ПРЕДИСЛОВИЕ.

Третий сей Том Записок, надлежащих до Китайцев, начинается сказанием о Древностях того народа, доказываемых памятниками, несколько разногласно с сочинением о том же, которое видел Читатель в первом Томе сих Записок: восходят весьма далее времен Яоэвых, сопричисляет к заметам историческим то, что первой к баснословию. Таковая разность во мнениях открывает, по меньшей мере, что нет соответствия между творцами сих Записок; что, как и сами признаются, писали токмо сообразно собственному своему каждый суждению. Ученые Европейцы могут, сличая деяния и доводы, извлекать заключения.

Странным, может быть, явится присвоение сочинителя последних Фугиу; не говорю умствования о Боге, Создателе мира: ибо известно, что в первобытные столетия в том состояла вера рода человеческого; но о Святой Троице, которую аки бы исповедывал сей основатель Китайского государства, как исповедуют в наши дни Богословы.

Не находим, чем извинять образ сказания, какой угодно было сочинителю примыслить: ясен вникающему в оной ближе; не льзя кажется пристойнейшего быть, изражать мысли чисто; не должно забывать и то, что он употребил слог [6] эпистолярный, дабы, как говорит и сам, давать оному пременчивости с большею ловкостию, и уменьшать жесткое слуху в оном.

Не должно забывать, что таковой сочинитель есть человек кроткий, набожный, проповедник веры Христовой, которой обрел между памятниками самой отдаленнейшей древности Китайской следы упомянутого догмата; которой читал, что за тысячу за двести лет до воплощения Христа Спасителя слышимы были в Китае сии слова: «...Бог есть един и три; ...великое Единство, замыкающее в себе Три; ...великое Единство, есть Тиен, или небо; ...Тиен есть Бог мира».

Троесловия, или триграммы Фугиевы изображаются им тремя чертами равными, в равном одна от другой расстоянии, на верху прочих, представляющих землю, по мнению Китайских толковников; а по сочинителеву и всех иных объяснителей, что основатель народа таковые черты преподал яко наставление соотечественникам своим; ему бы надлежало сказать просто, что верхние три черты суть таинственные ознаменования самого Бога, великого сего Единства, замыкающего в себе Троицу. Для чего же не имоверствовал он, что праотец Ной, ведая таинство сие по преданиям от первобытных человеков, внушил оное детям своим; дети же его изобразили то иносказательными начертаниями? Мысль сама по себе чуждая нелепости: поспешествуя благочестивую веру, не благовестнику Евангелия в Китае отметать [7] ее. Монах А*** доказует множеством мест в сочинениях своих, что всего меньше есть в свете таковых толкователей, которые находят Христианские наши таинства в баснях древности. Рассуждает он довольно основательно, долженствуя вещать пред Европою о славном оном Троесловии Китайцев. Наконец изрек мнение свое, не предосудительное вере во Христа, нравам и законам. Предоставляю Читателю пользоваться правом своим, как в рассуждения сей, так и прочих статей сочинения его.

Первая часть сего Тома совоспоследуется не малым числом дщиц, при коих положены объяснения. Оные совокупно представляют великую картину истории и памятников Китайских; текст жесткий, но не меньше для того приманчивый для мужей ученых. Увидят они между прочим, что Китайцы почти во все времена держалися такового образа мыслей; что имели завсегда одни и те же самые правила, нравы, обычаи; словом, одинакие их были шаги во всяком роде обмышлений.

После повстречается Читатель с примечаниями ценительными, изданными в Пекине Г. Павом, под названием: Розыски о Китайцах и Египтянах. Многое из того выпущено, другое сокращено, оставлено же только то, что может не токмо опрекословить клеветы сочинителя сказанных розысков, но и подать сведения Читателю о некоторых важных особенностях, в рассуждении ли то истории, или нравов и обычаев Китайского народа. Долженствуем не [8] переменять слога и теней оного. Легко подразумевать, что в Пекине не тако изражается письмоводство, как ныне у нас; здесь по крайней мере разновидность сия принята могущею быть как бы некоею сдобою книги, сочиненной наскоро.

Том сей окончавается тремя записками о диких шелковичных червях, хлопчато-бумажных и бамбуевых древесах; напоследок малою поэмою, названною Сад Сее-Ма-Куанга.