Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

САРАТ ЧАНДРА ДАС

ПУТЕШЕСТВИЕ В ТИБЕТ

JOURNEY TO LHASA AND CENTRAL TIBET

ГЛАВА VI.

Пребывание в Лхасе.

Въезд в Лхасу. План Лхасы. Дворец Лхачам (Баньчже-шаг). Главный лхасский храм Чжо-к’ан. Статуя Будды (Чжо-во). Статуя Авалокитешвары. Предание об ученике Миларапы. Храм Рамочэ. Рассказ о регенте Цомолин. Вторично в Чжо-к’ане. Выбор воплощенцев. Вторично в Баньчже-шаге. Опять в Чжо-к’ане. Лхасские нищие. Аудиенция у Далай-ламы. Достопримечательности Поталы.

Предшествуемый Падором, несшим свое длинное копье, и Цин-та, который вел вьючную лошадь, я вошел в Лхасу. Полицейские (корчагпа) 294 заметили, что мы новоприбывшие, но ничего не спросили у нас. Моя голова опускалась от усталости, мои глаза были прикрыты темными очками, и красный пагри вокруг головы делал меня похожим на жителя Ладака. Несколько человек, стоявших перед китайской кондитерской, воскликнули, когда я проходил мимо них: «Смотрите: вот прибыл еще один больной; оспа поразила его глаза. Город полон больных. Что за страшное время для Тибета!»

После нескольких минут езды, мы подъехали к Ю-тог замба 295, небольшому каменному мосту с воротами, где стоит караул во главе с ламою, который расспрашивает всех проходящих мимо о цели их посещения столицы. К величайшему удовольствию моих спутников, которые были очень озабочены тем, чтобы мне удалось перебраться через мост, мы прошли через него, не подвергшись опросу со стороны стражи.

Около моста я заметил Зорин 296, — монолит, на котором находится [191] надпись, сделанная по-тибетски и по-китайски. Хотя этому монолиту уже около 1000 лет, но он лишь немного поврежден непогодой, и буквы легко разобрать. Этот монолит имеет, как я думаю, в высоту 8-10 футов; стоят он на низком пьедестале.

Собственно город начинается у моста Ю-тог замба. Улица по обеим сторонам сплошь занята туземными и китайскими лавками; впереди каждой лавки находится пирамидальное сооружение, где колючки можжевельника и сухие листья, получаемые из области Цари, сжигаются, как жертва богам. Подойдя к улице, находящейся к югу от Кьил-к’ордина 297, мы нашли по обеим ее сторонам непальские 298 лавки в несколько этажей, а также китайские лавки, где были выставлены для продажи шелковые изделия, фарфор и кирпичный чай различных сортов.

Какой-то-лама провел нас от этой улицы в Баньчже-шагу 299, напоминавшему собою дворец в три этажа; здесь жил Са-ван П’ала, муж моей покровительницы Лхачам.

Оставив меня у задних ворот, мои спутники вошли внутрь дома и поднесли шарф Лхачам, которая посоветовала им поместить меня в Палчжор рабтане 300, здании, принадлежащем Таши-ламе, где останавливаются все чиновники и монахи из Ташилхуньпо во время пребывания в Лхасе, и где мы можем найти и для себя помещение.

Ворота Палчжор рабтаня имели около 8-9 футов в вышину и около 5 ф. в ширину, а с притолков свешивалась бахрома, шириною около полуторы футов 301. Два крепких шеста, высотою в 20-25 [193] футов, с навешенными на них исписанными знаменами, стояли по обеим сторонам ворот. Поднявшись по крутой лестнице, мы взошли на веранду; напротив нее находился красивый муравленый дом, — жилище к’ан-нера («домохозяин»), который тотчас отвел нам комнату и велел какой-то старухе приготовить для нас чай и пиво. Из окна своей комнаты мы могли видеть рощу (дамра) из тополей и из на болотистом участке земли, прилегающем к монастырю Таньчже-лин, а далее, на западе, сияли высокие позолоченные шпицы Поталы.

31-го мая.

Сильный ливень, шедший прошлою ночью, освежил атмосферу, и позолоченные кровли и шпицы зданий блистали при лучах утреннего солнца, наполняя меня приятным чувством. Я сгорал нетерпением скорее увидеть все памятники, о которых мечтал так много лет и которые теперь были передо мною. В 7 часов Падор принес мне котелок с чаем, приготовленным в доме водоноса; но, вместо масла, при его приготовлении был употреблен жир, и я не мог выпить даже одного глотка такого чаю 302. Вскоре однако нам удалось самим приготовить чай в нашей комнате. Вслед за тем пришел Цин-та и принес с собою пару шерстяных одеял, две подушки и два маленьких столика, которые оп взял в Баньчже-шаге. Он также передал мне приглашение Лхачам посетить ее после пополудня.

Побрившись и надев свой костюм ламы и очки, мы отправились в Баньчже-шаг, находившийся приблизительно в миле от нашей квартиры. Большая часть магазинов, которые мы видели по пути, содержались кашмирцами, непальцами и китайцами; тибетских магазинов было мало, и притом все они были плохо обставлены.

Баньчже-шаг представляет собою высокое каменное здание с плоскою крышей и с двумя большими воротами. Нижний этаж предназначен под кладовые и помещения для амла, т. е. «служащих» в имениях П’алы. Балки, карнизы и оконные рамы были окрашены в красный цвет; в немногие окна были вставлены небольшие куски стекла, большая же часть их была заклеена бумагой 303. [194]

Поднявшись во второй этаж, я был весьма любовно встречен служанками (шэтама) Лхачам, которые настояли на том, чтобы я выпил 1-2 чашки чаю, после чего они повели меня в комнату своей госпожи, где, сняв свою шляпу, я поднес Лхачам визитный шарф (чжадар) и кусочек золота, весом около 1 цзо 304. Сделав знак одной из своих служанок, чтобы последняя отдарила меня шарфом, Лхачам любезно приветствовала меня словами: «Добро пожаловать, г. Пундит» (чяг-пэб нан-чиг, Пуньдиб-ла), и предложила мне сесть (Пуньдиб-ла, шу дам шаг, шу дан шаг). Поговорив с нею о моей недавней болезни и рассказав ей о доброте Дорчжэ П’агмо, которой я был обязан жизнью, я простился с Лхачам и вернулся домой.

1-го июня.

Сегодня один из самых священных дней в году, сага дава 305, день отшествия в нирвану Будды. На вершинах всех холмов, в каждом святилище, часовне, монастыре и во всех вообще домах как в Лхасе, так и близ нее возжигались курения. Мужчины, женщины и дети спешили в священный храм Кьил-к’ордин (или Чжо-к’ан, как его обыкновенно называют), чтобы сделать пучжа перед Чжо-во (повелитель Будда) и получить его благословение. Все несли с собою пучки курительных свечей, чашки с маслом и шарфы разной величины и различного качества. Мои товарищи по квартире также собрались вместе с другими; они зашли по пути ко мне, и вскоре все мы присоединились к толпе.

Со стороны фасада Чжо-к’ана тянется широкая улица; у его западной [195] стороны оканчивается дорога, которая идет от ворот Парго-калин 306. У западной же стороны храма находится высокий тополь, выросший, как говорят, из волос Будды. Возле него находится древняя каменная плита, воздвигнутая тибетцами в IX веке в воспоминание их победы над [196] китайцами, и дающая текст того трактата, который был заключен тогда между китайским императором и царем Ралпачань 307.

Все мое внимание поглотил однако великолепный храм 308. Перед ним находится высокий шест для флагов, у основания которого висят два яковых хвоста и много рогов яков и овец, а также имеются надписи. В пропилее главного святилища (Цан-к’ан), массивные деревянные колонны которого имеют от 3 до 4 футов в окружности и около 12 ф. в вышину, свыше 100 монахов клали земные поклоны перед изображением Чжо-во, находящимся на престоле и обращенным лицом к западу. Это знаменитое изображение Будды, известное под именем Чжо-во риньпочэ, было, как говорят, сделано в Магад’е еще при жизни великого учителя 309. Думают, что это изображение сделал скульптор Висвакарма, под руководством бога Индры, из смеси «пяти драгоценных веществ»: золота, серебра, цинка, железа и меди, а также «пяти [197] драгоценных небесных веществ», вероятно, алмаза, рубина, лапис-лазури, изумруда и indranila. Согласно легенде, эта статуя была прислана из Индии в столицу Китая в благодарность за помощь, оказанную императором царю Магад’ы против яванов с запада. Когда принцесса Кон-чжо, дочь императора Тай-цзуна, была выдана замуж за царя Тибета, она привезла с собою в Лхасу, как часть приданого, и эту статую 310.

Описываемая статуя изящно сделана и изображает собою молодого прекрасного принца в натуральную величину. Корона на его голове составляет дар великого реформатора Цонк’апы. Кунер говорил, что изображение представляет Будду в 12-летнем возрасте; этим объясняется, что он изображен одетым в костюм царевича и отличается от его изображений, находящихся в других местах 311.

По четырем сторонам статуи находятся позолоченные колонны с [198] драконами, обвившимися вокруг них; эти колонны поддерживают балдахин. По одну сторону статуя Будды находится изображение Майтреи, а по другую — Будды Дипанкара 312. Позади последнего изображения находится еще статуя Будды Ган-чань-вочжял, а вправо и влево от нее статуи 12 главных учеников Будды. Нам показали также изображение великого реформатора Цонк’апы, около которого находится знаменитая скала, под названием Амолонька, открытая Цонк’апою 313. На этой скале находится колокольчик с драгоценным камнем в ручке; этот колокольчик, как думают, употреблял Маудгальяяна, главный ученик Будды.

После изображения Будды другим весьма известным изображением в описываемом святилище является одиннадцатиликое изобразите Авалокитешвары (Шэньрэзиг чу-чиг цзал). Говорят, что однажды царь Срон-цань-гамбо услышал голос, говоривший, что, если он сделает изображение Шэньрэзига в натуральную величину, все желания царя будут исполнены; поэтому он сделал указанную статую, в состав которой вошли ветка священного дерева Бо 314, немного земли с острова великого океана, немного песку с берега реки Найранчжана 315, частица сандального дерева госирша, немного земли из восьми священных мест Индии и много других ценных и редких предметов. Все это было сначала превращено в порошок, а затем смочено молоком красной коровы и козы и превращено в мягкую массу, из которой и сделана статуя. Для того же, чтобы придать ей особую святость, царь вложил в средину статуи сандальное изображение божества, привезенное с острова Цейлона. Эта статуя Шэньрэзига известна также под именем «пяти самозданных» (нья-ран-чюн), так как непальский скульптор, делавший ее, заявил, что скорее она сама приняла свой настоящий вид, нежели была слеплена им. Кроме того, рассказывают, что душа царя [199] Срон-цань-гамбо и его супруга были поглощены статуею. Эта последняя занимает северную часовню в храме и окружена статуями многих богов и богинь.

Во внешнем дворе святилища находится целый ряд статуй, среди которых имеются статуи царя Срон-цань-гамбо и других святых и пундитов. В портике Цан-к’ана находятся статуи Будд прошедшего, настоящего и будущего времен. Нам показали бесчисленное множество других весьма интересных изображений и подношений, среди которых можно упомянуть 108 лампад, сделанных из камня, по указанию Цонк’апы.

Из других предметов, заслуживающих внимания, нам показали каменную глыбу (падма пун-па), на которой обыкновенно сидели после купанья царь Срон-цань-гамбо и его жены, а равно статую Цонк’апы в натуральную величину, окруженную изображениями богов, святых и добродетельных людей. В комнате, где находятся эти изображения и которая загорожена проволочной решеткой, находится также знаменитая статуя бога Чяг-на дорчжэ (Вачжрапани). Когда царь-иконоборец Ландарма 316 начал преследовать буддизм, он велел уничтожить эту статью. Слуга, привязавший к ее шее веревку, чтобы стащить статую, внезапно потерял рассудок и умер, извергая кровь; статуя же осталась на том же месте.

Во внешнем дворе (к’ямра) 317 находится статуя бога Тово Мэ-циг-па 318, силою которого была уничтожена китайская армия, напавшая на Тибет во время войны, которая произошла после смерти царя Срон-цань-гамбо. Вблизи этого изображения находятся статуи этого царя и его двух супруг, а также несколько огромных рогов яков. Об этих рогах [200] любопытным пилигримам рассказывается слугами храма (кунер) следующий анекдот.

Ра-чун-па, ученик великого святого Миларапы 319, ездил в Индию, где под руководством самых сведущих учителей изучил все тайны веры и, гордый своими познаниями, возвратился в Тибет. Однажды он отправился в Лхасу вместе со своим учителем. Когда они достигли средины пустыни, называющейся Палмой палтан, Миларапа, зная о высокомерии своего ученика и желая дать ему урок, приказал принести два лежавших неподалеку от них яковых рога. Но Ра-чун-па подумал: «Учителю нужно все, что он только ни увидит. Иногда он бывает раздражителен, как старый пес, а иной раз полон капризов, как старик, впавший в детство. Для чего ему понадобились рога? Ведь он не может употребить их для пищи, питья или одежды?» Затем он спросил мудреца, что тот хочет сделать с рогами. «Хотя», возразил Миларапа, «и нельзя сказать, что произойдет, однако эти рога теперь или в другое время наверное понадобятся», и он поднял их сам и понес с собою.

Спустя некоторое время путешественников застигла сильная буря с градом, и кругом не было даже мышьей норы, куда им можно было укрыться. Ра-чун-па покрыл свою голову мантией и сел на землю в ожидании окончания бури. Когда он посмотрел, где лама, то не нашел его нигде, но он услышал его голос и, еще раз оглянувшись вокруг, увидел, что Миларапа сидит внутри одного из рогов. «Если сын таков же, как и его отец», сказал святой: «то пусть он сядет также в середину другого рога»; однако рог был так мал, что не мог вместить в себе даже шляпы Ра-чун-на. Тогда Миларапа вышел из своего убежища, а Ра-чун-па принес оба рога в Лхасу и пожертвовал их Чжо-во 320.

Посетив весь нижвий этаж, мы поднялись во второй и третий, где [201] нам показали еще много изображений, между которыми я заметил статую Палдань-лхамо 321.

Пока мы осматривали изображения, у нас истощился весь запас масла, так как Падор наливал его понемногу во все лампы, которые горели в этот день в часовнях. Лампады, висевшие перед изображением Чжо-во, были золотые, и каждая, вероятно, вмещала в себе 10-12 фунтов масла.

Когда я вернулся в свое помещение, я был совершенно утомлен и остаток дня провел частью в своей комнате, частью на крыше дома, откуда открывался всегда чаровавший меня вид, в особенности когда лучи заходящего солнца ярко озаряли позолоченные кровли храмов и дворцов.

Я был очень обеспокоен, услыхав от Цин-та, что в городе свирепствует оспа, и что даже наш хозяин, его жена и дети больны, и вообще нет ни одного дома по соседству, в котором ее оказалось бы больных оспой.

На следующее утро, 2 июня, после раннего завтрака я отправился посмотреть знаменитое святилище Рамочэ 322, неся с собою, как и накануне, пучок курительных свечей, масло и шарфы. Мы сначала шли по отвратительно грязной дорожке, где груды мусора издавали самый убийственный запах; затем, повернув на север, мы пересекли дорогу, ведущую к Потале, в северо-западной части Томсэ-гана, как обыкновенно называют Кьил-к’ординскую площадь, и прошли мимо высокого чортэня Ван-ду, который был построен с целью подчинить владычеству (ван — «могущество», ду — «покорять») Тибета все соседние народы. Это место носит еще название Чжя-бум-ган, так как, по рассказам, однажды в царствование династии Мин в Китае 323 100.000 китайцев {чжя-бум) стояли лагерем (ган) на равнине к северу от этого чортэня. Другие предания объясняют это имя иначе: они гласят, что во время войны с Китаем после смерти царя Срон-цань-гамбо 100.000 китайцев были убиты на этом месте в сражении 324. [203]

Пройдя около ста шагов дальше, мы достигли ворот Рамочэ, знаменитого храма, воздвигнутого известною принцессою Кон-чжо 325, дочерью императора Тай-цзуна и женою царя Срон-цань-гамбо. Это здание с плоскою крышею, в три этажа, с обширным портиков. На фронтоне здания можно видеть очень древнюю надпись на китайском языке, излагающую, по всей вероятности, историю постройки храма. Статуя Микиод-дорчжэ (Вачжра Акшоб’ия), принесенная его второю женою, непальской принцессой, несомненно, весьма древняя, хотя лицо этой статуи и позолочено.

В северном преддверии находятся груды принадлежностей культа: щиты, копья, барабаны, стрелы, мечи и трубы, а в комнате, находящейся влево от входа и закрытой железною решеткой, находится несколько священных статуй. За исключением очень маленького позолоченного купола в китайском стиле, я не видал здесь более ничего такого, что бы указывало на этот род архитектуры, и, говоря вообще, Рамочэ оказался совершенно не соответствующим тому представлению, которое я об нем имел 326.

В Рамочэ службу совершают монахи (сэркэмпа), и несколько человек их живут вместе с кунером в верхних этажах храма.

Когда мы вышли из святилища нас встретила целая толпа певцов-нищих, которые провожали нас до самого дома, требуя солра, т. е. милостыни; наконец мы отделались от них, дав карма (приблизительно в 2 анны). Если бы мы дали им больше, то нас стали бы преследовать другие партии этих надоедливых людей.

3-го июня.

Сегодня ко мне пришел лама из провинции К’ам, которого я встретил в Ташилхуньпо. Он сказал мне, что ожидает 9 вьюков серебра из Ташилхуньпо, по прибытии которых он отправится в Западный Китай и вернется в Лхасу в марте или апреле будущего года. В [204] Ташилхуньпо я слышал, что у него есть караван в 700 мулов, и что он занимается торговлей между Дарчэндо 327 и Лхасой. Этот Помдаский 328 лама — человек огромного роста, более 6 футов; он хорошо сложен и очень силен; его прекрасно знают все разбойники, из которых ни один не смеет тронуть его. Мое дальнейшее знакомство с ним укрепило меня в мнении, составленном иною о к’амба. Хотя они и дики, но могут быть самоотверженными друзьями и, раз кто из них сошелся близко с другим, он останется верным ему до конца.

Сегодня я слышал следующий рассказ о регенте Цом-олине и его социальных реформах 329.

Однажды в Лхасу прибыл лама-пилигрим из Цони в Амдо 330 и был допущен в монастырь Сэра, где занимался под руководством ученого монгольского ламы. Через несколько лет учитель амдоского ламы возвратился домой и, расставаясь со своим учеником, оставил ему два глиняных горшка, шарф и мешок ячменя, — самые, как он говорил, ценные вещи, какие только были у него. Ученик, недовольный такими подарками, понес горшки на рынок и продал их за пол-таньки. На эти деньги он купил масла и налил его в лампаду, горевшую перед статуей Чжо-во, прося его дать ему возможность реформировать социальные обычаи страны в случае, если он когда-либо сделается регентом Тибета.

С течением времени он добился того, что стал учителем в своей обители; затем он сделался ее настоятелем (к’аньпо) и, наконец, достиг звания регента. Первым из его административных действий было изгнание всех публичных женщин из Лхасы и распоряжение, чтобы все женщины покрывали свои лица особою мазью, которая бы скрывала их красоту от взоров публики 331. Кроме того, он приказал, чтобы [205] женщины носили браслеты, сделанные из раковин, на правой кисти руки, чтобы их можно было брать за этот браслет при аресте. С этого же времени женщины носит передники (пан-дэнь) и головные уборы (па-туг) нынешней формы. Головные уборы старого фасона носят теперь только жены (лхачам) шапэ (министров).

Этот регент был первым из цомолинских лам и его перерождения доныне обитают в монастыре Цомо-лин позади храма Рамочэ.

4-го июня.

Я вновь посетил Чжо-к’ан. После того, как я воздал поклонение Чжо-во и обошел вокруг его священного трона, кунер налил немного священной воды (ту) в мою руку из золотого сосуда. В маленьком чортэне, находящемся в одной из часовен, в южной части храма, хранится статуя из красного металла (ли-мар), служащего для выделки колокольчиков; статуя эта сделана, как говорит предание, во времена царя Крики, когда люди жили по 20.000 лет. В течение многих веков эта статуя хранилась у королей Непала; но, когда принцесса из этой страны вышла замуж за царя Срон-цань-гамбо, она привезла ее с собою в Тибет и поместила в этом храме, где статуя является предметом непрестанного поклонения.

Однако, пожалуй, наиболее почитаемою статуею в Чжо-к’ане, не считая Чжо, является изображение Палдань-лхамо (Сримати-дэви). Грозное лицо этой богини бывает закрыто, во кунер открыл его для нас. Эта страшная богиня считается хранительницею Далай-ламы и Таши-ламы. Каштанового цвета мул, на котором она едет, происходит от красного осла и крылатой кобылицы; он дан ей богинею моря. Седло, на котором она сидит, сделано из кожи людоеда-чудовища, а уздою и подхвостником служат змеи. Кя-дорчжэ дал ей кости, которыми она играет на жизнь существ; людоеды, или сриньпо, подарили ей унизанную черепами веревку, которую она держит в левой руке, а дьяволы, посещающие кладбища, снабдили ее трупами, которыми она питается. В правой руке она держит палицу, которую ей дал бог Чягна-дорчжэ. В таком уборе она выступила на борьбу с врагами буддизма и сделалась величайшей из всех божеств-защитников.

Часовня Палдань-лхамо переполнена мышами, настолько ручными, что они бегают по телу кунера. Думают, что эти мыши были в прежних [206] своих перерождениях ламами. На одной из стен мы видели рисунок, сделанный кровью царя Срон-цань-гамбо 332.

Когда мы возвращались домой, я увидел нескольких человек, продававших книги. Я сказал им, какие сочинения я хотел бы купить, и они обещали доставить мне эти книги в скором времени.

Превосходный кирпичный чай (ду-тан-ньипа), который я купил в Ташилхуньпо, теперь весь вышел, и я был вынужден пить чай плохого качества, известный под названием чжя-на. Ду-тан, или чай первого сорта, имеет более приятный вкус, нежели тот, к которому я привык, но для меня он был слишком крепок.

Чай был введен в Тибет ранее X века, но во всеобщее употребление он вошел только со времени владычества иерархов секты сакья и царей П’агмоду 333. В течение первого периода правления Далай-лам, торговля чаем была государственной монополией; от начала же XIX столетия, хотя право торговли номинально предоставлено каждому, но на самом деле она сосредоточена в руках чиновников. [207]

Будет, по моему мнению, нелишнее сказать здесь несколько слов о выборе воплощенных лам. Первоначально вошло в обычай при этом выборе бросать кости или прибегать к какому-нибудь аналогичному способу, или же, наконец, запрашивать мнение коллегии высших духовных иерархов. Так как однако этот способ не давал всем полного удовлетворения, то было решено, чтобы кандидаты подвергались некоторым испытаниям, которые вместе с указаниями, преподанными в разное время усопшим воплощением относительно места и времени нахождения преемника, помогают правильно найти новое воплощение.

С половины XVII столетия до 1860 г., когда был избран [208] Далай-лама Тиньле-чжяцо, настоящее воплощение усопшего святого находили при помощи золотой урны, или сэр-бум 334.

Спустя три года после смерти воплощенного ламы составлялся список имен разных детей, которые могли явиться его воплощением. Если дело шло о выборе Далай-ламы или Таши-ламы, означенный список отправлялся для исследования к регенту, после чего председатель конклава, в присутствии регента и министров, клал в шарики из цамбы бумажные полоски с написанными на них именами кандидатов. В некоторые шарики клались полоски с надписями: «да» и «нет», а равно и пустые бумажки. Все эти шарики опускались в золотую чашу, которая ставилась на престоле главной святыни Лхасы, и в течение недели совершались моления к божествам. На восьмой день чашу вращали несколько раз, и тот, чье имя выпадало трижды вместе с шариком, заключавшим бумажку с надписью «да», объявлялся истинным воплощением. Лица, которые посылались для того, чтобы привезти найденного воплощенного святого, подвергали его некоторому испытанию; так, например, он должен был найти среди многих однородных предметов четки, кольцо, чашу и митру усопшего ламы 335.

В 1875 году, через год после смерти Далай-ламы Тиньле-чжяцо, регент и коллегия кардиналов обратились за советом к знаменитому оракулу Начун-чойчжион 336 относительно нового появления Далай-ламы, и оракул объявил, что его воплощение может быть обнаружено только монахом самых строгих правил. Для нахождения такого монаха, снова потребовались сверхъестественные свойства оракула, и этим монахом [209] оказался к’аньпо 337 школы Шарцэ монастыря Гадань, лама, известный своею святостью и глубокими познаниями.

Кроме того, оракул заявил, что этот лама должен отправиться в Чойк’ор-чжя (Choskhor-gya), так как новое воплощение необходимо искать где-нибудь вблизи Кон-по 338. К’аньпо отправился в указанную оракулом местность и просидел там около семи дней в глубоком созерцании; вдруг в ночь седьмого дня он имел видение, при чем услышал голос, который велел ему отправиться к Чойк’орскому (Choskhor) озеру Му-ли-дин-ки цо. Пробудившись от сна, к’аньпо отправился к указанному озеру, где на кристальной поверхности воды увидел изображение воплощения великого ламы. Последний сидел на коленях своей матери, а отец нежил и ласкал младенца. Он видел также дом со всех его убранством. После этого видение исчезло, и к’аньпо тотчас отправился в Кон-по.

По дороге он остановился в Таг-по, в доме одной уважаемой и богатой семьи, и здесь вдруг увидел ребенка и всех лиц, показавшихся ему в видении. Он немедленно известил об этом лхасское правительство; регент с высшими духовными лицами прибыли в Таг-по и взяли ребенка, которому тогда было всего один год, а родителей его поместили во дворце Ричжял вблизи Лхасы. Мальчика, которому теперь 10 лет, зовут Наг-ван ло-зан тубдань чжяцо, т. е. «Владыка речи, могучий океан мудрости» 339.

Причиною, почему золотая урна не была применена для отыскания этого перевоплощения, было опасение, как бы дух Даянь-к’аньпо (он недавно умер, но при жизни всегда был враждебно настроен к [210] Далай-ламам и их форме правления) 340 не устроил так, чтобы из чаши вынулось ненадлежащее имя.

5-го июня.

Рано утром я был приглашен на обед к Лхачам в Баньчжешаг. Меня приняли весьма любезно и ввели в гостиную Лхачам — небольшую комнату в 12*16 футов, находившуюся в третьем этаже здания и обращенную окнами на юг. В этой гостиной находилось два китайских комода, на которых были расставлены фарфоровые чашки. По стенам были развешены китайские картины, большая часть которых изображала танцы и увеселительные прогулки. Потолок был обтянут китайским атласом, а пол покрыт толстыми яркендскими и тибетскими коврами. Прекрасно полированные столики, деревянные чашки для цамбы и несколько атласных подушек довершали убранство комнаты. [211] Поговорив немного и выпив несколько чашек чаю, Лхачам удалилась, а одна из ее служанок повела меня показывать остальные комнаты дворца. Обстановка их была по большей части такая же, как и в комнате Лхачам, только качество материала было проще и отделка грубее. Стены были окрашены в зеленый и синий цвета; кое-где были развешены картины, изображавшие процессия злых духов и божеств; балки потолка были раскрашены и покрыты резными украшениями. Двери были сделаны грубо, без панелей; окна были заклеены бумагой с небольшими кусками стекла, вставленными по средине бумаги. Ни в одной комнате не было каминов, а лишь глиняные печи (чжала). В некоторых комнатах росли в горшках цветы.

Я возвратился в комнату Лхачам. В полдень мне был подан обед, и, пока я ел, Лхачам расспрашивала меня о брачных законах Индии и Европы. Когда я сказал ей, что в Индии мужья имеют по нескольку жен, а у п’илинов муж может иметь лишь одну жену, она взглянула на меня с нескрываемым удивлением и воскликнула: «Одна жена с одним мужем! В таком случае не находимся ли мы, тибетские женщины, по вашему мнению, в лучшем положении? Жена индийца пользуется только частью любви и имущества своего мужа, тогда как в Тибете жена является действительною госпожой всех общих заработков и всего наследства братьев, происходящих от одной матери. Все братья, происходя от [212] одной крови и плоти, составляют одно целое, хотя души их и различны. В Индии же мужчина может жениться на нескольких совершенно чуждых друг другу женщинах».

- Так вы, сударыня, насколько я понял, желали бы, чтобы несколько сестер имели вместе одного супруга? — спросил я.

- «Вовсе нет», возразила Лхачам: «Я утверждаю лишь, что тибетские женщины счастливее индийских, так как они пользуются такими привиллегиями, которые в Индии предоставлены мужчинам» 341.

7-го июня.

Мои люди слышали от предсказателя Гадань Типа, что если только они решатся итти в монастырь Самъе, то они будут поражены оспой; поэтому они просили меня отказаться от поездки в Самъе, но я категорически объявил им свою твердую решимость посетить как этот монастырь, так и Гадань.

8-го июня я снова посетил Чжо-к’ан. Одною из главных достопримечательностей этого храма являются многочисленные деревянные колонны, подпирающие второй этаж. Самые большие из этих колонн украшены резными капителями, изображающими листья; они носят название ка-ва шин-лхо чань 342. У их подножия, как говорят, зарыты богатые клады золота и серебра. Другие колонны, увенчанные головами драконов, скрывают под собою талисманы против злых духов и болезней, а также для отражения козней врагов буддизма и светской власти церкви. Наконец, третий вид колонн носит название сэн го-чань, т. е. «имеющие на верхушках львиные головы»; эти колонны скрывают под собою много могущественных талисманов (ян-иг) 343 для обеспечения обильной жатвы. [213]

Под полом Лу-к’ана 344 хранится много талисманов и драгоценностей, завернутых в меха лисиц и змеиные кожи. Эти талисманы, по поверью, охраняют тибетские стада. Под изображением Цзамб’алы 345 в ониксовом ящике спрятано таг-ша 346, которое охраняет драгоценные камня, шерсть, хлеба и другие богатства страны.

Среди других предметов особой святости мне показали в длинном корридоре, предназначенном для хождения вокруг храма, впадину в скале, где не растет ни мох ни трава; говорят, что эта впадина препятствует водам р. Кьи-чу проникнуть в Чжо-к’ан 347.

9-го июня.

Я вышел сегодня на прогулку и отправился по направлению к Района. На улицах мне встречались многочисленные толпы нищих (рачжяба), которые скитаются от одного места к другому и просят милостыню у всех вновь прибывающих путников и пилигримов, попадающихся им навстречу. Если на них не обращают внимания, они снимают свои грязные шляпы и бросают ими прямо в лицо прохожим, осыпая их ругательствами; если же те обижаются, нищие отвечают: «Это, сударь, вовсе не обида: мы только приветствуем вас».

Лхасские рачжяба образуют особый цех. Лица, изобличенные в каком-либо преступлении, или бродяги обыкновенно высылаются обратно в свои деревни, чтобы отработать там положенное наказание. Но когда властям не удается узнать, откуда пришли преступники, их передают главе рачжяба, который принимает их в свой цех.

Кроме попрошайничества, рачжяба занимается еще тем, что рассекают на части трупы, приносимые на оба кладбища Лхасы. Рачжяба живут вблизи этих кладбищ и кормят трупами ястребов и собак. Рачжяба не должен показывать своего богатства, как бы велико оно ни было; стены их домов должны делаться из рогов овец, козлов или яков, [214] при чем рога укладываются таким образом, чтобы выпуклой стороною они были обращены к верху 348.

В настоящее время главою этих рачжяба является человек лет около 50, по имени Абула; он носит красную саржевую одежду и желтый тюрбан. Проклятых считается удел рачжяба, но на долю Абула выпадает вдвое больше проклятий, если в течение какого-либо дня не принесут на кладбище покойника: народ думает, что если день проходит без смертного случая, то это предвещает Лхасе несчастие.

Существует предание, что принцесса, повелением которой воздвигнут Рамочэ, открыла, что место, где воздвигнут храм, имеет сообщение с адом, и что глубоко в земле под этим местом находится хрустальный дворец, обитаемый нагами 349.

К числу наиболее замечательных реликвий, которые хранятся в этом храме, и которых я не успел осмотреть при первом моем кратковременном посещении за недостатком времени, принадлежит бирюзовое изображение богини Долмы, которое считается оракулом; затем коралловое изображение бога Цэ-па-мэда и янтарное изображение богини Риньчэнь К’адома 350; кроме того, там находится много других предметов из нефрита, раковин и мумэнь 351, а также множество золотых и нефритовых чаш и кубков. [215]

После полудня я зашел к Лхачам и, к своему прискорбию, узнал, что ее второй сын заболел оспой. Я сказал ей, что очень сожалею о том, что не мог даже взглянуть на Кяб-гона, владыку и покровителя Тибета, Далай-ламу. «Увы»! прибавил я, «я не заслужил в прежних своих существованиях того, чтобы видеть Шэньрэзига, облеченного в плоть и кровь».

- Не падайте духов, Пуньдиб-ла: хотя Далай-ламу не легко видеть даже министрам и знати Тибета, но для вас я устрою аудиенцию 352.

Рано утром следующего дня ко мне зашел один господин (ку-даг), состоящий дунк’ором Поталы, и сказал, что, с помощию донер-чэньпо Поталы, Кушо Лхачам П’ала устроила для меня аудиенцию у Далай-ламы, и что я должен возможно скорее приготовиться в этой аудиенции.

Проглотив с возможной поспешностью завтрак, я оделся в лучшее свое платье и едва успел покончить со своим туалетом, как явился дунк’ор Чола Кушо в сопровождении слуги. Я захватил с собой три пучка курительных свечей и сверток шарфов, после чего мы сели на наших лошадей и отправились в путь. Когда мы выезжали из ворот, нам попались навстречу теленок, сосавший молоко, и несколько женщин, которые несли воду. Нои спутники улыбнулись, а Чола Кушо заметил, что я счастливый человек, так как эти встречи являются самыми благоприятными предзнаменованиями 353.

Подъехав к восточным воротам Поталы 354, мы сошли с лошадей и [216] прошли через длинный зал, по обеим сторонам которого были расставлены рядами молитвенные цилиндры; каждый, проходивший мимо, приводил эти цилиндры в движение. Затем, поднявшись по трем длинным лестницам с каменными ступенями, мы оставили наших лошадей на попечение первого встречного, так как ехать далее этого места не разрешается никому, и отправились вперед по направлению ко дворцу под руководством молодого монаха. Нам пришлось подняться на пять лестниц, прежде нежели мы достигли нижнего этажа П’одан марпо 355, или «Красного дворца», названного так потому, что внешние его стены окрашены в темно-красный цвет. Затем мы поднялись еще на шесть лестниц и очутились на верхушке Поталы (во всем этом здании 9 этажей), где увидали несколько монахов, ожидавших аудиенции. Отсюда открывался восхитительный вид: пряно перед нами расстилалась широкая долина реки Кьи-чу, по средине которой стоит большой город, окруженный зелеными рощами; над ним поднимались золотые шпицы Чжо-к’ана и других храмов Лхасы, а далее виднелись большие монастыри Сэра и Дабун, за которыми возвышались темно-синие горы.

Вскоре к нам явились трое лам и объявили, что Далай-лама будет совершать сейчас богослужение в память почившего Мэруского Да-ламы («великий лама монастыря Мэру-гомба»), и что нам разрешено присутствовать при этом богослужении. Подвигаясь очень медленно и тихо, мы дошли до средины приемного зала, крыша которого поддерживалась тремя рядами колонн, по четыре в ряд. Свет в зал проникал чрез стеклянное окно в крыше. Убранство и обстановка были такие же, какие вообще можно видеть в монастырях, но занавеси были из богатой золотой парчи; церковная утварь была золотая, а фрески на стенах очень тонкой художественной работы. Позади трона на стене были очень красивые обои и атласные занавески, образовывавшие большой балдахин (чжял-цань). Пол был гладкий и лоснящийся, но двери и окна, [217] окрашенные в красный цвет, были грубого устройства, как и вообще во всем Тибете.

К вам приблизился донер и взял наши дарственные шарфы, но, по совету Чола Кушо, я скрыл один подарок, который был мною приготовлен для великого ламы; когда я приблизился к последнему, то, к удивлению всех присутствовавших, положил ему на колени кусочек [218] золота, весом в одну толу. Затем мы завяли места на коврах, которые здесь были разложены в восемь рядов; наши ковры были в третьем ряду, приблизительно в 10 футах от трона великого ламы, немного влево от него.

Великий лама — ребенок восьми лет, с красивым телосложением и розовыми щечками 356. Глаза у него большие и проницательные, облик лица почти арийский, хотя несколько обезображен косым направлением глаз. Его худоба, вероятно, явилась следствием утомительных придворных церемоний, религиозных обязанностей и аскетической жизни. На голове у него была желтая митра с висячими завязками, которые скрывали его уши; желтая наития покрывала его фигуру, и он сидел, поджав под себя ноги и сложив вместе ладони. Трон, на котором он сидел, поддерживался резными львами и был покрыт шелковыми шарфами. Этот трон имел около 4 футов в высоту, 6 футов в длину и около 4 футов в ширину. Вокруг толпились государственные чины с серьезным выражением лиц. Здесь был Кучар к’аньпо с чашею священной воды (ту), окрашенной в желтый цвет 357. Кадильщик с золотой кадильницей на трех цепях, солпонь-чэньпо с золотым чайником и другие придворные чиновники. Две золотые лампады, сделанные в форме вазы для цветов, горели по обеим сторонам трона.

Когда все получили благословение и заняли свои места, солпонь-чэньпо налил чаю в золотую чашку его святейшества, а четверо слуг принесли чай для присутствующих 358. Затем была прочитана молитва, [219] начинающаяся со слов: «Ом, Ах, Хум», повторенных трижды; за ними следовали слова: «Никогда не будем терять из виду, даже на один нить, трех святостей, воздавая постоянно почитание трем драгоценностям. Да пребывает на нас благословение трех коньчог» 359 и пр. Затем мы молча взяли наши чашки и начали пить душистый чай, от которого исходил чудный аромат 360. Таким образом мы выпили по три чашки и затем положили их обратно за пазуху.

После этого солпонь-чэньпо поставил перед Далай-ламою золотое блюдо, наполненное рисом; лама прикоснулся к нему, после чего рис был разделен между присутствующими. Затем снова была прочитана молитва, а его святейшество тихим, невнятным голосом запел гимн, который был повторен сильными голосами собравшихся лам. После этого из первого ряда мест поднялся почтенный человек и обратился с краткою речью к Далай-ламе, перечисляя разные акты милости, оказанные им Тибету, и, в заключение, поднес его святейшеству [220] ценные вещи. После этого он три раза пал ниц перед Далай-ламою и вышел, а за ним последовали и все мы.

Когда я уходил, один из донер-чэньпо (камергеров) дал мне два пакета с освященными пилюлями, а другой обвязал вокруг моей шеи красный шелковый шарф: это были обратные подарки, которые обыкновенно подносятся от великого ламы пилигримам 361. [221]

Когда мы вышли из залы, мы встретили младшего брата Чола Кушо, — монаха дворцового монастыря Намчжял тацана, и вместе с ним и его братом я посетил дворец, при чем они сообщили мне много сведений и преданий об этом месте.

Сначала мы посетили часовню, где находится статуя Шэньрэзига с 11 ликами и тысячью рук, с глазом на каждой из ладоней его рук. Около него находится статуя с четырьмя руками, много маленьких золотых чортэней и бронзовых изделий. Затем меня повели в зал, где находится старый трон, напротив которого стоят статуи царя [222] Срон-цаня, его двух супруг, его министра Тоньми Сажб’ота, генерала Гар и принца Гунри-гун-цаня 362. Из этой комнаты мы отправились в большой зал, где обыкновенно собирались придворные пятого Далай-ламы Наг-ван лоб-зана. Старые картины, не поддающиеся, по мнению буддистов, действию огня и изображающие семью царя Срон-цаня, [223] Шэньрэ-зига и первого великого лаву, висели на колоннах; здесь было также несколько статуй и между ними сандальное изображение Гонь-по 363.

Затем нас провели в зал, где обыкновенно у Дэси Саньчже-чжяцо происходили совещания. Здесь же находится и могила первого Далай-ламы. Это здание двухэтажное, покрытое тонкими листали золота. Останки Далай-ламы похоронены со многими драгоценными вещами, а гробница украшена различными предметами, покрытыми богатейшими рисунками, и другими драгоценностями, доставленными сюда богомольцами. Эта могила носит название Цзамлин-чжянь 364 и является прототипом тех могил, которые мы видели вокруг нее, и которые содержат в себе останки других воплощений Далай-ламы, но все эти могилы уже гораздо меньше.

Посетив описанные залы, мы сошли к Намчжял тацану 365. [224] Архитектура П’одан марпо озадачила меня; залы и комнаты были нагромождены друг на друга в несколько этажей. Здание было построено красиво, но сырость была столь сильна, что во многих местах чувствовался удушающий запал.

Войдя в маленькую комнату — келью нашего проводника, мы сели и нам принесли чай и закуску. Вскоре после этого мы отправились домой, выразив в самых теплых выражениях нашу благодарность Чола Кушо и его брату за их любезность по отношению к нам.

Мы отправились по лин-к’ору — так называется дорога, окружающая Лхасу 366. По пути мы прошли через небольшую рощу, где находился сарай для слонов; единственный его обитатель — подарок сиккимского рачжи — стоял возле этого сарая на участке, засеянном ячменем. Далее мы прошли мимо места, где тела городских обывателей отдают на съедение свиньям, мясо которых, кстати сказать, по рассказам, очень вкусно. Вблизи этого места находится много хижин рачжяба.

Вечером из Чжяньцэ прибыл сюда караван ослов, нагруженных цамбою и маслом, и я, к своему огорчению, узнал, что друг мой, министр, болен оспою. Мои люди опять начали приставать ко мне со своими просьбами возвратиться в Цан, указывая на то, что моя помощь будет нужна министру; я наконец собрался ехать к нему, тем более, что, по словам лиц, сопровождавших караван, он выразил желание видеть меня при себе.

11 июня я посетил Лхачам, поблагодарил ее за доставление мне аудиенции и сказал ей о своем намерении отправиться в Донцэ. Она советовала мне ехать немедленно, так как в Лхасе свирепствовала оспа; оба ее сыновья были больны, и, судя по ее внешнему виду, я опасался, как бы и она сама не подверглась той же болезни.

Возвратясь к себе на квартиру, я отправил Цин-та в Лхачам попросить у нее взаймы 200 таньк. Вечером ее служанка Апэла принесла мне эту сумму; Лхачам прислала мне также провизии для дороги и корму для лошадей. [225]

ГЛАВА VII.

Административное устройство области Лхасы.

Далай-лама и его светская масть. Регент. Помощник регента. Министры. Светские чиновника. Духовные чиновники. Цзонпони (префекты) и низшие органы. Китайский амбань и отношения Тибета к Китаю. Войска. Доходы лхасского правительства. Повинность улаг. Налоги и сборы. Курьерская служба. Судопроизводство. Деловые порядки. Отношение к иностранцам.

Далай-лама 367 в Тибете занимает то же положение, какое занимал до недавнего времени папа в христианском мире. Северные буддисты считают его наместником Будды, воплощением последнего на земле, защитником Тибета. Он известен под именем Туг-чжэ чэньпо Шэньрэзиг 368 («всемилостивейший Авалокитешвара»). Он никогда не умирает, хотя иногда, разгневанный беззакониями мира, удаляется в рай Гадань 369, оставляя свое смертное тело на земле. Древние летописи Тибета говорят, что на земле он появлялся всего лишь 14 раз в течение восемнадцати столетий, прошедших от смерти Будды до начала XV столетия.

В 1474 году родился Гэдунь-чжяцо 370, перерождение Гэдунь-дуба, [226] который был воплощением Шэньрэзига и основателем знаменитого монастыря Ташилхуньпо. Гэдунь-чжяцо был избран главным ламою Ташилхуньпо в 1512 году, но затем отказался от этой должности, чтобы занять такой же пост в Дабуне, главном монастыре Лхасы. В этом монастыре он построил Гадань п’одан, который и до сих пор известен, как главный центр буддийской учености 371. Он был первых из линии Далай-лам.

Его преемником был Сонам-чжяцо. Последний был приглашен в Монголию известным завоевателем Алтан-ханом 372, который по прибытии Сонам-чжяцо в его лагерь назвал его монгольским именем Далай-лама, так как тибетское слово чжяцо («океан») значит то же, что по-монгольски слово далай. Алтан-хан, зная, что предшественник ламы имел в своем имени также слово чжяцо, принял его за фамильное имя, и таким образом эта ошибка послужила причиною того, что с этих пор всем воплощениям великого ламы начали давать имя Далай-лама.

В 1642 году Гуши-хан покорил Тибет и передал верховную власть над центральною частью Тибета пятому Далай-ламе Нагван лозан-чжяцо, а над провинцией Цан или западным Тибетом великому ламе Ташилхуньпо, хотя, de facto, он сам продолжал быть верховным государев, поставив Sonam chuphel’я в качестве desi, т. е., губернатора центрального Тибета, а другое лицо правителем западного Тибета. Однако духовное управление осталось в руках Далай-ламы, и последний дал Гуши-хану титул «Tandjin chos-gyi Gyalbo», т. е., «весьма правоверный царь». [227]

В 1645 году Далай-лама воздвиг дворец Потла, а Гуши-хан имел своей резиденцией дворец Гадань кансар в самой Лхасе. Озабоченный расширением и объединением вновь приобретенного царства, он мало-по-малу должен был передать Далай-ламе и большую часть своей власти над Тибетом. В 1654 году Гуши-хан умер, а вскоре после него умер и дэси Сонам чуп’эл. В это время светская власть Далай-ламы была уже столь значительна, что от смерти Гуши-хана до прибытия в 1660 г. в Лхасу его преемника Даяна — хотя в течение одного года (1658-1659) там не было дэси — страна наслаждалась миром и благоденствием под властью Далай-ламы.

В течение времени правления Даян-хана, который процарствовал только 8 лет, тибетским дэси был монгольский вождь цзайсан Дэба; следующий же дэси был назначен самим Далай-ламою.

Преемником Даяна был Ратна-талай-хан, но к этому времени управление государственными делами всецело перешло в руки великого ламы. В 1680 году последний назначил дэси Саньчже-чжяцо и облек его такою властью, что, нося титул государственного казначея (Са-кион-вай чяг-цзо), он был, в действительности, царем Тибета. Он [228] преобразовал систему государственного управления и ввел много полезных реформ во все отрасли общественной службы.

Дэси обыкновенно называется всеми «регентом» (чжял-цаб), или «царем» (чжялбо) 373. Эта должность теперь избирательная, но ни одно светское лицо не может занимать ее; на нее избирается лама одного из четырех, главных лин: Таньчже-лин, Куньду-лин, Цэчог-лин и Цомо-лин 374, однако бывали случаи, как, наприм., с дэси Шата (Шадра), что выбирались ламы и из других местностей 375.

Регента выбирают совет министров (калонь) и первый министр (чьи-кяб к’аньпо) 376; их выбор утверждается оракулами Начун чойчжион и Лхамо сун-чион-ма и, наконец, санкционируется китайским императором.

Когда Далай-лама достигает совершеннолетия, для которого установлен 18-летний возраст, регент, в присутствии калоней, начальников и знати подносит ему печати для духовных и светских дел. С начала XIX столетия Далай-ламы не достигали совершеннолетия, и регентство существовало беспрерывно 377. [229]

Помощником регента является часаг, назначение которого также подлежит утверждению китайского императора. Он обладает огромной властью и иногда отправляет функции самого регента. Ни одно ходатайство по какому-либо оффициальному делу не достигает регента, не пройдя предварительно через руки часага. У него находится на хранении большая печать, и, когда бумага заготовлена главным секретарем (кадун), часаг прикладывает к ней печать. Слово часаг значит «ситечко для чая», и сановник, который носит это имя, должен являться мерилом и образцом доблести 378.

Совет министров (Kalon Shag lengya) 379 состоит из четырех мирян и одного монаха, избираемых пожизненно. Первоначально было только четыре калоня, но недавно преобладающее влияние духовенства заставило великого ламу назначить в совет одного духовного, который и заминает первое место в зале совещаний (кашаг). За ним следует калонь Крипа. Совет заседает ежедневно от 9 часов утра до 2 часов пополудни и обсуждает политические, судебные и административные дела. Он рассматривает представления цзонпоней и управления лхасского тимпоня, известного под названием «Черного суда» (Нагца-шар) 380. Министры сидят, поджав под себя ноги крест накрест, на толстых подушках, положенных на высоких сидениях, имея перед собою на маленьком столике чашки чаю, которые наполняются придворным солпонем. Секретари и писцы находятся в соседних комнатах. Министры и все чиновники их управления получают обед за счет государства.

Для вознаграждения министров, которые жалования не получают, отводятся поместья (лоньши) 381. Им не предоставлена привиллегия пользоваться [230] носиками (п’эб-чям); обладают ею только амбань, Далай-лама, Паньчэнь-лама и, в некоторых случаях, регент. Одежда калоней состоит в желтой туники; шапки они носят монгольские с коралловыми шариками на верху 382.

Когда должность калоня делается вакантной, регент, по совещании с калонями, избирает 2-3 генералов (дахпонь) и посылает их имена к оракулам Начун и Лхамо сун-чион-ма в Потале, для того чтобы получить их отзыв. Одобренное оракулами лицо утверждается в должности.

В литературном слоге министры называются чьин-сан, или дуньна-дунь, но в разговорном языке они известны под именем калонь, или шапэ, при чем в их именам обыкновенно присоединяется титул са-ван («могущество страны»), так как они выбираются из богатых и могущественных дворян. Когда они исполняют обязанности судей, их называют шалчэпа; когда же они фигурируют в качестве защитников, их называют шуленьпа.

Прежде жен чжялбо и дэси титуловали лхачам, но в настоящее время этот титул дается только женам калоней. Их сыновья титулуются лха-срэ, т. е. «принц».

В управления калоней 383 состоят 4 секретаря (кадун), выбирающихся из дунк’оров 384, и один главный канцелярский чиновник (кабшопа). Этим секретарям подчинено 175 дунк’ор, т. е., [231] светских чиновников, состоящих в непосредственном заведывании ципоня, т. е. чиновника по счетной частя.

Дунк’оры выбираются из наилучших учеников Ютогской школы, где воспитываются сыновья дворян и передовых людей страны. Для изучения счетоводства они состоят пять лет на службе в «Счетном отделе», или Ци-к’ане, после чего командируются для исполнения различных обязанностей, особенно по финансовой части; наиболее же опытные из них назначаются цзонпонями, т. е. префекта».

Жалованья, присвоенного дунк’орам, с трудов хватает на их содержание; но так как они принадлежат по большей части к зажиточным семействам, то этот вопрос для них значения не имеет 385. Дунк’оры носят особую прическу, отличающую их от других чиновников.

Те из сыновей богатых и выдающихся лиц в Лхасе, которые, поступив в духовное звание, желают посвятить себя общественной службе, обучаются в Потальской школе Цэ-лабдра и по выходе из нее делаются цэ-дунами, т. е. чиновниками-монахами. Число последних не может превышать 175. На всех ответственных и требующих надежных лиц местах имеется по два чиновника, а иногда и больше, из которых по крайней мере одним является цэ-дун. Так, в канцелярии потальского казначея находятся два цэ-дуна и один дунк’ор; в казначействе Лабрана также находятся два цэ-дуна и один дунк’ор, и т. д. Цэ-дуны назначаются на эти должности на три года.

Цзонпоням или префектам вверяется в подчиненных им цзонах гражданская и военная власть. Они решают гражданские и уголовные дела, собирают подати, при чем последнее производится под наблюдением карчжя из управления калоней. Имеется 53 области (цзон) и 123 уезда под управление» цзоннеров.

В каждом цзоне находится по два цзонпоня 386, при чем оба они пользуются во всех отношениях одинаковою властью. В военных делах они подчиняются генералам и амбаням. Они ежегодно отдают амбаням отчет о состояния военных запасов в их областях, а также показывают искусство своего войска в стрельбе, езде верхом и других атлетических упражнениях на годичном смотру, производимом [232] амбанями и дахпонями 387. Амбани жалуют им для ношения на парадный шляпах голубые или хрустальные шарики.

Управление цзонпоня состоит из двух дунк’оров и двух цзоннеров («смотрителей складов»), управляющих уездами, и из известного числа низших служащих. Начальники деревень (цопонь), старосты (мипонь), старейшины (чжяньпо), которые все избираются на 1 год, также находятся под начальством цзонпоня.

В каждом цзоне есть два склада — карчжя, т. е. запасный магазин, и цзон-цзо, т. е., хранилище цзона. Ключи от первого хранятся у калоней; он открывается только один или два раза в году. Правительство ежегодно посылает чиновника для проверки счетов цзонпоня и сборщиков податей (к’ралдупа) и принятия от них собранных ими сумм. У цзонпоней так же, как и у калоней, имеются чжа-гир и цзон-ши, заменяющих им жалование.

Следующая выписка из сочинения, озаглавленного: Шэраб донбуб, т. е., «Отрывки мудрости», могут представить некоторый интерес:

«Всякий раз, когда обращаются с просьбою или требованием, таковые должны быть тщательно рассмотрены. Беспристрастие должно в одинаковой степени выказываться по отношению ко всем классам, к большим и малым, ламам и мирянам. Цзонпонь должен быть справедливым всегда, не поддаваясь задабриванию или опасению критики. Вопросы правосудия, обложения миссэров (простолюдинов) и принудительных работ должны быть разрешаемы на основании правил (ца-циг), действующих в каждом цзоне. Деревни, дома и жители должны ежегодно пересчитываться и осматриваться, и результаты подсчета сравниваться с прошлогодними цифрами. Покинувших свои дома цзонпонь обязан возвращать обратно, в особенности же миссэров, которые пробыли в отлучке не более пяти лет. Служащие и рабочие цзона не должны быть привлекаемы цзонпонем к исполнению его частных работ; число слуг, которых ему дозволяется держать, установлено правилами ца-циг. Цзонпонь должен относиться хорошо к миссэрам и без основательных причин не вступать в пререкания с соседними цзонпонями, так как от этого могут пострадать государственные интересы. Он не должен [233] позволять захватывать общественную землю, землевладельцы (гэрпа) не должны отбирать землю у арендаторов.

«Женщинам не должно позволять бродить по цзону; цзонпонь должен искоренять любовные интриги. Он должен заботиться о содержании правильной курьерской службы и наблюдать за тем, чтобы удобствами ее пользовались лишь лица, снабженные подорожными (лам-иг). Если кто-либо из иностранных или пограничных торговцев не предъявит паспорта, то его надлежит задержать. Всякие сведения, которые цзонпонь получит о каком-нибудь деле, должны быть сообщаемы в Лхасу» 388.

Как было уже сказано выше, калони и цзонпони отправляют судебные функции 389. Однако в монастырях Сэра и Дабун настоятели их судят все меньшие проступки, совершенные в стенах монастыря, более же серьезные передаются на рассмотрение управления регента и калоней. Во всех, прочих монастырях только нарушения установившихся обычаев подлежат разбирательству монастырских властей.

Вошло в обычай, чтобы обе стороны — как обвиняемый, так я обвинитель — подносили судье подарки. Когда дело рассмотрено, судья назначает сумму (тим-тэг), которая должна быть внесена истцом и ответчиком в равных частях. Споры по общему правилу решаются деревенскими старейшинами, но дела в общем возникают редко, так как тибетцы — мирный, добродушный, повинующийся законам народ и очень легко поддаются убеждению 390.

Амбань, т. е. императорский китайский агент в Тибете, является [234] главою тибетской армии. Его китайский штаб состоят из помощника амбаня, двух лао-е и казначея (погпонь) 391. Имеется также один тибетский главнокомандующий (магпонь), шесть дахпоней 392, или дивизионных командиров, шесть рупоней, командующих полками, и много второстепенных офицеров.

Амбань является посредником во всех сношениях тибетского правительства с Китаем. Он решает все недоразумения политического характера между различными самостоятельными владениями Тибета и лхасским правительством; он же раздает титулы и почетные награды туземным офицерам; но теоретически его власть не распространяется на внутреннее управление страною. Обыкновенно амбань проживает в Лхасе, при чем ежегодно производит осмотр непальской границы до Тинри-цзопа. Иногда эту обязанность выполняет его помощник, и тогда сам он осматривает военные склады и войска в разных цзонах 393.

Политические сношения между Китаем и Тибетом в настоящее время очень тесны, и императорская дипломатическая агентура, учрежденная в Лхасе в первой четверти XVIII столетия, уже превратила Тибет из покровительствуемого государства в страну, вполне подвластную Китаю. Оба амбаня являются начальниками милиция и присваивают себе верховную политическую власть в стране. Назначение двух амбаней для наблюдения за политический интересами страны, вероятно, основано на том принципе, [235] чтобы один служил соглядатаем другого. Как и в Китае, это вошло в обычай и в Тибете.

Амбани являются страшилищами для тибетцев, которые ненавидят их всею душою 394. Выезжают ли амбани их Лхасы для совершения увеселительной экскурсии или для служебного осмотра, они силою заставляют бедных поселян доставлять им продовольствие и средства для передвижения и требуют от них всякого рода личных услуг. При этом население лишается своих лошадей и яков, которые гибнут в большом числе по дороге вследствие немилосердного обращения с ними многочисленных слуг амбаней. За свои потеря и убытки сельское население не получает никакого вознаграждения, и никакие жалобы на этого рода притеснения не принимаются судами, которые находятся под председательством лань. Цамба и овцы в подобных случаях также отнимаются насильно у народа, который, не будучи в состояли перенести притеснений, не раз восставал коллективно против слуг амбаней, когда дело решалось цзонпонями, являющимися обыкновенно креатурами амбаней.

Но и это еще не все. Каждый китайский или маньчжурский солдат или купец, едущий в Тибет, запасается паспортом в Пекине, что облегчает ежу путешествие и дает возможность достигнуть места назначения безопасно и без всяких расходов 395. То же самое бывает и с теми, кто отправляется из Тибета в Китай, при чем паспорт выдается только амбанем. Счастливый путешественник, чувствующий за собою авторитет амбаня, извлекает из своего паспорта всевозможные выгоды и никогда не упускает случая пустить в ход свою плеть, если поселяне медлят исполнением его требований. [236]

По крайней мере один из амбаней должен делать ежегодно визит Таши-ламе, чтобы поговорить с ним о государственных делах, при чем его, как представителя китайского императора, принимают с знаками величайшего почтения. Амбань обязан сделать низкий поклон Таши-ламе, сложив ладони; когда же он приблизится к трону ламы, то подносит ему шарф; Таши-лама с своей стороны преподает ему благословение, прикасаясь своею рукою к голове амбаня и садит его по правую руку от себя на почетное сидение. После краткого взаимного обмена комплиментами, разговор переходит на состояние здоровья императора, благополучие народа и виды на урожай текущего года. Амбаня всегда сопровождать переводчики, знающие монгольский, китайский и маньчжурский языки, а Таши-лама также имеет своих переводчиков.

Когда амбань появляется на улице, его несут в желтом кресле, при чем его сопровождает многочисленная свита, несущая знаки его высокой должности.

Из дахпоней двое живут в Лхасе, двое — в Шигацэ, один — в Чжяньцэ и один — в Тинри-цзоне. Трое из шести рупоней принадлежат к Центральному Тибету, а трое других — к Западному.

Регулярная армия состоит из 6000 человек, из которых 3000 находятся в строю, а остальные 3000 живут дома, получая половинное содержание. Состоящие на действительной службе служат 3 года, получая в месяц по две унции серебром. По истечении срока службы они возвращаются домой и перечисляются в ополчение (юл-маг), из которого они во всякое время могут быть призваны на действительную службу. Обыкновенно солдаты не имеют формы, хотя некоторые и носят черную китайскую куртку. Вооружение их составляют кремневые ружья, лук и стрелы, длинные пики и пращи (ордо).

Кроме регулярной армии, правительство в случае надобности может созвать все силы страны 396; тогда каждое семейство должно доставить в [237] армию по одному вполне экипированному и снабженному продовольствием человеку, а каждый землевладелец посылает по одному человеку с каждого кана 397 принадлежащей ему земля и слугу, который должен нести продовольствие солдата. Калони, цзонпони, дахпони и другие начальствующие лица выставляют известное число всадников (та-маг), при чем все, имеющие лошадь, зачисляются в этот род войска.

Помимо расходов на содержание армии (каждый рядовой китаец получает по 14 рупий и 30 сур цамбы в месяц, а каждый тибетец — 2¼ рупий в месяц), тибетское правительство должно платить 50.000 рупий на содержание дипломатической агентуры, исключая жалование амбаню. Тибетское правительство, как и весь, народ, стонет под тяжестью этих чрезмерных и бесполезных расходов, но сохранение этого порядка считается необходимым для защиты святых лам от посягательств английского, непальского и кашмирского правительств. Непал и Кашмир являются союзниками Тибета, в то время как самое имя Англии внушает страх чиновникам, особенно же монахам, так как англичане считаются непобедимой нацией и воплощениями гигантов (лхамаинь), которые ведут борьбу с богами. В Тибете существует вера в то, что через 200 лет Таши-лама удалится в Шамбалу, утопический город буддистов, и не возвратится более в Тибет, и что в это самое время весь мир подчинится могуществу п’илинов (русских и англичан). Ни китайский император ни соединенные регионы богов и полубогов, которые обитают на золотой горе Рираб (Сумэру), не будут в силах остановить ни успехов их оружия ни чудесных проявлений их выдающегося ума. Поэтому политика тибетцев заключается в том, чтобы удерживать п’илинов вдали от себя не путем явных враждебных действий, а выжиданием и дипломатическими уловками. В эту политику они были посвящены амбанями, которые постоянно обдумывают новые планы для ограждения безопасности страны от всякого рода воображаемых нападений со стороны иностранцев.

Непальцы теперь не являются предметом того страха, как это было [238] сто лет тому назад; на них смотрят, как на мирных союзников под властью императора Китая. Тибет не платит Непалу дани и не содержит агента в Катманду, в то время как Непал имеет своего представителя в Лхасе для поддержания дружественных отношений с Тибетом, а равно для охраны своих коммерческих интересов в этой стране. Нужно заметить, что самые богатые купцы и банкиры в Лхасе — непальские палпа.

Во время последних недоразумений между монахами То-сам-линской школы и Нер-чан чэньпо покойный Таши-лама не счел нужным обратиться за советом к амбаню или просить его о присылке на помощь китайских солдат для подавления восстания 1500 раздраженных и непокорных монахов, но тайно уведомил своих подданных из соседних деревень о своих намерениях, и в назначенный день собралось 10.000 людей, вооруженных длинными пиками, щитами, кремневыми ружьями и пращами, что сразу повергло в ужас возмутившихся монахов. С этого дня Таши-лама убедился в искреннем обожании и полной преданности своего народа, а равно в совершенной бесполезности войск амбаня. Такой тактичный поступок со стороны Паньчэнь-риньпочэ поднял его высоко в глазах народа к крайнему неудовольствию подозрительного амбаня. Приятно также видеть проявление самостоятельности [239] со стороны молодого Таши-ламы, который теперь является старшим правителем в Тибете, так как Далай-лама еще ребенок. Поселяне и простой народ, которые очень много страдают от тирании амбаня, говорят, что с течением времени нынешний Таши-лама сделается достойным преемником великого Темпай ньима 398 как в отношения веры, так и силы ума.

Главными источниками доходов лхасского правительства являются посемейный и поземельный налоги, из которых первый обыкновенно уплачивается деньгами, а последний натурой. Посемейный налог может вноситься в любое время года.

Кроме земель 399, принадлежащих начальникам и знати, существуют еще, как уже было сказано, 53 области (цзон) под управлением цзонпоней и 123 уезда под управлением цзоннеров. Это и составляет так называемые шун-ши, т. е. государственные земли. В каждом цзоне находится средним числом 500 семей миссэров, или земледельцев; семьи их состоят из одной жены со всеми ее мужьями, детьми и слугами. Каждое семейство в среднем обладает 2 или 3 канами пахатной земли. Если 1 к’ал (50 фунтов) дает 9-10 к’ал, то это считается хорошим урожаем, от 6 до 8 к’ал — сносным урожаем, а 4-6 плохим. В государственный доход с каждого кана средним числом взимается 50 сран, т. е. 125 рупий, или 150 к’ал зерна. Доходы казны, если они полностью поступают натурою, достигают 2,625,000 кал, что равноценно 2,000,000 рупий. Эти поступления отчасти тратятся государством на нужды церкви, раздачу [240] милостыни ламам, принадлежащим в монастырям Потала, Сэра, Дабун, Гадань 400 и др. В каждом цзоне ведутся книги, в которые записывают сборы прежних лет и качество земли под обработкой. Сборщик, ознакомившись с этими книгами, осматривает хлеба и определяет качество урожая, после чего, сравнив его с итогами пяти предшествующих лет, устанавливает размер подати на текущий год. В самые благоприятные годы, государство берет ⅔ всей жатвы — максимум, который только допускается.

Улаг (или ула) состоит в снабжения всех, имеющих особый правительственный лист, вьючным скотом: лошадьми, мулами, яками и ослами, в указанном в листе количестве. Если миссэр не имеет лошадей, он может вместо них выставить яков или ослов. На перегонах, где не могут пройти ни яки ни лошади, должны быть доставляемы носильщики, которые переносят багаж путешественника. В случае отсутствия носильщиков, миссэр обязан уплатить известную сумму на расходы по передвижению багажа. Миссэр, равно как и все, кто имеет более одного кана земли, должны доставлять бесплатно улаг 401 и та-у, [241] состоящие из одного кули или лошади, когда путешественник предъявляет правительственный лист. Система поставки улага является своего рода косвенным налогом, отчетность по которому ведется сельскими старостами. Некоторые семейства поставляют в год по 100 улаг, а другие — всего лишь 5-10. Если миссэр не поставит улага ни одного рада в течение известного года, то он обязан сделать это в следующем году в двойном размере. Эта повинность лежит на всех государственных землях и подданных, и только земли, находящиеся в бесплатном пользовании, и частная собственность, пожертвованная священным особам, изъята от этого ненавистного налога. Земли, приобретенные покупкою у государства, подлежат той же повинности.

Под властью лхасского правительства находится около 120 крупных землевладельцев, из которых около 20-очень богатых и могущественных. Теперешний регент лама Та-цаг риньпочэ, живущий в Куньду-лине, имеет свыше 3000 миссэров в своих поместьях в К’ару и собственном Тибете. Бывший регент, имения которого находятся в Конпо, имеет около 5000 миссэров, другие, великие ламы и миряне — около 1000 миссэров каждый. Знатнейший дворянин в Тибете, П’агс-па-ша из Чаб-мдо 402, является обладателем 10.000 миссэров.

Когда возникает вопрос об обложении новых земель, сборщики податей, не имея книг (ци-ши) для своего руководства в этом деле, измеряют поля и наблюдают за жатвою, чтобы установить размер сбора в пользу государства. Устанавливать размер обложения разрешается только путем личного осмотра. Поземельную подать можно уплачивать в три срока: в ноябре, декабре и январе, при чем в январе цзонпонь передает эту подать в Лхасу или Ташилхуньпо по принадлежности. Сборщики имеют право слагать часть подати в случае неурожая или по другой какой-либо причине, применительно к словам одного тибетского автора: «Как яйца берут осторожно из-под наседки, не разрушая гнезда, так и сборщики податей должны собирать подать, не притесняя и не тревожа миссеров» 403.

Большие монастыри в Лхасе и ближайших к ней местностях, как, [242] например, Сэра, Дабун, Гадань, Самъе 404 и др., имеют большие поместья, изъятые от уплаты поземельной подати.

Кроме того, имеется еще более 300 помещиков, называемых гэрпа, которые платят, правительству номинальную подать, изменяющуюся в пределах от 10 до 30 дочэ (1250-3750 рупий), и которые обязываются также нести улаг, та-у и другие косвенные повинности.

Коровы и самки яков (чжомо), принадлежащие правительству и пасущиеся под присмотром догпа, дают в среднем около 5 фунтов масла каждая в год. В провинциях Коипо и Пэма-киод разводится много свиней, при чем богатые семьи считают их тысячами. Лхасское правительство взимает с каждой свиньи сбор в размере 1 таньки и получает из этого источника в названных местностях далеко не ничтожный доход. В каждом цзоне арендаторы земли отбывают, каждый в течение 10 дней, барщину в виде обработки государственных земель или уборки с них жатвы. Эта повинность носит название лас-тал, т. е., «рабочая подать».

В Тибете нет определенного размера пошлин с товаров; нет также регулярной ввозной пошлины. Богатые купцы, приезжающие из чужих земель, должны платить правительству подать в размере 50 сран в год, с крупных торговцев взимается по 25 сран, а с мелких по 3 срана. Содержатели лавочек и разносчики платят ежегодно по 5 шо, или 1¼, рупии, а странствующие разносчики из провинции К’ам, которые переносят товар на своих плечах, платят по ½ таньки за четверть года как в провинции У, так и в Цане.

За переход через большой мост взимается от 1 к’а (анна) до 1 таньки с человека и от 1 карма (2 анны) до 1 шо (4 анны) за каждую лошадь; за пасение рогатого скота на общественных землях взимается с каждой головы от 3 до 5 шо в год.

Кроме этого, существует подушная подать, уплачиваемая в размере от 2 до 3 сран (7½ рупий); эта подать взимается с лиц, владеющих только усадебною землею.

Сборщики податей (к’ралдупа), равно как и их слуги, получают на всех станциях бесплатно средства к передвижению, лошадей и яков, а поселяне обязаны доставлять им и их слугам воду, топливо и помещение. Сборщики податей могут брать в свою пользу шарфы, масло, чай и серебряные монеты, которые миссэры найдут возможным [243] предложить им. Они имеют также право велеть во время объездов заколоть для себя одну овцу из каждой сотни 405, принадлежащей миссэру. Во всех прочих обстоятельствах они должны руководиться обычаями и законами страны. Должностные лица — податные чиновники или цзонпони — не имеют права притеснять самых бедных миссэров. Если кто-либо из них не может уплатить установленной подати деньгами, он может предложить, взамен, на ту же сумму масла, чаю или одеяла, но рогатый скот не принимается, за исключением тех случаев, когда нет ничего другого более подходящего.

Правительству принадлежит свыше 1.000.000 голов скота. Над этим имуществом правительства поставлен особый смотритель, который в конце каждого года представляет отчет о наличном скоте и количестве павшего или убитого скота в течение года. В качестве доказательства он обязан при отчете представлять целые высохшие туши павших животных с их хвостами и рогами. Эти надсмотрщики назначаются на год, почему и стараются до истечения срока их службы составить себе состояние за счет государства.

Письма доставляются посыльными и особыми курьерами, называющимися чиб-замба или та-замба, что, буквально, значит: «лошадь-мост». Курьеры обыкновенно выполняют свою обязанность с удивительной аккуратностью, и все с полной готовностью оказывают им в этом содействие. Все правительственные посыльные снабжаются самыми лучшими и быстрыми лошадьми, и на каждой остановке им дают помещение, воду, дрова и человека для приготовления пищи. Пешие курьеры делают обыкновенно от 20 до 25 миль в день, а конные — от 30 до 35 миль. Последние считаются нарочными, и правительство дает им добавочное вознаграждение. Правительственные курьеры одни только имеют право на та-у, т. е. на лошадей для разъездов. С ними пересылаются частные письма, должностных лиц, простой же народ сам принимает меры для пересылки корреспонденции, которая однако не бывает большою.

Нарочные курьеры или тэ-ци, ездящие по дороге между Лхасой и Китаем, одеваются в обтянутую синюю одежду, тесемочные завязки которой связываются на их головах, а узел припечатывается. Пища их должна состоять из пяти куриных яиц, пяти чашек обыкновенного [244] чаю, фунта муки, ½ фунта рису и ¼ фунта сушеного мяса в день 406. Им не дозволяется употреблять много соли, и в особенности строго воспрещено употреблять в пищу лук, чеснок, красный перец, масло или молоко. В полночь им разрешается уснуть в сидячем положения на три часа, по истечении которых содержатель станции будит их. Говорят, что эти курьеры принимают известные лекарства, которые делают их выносливыми 407. Письма кладут в желтый мешок, который курьер несет на спине, при чем обыкновенно подкладывает мягкие перья, чтобы мешок не приходил в соприкосновение с его телом. Они меняют лошадей в конце каждого лебора 408. Приезжая на станцию, они стреляют из ружья, извещая этим содержателя станции, чтобы он приготовил почтовых лошадей. На каждой такой станции обыкновенно держится наготове смена в количестве 5 лошадей. Курьерам разрешается менять свой костюм раз в неделю 409.

Исполнение курьерской службы возлагается на особый класс обученных для этой цели людей. Расстояние между столицею Тибета и Пекином делится на 120 чжя-цуг, или почтовых станций, расстояние между которыми равняется 80-90 лебор. Все расстояние, составляющее приблизительно 10.000 лебор, должно быть пройдено в 72 дня. Курьерам обыкновенно разрешается опаздывать на пять дней, но если они превысят этот срок, то подвергаются наказанию. В случаях особой важности и срочности нарочный должен быть в Пекине в 36 дней 410. Во время недавнего столкновения младшего амбаня с жителями Шигацэ, нарочный дошел до Пекина в 1½ месяца.

Что касается отправления правосудия, а равно законодательства в Тибете, то можно отметить следующие особенности. [245]

Обе тяжущиеся стороны письменно излагают обстоятельства дела, а эти объяснения прочитываются затем в суде. Судья выслушивает показания свидетелей, рассматривает улики и постановляет письменное решение, 3 копии которого выдаются заинтересованным сторонам. Затем он указывает цифру судебных издержек (тим-тэк) и канцелярских расходов (мюг-ринь), размер которых изменяется сообразно важности дела; эти суммы уплачиваются обеими тяжущимися сторонами.

Смертная казнь определяется лишь в некоторых случаях разбоя (чагпа), и тогда осужденные зашиваются в кожаные мешки и бросаются в реку. Менее важные проступки наказываются ссылкой на границу, ударами плетью, заключением в тюрьму и денежными штрафами 411.

Нет ничего более ужасного и омерзительного, чем тибетская тюрьма. Существует несколько подземных темниц в малоизвестной деревне в расстоянии двух дней речного пути от Ташилхуньпо, куда отправляются приговоренные к пожизненному заключению. Преступник помещается в камере, в которой дверь убирается, а отверстие заделывается каменной кладкой, при чем оставляется маленькое отверстие, около 6 дюймов в диаметре, через которое заключенному подают пищу. Кроме того, имеется еще несколько дыр в крыше, через которые темничные сторожа бросают в камеры разные нечистоты. Некоторые из заключенных живут в таких условиях в течение двух лет, иные же, более счастливые, умирают через несколько месяцев 412.

В случаях убийства убийца платит четыре рода штрафов: 1) «кровавые деньги» (тон-чжал); 2) деньги для оплаты погребальных церемоний, совершаемых по убитом; 3) штраф в пользу государства и 4) подношение семейству и друзьям убитого для примирения с ними. Размер этих штрафов изменяется в пределах от 5 унций серебра до количества золота, равного по весу телу убитого. В случае неуплаты штрафных денег, убийца заключается в тюрьму.

Когда убийцей является сумасшедший или несовершеннолетний, имеющий менее 8 лет от роду, то родственники и друзья убийцы оплачивают [246] только погребальные издержки; тот же самый порядок применяется и в том случае, если кого-либо убивает лошадь, як или другое животное, при чем владелец животного уплачивает расходы по погребению убитого.

Когда муж убивает свою жену или хозяин — своего слугу, они обязаны платить обычный штраф государству и издержки по похоронам.

Воры приговариваются к уплате от 7 до 100-кратной стоимости украденного, смотря по общественному положению лиц, у которых совершена покража. Когда вор является рецидивистом, то если он попадается в пятый раз, ему могут быть отрезаны руки; если в седьмой — ему могут подрезать подколенные жилы, а в девятый раз — выколоть глаза. Если вор наказан лицом, у которого он сделал попытку украсть, то суд не берет на себя разбирательства дела; но если вор будет убит, то в таком случае его семье выплачиваются «кровавые деньги» в размере 5 унций серебра.

Дети, моложе 13-ти лет, не подвергаются наказанию за воровство, но делается выговор их родителям. Когда воровство совершает женщина, то соответственному штрафу и возможному телесному наказанию подвергаются как сама преступница, так и ее муж в равной степени.

Телесное наказание не должно применяться ни к беременным женщинам, ни к больным или недавно потерявшим родителей, равно как и к лицам, старше 70 лет.

Укрывающие воров считаются большими преступниками, нежели сами воры. Если человек, бывший свидетелем воровства, не донесет об этом, то он считается виновным наравне с вором. Воровство, совершенное одним членом семьи у другого, наказывается исключительно главою семьи.

Кража замков, ключей или сторожевых собак приравнивается к краже тех предметов, которые были заперты или охранялись при помощи этих средств.

Насилие над замужней женщиною высшего класса наказывается оскоплением и штрафом. В случае, если женщина принадлежит к среднему или низшему классу, оскорбитель платит мужу штраф, а женщине дает смену одежды.

Если мужчина низшего класса вступает в связь с девушкой высшего класса, то он должен отслужить ее отцу определенное число лет без вознаграждения. Если же виновный принадлежит к высшему классу, то он только уплачивает штраф.

Во всех случаях самоуправства и побоев взимается только штраф, известный под названием сон-чжал, т. е., «жизненные деньги», и, [247] кроме того, выплачиваются издержки по лечению пострадавшего. Размер штрафа определяется сообразно величине и глубине раны или же по важности поврежденного органа или сломанной кости.

Когда судьи или посредники затрудняются решить дело, то им предоставляется право дозволить истцу потребовать от обвиняемого принесения клятвы или подвергнуть его испытаниям. В провинциях К’ам в Амдо этот обычай уже почти вышел из употребления, но в центральном Тибете он еще существует и в настоящее время. Некоторый классы лиц изъяты по закону от клятв и испытаний в силу самого характера последних; так, например, не могут приносить клятвы ни подвергаться испытаниям ламы, учителя, гэнени (полудуховные миряне) 413, монахи и послушники, равно как и занимающиеся изучением тантр (духовные колдуны) и мистических заклинаний, так как думают, что они могут отвратить страшные последствия нарушения клятвы помощью своих могущественных чар. Люди бедные, умирающие с голода, для которых пища и одежда составляют высшее благо, равно как и люди, живущие в свое удовольствие и делающие все, что им вздумается, не заботясь о будущей жизни, не могут принимать клятвы; изъяты от нее равным образом матери и жены, которых легко убедить дать присягу, соответствующую интересам их мужей или детей. Кроме упомянутых категорий лиц, от клятвы и испытаний изъяты также несовершеннолетние мальчики, лунатики и немые, которые не понимают разницы между добром и злом, счастием м несчастием. Все же прочие, не принадлежащие к перечисленным категориям, честные люди, которые знают разницу между добром и злом и верят в неизбежность ответственности за свои поступки (карма), считаются вполне правоспособными людьми и могут быть приводимы к присяге и подвергаться испытаниям.

Обвинитель платит при этом ответчику «клятвенное вознаграждение» или «клятвенную кровь» (на-тра), размер какового вознаграждения изменяется, в зависимости от существа разбираемого дела, в пределах от самой ничтожной суммы до весьма крупной цифры. В делах значительной важности обычное вознаграждение составляет 50 сран серебра (125 рупий) и один як; кроме этого, уплачивается еще «клятвенное мясо» (на-ша). [248]

Призываемый к клятве прежде всего обращается к всезнающим богам и бодисатвам, затем к местным богам и к богиням, называемым Срун-ма (богини-покровительницы), к полубогам страны, к злым духам, к нимфам, обитающим в стране, призывая всех, их быть свидетелями его торжественной клятвы. Затем он произносит следующие слова: «То, что я здесь заявляю, — сущая правда и только одна правда». После этих слов он садится голый на шкуру только что убитой коровы или быка, мажет себя кровью животного и кладет себе на голову изображение Будды и несколько томиков священных книг. После этого он съедает сырое бычачье сердце и, выпив три глотка теплой крови, заявляет присутствующим: «На мне, право, нет никакой вины, но если таковая есть, пусть хранители мира и боги прекратят мое существование до конца. текущего месяца». Затем он получает «клятвенное вознаграждение» (на-тра) и убитого бака, или «клятвенное мясо» (на-ша).

Тибетцы твердо веруют в то, что если кто-либо даст ложную клятву, то он или сойдет с ума, или умрет, извергая кровь, до истечения 107 дней (со дня присяги). Если с ним не случается этого, то его постигают другие несчастия, как, например, потеря жены и детей, ссоры, вражда или потеря имущества. Но все же смерть считают обычным последствием ложной клятвы..

Принесением такой клятвы подсудный набавляется от смертной казни и уплаты штрафа при всевозможных обвинениях в разбое или убийстве; равным образом подобная клятва освобождает от гражданской ответственности по долговым обязательствам или в земельных спорах, даже в тех случаях, когда дело идет о тысячах сран. С другой стороны, тибетцы полагают, что если, обвинитель умышленно возводит ложное и злонамеренное обвинение, то все несчастия, следующие за ложную клятву, обрушатся на него самого.

В некоторых случаях виновность или невиновность решается при помощи кидания костей, при чем правый считается тот, на чью долю выпало большее число очков.

При разбирательстве важных преступлений, как-то: убийств, разбоев, грабежей, прибегают также к испытаниях. Их бывает два рода: доставание белых и черных камешков из чашки с кипящим маслом или с мутной водой и держание в руках раскаленного докрасна каменного шарика. В присутствии истца, свидетелей, судьи или его представителя и многих других лиц, обвиняемый взывает к богам и полубогам, прося их быть свидетелями его показаний, и объявляет, что [249] он говорит сущую правду. Затем перед обвиняемым ставится медная или железная чашка, наполненная растопленным маслом или мутной водой; в чашу кладут два камешка величиною с яйцо — один белый, другой черный, при чем каждый из них завязан в особый мешочек. Обвиняемый моет свои руки сначала в воде, затем в молоке, слушая в то же время чтение отрывка из священной книги, написанного на дощечке кровью убитой для этого случая коровы; после этого он опускает руку в кипящее масло или воду и должен вытащить один из камешков. Если он вынет белый шарик и не ошпарит при этом руки, он считается невиновным; если же при этом же условии он обварит руку, его признают невиновным только отчасти. Но если он вынет [250] черный камень и обварит руку, то он считается безусловно виновным.

Другой вид испытания состоит в следующем. Каменный шар, величиной со страусовое яйцо, раскаляется докрасна и помещается затем в железный сосуд. Лицо, принимающее клятву, вымыв предварительно руку в воде и в молоке, вынимает камень и, держа его, делает 7, 5 или 3 шага, сообразно с общественным положением обвинителя. После этого его руку обвертывают в белый мешок из бумажной материи, который в присутствии зрителей завязывается и запечатывается. По истечения 5 или 7 дней мешок развязывается и производится осмотр руки. Если на руке не оказывается следов ожога, а остается только желтоватая полоска или пятнышко, обвиняемый объявляется невиновным; если на руке окажется пузырек величиною с горошину, обвиняемый считается виновным отчасти; если же остаются три таких пузырька, он признается наполовину виноватым; если же вся рука обожжена, подсудимый считается виновным по всем пунктам..

Согласно тибетским законам, обычная норма роста — на деньги, зерно или другие предметы — составляют 20%, или по одной мере с каждых пяти мер в год. В некоторых случаях суды допускают и более высокий процент. Лица, взимающие более 20% роста на основании заключенных ими условий, подвергаются наказанию за ростовщичество, но иногда претензии их признаются подлежащими удовлетворению. Известно, что в случаях крайней нужды размер роста доходит до 33%. Все условия должны быть заключены на бумаге при свидетелях и скреплены надлежащими подписями и приложением печатей. Проценты должны уплачиваться в конце года. Если должник скрывается, убыток, понесенный заимодавцем, обязаны возместить свидетели. Если же должник умирает, или объявляется несостоятельным, и долг остается не уплаченным, то свидетели не отвечают за него. Если однако кредитором является правительство, монастыри, ламы или военный казначей, то долг взыскивается с родственников, свидетелей и соседей должника. На каждый военный пост правительство обыкновенно выдает известную сумму денег, проценты с которой идут на содержание и жалованье милиции; деньги эти уплачиваются милиции квартирмейстером, являющимся главным заимодавцем правительства. Обыкновенно, когда лицо, просящее ссуды, неизвестно, или возникает сомнение в его честности, то требуется поручительство. Не то мы видим в Тибете, где заимодавцы пользуются правом взыскивать долги даже в третьем поколении должника. Чем больше проходит времени после [251] условленного срока платежа долга, тем более настойчиво обращается кредитор со своими требованиями. Когда суд видит, что кредитор взимал с должника сложные проценты за много лет, он приостанавливает дальнейшее начисление сложных процентов; но в законах не определен срок, с которого должно прекращаться наращение сложных процентов 414.

В Тибете такие вещи, как домашняя утварь, земледельческие орудия, военные принадлежности, чашки для питья, предметы, полученные лишь в пользование или взятые на хранение, равно как и те, за которые уплачивается рента правительству, а также земельные имущества и золотые статуи, не могут служить предметом ссуды или залога.

Когда кто-либо имеет только одну лошадь, дойную корову или чжо, один плуг, одну пару быков или яков, или же одну смену одежды, никто не имеет права требовать в обеспечение ссуды какого-либо из этих предметов, рискуя, в противном случае, быть обвиненным в «бесстыдстве», каковое обвинение влечет за собой суровое осуждение. Кредиторы, будь то правительство или частные лица, не имеют права в случае неуплаты долга конфисковать что-либо из указанных предметов. Таковы постановления «Великой хартии» тибетцев. Точно также кредитор не имеет права насильно захватывать имущество своего должника. Если же он, без разрешения должника, возьмет один сран, то он лишается из следуемой от должника суммы ста сран; за 2 срана теряет 200 сран и так далее в той же пропорции.

Никто, будь то чиновник, землевладелец, хозяин или кредитор, не имеет права прибегать из-за денежных расчетов к какому бы то ни было насилию. Если кто, имея возможность уплатить свой долг или обязательства, отказывается сделать это, то кредиторы могут прибегнуть к посредничеству или возбудить против него дело в суде; но если они не воспользуются этими средствами и станут бить его или подвергнут его какому-либо иному насилию, то все их притязания объявляются недействительными.

Если, после покупки какой-либо вещи, купивший пожелает возвратить ее в тот же день, он теряет 1/10 часть всей стоимости данной вещи. Если вещь возвращается на следующий день, покупатель теряет 1/5 часть [252] цены, затем половину; по прошествии же трех дней вещь уже не принимается обрата. Если домовладелец украдет что-либо у остановившегося в его доме купца, он платит потерпевшему пятикратную стоимость украденного.

Если торговец уличен в том, что он обманывал своих покупателей, обвешивая или обмеривая их, либо продавая им гнилой товар, поддельные драгоценные камни, или же сбывал им фальшивые деньги, его немедленно арестуют и предают суду. Если обвиняемый купец — тибетский подданный, все его товары конфискуются, а сан он приговаривается к каторжным работам на несколько лет. Если же купец — подданный какой-либо чужой страны, например, Китая, Монголия, Кашмира или Непала, то с него взимается известный определенный законом штраф. Его товары отбираются и досматриваются, при чем им составляется подробная опись; затем эти товары хорошо укладываются и вместе с их владельцем отсылаются под надзором полиции в соответствующую страну, при чем прилагается бумага, содержащая в себе объяснение вины высылаемого с указанием размера наложенного на него штрафа.

Возникновение подозрительности тибетцев по отношению к европейцам относят во времени 1791-92 гг., когда английские солдаты, по мнению тибетцев, приняли участие в войне, последовавшей за вторжением в Тибет гуркасцев, и так как английское правительство, едва начавшее в то время упрочиваться в Индии, не заботилось об установлении дружественных отношений к тибетцам, то указанное чувство прочно укоренилось в умах последних. Неудачи, испытанные Китаем, Непалом, Бутаном и Сиккимом в их войнах с англичанами, произвели неблагоприятное впечатление также и на миролюбивых тибетцев.

В течение XIX столетия тибетцы следовали во всем китайской политике замкнутости не из боязни потери самостоятельности, но потому, что они незадолго перед этим были поморены и вполне подчинились китайскому влиянию. Такой образ действий тибетцев усердно поощрял бывший министр Сиккима Дэвань-Наичжял, который был изгнан из этой страны за его поступок с доктором Хукером и Кэмпбеллем 415 и затем получил от великого ламы пост пограничного чиновника для [253] наблюдения за «агрессивными» действиями индийского правительства. Попытка Хукера, Эдгара и, наконец, сэра Ричарда Тэмпля проникнуть на территорию Тибета, он изображал, как попытки захватов со стороны индийского правительства, которое, по его словам, усиленно готовилось ко вторжению в Тибет и лишь благодаря его дипломатическому такту и ловкости, а также деятельному содействию цзонпоней К’аимба и П’ари, должно было отказаться от своих планов. Один раз он даже прямо указал лхасским чиновникам, как на доказательство своей непоколебимой верности великому ламе, на то обстоятельство, что он отказался от пенсии в 50 рупий, предложенной ему индийских правительством за доставление сведений о положении дел в Тибете! Но впоследствии этот чиновник вместе со своим помощником, цзонпонем К’амба, впал в немилость у великого ламы и равным образом утратил всякое влияние и в Ташилхуньпо.

Замкнутость тибетского правительства нужно приписать главным образом враждебности и постоянным интригам пограничных чиновников против британского правительства.

Следующей причиной этой замкнутости является боязнь проникновения оспы и других опасных болезней в Тибет, где неизвестны правильные способы лечения оспы, вследствие чего она уносит здесь большое число жертв. Смерть от оспы считается самою ужасною, так как тибетцы убеждены, что жертвы оспы попадают прямо в ад. Не последнюю роль играет также опасение уничтожения буддизма иностранцами, каковое чувство преобладает главным образом в умах духовенства, являющегося господствующим классом населения.

Кроме подозрительности к иностранцам, есть еще другая важная причина замкнутости Тибета, — это коммерческие интересы Китая. Пекин находится в расстоянии 8 или 10 месяцев пути, а Силлин (Си-нин) в расстоянии 4 месяцев пути от Лхасы, что не мешает тибетцам вести с этими, а равно и со многими другими известными городами Китая оживленную торговлю чаем, шелком, деревянными изделиями и другими предметами. Лхасское правительство ежегодно посылает по два каравана и более в торговые центры, находящиеся на границах с Китаем для закупки товаров для правительства. Эти караваны сопровождаются отрядами в 500 солдат каждый, что является далеко не излишнею предосторожностью, так как нередки случаи нападения на торговые караваны конных разбойничьих шаек в 200-300 человек. С проведением Дарджилинской железной дороги, Калькутта, где в настоящее время можно приобретать [254] за недорогую цену большинство китайских товаров, которые ценится тибетцами, окажется в 3 неделях пути от Лхасы. Тибетцы вполне поникают эту выгоду, и каждый тибетец, который когда-либо посетил Дарджилин, высказывает глубокую благодарность английскому правительству за проведение дороги на перевал Чжалеп-ла. Китайское же правительство естественно боится, что с открытием свободного сообщения между Тибетом и Индией, Китай понесет большой ущерб в своих коммерческих интересах. [255]

ГЛАВА VIII.

Возвращение в Ташилхуньпо и посещение Учжень-чжяцо. боньбоского монастыря Ричжял-шэньдар.

Отъезд из Лхасы. Посещение медицинской школы Чагпори. Прибытие в Донцэ. Племя голог. Басня об осле и леопарде. Летние молитвенные церемонии (моньлам). Освящение нового дома. Смерть Паньчэнь-риньпочэ. Поездка Учженя в монастырь Ричжял Шэньдар и сведения о боньбо. Посещение им монастыря Сакья.

Утром 13-го июня, когда еще звенели колокола Чжо-к’ана и звучали большие трубы Таньчже-лина, призывая монахов к утреннему богослужению, я бросил с крыши нашего дома последний взгляд на красные стены Поталы и ее позолоченные шпицы я отправился в Ташилхуньпо. Не далеко от своей бывшей квартиры я заметил несколько женщин, черпавших кожаными ведрами воду из колодца. Вода в Лхасе превосходная, при чем ее очень много и находится она неглубоко под землею; так, глубина большинства колодцев не превышает 4 футов. Последнее обстоятельство послужило основанием для мнения, что под городом находится подземное озеро.

Подъехав к подножию холма Чагпори, на вершине которого находится академия тибетских врачей, я слез с лошади и поднялся на холм, так как обещал посетить одного старого доктора, Амчи Ривола, страдавшего катарактом. На дороге меня встретил один из учеников доктора и поднес мне шарф. Меня ввели в красивую комнату, где стояло несколько изящно отделанных столов, на одном из которых стояла чашка, наполненная чаем нежного розового цвета, отличавшимся очень приятным ароматом 416. Потолок был обшит шелком; на стенах, затянутых материей, были развешены картины с изображением бога медицины и его помощников. [256]

Вскоре явился и сам Амчи Ривола; это был человек крепкого телосложения, с повелительным взглядов. Он состоял начальников тацана Вайдурья в академии Чагпори и придворным врачом регента. Он выразил свое удовольствие по поводу моего посещения и сказал, что он слышал обо мне очень много хорошего от Лхачам П’ала, и что он был бы весьма рад, если бы я отложил свою поездку в Шигацэ и попробовал вылечить его от болезни; по его мнению, его болезнь можно излечить посредством операции, но в Тибете нет врача, способного сделать такую операцию.

Я быль крайне огорчен тем, что был лишен возможности помочь доктору, и сказал, что я охотно продлил бы свое пребывание в Лхасе, если бы в моем распоряжении были нужные средства для это лечения, но так у меня таковых не имеется, то мне приходится проститься, с этими словами я поднялся со своего места и после обычных прощальных приветствий отправился в путь 417.

Дальше мы ехали по той же дороге, по которой мы прибыли в Лхасу, и первую ночь провели в Нэтане. 15-го числа мы достигли Палти-цзона, а 18-го числа в 10 часов вечера приехали в Донцэ, где остановились в доле Падора.

На следующий день рано утром я отправился в монастырь и тотчас же был введен в апартаменты министра, которого я нашел всего покрытого оспою; он едва мог говорить. У сына Лхачам также была оспа, но он уже поправлялся.

Когда министр заснул, я пошел в комнату Тун-чэня. Тун-чэнь спросил меня, не встретил ли я по дороге П’урчуна, так как последний отправился в Лхасу всего лишь неделю тому назад, взяв с собою письма, адресованные ко мне, и охотничье ружье. Что касается Учжень-чжяцо, то он уже возвратился из Лачаня с моим багажом, [257] и теперь ожидал меня в деревне Чжяцо-шар, вблизи Шигацэ. Я пробыл в Донцэ до 3 июля и затем, в сопровождении П’урчуна и Падора, отправился в Чжяцо-шар, куда мы прибыли на следующий день; здесь Учжень, в величайшему моему удовольствию, вручил мне целую кипу писем из Индии.

Учжень сказал мне, что после возвращения с Лачаньской заставы он все время усердно занимался собиранием растений. В то же время он тщательно вел дневник, из которого я почерпнул следующие не безынтересные подробности.

Однажды вечером к Учженю зашел знакомый лама и спросил, не желает ли он видеть голога из Амдо. Эти гологи, поспешил добавить лама, — разбойническое племя, живущее в Восточном Тибете, в провинции Амдо 418.

Их страна не возделывается, а жители занимаются разведением лошадей, на которых они делают набеги на прилегающие местности. Вожди их берут выкуп (чаг-тал) со всех окрестных жителей и грабят всех встречных, кто не имеет особого паспорта от гологских вождей.

Гологи имеют несколько монастырей, настоятели которых назначаются из Ташилхуньпо на пятилетний срок, после чего они возвращаются в западный Тибет. Не очень давно один из этих лам возвратился в Ташилхуньпо из страны гологов, где, за время своей службы, успел приобрести доверие народа и вождей. Он нажил там значительное состояние и по возвращении своем истратил несколько тысяч рупий на угощение всех монахов Ташилхуньпо и на раздачу им денежных подарков. Два года тому назад в Ташилхуньпо прибыла на богомолье жена гологского вождя, неподалеку от дома которого жил этот лама. Посетив святилище, она выразила желание видеть своего прежнего ламу, но его нельзя было нигде найти, хотя и было известно, что он находится в Ташилхуньпо. Дело было в том, что у гологов существует обычай приветствовать друг [258] друга при встрече поцелуем, и если кто-либо, при встрече или прощания с знакомым, не поцелует его, то рискует прослыть невежей и невоспитанным человеком.

Лама целовал упомянутую женщину сотни раз в ее стране, но как ему было сделать это теперь, перед лицом всех монахов? Кроме того, в Ташилхуньпо в данное время находился Паньчэнь-риньпочэ; как мог лама надеяться избежать наказания, совершив такой нескромный поступок?

Однако приезжая, покидая Ташилхуньпо, пригласила ламу к себе обедать; как только он вошел в ее комнату, он затворил за собою дверь и поцеловал даму, объяснив ей при этом, почему он не явился к ней раньше и не решился подойти к ней при посторонних 419.

Друг Учженя сказал ему также, что в области Бардонь провинции К’ам существует обычай, при встрече с знакомыми, прикасаться друг к другу лбами 420.

Этот же монах, сообщивший вышеизложенное, рассказал ему однажды следующую басню.

В очень давние времена, когда животные владели еще даром слова, леопард встретил осла и, хотя имел сильное желание растерзать последнего, но был поражен его силою, о которой он судил по громкому реву, издававшемуся ослом. Поэтому леопард предложил ему свою дружбу с тем условием, что последний будет стеречь его пещеру, когда леопард отправится за добычей.

Вот однажды леопард вышел на свою дневную работу, сопровождая свой выход страшным рычанием. Пасшийся неподалеку на скале, находившейся как раз над логовищем леопарда, дикий як, услышав рычание леопарда, с испугу околел, и туловище его свалилось вниз и упало перед самым логовищем. Леопард, возвратившись домой, нашел перед своей пещерой труп яка, и осел объяснил, что это он убил яка, в доказательство же своей храбрости высунул язык, запачканный кровью. [259]

Леопард поверил ослу и обещал помочь ему, когда придет время. Однажды он предложил ослу пойти пощипать травы на лугу, находившейся по ту сторону холма. Когда осел досыта наелся, он в шутку проревел 20 или 30 раз, а леопард, думая, что его друг находится в опасности, прибежал к нему на помощь; но осел сказал, что он кричал только для собственного удовольствия. Немного спустя на осла напала стая волков, и он начал громко реветь, призывая своего друга-леопарда на помощь; но леопард подумал, что осел забавляется, и не явился к нему на выручку, а волки растерзали осла на куски.

7 числа восьмой луны, т. е. 23 июня, в Шигацэ происходил большой военный парад, в котором принимали участие более тысячи солдат, при чем, в присутствии генерала, были произведены боевые маневры. Каждый год здесь бывает по два смотра (маг-чян) — один летом, а другой зимою; кроме того, ежегодно бывает еще смотр во время посещения Шигацэ амбанем при его инспекторской поездке.

29 июня происходила летняя молитвенная церемония (моньлам) 421. Все монахи Ташилхуньпо в количестве 3000 человек, собрались в Чяг-цал-гане. Была устроена из атласа стена (чжябял) около 1000 футов в окружности; внутри этой стены находился балдахин, под которым был помещен трон Паньчэнь-риньпочэ. Сам Паньчэнь не мог присутствовать при церемонии, но на трон были положены его мантия и митра, а вокруг трона заняли места ламы по старшинству и рангу. Здесь было много жителей Шигацэ; одни сидели под палатками, другие под Кипарисовыми и ивовыми ветвями. Все веселились, пели и перекидывались шутками. Тут же была поставлена мачта, вышиною около 120 футов, и от нее были протянуты к большому зданию Кику веревки, на которых висели картины с изображениями всех богов пантеона. В Шигацэ в это время происходили бега, военные маневры и учение солдат.

Следующий день был посвящен Будде Дипанкара, и картина с его изображением занимала первое место. Это изображение имело около 100 футов в высоту и было искусно сделано из разноцветного атласа. По обеим сторонам этой картины находились громадных размеров изображения Будды. [260]

Вое даны и знать Шигацэ со своими семьями веселились под огромной палаткой в Чяг-цал-гане. Для высокопоставленных лиц Ташилхуньпо, а также для правительственных чинов были приготовлены лучшими туземными и китайскими поварами изысканные кушанья. Возле этой большой палатки многие лица поставили свои шатры и веселились в них со своими родными и знакомыми. С утра и до самого вечера не прекращалась оглушительная музыка барабанов, кимвалов и труб.

Здесь были все, за исключением великого ламы, который, по слухам, был болен оспой и лежал в Тобчжяле, куда он отправился после посещении горячих ключей в Танаге. По обеим сторонам громадного 9-этажного здания Кику, между Шигацэ и Ташилхуньпо, находились две огромные фигуры львов, в которых были спрятаны люди; от времени до времени эти. львы, к величайшему удовольствию присутствовавших, двигались.

Следующий день был днем полнолуния; он был посвящен Будде Сакья. Большое изображение Будды Дипанкара было убрано, а на его место было повешено гигантских размеров изображение Сакья Синха, окруженного всеми буддами прошедших и будущих времен. Эта картина была вынесена из монастыря при оглушительной музыке и с большими церемониями. Праздничное служение отправляли 10 черных жрецов (нагпа), хорошо знающих тантрические обряды; им помогали 300 лам из Цомолина, распевая гимны. На равнине Чяг-цал-ган ламы и народ снова веселились так же, как и в предыдущий день.

На следующий день (2 июля) изображение Сачя тубпа 422 было заменено изображением грядущего Будды Майтреи (Чямба). Оно было вынесено и повешено с теми же церемониями, которые соблюдались в предшествующие дни. В этот день в Ташилхуньпо разрешалось присутствовать женщинам, которые целыми толпами, разряженные в лучшие платья, устремились в храмы и святилища этого монастыря. Учжень оценил головной убор одной женщины в 40.000 рупий. Вечером все прикасались головою к изображению Чямбы и таким образом получали его благословение 423. [261]

Во время своего прерывания в Чжацо-шаре я занимал небольшой описанный мною выше 424 павильон, который принадлежит министру. Цветы в саду, окружающем павильон, наполняли воздух благоуханием; высокие тополи, развесистые ивы, душистый можжевельник, стройные кедры, — все это делало павильон излюбленным уголком окрестных жителей.

Благодаря живительному воздуху этой прекрасной местности, мое здоровье быстро восстановилось. Я прилежно занимался транскрипцией наиболее интересных сочинений знаками нагари, которые сохранились еще в тибетской (ву-чань) письменности. Учжень посвятил себя собиранию ботанических коллекций, предпринимая для этой цели довольно отдаленные экскурсии, и наконец даже купил себе лошадь и осла, чтобы ездить самому и возить свои коллекции.

19 июля был большой праздник: это годовщина дня, в который Будда впервые повернул «колесо учения». Жители Шигацэ и соседних мест посещали разные часовни и святилища; все уголки Ташилхуньпо были переполнены молящимися.

Двумя днями позже Дэба Шик’а, о котором я не раз уже упоминал, устроил для своих друзей пикник в саду, окружавшем дом, в котором я жил в Чжяцо-шаре. В пикнике принимали участие 12 человек мужчин и женщин; мужчины весь день занимались стрельбою из лука и метанием диска 425, при чем в обеих этих играх [262] они проявили большую ловкость. В тот же день Учжень отправился в ботаническую экскурсию и на этот рая добрался вплоть до монастыря Сакья.

26 июля я возвратился в Донцэ и, к великому своему удовольствию, нашел министра уже совершенно здоровым. Тун-чэнь был занят приготовлениями к церемонии освящения предназначавшегося для Сэн-чэня (так зовут министра) 426 нового дома, который теперь был уже совсем готов; дом этот был построен немного севернее храма Цугла-к’ана. В комнате, которую мне отвели, находилось около 500-600 шариков из масла весок около 2 фунтов каждый и несколько мешков с цамбой и пшеничной мукой.

На четвертый день своего пребывания здесь я получил приглашение в Чжяньцэ, к местному Чяг-цзо-па, который просил меня навестить его и, если я могу, вылечить его от болезни, которою он страдал уже некоторое время. Приглашение было так настойчиво, что я не мог отказаться; я тотчас же отправился в Чжяньцэ, где и был очень любезно принят самим Чяг-цзо-па и его семьею. Я пробыл там до 13-го августа, когда получил письмо от министра, который все еще находился в Донцэ и теперь просил меня немедленно приехать к нему. Письмо министра было написано по-тибетски, но латинскими буквами. Писать этими буквами я выучил министра еще в прошлую зиму 427.

Когда я ехал обратно в Донцэ, то был поражен красотою растительности: маленькие прудки были густо покрыты лилиями, полевые цветы были в полном расцвете.

Министр спросил меня, не хочу ли я поехать в Тобчжял и повидать великого ламу, который был безнадежно болен. Министр получил от ламы письмо, в котором тот просил его прислать ему несколько священных пилюль (цэ-рил). Министр рассчитывал, что я могу захватить пилюли с собою; вместе с тем он хотел сообщить Паньчэню, что я искусный врач и могу помочь ему. [263]

Услышав о безнадежном состояния великого ламы, я естественно колебался принять на себя это поручение и просил министра дать мне время подумать. На следующий день я сказал министру, что не могу решиться явиться к великому ламе, пока тот сам не выразит желания видеть меня, или, по крайней мере, если вместе со мною не поедет сам министр. Наконец он решил послать пилюли (цэ-рил) с верным слугою, написав при этом, что, быть может, великому ламе могут помочь индийские лекарства.

25 и 26 августа начались заключительные церемонии освящения нового дома министра (они тянулись уже 5 дней). Церемонии эти носят название чинь-срэг 428. Состоят они в следующем. Прежде всего на столб, находящийся недалеко от очага, вешаются маска бога смерти (Шиньчжэ чжялбо), его оружие и доспехи. Затем складывается шесть кучек из поленьев сандалового дерева; кучки эти поливают растопленным маслом, чтобы дрова лучше горели; против каждого из устроенных таким образом костров садится лама с пением гимнов. Вокруг [264] разбрасывается кунжут и ячмень. В конце церемоний первого дня всем монахам и гостям подан был обед.

Церемонии чинь-срэг, которые происходили 26 августа, походили на церемонии предыдущего дня и закончились длинным богослужением. После полудня Сэн-чэнь (министр) занял свое место на возвышения, устроенном на крыше Цуг-лха-к’ана под огромным навесом, и велел всем ламам, плотникам, каменщикам, медникам, позолотчикам и пр. собраться к вену, чтобы он мог раздать им подарки. Ламам и монахам он роздал серебряные монеты, шарфы и шерстяные одеяла, а главным мастерам такие же одеяла (тумши), но более грубой работы, войлочные шляпы (к’амба) и сукно (чжяньцэ) домашней работы.

28 числа до нас дошел слух, что двое из врачей великого ламы бежали, один сошел с ума, а четвертый потерял всякую надежду или не умел ничего предпринять для спасения своего высокого пациента, который страдал сильнейшими кровотечениями.

31 числа совершилось наконец событие, которого все так опасались: министр получил письмо с извещением о смерти великого ламы. Он умер накануне в Тобчжяле, или, как обыкновенно говорят в таких случаях, «он покинул этот мир для успокоения в царстве блаженства (дэ-ва-чань)».

Было сделано распоряжение о ношении всеми траура; женщинам было запрещено носить головные уборы и другие украшения; запрещались также разные увеселения и украшения домов. Народ выказывал знаки глубокой печали по поводу безвременной кончины Паньчэня. При этом некоторые высказывали предположение, что великий лама умер от горя, которое причинял ему недостаток преданности к нему со стороны народа; другие утверждали, что он покинул здешний мир вследствие нелюбезности Далай-ламы, который не пригласил его на торжество своего посвящения.

В Донцэ, где был и я, министр хотел исполнить, для заключения церемоний освящения нового дома, религиозный танец во дворе Чойдэ. Большая толпа, все в праздничных костюмах, собралась на крыше и балконах храма. Танец только что начался, и паж министра, представлявший собою герольда богов, выстрелил два раза из ружья и провозгласил прибытие четырех божеств, покровителей мира; дьяволы и злые духи исполнили свою роль, как вдруг министру передали известие о смерти великого ламы; танец был тотчас прекращен, и танцоры и толпа рассеялись.

3 сентября мне передали, что китайский начальник в Шигацэ [265] наказал розгами многих слуг великого ламы за то, что они не сказали ему о серьезности болезни своего господина. Один из врачей Паньчэня также был жестоко наказан, а другой был найден мертвым вскоре после смерти великого ламы. Я возблагодарил Бога за то, что не согласился на предложение министра взяться лечить великого ламу.

6 числа в Донцэ возвратился из своей поездки в монастырь Сакья Учжень; из его дневника я почерпнул следующие факты, которые могут представить интерес.

Отправился он, как уже было сказано, 21 июля; 23 числа он перешел на левый берег р. Цан-по, вблизи Таши-гана, и остановился здесь в долине Тан-пэ. Отсюда он вместе со своим спутником, монгольским ламою Чой-таши (Chos-tashi), отправился в область Танаг, которая славится производствен прекрасной глиняной посуды 429. Они нигде не могли найти для себя квартиры, потому что пришли из Шигацэ, где в то время свирепствовала оспа, и народ очень боялся, как бы они не занесли к ним заразы.

26 июля Учжень и Чой-таши перешли по железному висячему мосту реку Тон-чу, протекающую через Танаг, и, продолжая идти по направлению к западу, остановились на ночлег в монастыре Тубдань. Оставив последний 28 числа и пройдя около 12 миль в северу, наши путешественники прибыли к знаменитым горячим источникам Бурчу-цань. Часть источников была отведена специально для ванн великого ламы. Эта часть была обнесена круглой каменной стеною: Место, где останавливался великий лама, окружено низкою торфяною стеной. Великий лама недавно купался здесь; но, как теперь думали, водяные боги (нага) были чем-нибудь оскорблены, так как вода только усилила его болезнь. Чтобы умилостивить этих лу, 100 лам в течение нескольких дней совершали здесь богослужение. В этих источниках и вблизи их водится много черных змей, которые хотя, как говорят, и ядовиты, но не причиняют вреда ни людям ни животным. Они спокойно заползают в дома в соседних деревнях, и никто даже и не думает убивать их.

На другой день наши путники перешли через Чжэх-ла и остановились на ночлег в деревне Кэшон, но и здесь они опять не могли найти для себя помещения. 30 числа они пришли в одну старую деревню [266] Шэньдар-дин 430, по близости которой находится известный боньбоский монастырь Ричжял Шэньдар. Учжень посетил этот монастырь на следующий день, при чем выдал себя за боньбо, пришедшего из Сиккима поклониться святилищу, воздвигнутому в честь главного божества боньбоской религии Шэньраб Миво. Он выразил желание предложить монахам «общий чай» (ман-чжа) и вручил для этой цели распорядителю пять таньк; было решено, что это угощение состоится завтра.

Тем временем Учженю показали храм. В сборной зале жрецы читали боньбоские священные книги. В часовне верхнего этажа он заметил, среди изображений различных божеств боньбоского пантеона, изображение Будды Сакья.

На следующий день состоялся ман-чжа. На нем присутствовало около 30 человек монахов (даба) 431, и на вопрос, почему их так мало, Учженю ответили, что много монахов, уроженцев К’амской области Чжярон, ушло в Чан-тан 432, чтобы блюсти там интересы боньбоской церкви. Затем Учжень, в сопровождении главного жреца (ом-цзэ), посетил мрачные часовни монастыря, освещаемые только факелами и масляными лампами. Там он видел много интересных картин и обоев, на которых были изображены различные страшные божества. После этого Учжень был представлен верховному жрецу, Чжэ К’адуб риньпочэ, [267] который принял его очень любезно. Это был человек лет 68, но сильный и здоровый. Он объяснил Учженю различные пункты «черноводных» (чаб-наг) мистерий бонизма и дал ему для прочтения несколько книг; некоторые из этих книг Учжень переписал 433.

Говорят, что монастырь Ричжял Шэньдар был сооружен на месте древнего боньбоского храма, называвшегося Дардин сэрго тамо, и был построен за несколько сот лет раньше, чем Ташилхуньпо; в XVII в. монастырь этот был разграблен чжунгарскими монголами. Когда последние разрушили часовню, верховный боньбоский жрец торопливо попрятал священные сокровища и книги, написанные серебром на темно-синих дощечках, в глубоких впадинах пещеры, вследствие чего священные боньбоские писания и по настоящее время находятся в беспорядке. Церковная утварь и другие принадлежности богослужения, имеющиеся в монастыре, очень древни. Среди них находятся огромные тамбурины (шан) и гигантские кимвалы, сделанные из самого лучшего колокольного металла, картины, изображающие семь героических святых (пао-раб-дунь), иного старых обоев и несколько томов книг, состоящих из толстых темно-синих дощечек, исписанных золотом и серебром. Крыша большой сборной залы поддерживается 42 колоннами, расставленными на расстоянии 6 футов одна от другой; вокруг монастыря находятся красивые чортэни, мэньдоны и надгробные камни, вокруг которых посетителям позволяют ходить по направлению справа налево, но не наоборот, как это делают буддисты. На вопрос Учженя о причине этого обычая жрецы ответили, что поклоны, хождение вокруг и пение мантр, — все эти церемонии должны, по определению мудрецов, служить для освящения тела, речи и духа и безразличны для божества. Поэтому совершенно несущественно, каким образом совершаются эти поклонения и хождение вокруг священных предметов. Но таков уже обычай в боньбоских общинах — ходить справа налево 434.

В настоящее время монастырь Шэньдар находится в совместном [268] владении четырех могущественных членов фамилии Шэнь-цан. Хотя они — миряне и имеют жен и детей, однако, будучи потомками Шэньраб Миво, знаменитого основателя религии бон, они почитаются, как ламы. Мать двух главных членов этой семьи была старшею сестрою Сикиона, покойного сиккимского рачжи. Покойный Паньчэнь-риньночэ приходился племянником этим двум братьям, вследствие чего народ называл их ку-шан, т. е. «Царский дядя по матери». Покойный великий лама был по своему происхождению настоящий боньбо, и две семьи, с которыми он находился в родственной связи, известны под именами Шэнь-луг и Ту-луг. Народ недоумевает, почему наместник Будды на земле родился в еретическом семействе Шэньраб Миво. Некоторые недовольные тибетцы иногда даже высмеивали этого великого ламу, называя его отпрыском боньбоских еретиков.

В монастыре существует два подразделения монахов, называемые — Тибетской общиною (бод к’ам-цань) и к’амской общиной (к’амба к’ам-цань), при чем последняя более многочисленна, чем первая. Штат монастыря состоит из одного жреца для большого зала собрания (ом-цзэ), двух благочинных (чой-тимchos-tims), двух церковных руководителей (га-к’ор), двух заведующих хозяйственными делами (чинер) и двух смотрителей часовен (ку-нер) 435.

При совершения богослужения монахи одевают совершенно такое же облачение, как и монахи секты гэлуг-па в Ташилхуньпо. Одеяние их состоит из желтой мантии; на голову они надевают высокие желтые шапки, похожие своей формой на митру. У посвященных монахов, как и у буддийских монахов, к поясу привешивается чаб-луг 436, т. е. знак безбрачия. На ногах у них красные сапоги. Они не имеют права носить синего, зеленого, черного или белого цветов. Во время пребывания, в монастыре они носят церковное одеяние, состоящее из шам-таб и тонгу 437, а также красные сапоги, сделанные на [269] боньбоский образец. При входе в сборный зал для совершения богослужения, монахи оставляют свои сапоги за дверью. Издержка во угощению чаев во время богослужения несет главным образов семья Шэн-цан. Монастырь этот существует на небольшой постоянный доход, который дополняется пожертвованиями и суммами, собираемыми боньбоскою общиною Чан 438.

Монахи К’амской общины, которых насчитывается около 40 человек, отправляются ежегодно в летнее время в Чан для совершения церковных служб в домах местного боньбоского населения. Зимою они живут в монастыре. В время церковной службы монахам разрешается пить, сколько им угодно, чаю, так как здесь, как и в больших буддийских монастырях, в этом для них нет ограничения.

Ламы делятся на две секты, которые отличаются одна от другой лишь немногими обетами. В одной из них, называемой Шэнь-тан срун-луг, человек может давать обеты не ранее, чем ему исполнится 60 лет, в то время как в другой секте, называемой Шэнь-цан-луг, он может давать обеты воздержания и благочестия тотчас же по окончании последних испытаний. Высший жрец, или Чжэ К’адуб риньпочэ, по имени Юн-друн чжял-цань, надзирает за принесением обетов и посвящает в монашеский сан.

Правила нравственной дисциплины (ца-иг), написанные на широкой полосе проклеенной волчниковой бумаги, вывешиваются в монастыре на видном месте. Когда посвященный монах оказывается виновным в нарушении этих правил, и в особенности если он нарушает обет целомудрия, он немедленно подвергается наказанию и изгоняется из монастыря. Однако это наказание может быть заменено штрафом, в виде уплаты известной суммы денег ламе, который совершал над ним посвящение, а также угощения и поднесения подарков прочим монастырским властям и членам общины.

Брачные церемонии у секты боньбо такие же, как и у всех прочих тибетцев; таковы же и погребальные обряды, хотя, впрочем, в некоторых общинах существует обычай бросать трупы умерших в озеро или в реку 439. После смерти тело держится в доме в течение 24 [270] часов, после чего оно уносится в храм или в монастырь. На четвертый день украшения и платье, которые носил умерший, представляются богам, при чем возносится мольбы о том, чтобы бога позаботились о душе умершего. В конце этой церемонии тело уносится на кладбище, где его изрубают на куски и бросают на съедение коршунам и собакам.

Учжень оставил Шэньдар-дин 5 августа и в полдень остановился у горячих ключей Ланпага, где у Таши-ламы имеется похожий на храм дом, находящийся на попечении одного чиновника. Вода в этих ключах настолько горяча, что мясо сваривается в ней в течение получаса.

Продолжая свой путь, путешественники пришли в Нонь-чу, где Учжень виделся с Нонь-чуским ламою риньпочэ; последний много расспрашивал его о Калькутте, железных дорогах, телеграфах и телефонах, о которых он слышал от других путешественников. Он сам, по его словам, изобрел телефон и теперь был занят изготовлением нового инструмента, при помощи которого он мог бы переговариваться на далекое расстояние посредством ударов молотка 440. Он также очень интересовался сведениями о светильном газе.

На следующий день Учжень опять зашел к ламе, который задал ему много вопросов относительно богатств Индии, ее правительстве, торговле, законодательстве и т. под. и тщательно записывал себе все сообщенные Учженем сведения.

Распрощавшись в тот же день с ламою, наши путешественники достигли перевоза Раг-цо, где и переправились через р. Цан-по в лодке весьма грубой конструкции, в которой перевозились вместе люди я животные. На ночь они остановились в Тоньдуб-лине, в области Чжэрон; так как их ни в одном доме не хотели пустит переночевать, то им пришлось провести ночь в овечьем загоне.

На следующий день они прибыли в П’уньцо-лин, где находится монастырь с 500 постоянными обитателями. Прежде здесь было местопребывание ламы Таранат’ы 441, который отсюда отправился в Ургу (в [271] Монголии). Учжень посетил пещеру, в которой жил отшельником этот лажа. Он видел также типографию монастыря П’уньцо-лин, где находится очень много досок для печатания различных ценных исторических сочинений. [272]

От этого места в Сакья ведут две дороги: одна на Тоньдуб-лин, а другая через Лхарцэ. Наши путешественники избрали последний путь, более короткий, и прибыли в Лхарцэ 10 августа. Здесь Учженю сказали, что отсюда можно доехать до Шакар-цзона 442 в один день. Монахи Шакара известны своим богатством, которое они приобрели покупкою золота.

Замок (цзон) в Лхарцэ стоит на живописном холле, откуда открывается чудесный вид на Цан-по. Лхарцэ является главным торговым пунктом Верхнего Цана. В его монастыре в прежние времена жило до 1000 лам, но в настоящее время это число значительно уменьшилось. В некотором расстоянии от Лхарцэ находится знаменитый монастырь Намрин, монахи которого известны своею ученостью.

14 августа Учжень со своими спутниками, пройдя через Тана и Ласа, достигли Сакья и остановились в доме, принадлежащем начальнику управления, заведывающего повинностью улаг. В этом городе есть хороший рынок, но, за исключением мяса, все пищевые продукты здесь дороже, нежели в Шигацэ. Здесь нельзя было купить хорошей цамбы; солона и сено были очень дороги — 1 танька за связку, не превышающую весом 5 фунтов.

Сакья — это известное пристанище воров и различных мошенников, почему здесь скот на ночь обыкновенно запирают в хлевы и овчарни.

На следующий день, по случаю дня рождения Пэмэ Чюннас (Падка Самб’ава), был исполнен в ограде храма религиозный танец, при котором присутствовали пять остававшихся в живых членов царской Сакьяской фамилии К’онь; они сидели в креслах на возвышении под огромным китайским зонтом; их окружала свита служителей, которые держали скипетр и знамена (чжял-цань).

80 одетых по праздничному танцоров (чямпа) танцовали целый день под музыку кларнетов, труб, барабанов, тамбуринов и кимвалов; танцоры только изредка останавливались, чтобы налиться чаю. Когда наконец танец окончился, зрители бросили танцорам множество шарфов, которые те и унесли на своих плечах.

Этот танец, называемый п’урпай кил чям, был исполнен в память рождения мудреца Уддаяни, который родился из цветка лотуса в озере Д’анакоша. Во время танца два тимпоня и дюжина полицейских сдерживали толпу при помощи своих кнутов. [273]

Когда церемония, полагавшаяся на этот день, была окончена, появился наследник Сакьяского Паньчэня, который занял свое место на майдане перед большим храмом и отсюда давал свое благословение (чяг-ван) всем, приближавшимся к нему. В тот же день Учжень посетил знаменитую библиотеку, где находится много рукописей, писанных золотом; страницы этих рукописей были длиною около 6-8 футов, а шириною от 3 до 4 футов 443. На досках, составлявших переплет книг, были нарисованы золотом и серебром изображения бесчисленных будд. Здесь было также много книг на китайском языке, относящихся к первым векам христианской эры 444.

На следующий день происходил другой танец, известный под названием ша-наг, или «черношапочный», который был исполнен во дворе резиденция Гон-са. В танце принимали участие около 80 танцоров. 70 из них танцовали непрерывно, а 10 попеременно отдыхали и подкреплялись пищей. Танцовали они грациозно, при чем делали весьма любопытные движения руками.

17 августа Учжень оставил Сакья и, проехав через Лхадон, [274] Шон-мар-цэ, Па-ла и Чиблун, 20 числа достиг Добта 445. Эта местность оказалась весьма бедною; народ здесь терпит сальную нужду. Страна скалиста и пустынна, но тем не менее крестьяне должны отдавать Сиккимскому рачже половину собираемого с полей урожая.

Оставив Добта, Учжень прибыл к озеру Цомо-тэл-тун («озеро, служащее водопоем для мулов»), которое он обошел крутом так, что все время имел озеро по левую руку, — поступок еретический, по мнению буддистов.

Остановившись на ночь в Нарине, он отправился дальше через Тагнаг и 24 августа достиг Тарчже 446. Недалеко отсюда находится Дора-чуцянь («Горячие источники»), по соседству с которыми Учжень видел несколько ткацких станков, на которых делались превосходные ковры, называете тум-ши. Эти ковры делают женщины, которые обнаруживают много вкуса в составлении узоров.

Оставив Тарчже, путешественники, без всяких приключений, прошли через Курну, Киога, Лабран-докпа и Лугури-чжон 447 и около полудня 29 августа прибыли в Шигацэ.

Учжень оставался в Шигацэ в течение семи дней, занимаясь сушкою растений, собранных им во время его поездки, и наблюдая за событиями, происходившими после смерти великого ламы.

Через день после смерти великого ламы Учжень и один его знакомый отправились в Ташилхуньпо, чтобы совершить поклонение, но им было отказано в пропуске туда. В монастырь теперь не допускался никто из посторонних, а равно и живущим там не дозволялось ни выходит из монастыря ни принимать кого-либо у себя.

Возвращаясь обратно, Учжень со своим спутником прошли мимо дворца Кунь-к’яб-лин, где они видели много охотничьих собак, которых Паньчэнь держал для охоты, так как, хотя его священный сан и возбранял ему вообще убивать животных, но все же он мог позволить себе указанный вид спорта.

В то время как Учжень с товарищем были во дворце П’уньцо-п’одан, любимой резиденции ламы, один чиновник из Лабрана [275] занижался таж опечатыванием всех вещей, принадлежавших покойному; кроме вещей, печати были также наложены и на все двери в главных комнатах Кунь-к’яб-лина.

На следующий день разнесся слух, что лама воскрес, и все начали благодарить богов; на рынке торговцы цамбою бросали вверх полные горсти своего товара, в виде благодарственной жертвы богам за возвращение им великого ламы.

В присутствии Учженя динпонь Шигацэ сказал, что в прошлом году, когда правительство Лхасы обратилось за советом к оракулу Лхамо сун-чионма, последний предсказал великие бедствия для Тибета. Эти бедствия были неизбежны вследствие развращенности народа, который утратил веру в богов и дал демонам в человеческом образе увлечь себя. Волшебство, говорил оракул, сильно увеличилось, и во всякой деревне имеются люди, заявляющие, что они находятся в общения с дьяволами. Был издан указ, коим воспрещалось колдовство и предсказание судьбы. Было обнаружено, что под самым замком в Шигацэ обитали 15 ведьм (паонал-чжорма). Их предали суду и потребовали, чтобы они дали объяснение относительно содержимого найденных у них нескольких ящичков, наполненных различными предметами; но только четыре из этих колдуний были в состоянии дать ответ, остальные были наказаны розгами и затем отпущены под условием, что они не будут впредь пользоваться людским легковерием и дадут обещание вести себя хорошо в будущем.

(пер. А. Ф. Дубровина)
Текст воспроизведен по изданию: Сарат Чандра Дас. Путешествие в Тибет. СПб. 1904

© текст - Дубровин А. Ф. 1904
© сетевая версия - Strori. 2018
© OCR - Иванов А. 2018
© дизайн - Войтехович А. 2001