...Нашелся бы я в силах приобщить нечто, и нечто отменить в Истории, но не поступлю на сие. Опишу злое и благое, каковыми найду; отрину всякие предрассудки, буду описывать вещи с точностию искренно; крайне буду воздержен, естьли где надобно судить предков наших, и прочее.

«Сее-Ма-Тсиену советовали бы мы воспользоваться таковым наставлением Кунг-Тсея... Высказать надобно все: Сее-Ма-Тсиен жил во времена при обстоятельствах, когда не было возможности избегнуть от погрешения, коими укоряем его... Доколе имел вождем своим Тшун-Тсиеуа, доколе мог почерпать в книгах: был точен; но когда в сих пособиях возымел недостаток, то да не удивляемся, что иногда скользил.

«Полуученые, или лучше сказать невежды, винят его лжами; ибо достохвальное токмо писал о династии Гановой. Естьли бы злоязычники сии ведали о его нещастиях, ведали бы и то, что страшно ему было прогневить Императора У-Тиа, под владением которого сочинял он Историю. Как писать бы ему оскорбительно о предках сего Государя без подвержения себя гибели? Умалчивать о злодеяниях, упоминать о благодеяниях коего либо из предков наших, не есть ложь, а недостаток истинны, лесть, притворство, боязнь, и тому подобное.

«Мы же, не имея целию, кроме истинны, во всех ученых наших упражнениях; мы, [143] совершенно ведая, что сам ты Государь ищешь истинн между древних Памятников; что истинны суть наилучшее в жизни услаждение твое; мы, толикократно наставленные и наставляемые из уст твоих; мы, которых удостоиваешь ты приглашениями вспомоществовать всеми силами нашими ревности твоей, с каковою трудится о благе подданных, о благ частном посвятивших дни свои наукам; мы тщательно рассматривали Ше-Ки, дополнения и толкования оного; сличали статьи с статьями, содержания с содержаниями; сносили с местами, единогласящими прочих писателей, древних и новых; находя разности, добиралися до причин, произведших разности сии. Внутренно не решились защищать, или опровергать что либо, разве быв заставляемы очевидностию; и тогда уже поступали на то, или другое. Но дабы оставить полную свободу читателям судить, прежде вразумившися довольно, что судят они предлагаемую им книгу Ше-Ки, какова была в прежних до сего изданиях; найдут в ней так же точно сначала: 1) валовое содержание книги вкратце; 2) Со-Ин-Сее-Ма-Тшенгов; 3) Ки-Ке-Пеи-Инов; 4) Тшенг-И, Тшанг-Шеуев, сиречь два толкования, и по том выводимое заключение. Примечания наши означены двумя буквами Као-Тшенг. Найдутся ли погрешности в труде нашем, да исправят по нас рождающиеся, подобно как исправляем мы погрешения предков».

Привожу я сие в показание, что равно неправы и презиравшие и презирающие, и чрезмерно высоко ценящие сочинение сие Сее-Ма-Тсиена. Приемля за наилучшую историю; ибо писана прежде всех иных книг по известном сожжении, обманываются. [144] Неимеющие почтения к сочинению Сее-Ма-Тсиена и непризнающие важным, ибо имеет погрешности, обманываются же. История Сее-Ма-Тсиена есть то же самое, что и истории иных народов. Есть места изящные, есть и плохие. Но как же распознавать их? Сколь многое читать должно, дабы понять токмо вещи, о коих сказует! Жизни человеческой, как бы была ни долговременна, недостанет к тому; да и не одному человеку поручил Император все рассмотреть, все разобрать, все взвесить весами истинны: сие препоручил целому обществу ученых людей в государстве. Невозможное частному человеку учинилося возможным множеству частных человеков.

Читая последнее издание Ши-Киа, увидим, в чем первый ее сочинитель и главнейшие толкователи, даже до наших дней, ошиблися в рассуждении времен, мест, лиц, обычаев и всего прочего. Препровождаю к тебе, Милостивый Государь, преизящное сие сочинение, [дай прочести, естьли угодно тебе, Господину Гиню; может, он досуги свои обратит на то и воспользуется.] К облегчению читателей и к сокращению времени, приобщил я у каждого тома на обоих языках, Китайском и Французском, оглавления содержаний. Должно ведать, что сочинители нового Ше-Киа не выдают великую сию книгу за историю полную государства Китайского от Фу-Гиа до Гана. Конец намерения их есть токмо тот, чтоб исправлен был Ше-Ки во всех частях своих.

5. Сказуемое Гинем есть праведно о Пан-Куе и некоторых других, которые, стараяся составлять [145] систему леточисленную на возможностях токмо Астрономических, нашлися весьма далеко от истинны и возымели разные мнения. Сие утверждает, что таковые их возможности не были одинаковы, или недоставало им точности, или наконец не довольно знали Астрономию. То же еще утверждает, что всякая Астрономическая возможность, сколько бы ни основательная, не может служить опорою леточислению. Невтон, великий Невтон, сим образом преткнулся. Истинное леточисление не вяжется ни с какою системою. Может иногда служить за основание некиим системам; но никакая не может быть ей основанием прочным. Происшествия, памятники, история, взаимосоответствие обстоятельств: вот самый нижний ряд камней здания леточисленного.

Доколе Китайцы употребляли Астрономов своих к установлению порядка во временах истории, необходимо долженствовали не одинаково мыслить; ибо за недостатком верных правил в разозначениях эпох Астрономических весьма далекой древности, Астрономы сии или их к себе приближали, или отходили от них далее, рассуждая по правилам, коих держалися в вычетах своих. Но когда Историки явления Астрономические приемлют происшествиями простыми, приемлют их, как и всякие иные, запасами к сочинениям своим: то нечувствительно сближаются одни с другими, а напоследок, по преодолении трудностей и препятств, видят себя на одном пути. Паче же в наши времяна ученые люди и упражняющиеся в науках, поощряются, заохочиваются, возбуждаются Великим Государем, для которого не низко [146] разуметь себя сотоварищем их, трудиться с ними обще. Так соединяются познания всех, получают силу проникать посреди наигустейших мраков самой ветхой древности, даже до шестьдесят первого лета царствования Гоанг-Тиа, приемлемого ими первоначальною эпохою леточисления их. Шестьдесят первое лето царствования Гоанг-Тиа, есть то же самое, что и две тысячи шесть сот тридцать семь лет до воплощения Христова. Начиная сею эпохою, шествуют они величественно равными шагами даже до настоящего тысяча семь сот семьдесят пятого года, и будут тако продолжать, доколе Китай не оскудеет в мужах, прилежащих к наукам.

6. О родословиях настоит также Г. Гинь, находя по справедливости многие без надлежащего совоспоследования. Но Китайцы сами, паче же почтеннейшие из тех, кои старалися восстановить историю по созжении книг, прежде его отзывались. Пан-Ку в сочинении своем Лу-Ли-Тше пишет: «...По пяти коленах после Тшоан-Гиуа родился Куен [отец Великого Юа]. упоминается о нем именно, ибо был употребляем на государственные служения Яоэм и Шуном. Прибавлю я к тому, что не были записываемы по порядку предки, начиная Тшоан-Гиуем; ибо ничего достойного памяти не учинили для государства. Шун, продолжает Пан-Ку, также потомок Шоан-Гиуа в шестом колене. Тоже читаем в Со-Ине; а Мао-Хе говорит, что сторонние записки, по которым трудилися наполнять пустые места в книгах, дотоле были неполны; всего же более являлися недостатки во многих родословиях». [147]

Все сие доказываешь мне искренность Китайских писателей и тщательное их внимание, с коим читали старинные записки, каковыми находили, не смея ничего прибавить от себя. По тому-то еще наиболее верю я их родословиям. Господине Гинь издал оное в Шу-Кинге, переведенном от него по Французски и обнародованном; однако же предположу и я пред глаза твои, Милостивый Государь! с лучшею ясностию. Смотри дски, тридесять пятую, тридесять шестую, тридесять седьмую и тридесять осьмую.

7. «Династии Гиаева и Шангова, по мнению Гиня, вмещают царствования многие, различно продолжавшиеся; следовательно и время всех сих династий с верностию установить трудно». Так будет всегда, доколе Историки не единообразно начинают и оканчивают описывать каждое царствование порознь, и означать порядок лет по целым династиям; на пример, одни начинают династию Гиаеву, коея основателем был Ю, тридесять вторым годом царствования Шуна, сиречь когда он усотовариществован Яоем; другие сороке осьмым, то есть годом смерти Шуна; третьи чрез три года и того после, сиречь когда Ю согласился вступить на престол, сберегая оный одному из сыновей Шуна. Подобно же одни оканчивают династию Шангову тридесять шестым летом Кие-Куеи, в которое Тшенг-Танг, родоначальнике второй династии, убежден Вельможами и народом воцариться вместо Государя, чудовища распутства и лютости; другие пятьдесят вторым годом владычества Куе-Куеиа; ибо тогда токмо Тшенг-Танг учинился прямым Владыкою Империи по кончине последнего [148] Императора из поколения Шангов. Что же надлежит до междоцарствий, сии начинают счисление лет ранее, другие позднее; ибо не сопричисляют к тому трехлетнего времени всеобщего сетования для каждого вновь восшедшего на престол, и честь памяти предшественника его. Есть и еще многие другие довода, которые подобно объясняя, наскучим сами себе и читателям; да и вразумительны они токмо знающим совершенно Китайскую историю. Тако разумею о всех династиях вообще.

Способ самый простой доказать истинну слов моих, не читая древнюю Китайскую историю, ниже толкования и дополнения, оную объясняющие: что и не возможно Европейцу, неисходно провожающему жизнь в отечестве своем. Способ сей есть рассмотреть таблицу леточисленную ныне владеющего Императора. Прошу тебя, Милостивый Государь, принять на себя труд сей при досугах. Французский мой перевод страница противу страницы подлинника разноцветные краски, положенные мною на каждом четвероугольнике соития двух царств в одно время, истинное начало и конец всякой династии, всякого царствования, подобно же разозначенные мною отменными красками, откроют пред тобою справедливые источники мнимого сего различия, находимого между многими Китайскими леточислителями.

8. Паче всех иных ополчается Г. Гинь на третию династию. Намерение его видно, как ни скрывает, желается ему обрести в У-Уанге чужестранного завоевателя; в Полководцах же его помогших ему овладеть Китаем, Полководцев [149] Египетских. Для сего-то частию тако изражается он: «...Великое число Полководцев, сопутствовавших новому императору [У-Уану], разделили по себе все области, и учинилися зависящими от него владельцами самодержавными». Так точно поступили полководцы по кончине Александра Великого. Но воевавшие под У-Уангом были совсем инаковы: одни и до того были уже Князьями, данниками Императора; содействовали же ему сходственно с Царями Греческими, составившими союз противу города Трои; другие родственники, или подданные победителя сего, получили от него в награждение земли в самодержавное владение. Да прочтет Г. Гинь главу У-Тшанг в Шу-Кинге, изданном им самим; да прочтет же и Сее-Ма-Тсиена о начатках разных царств, о совоспоследовании Царей, и все те нужные подробности, чрез которые частные истории царств сих вяжутся со всеобщею Китайскою историею, хотя и входят в оную косвенно токмо. Читать сочинение Сее-Ма-Тсиена, надобно читать оное все, дабы узнать пишимое им о какой либо особенной части Китая; на пример, чтоб получить совершенное понятие о царствах, на которые разделялся Китай, или об одном токмо из них, должно читать 1] дванадесять Пен-Киев, или частных историй об Императорах; инако же не льзя узнать о каждом особенно. 2] Десять Ниен-Пиаоев, дабы узнать годы, месяцы и числа, или, словом сказать, леточисление. 3] Тридесять Ше-Киаев, дабы сведать историю родословия правивших оные Царей, и прочее. Прочитывая токмо Пен-Кии, или Ниен-Пиаои, или Ше-Киаи, не иное что будут находить, как токмо утомляющее внимание, пропуски и отвратительную пустоту происшествий. Но естьли кто [150] возьмет терпение выписывать из разных сих частей надлежащее до желаемого им царства, всеконечно снабдится довольными запасами к достаточной об нем истории, да и не без подробностей.

Между царствами, о коих здесь слово, многие восходят в древность весьма далее родоначальника династии Тшеуские; многие же чрез долгое время после. Некоторые мало продолжались; истребилися образами, описанными в подробностях истории Китайской; иные завоеваны, или отняты насильственно от соседей; иные учинилися независимыми, и не восхотели никогда быть в зависимости; не восхотели признавать Тиа, или Императора, владыкою своим. Все сие зрится в истории Китайской, с означением годов, месяцов и чисел, с означением главнейших обстоятельств. История Китайская молчит о некоторых разных царствах, не сопринадлежащих к составу империи или по тому, что были уже истреблены, или по тому, что свергнули сами с себя законное иго и подчинилися какой нибудь чужестранной державе. К таковым царствам не касается Китайская история; естьли же и упоминает где либо, то точно там, как о народах соседственных, относительно до Китая. Вот истинная причина, или одна из причин молчания истории о некиих царствах. Промежутки сии однако же можно наполнить, внимательно прочитывая всю историю с начала и до конца; ибо недостающее в одном месте поставлено в другом к слову. Признаемся, что история Китайская не легко вразумительна желающему знать ее основательно от, самого начала. Наука то претрудная и для самих Китайцев; что же для чужеземца, который едва [151] токмо может немотствовать по детски языком Китайским; который разбирает буквы их ощупью; который никогда не сравняется, как бы ни прилежал и сколько бы ни долговременно, ниже с полуучеными сего народа? Не проникнет совершенно в иносказания, намекания, различные образы изражения, обычаи, нравы, роды письмоводств и предрассудков. Должно ведать предрассудки народа, дабы разуметь говоримое и пишемое им во многих случаях. Не могу удержаться и не укорять Г. Гиня, что не подумал он прежде, нежели начал заимствоваться сочинением Иезуита Премора, о первых столетиях Китайской истории. Правда, сказал он негде, что Премор имел целию уважать некоторую странную систему, к которой припрягал он все; но того не довольно, а надлежало бы положить ему в заглавии книги, толико важной, какова Шу-Кинг, сыски сего Иезуита о временах, предшествовавших сочинению Шу-Кинга; и конечно бы нашел, что сии сыски сомнительны, что творцами их были по большей части бесславные писатели, подозрительные или и презренные в народе. Надлежало бы ему приобщить, что Премор хотя искусный Грамматик, хотя довольно сведущий, сколько может быть сведущ Европеец язык Китайский; но которой не воспомнил тогда о стихе Горация: ...Duid valeant humeri, quid ferre recusent. - Принявшися преподавать то, к чему необходимо нужны познания, не поверхностные токмо. Великое множество ссылок, в рассуждении времен, предшествовавших Шу-Кингу, коим преисполнена книга сия, приведет в недоумение обычайного читателя; но человеке степени учености Г. Гиня единым ударом очей должен распознать, что два, или три мелкие сочинители составили сии [152] ссылки. Должен он увидеть, что никак не можно получить точного понятия о первой части Китайской истории из сочинения Премора. Но можно ценить драмматических стихотворений знатнейших наших творцов по непристойным преображениям оных, каковые иногда у нас выходят на свете. Писанное Премором осуждено к вечному забвению: не избавили от того труды его усердствовавшие к нему в Париже и Пекине; да и не достойны помещаться в числе полезных сочинений.

9. Остается сказать мне одно слово о разных таблицах, которые сличая Г. Гинь, доказывает несходство между Китайских летописцев. В пример приводит только четырех, а мог бы приводить не только сорок, но и четыре ста. Предприемлющий сличать сочинителей, должен, наблюдая по крайней мере благопристойность, избирать таких сочинителей, которые равно уважаются. Сличать леточисленные таблицы Тсу-Шуэвы, Ма-Туан-Линовы и подобных им, с Кан-Муэвыми просмотренными и сверенными Кингами от мужей первые степени учености, есть сравнение золота с свинцом.

Тсу-Шу известен стал в Европе чрез хитрость некоторых наших проповедников, которые, находя виды свои повредить истинну в начатках истории и леточислениях Китайских, дабы установить некоторую собственную их Систему, всячески постарались на меньшей конец вместить Тсу-Шу посреди памятников Китайские учености. Тсу-Шу есть книга ничего незначущая: весьма немногие читают ее и в Пекине; но и для того [153] только, чтоб вычернивать ее из росписи полезных книг, и чтоб можно было сказать: мы ее читали. Брошена бы была и забыта по самом найдении своем в некоторой развалившейся от ветхости гробнице, естьли бы тогда царствовавший Государь не имел собственноличной пользы пустить ее на свете. Сей великий Государь был У-Ти, первый Император из Тсинов западных, возведенный на престол двести шестьдесят пятого года по рождестве Христове. Повелел он ученым людям пользоваться, как могут, кучею дщиц, составляющих книгу сию, наполненных различными знаками, или буквами.

Ученые люди, чая обрести что либо нужное к сведению, повиновалися воле У-Тиа; стали с ревностию разбирать сии знаки, частию до половины сгладившиеся уже, другою поврежденные от времени; а все совокупно нашли неясными. Изображены они были почерком Ко-Теу-Уен, сиречь буквами, похожими на мелких лягушек, или водяных саламандров: образ письма самого старинного. Вышло нечто похожее на летопись, почти везде неверную, несогласную с достоверными памятниками, особливо же с Кингами, кои суть книги священные Китайцев. Торжественным они приговором заключили, что Тсу-Шу не только сочинение бесполезное, но и могущее неискусных людей вводить в заблуждение.

У-Ти, на сие не взирая, принудил их поправить сию книгу и издать; дополнить недостающие смыслы; словом, составилася книга и проявлена с обрядами, достойными Покровителя своего. [154]

Но не такова уже ныне, каковою издана была тогда. Столетие за столетием поправлялась вновь, дабы меньше ей быть плохою. Из почтения к древности токмо ее, касающейся времен Тшеуев, то есть далее созжения книг, сохраняют ее; однако же презираема для того не меньше.

Ма-Туан-Лин и иные сочинители леточисленных таблице, разнящихся с теми, которые единогласно приняты учеными Китайцами, подобно же не заслуживают уважения иностранцев, просвещенных науками. Сказывал уже я тому причины, но повторю и теперь. Во-первых, Европеец, сколько бы ни был учен, не в состоянии судить о доводах, утверждающих и опровергающих оное; не в состоянии ценить и прикидывать, там сказать, на весы критические. Во-вторых, предубеждения владеют большею частию человеков, когда великое число просвещенных учением подпирают мнение без приметного пристрастия, паче одно, нежели другое противное. Приобщаю к тему: такое предубеждение становится сильнее и приемлет вид нравственной истины, когда множество ученых людей единогласно что либо утверждают; когда составляют они собою знаменитые училища, уважаемые в государстве; училища, в которые Членами приемлются токмо мужи отличных сведений; мужи, ознаменовавшиеся уже сочинениями; мужи, единым словом, в почтении у самого Государя своего.

Положим, что Государь, ныне царствующий преславно над народом самым просвещенныйм в Европе, восшед на престол, принял бы за главное свое попечение, чтоб сочинена была наилучшим [155] образом Французская История, или бы усовершенствована сочиненная уже до него. Повелел бы он Сорбонской Академии рассмотреть и очистить все надлежащее до Христианской веры; Академии Надписей учинить розыск о всех памятниках, и сличить оные с рукописьми старинными; Академии Наук тщательно вникнуть во все, надлежащее же до наук и художеств; Французской Академии наконец выбрать лучших писателей, исправить слоги, дабы сходствовали с лучшим новейшим слогом. Такая История, тако исправленная, прибавленная, усовершенствованная, на самом деле была издана четырьмя упомянутыми Академиями, под покровительством Французского Короля, и принята с общим удовольствием.

Ты, Милостивый Государь! благодеяния к благодеяниям прилагая, прислал ко мне напечатанную уже сию Историю. Скоро после того некоторые ученые Китайцы, посетив меня, вопрошали о новизнах из моего отечества. «Вот одна, отвечал я им, указав на книгу. Сие есть Французская наша История, недавно вышедшая из тиснения; должно признаться, что она полна. Леточисленный список имен Государей наших явствуется в ней, начиная Кловисом до Лудовика XVI. Найти в ней можно все относительное к вере Христианской, законам, нравам, обычаям, завоеваниям, наукам и художествам предков наших. Кажется, что не имеет ни малейшего какового либо недостатка. Со всем тем не могу умолчать, что во многом противоречит Григорию Турскому, Гайлану, Мезерею, Даниилу и многим другим писателям, старинным и новейшим. Стану я неспешно сличать». Гости мои, не дав мне [156] говорить далее, вопросили: «...Разве сочинители сей Истории не читывали никогда Григория Турского, Гайлона и прочих Историков?... Не льзя в том сомневаться; но не нарушая моего почтения, хочу сверять их труд с оными, и искать, не имели ли основательных причин разногласить с помянутыми Историками». Китайцы посмотрели друг на друга, и помолчав несколько, паче других со мною дружный, зная, что никакая истинна не оскорбляет меня, произнес: «...Предприемлешь ты то же самое, что некоторые из наших полуученых, не имея у себя книг классических, ниже других пособий просветиться, однако же хотят быть судиями книг, сочиненных целыми Собраниями знаменитых мужей в учености. Имеешь ли ты все рукописи, все памятники, все книги, перебывавшие в руках Академиков Парижских? Есть ли у тебя на жалованье способные перепищики, которые бы могли объяснять, разбирать, очищать все то, что ты рассматривать намереваешься? Известны ли тебе источники, в коих тебе нужное почерпать будет надобно? Достанет ли тебе времени ходить черпать из них, для наполнения малого твоего водоема? Поверь мне, когда Французская сия История, сказываешь ты, не давно обнародованная, есть плод трудов Собрания ученейших ваших мужей, то не можешь лучше поступить, как согласоваться с ними. Трудилися, по словам твоим, пятьдесят лет, разве для того только, чтоб исказить потомству тьму лжей и заблуждений, и чтоб стать предметом презрения соотечников своих в роды и роды?»

Окончаваю, мысленно преходя писанное мною до зде, и потом заключаю [157]

1) Китайские летописи паче достойны уважения, нежели памятники исторические всех иных народов; быв более очищены от басней, быв древнее оных, лучше совоспоследуются, обильнее происшествиями, и прочее.

2) Заслуживают полную доверенность; ибо эпохи, или заметы времячисленные, установляются наблюдениями Астрономическими; ибо сии Астрономические наблюдения совокупно с памятниками всякого рода, коими избыточествуют, взаимно доказуются; взаимно служат одни другим опорами; взаимно обнаруживают искренность писателей, соблюдших все оное даже до времен наших, и прочее.

3) Достойный внимания всех ученых людей; ибо помоществует им благонадежно достигать до времен, в которые вновь населился круге земный, яко-то чрез шестидесятигодовые круголетия свои, недавно расположенные круголетиями тройными, коих первобытная эпоха есть за две тысячи шесть сот тридцать семь лет до Рождества: в шестидесятое же лето царствования Гоанг-Тиа родословия первых Китайских Государей, проявляющие сами собою истинну в небольших пропусках, которые по днесь никто еще не посмел наполнить; таблицы леточисленные, показующие с крайнею верностию совоспоследование беспрерывное Китайских Государей чрез четыре тысячи лет, и прочее.

4) Летописи сии суть ученые сочинения, коих важнее и древнее нет нигде; ибо нет на поверхности земной народа, в котором бы летописи сочинялися чрез осьмнатцать столетий сряду, и [158] были беспрестанно рассматриваемы, поправляемы, прибавляемы, по мере новых изобретений, Собраниями множества ученых мужей, с воли и одобрения Правительства, снабденными всякими возможными пособиями.

Заключительно скажу: ополчалися противу летописей Китайских одни, так назвать, ябеднически; другие, неосновательное имея о них понятие, судили по показаниям посторонним; третьи немногие, дабы на развалинах сих летописей соорудить им собственные свои системы; прочий же весь остаток, дабы иметь удовольствие противоречить, понижая славу народа, чрезмерно, как им мечталось, хвалимого, и прочее.

Ты, Милостивый Государь! сам собою извлечешь еще иные многие заключения, о которых я напомянуть тебе не смею. Острота и безошибочность ума твоего, твое беспристрастие, обещавают мне праведное твое суждение, которого и ожидаю, дабы сообразоваться оному со всею возможною послушливостию и чистосердечием.

Станется, что в толиком числе вещей, о коих я с тобою изъяснялся, приняты мною были некоторые в неточном их виде; что, беседуя столь откровенно с тобою, выговорил слова не к стате и не к месту: таковые мои погрешения и всякого иного рода, учиненные мною без намерения, по единой неосмотрительности, прости мне великодушно. Возражая противу мнений, которые казалися мне заблуждательными, не мыслил я никого оскорблять. Защищая казавшееся мне истиннами, [159] старался только угодить любителям оных. Предпринял труды, предвидя, что будут долговременны скучны и тягостны; одну только имел я цел: явиться полезным; не отстращиваяся препятствиями, которые преодолевать мне надлежало; вооружаясь бодростию, усилиями и терпением, исторгал я терние, сретаемое мною одно за другим почти на всяком шаге. Единою моею опорою была надежда, что подам опыты несомненные тебе глубокого моего высокопочитания, с которым есмь,

МИЛОСТИВЫЙ ГОСУДАРЬ!

Ваш всепокорный и всепослушный слуга

Амиот, бывый Иезуит

В Пекине, Сентября 15 дня,
1775 года, в четвертое лето
царствования Киен-Лонга.

Приписка: Забыл просить прощения у тебя, что в сем послании моем к тебе есть строки черненные, есть места замаранные, особливо под конец. Кому переписывать набело, я не имею; самому же мне то делать нет досугов. Еще возобновляю прозьбу мою: отмени, Милостивый Государь, и выбрось, что тебе за благо рассудится. Я писал открытою душою, как бы имел честь говорить с тобою на едине, в совершенной вере, что могу высказывать все, не оставляя неприятных следов. В проповеди, или всяком ином поучительном слове, более бы был осторожен.

Не мог лишить удовольствии ученого моего Китайца, и не дать ему собственноручно здесь означить главные источники, в которых мы с ним [160] почерпали донесенное тебе о соотечественниках его. «...Не бесполезно сие (слова его), естьли со временем некий знаменитый Вельможа неоцененные твоей отчизны, столь же просвещенный, и так же любящий Китай, как знаменитая деловая особа, с которою ты в переписке, похощет обстоятельнейших объяснений в рассуждении книг, нами с тобою читанных: может он именовать каждую, изражаяся, как изражаемся мы, с теми, с коими вопрошаться будет». Мог бы еще Китаец мой прибавить, что не лишние бы были и для Господина Гиня таковые справки, в ожидании лучших.

Источники вышесказанные суть:

Тсинг-Тинг-Ше-Ки, Сан-Ивен-Киа-Тсеэ, Таи-Тсинг-Тсуэн-Шу, Шу-Ше-Тунг-Као, Канг-Му-Сан-Пиэн, Канг-Киэн-Та-Тсуэн, Лиэу-Кинг-Ту-Шуэ, Тшун-Тсиэу-Кинг-Киэ, Шенг-Мен-Ли-Ио-Тунг, Синг-Ли-Тсинг-И, Ку-Ше, Тсанг-Шу, и прочее.

Теперь следует толкование букв Китайских:

Книги, заимствованные нами, суть самые достопочтеннейшие в Китайской Империи, сочиненные, или просматриванные Членами Ган-Лина и других ученых Собраний, по особому велению Императора, следовательно заслуживающие полную доверенность, яко не вмещая в себе ничего иного, кроме рассматриванного с крайним тщанием мужами первейшей учености.


Комментарии

1. Окрестности Вавилонские.

2. На сие объяснение, составляющее не малое и важное сочинение, поднесенное в тысяча семь сот семидесятом году Господину Биньиону, книгохранителю Королевскому, монахом Амиотом, многие будут ссылки. За сим, под названием первого письма о Китайских древностях, которые служат предсловием хронологическому сокращению всеобщей истории Китайского сокращения, напечатанной в Пекине по указу и под именем Императора Киэн-Лонга, ныне владеющего Государя. Сокращение сие в трех частях: первая содержит времена мифологические и баснословные; вторая сомнительные и не точно известные, начиная Фу-Гием, основателем монархии до Гоанг-Тиа, который есть оного и законодатель, третий, времена исторические и известные, от шестьдесят первого лета царствования Гоанг-Тиа по тридцать пятое владения Киэн-Лонга, сиречь от двух тысяч семь сот тридцать седьмого года до рождества Христова, до тысяча сем сот семидесятого года Христианского нашего леточислия.

3. Те из проповедников, которые верили, или казалися верить, что было некогда время, когда Китайцы разумели пять Шанг-Тиев, воздавая им почести подобные же, как и самому превосходнейшему Шанг-Тию; но не понимали разности бесконечной, полагаемой самыми же Китайцами между почестей и почестей Шанг-Тию, верховному Владыке, и еще пяти Шанг-Тиям же, приемля под сим именем уважения достойнейших Императоров глубокой древности. Последние так нарицалися весьма редко, и чрез оное превозносили их над прочими Императорами. Шант-Ти в таком смысле не более значит, как между нами Государь превыше прочих Государей. И в самом деле превосходили они прочих доблестями своими, древностию, основанием государства и тем, что ими началися первые династии. Слово Шанг в переводе Е, превыше, иногда присовокуплялося к слову же Ти, сиречь Император в смысле, мною описываемом здесь, подобно как налагается иногда Шу-Кингу название Шанг-Шу; а самой ветхой древности Шангу. Слово Шанг-Шу, придаточное к Шу-Кингу, дает ей верх над всеми прочими книгами. Название Шанг-Ку, даемое глубокой древности, означает первобытные времена. Так точно пять Шанг-Тиев означают пять же Императоров, знаменитейших в государстве, то есть пять Императоров превыше всех прочих. Их-то обычайно нарицают пятью Тиями, которые суть Фу-Ги, Шен-Нунг, Гоанг-Ти, Яо и Шун.

Из всех Императоров, предпочитаемых прочим Китайцами, суть основатели трех первых династий: Ю основатель династии Гиаевой; Тшен-Танг династии Шанговой, Овен-Ованг династии Тшеуской; они же именуются тремя Царями Сан-Уанг. Между Шенгами полагаются также Конфуций, Тшеу-Кунг, Таи-Кунг и многие другие мудрые мужи, упоминаемые в летописях и книгах; даже и ныне матери владеющего Государя дается почтенное оное имя Шенг; тоже и самому Императору. И так говорится Шенг-Му, сиречь святая матерь; Шенг-Шу, сиречь святой владыко. Окончеваю примечание сие возвещением, что уверявшие, будто бы обожаемы были в Китае Императоры, прозванные пятью Тиями, или пятью Шанг-Тиями, оказывают Китайцам таковую же несправедливость, как некоторые Христианские раскольники Римского исповедания держащихся обвиняют воздаванием Божеских почестей святым.

4. Называю И-Кингисты тех наших проповедников веры, которые, приняв книгу И-Кинг книгою Пророчеств, и которые, находя в ней таинства святой нашей веры, составляли системы, доказующие Китайцев выходцами Еврейского народа, внесшими в страну сию все те познания, коими оная славится. Таковые системы, подпираемые местами из древних Кингов, приняты охотниками до всего чрезвычайного. Буду иметь случай писать тоже самое ниже сего.

5. Буква Тан значит место возвышенное, олтарь, или жертвенник, и тому подобное. Тан нарицают храм, приемля обычайно некоторых вещей часть за целую. Тан есть в Танге; Танг толкуется большая храмина, в которой устроен Тан. Также именуют место жертвоприношения обеими сими буквами, или знаками равно.

6. Вместо арифметических чисел, где должно мне означать какой либо щет, буду везде писать прописью, дабы не ошибиться иногда и самому мне, и читающим сие мое сочинение.

7. Самое большее погрешение наших переводчиков состоит в том, что мечтают себе, будто бы переводят слово в слово подлинники слова же, непонимаемые ими, заимствуя из Лексиконов; а не подумают о том, что нет на свете Лексикона, в котором бы могли находить разные смыслы, - в коих ставится одно и то же слово. Знать сие инако не льзя, как чрез долговременное и самое внимательное чтение книг на языках чужестранных, или так называемых мертвых.

8. Должностию моею сужу единожды навсегда заметить, что пишу я У-Уанг, Овен-Уанг, Ю, Яо, а не У-Уванг, Овен-Ованг, Иу, Иао.

9. Житие его со многими другими любопытные читать будут в Томах Китайских сих Записок.

10. В заглавии сокращенного леточислия всеобщей Китайской Истории, доказательства сего затмения солнечного описаны в подробностях.

11. Сего года послал я в книгохранилище Королевское сокращение о музыке Китайцев: можно справляться с оным благонадежнее, нежели с ссылкою Господина Рамо на особое сочинение о Китайской музыке, препровожденное же мною к Господину Букенвлю.

12. Между вещьми, подносимыми в дань Императору Яоу, были три куска шелковых тканий: следовательно неправедно думают некоторые и ныне в Пекине, будто бы шелк не был известен в Китае прежде Тшеуской династии. Ясно то, что не читывали никогда Шу-Кинга, не читывали никогда и особого тогда новейшего писателя, который говорит: шелковые одежды стали употребительнее под Тшеуями. Как же инако разуметь, ежели не то, что под Тшеуями умножилась роскошь в Китае? Имею причину подобно же верить противно сим людям и сочинителю, на коем утверждается о прививании оспы. Прививают оспу во Дворце Императора и в большей части домов знатных. Император Канг-Ги в особом сочинении под собственным своим именем, выдает себя вводителем обычая у Монжусцев прививать оспу, находя оное благодеянием своим к ним.

13. Сие леточисление, обнародованное по велению и под именем ныне владеющего Киен-Донга взято из записок, толкуемых в просматриваемых со времен Канг-Гиа по днесь, сиречь, более нежели чрез пятьдесят лет, от всех ученых мужей соединенными силами.

14. Имя Императора Тшоан-Гиуа произносится различно, соответственно правописаниям разных Европейских народов. Италианцы, Португальцы и Германцы пишут и выговаривают Тшуен-Гио, Французы же Тшуан-Гиу.

15. Текст ссылки сей Монг-Тсея, и следующие затем Китайские буквы в рукописи, присланные в Пекин.