Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

САРАТ ЧАНДРА ДАС

ПУТЕШЕСТВИЕ В ТИБЕТ

JOURNEY TO LHASA AND CENTRAL TIBET

ГЛАВА III.

Поездка в Донцэ.

Отъезд П’урчуна к сиккимской границе и автора в Донцэ. Деревня Таши-чжяньца. Деревня Чян-чу и гостеприимство Дэба-шики. Деревня Ташиган. Прибытие в Донцэ и свидание с министром. Цугла-кан. Занятия с министром. Прием дахпоня П’ала. Поездка в Чжяньцэ. Сведения, собранные Учжень-чжяцо. Тибетское войско. Возвращение в Донцэ. Рассказ о двух друзьях. Посещение Чяг-цзо-пы и предсказание автором судьбы. Отъезд министра и автора в Ташилхуньпо.

25-го декабря.

Мы встали рано, кончили свои письма и снарядили П’урчуна в дорогу к сиккимской границе. После чаю я послал Учженя на рынок за провизией, и он принес оттуда значительное количество пин, баранины, овощей, свежей вермишели (чжя-туг), которую я очень полюбил. Две сильные лошади были оседланы и ожидали нас под присмотром конюха у западных ворот (чжялго) монастыря. Мешки с нашими пожитками были вверены попечению слуг Тун-чэня, и в 3 часа пополудни мы, покинув Ташилхуньпо, медленно двинулись по направлению к деревне Таши-чжяньца. Тун-чэнь был одет в церковный костюм, а на голове у него была отделанная шелком чоса 135 — род шляпы, которую носят лица духовного звания; эту шляпу он заменил лисьей шапкой с подкладкой из коричневого атласа, лишь только мы достигли деревни Таши-чжяньца.

Из Таши-чжяньца открывался чудесный вид на Ташилхуньпо; четыре золоченых мавзолея прежних Таши-лам, расположенные в средине монастыря, сияли при лучах солнца. Подходить в Таши-чжяньца приходится по тропинке, высеченной по склону небольшого холма, футов в 20 высоты, на вершине которого и расположена самая деревня. Улицы здесь извилисты и грязны, а постройки, бьющие с виду на удобство, [94] раскрашены в полоску красной, черной и синей глиной и обнесены стенами так, что перед каждым домиком имеется двор. По левую сторону дороги находится прекрасно устроенный мэньдон. Вся эта деревня населена низшими канцелярскими служащими, писцами, живописцами и ремесленниками из Ташилхуньпо; большая часть из них получает содержание (под) из Лабрана. В этой деревне очень много скота (чжо) и, когда мы проходили через нее, то видели, как два высокого роста человека, одетых в куртки из козьей шкуры (бок’у) и имевших дикий вид, гнали несколько яков, на спинах которых были вьючные седла. Старики сидели в дверях своих жилищ, греясь на солнце; за деревней, у чортэня, стоял караван яков и ослов.

Мы прошли мимо группы поселков, называемой Пэрон-шавэа, по средине которой находится небольшой сад и ивовая роща; затем мы миновали деревню Дэки-рабдань; далее, на расстоянии 2 миль от Таши-чжяньца, мы достигли большого селения К’ара Тэдон, начальником которой состоит дахпонь (генерал), недавно отставленный от командования войсками в Гартоке (близ Рудока). Судя по внешнему виду построек, можно было заключить, что деревня эта пользуется значительным благосостоянием. Пройдя далее через деревни Сунапара и Сарша и оставив деревни Дорин и Сэмаронь вправо от себя, мы через 2 мили пути подошли к реке Нум-чу, в настоящее время почти высохшей, которая берет начало в горах, лежащих к северо-западу от города Нартан и окаймляющих платообразную долину Чюгпу-Шун. Немного восточнее этого потока находится большое селение Чжяцо-шар, состоящее из 12 поселков, разбитых на две или три группы.

В 5 часов пополудни мы пришли в деревню Чян-чу, отстоящую в ¼ мили от реки Нум-чу и принадлежащую нашему другу — министру. К востоку от деревни находится небольшой сад, в котором стоит домик, называемый Лобдин; здесь министр проводит несколько дней во время осенних праздников и принимает ванны. В Чян-чу родился Тун-чэнь, и мы остановились в его доме, у ворот которого были привязаны две больших собаки. Двое слуг помогли нам сойти с лошадей, а двое других придержали собак, пока мы не вошли внутрь дома, где нас встретил здешний деревенский старшина Дэба-Шик’а 136, [95] который призвал во мне старого знакомого. Нас ввели в центральную комнату верхнего этажа, где для нас были приготовлены два мягких сидения (бу-дань). Комната была просторна, но в ней было темно и пыльно; в одном из углов была сложена груда мешков из шкур яков. Мой слуга, Лхагпа-срин, разостлал мой к’амский ковер на сидениях, а затем занялся переноскою моих вещей со двора. Тотчас же явился Дэба и предложил нам освежиться чаем и чаном (вином). Лхагпа, очень выразительно глядевший, как служанка наливала чан в чашку Учженя, делал ей знаки, чтобы она налила и ему, но, к крайнему его разочарованию, служанка ушла, не обратив внимания на его знаки; вскоре однако явилась другая служанка с большой кружкой и налила вина слугам. Затем появилась жена Дэбы с очень красивым кувшином в руках и предложила мне чан, но я отказался. Спустя некоторое время, был подан обед в луженых медных сосудах, [96] похожих на салатники. Первое блюдо состояло Из рубленой баранины и цамбы; затем подали такую же баранину с вермишелью. Меня все время угощал сам Дэба, желавший, очевидно, выказать свое внимание гостю из далекой страны.

После обеда Тун-чэнь, который обедал в отдельной комнате, повел меня в помещение своей матери, где у пылающего камина (чжалан) сидела старушка Анла 137 и сын Дэбы, Дамдул. Старушке было более 80 лет; волоса ее были белы, как снег. Я подсел к ним; вскоре в нам присоединились и другие члены семейства; мы пили чай, разговаривая о священных городах Индии: Вачжрашене, Варанаси и Капилавасту, а равно о состоянии буддизма в современной Индии. Анла несколько раз вздохнула, услышав, что все священные места древней Индии находятся теперь в разрушенном состоянии. Я рассказал вкратце историю древней Индия и Тибета, и мой рассказ очень понравился всему обществу; даже Тун-чэнь выразил свое живейшее удовольствие. Прежде, нежели пожелать спокойной ночи своим любезным хозяевам, я подарил пару рупий Тун-чэню и одну рупию его матери; они взяли деньги очень неохотно, сказав при этом, что так как на их обязанности лежит угождать мне, то они не могут отказать мне в удовольствии делать им подарки. Лхагпа показал мне постель, которая была приготовлена для меня в той комнате, где мы обедали. Дэба вошел, чтобы узнать, удобно ли мне здесь, и, найдя мои одеяла слишком легкими, принес мне два толстых шерстяных одеяла, которыми мой слуга и окутал меня.

26-го декабря.

Дэба имеет дюжину чжомо 138 и коров, дающих много молока. Чжомо дают в 4 раза больше молока, чем корова или самка яка. Самки яка (ди), которые пасутся на вершинах гор, дают обыкновенно [97] два seer (килограмма) молока в день; эти животные ценятся невысоко, хотя их молоко здорово и приятно на вкус; зато тибетцы очень дорого ценят чжо, которые не только дают хорошее молоко, но и вообще полезны в сельском хозяйстве.

Женщины в нашем доме встали в 4 часа утра и занялись доением коров и сбиванием масла. Издали вся деревня была похожа на один большой дом, но в действительности она состояла из нескольких домов, при чем перед каждым домом находился двор. У простого народа эта местность называется Дог-цан 139 («Муравейник»); названа она так потому, что здесь живет много рабов.

После утреннего завтрака, состоявшего из вареной баранины, крошеной редиски и патуг, т. е. мучных шариков, сваренных в бараньем бульоне, мы сели на наших лошадей и отправились в путь.

К юго-западу от деревни Чжяцо-шар 140 находится плоскогорье Чюгпу-Шун, усеянное многочисленными поселками, из которых главный Лхэна-цзон. В двух милях от деревни Чян-чу находится Норчжя-Нанпа, окруженная многочисленными поселками, а в полутора милях к востоку от нее — там, где долина приближается к южной оконечности гор, — лежит деревня Кэна 141, состоящая из дюжины поселков. Дома в этой деревне выстроены хорошо и на вид зажиточны, двери и окна сделаны со вкусом, а стены — по крайней мере у большинства домов — раскрашены в длинные полосы синего и красного цветов (это любимые цвета тибетцев). Из Кэны хорошо видны горы Панькор-шорнуб 142 известные, как притон разбойников. Далеко же на восток, за Нян-чу, мы могли видеть деревню Санга-лин. Около Кэны мы перешли — по подземному ходу длиною в 15 фут. — оросительный канал, идущий из Нян-чу. Отсюда наш путь лежал по голому плоскогорью, занимающему около двух миль в ширину; в верхней части этого плоскогорья находится несколько деревень; в самой большой из них расположен монастырь Шалу. Немного выше слияния рек Шалу и Нян-чу находится поселок Чута-чянма, состоящий из 3-4 полуразрушенных глиняных лачуг, вокруг которых земля покрыта чертополохом и терновником; [98] здесь, как нам сказали, пасутся зимою верблюды великого ламы 143. Нян-чу течет в этом месте по многим каналам; вдоль их берегов по льду бродило несколько журавлей, отыскивая себе пищу.

Идя далее к юго-востоку от названного поселка, мы чрез 1½ мили пути достигли плодородного участка, где находятся деревни Панам-ган, Чжорчжя, Пиши, Пэнагандо и Натог 144, которые, как нам говорили, принадлежат ташилхуньпоскому кам-цаню Хамдан 145. В Чжорчжя, которая принадлежит дзонпоню г. Пагри, — тому самому, который задержал сэра Ричарда Тэмпль вблизи Чумби — находится оросительный канал, идущий из Нян-чу; на его берегах находится красивый сад, обсаженный тополями, ивами и другими деревьями. Дорожки в саду устроены со вкусом; в самом центре сада находится двухэтажный дом — красивейший из всех домов, находящихся по эту сторону Ташилхуньпо. На главной дороге, проходящей чрез эту деревню, находится глубокий колодезь, около 4-5 футов в окружности, из которого женщины таскали воду в бараньих бурдюках.

Пройдя еще некоторое расстояние, мы подошли к мани-лхак’ану 146 [99] в Пиши, расположенный посреди рощи из тополей и ив; возле находится большой фруктовый сад и несколько мелких поселков. Эта местность, принадлежащая Дэбе Пиши, славится производством саржи и сукна (унам) 147, отличающихся прекрасным качеством. При входе в мани-лхак’ан — сооружение, напоминающее по форме чортэнь, — находятся ряды молитвенных колес, похожих на барабаны. В 5 стадиях далее мы прошли через Панам-дой 148, а еще через две мили достигли деревни Тауган (или Тагон); затем, следуя по тропинке (здесь нет проезжей дороги), мы прошли мимо деревень Пацал и Бэлун в деревне Пэньчжан, откуда можно было видеть большой монастырь Кадон, расположенный на склоне холма за рекою Нян-чу. Теперь мы находились в области Панам 149, которая, как говорят, отличается особенным плодородием почвы, на что указывают и многочисленные поселки, разбросанные в этой местности.

Пройдя около мили на юг от Тагона, мы прибыли в деревню Ташиган, вокруг которой не было видно никакой растительности: ни травы, ни деревьев, словом, ничего, кроме песку и гальки. Здесь мы должны были провести ночь. Нас любезно приняла одна старушка, по имени Анпути; служанка провела нас по именной лестнице в верхний этаж, где для нас были разосланы шерстяные одеяла. На Анпути был головной убор (патуг), украшенный расколовшейся бирюзой и потускневшими кораллами; убор этот она носила уже, как нам передавали, почти 20 лет и намеревалась оставить его в наследство своему второму сыну.

Вскоре после того, как мы уселись, вошла дочь хозяйки, монахиня, приехавшая в отпуск из своего монастыря; она принесла котелок с [100] чаем и две деревянные чаши с цамбою 150. Тун-чэню отвели комнату, в которой помещается министр при проезде по этой дороге. В этой комнате имелись занавески, потолок был обит шелком; кроме того, в ней находились хорошенькие столики, несколько томов сочинения Юм 151, небольшая часовенка, две дюжины колокольчиков, жертвенные чашки, жертвенник, похожий на софу, и несколько картин. Находившиеся в этой комнате ковры были сотканы из наилучшей шерсти Панамской области и составляли одно из лучших украшений дома. После окончания чаепития, хозяйка принесла мне вареной и сушеной баранины, цамбы и чаю; этого рода подношения обыкновенно предлагаются гостю при прибытии его в дом и носят название соличи или «первый знак» 152.

27-го декабря.

Оставив долину Ташигана, мы подошли к подошве горной цепи, которая подходит здесь к левому берегу реки Нян. В расстоянии 2½ миль к юго-западу (востоку?) находятся пропасть Ритон, где лет 20 тому назад узурпатором Гадань Чжяху были убиты два лхасских генерала. Отсюда нам открылся прекрасный вид на форт Панам, Гоньтай, Такар, Палри 153 и другие монастыри. До этого места берега реки были покрыты вереском, терновником и другими колючими растениями, которые, как говорят, очень любят верблюды.

Через две мили к западу (востоку?) от этого места мы пришли к большой деревне Цог-чи 154, где находится величественный замок, служивший ранее местопребыванием нескольких прославившихся генералов, а теперь принадлежащий одному из высших гражданских сановников [101] (дун-к’ор) 155 Лхасы. Вблизи того замка находится Дукпа-нагпа, являвшийся раньше городом «колдунов» или нагпа 156; теперь этот город находится в большей своей части в развалинах, и все население его состоит из нескольких семейств.

Пройдя еще 1½ или, мы достигли деревни Норпа-к’юн-цзинь («Орлиная драгоценность») 157, где когда-то был важный монастырь секты Карма-на. Развалины этого монастыря поныне сохранились на вершине холма; по склонам и подножиям окрестных холмов разбросано около сотни домов, составляющих одно большое селение. Недалеко отсюда находятся деревни Нэмботон и Панган 158.

На широком плоскогорье вблизи поселка Таймэнь 159, состоящего из трех хижин, где находятся целые волны песку, нанесенного сюда ветром, бушующим по всему плоскогорью, стоят деревни П’ола и Вандань. Первая известна, как родина царя Миван, а вторая славятся своими шерстяными тканями. Прямо к югу от Таймэнь, в верхней частя широкой равнины, расстилающейся между этим пунктом и Норпа-к’юн-цзинем, находится перевал Гингу-ла, через который ведет тропа в Рэтой или «Верхний Рэ», вблизи Яго, а также к форту Дарчун-цзон 160.

Пройдя несколько более мили в южном направлении от Таймэнь, мы прибыли в деревню Шар-чиог-Аньюн 161, называемую иначе Иса. Тополевые и ивовые рощи, окружающие эту деревню, придают ей цветущий вид. Здесь мы нагнали монаха из монастыря Донцэ, посланного министром за некоторыми книгами в Кахдон-гомба, вблизи Панам-цзона. Высокая, гибкая фигура этого монаха, плохо прикрытая истрепанным костюмом, его оригинальные сапоги и головной убор, связка курительных свечей, висевшая, подобно колчану со стрелами, на спине, — все это [102] вызывало на наших лицах невольную улыбку, пока он быстро шагал, стараясь сравняться с нашими лошадьми. Тропа, пересекши многочисленные оросительные каналы и миновав ряд небольших поселков в 3-4 хижины, привела нас через деревни Талин, Дао-таргэ 162 и Панри в деревню Нэсар, где живет около 20 семейств. Перед самым нашим прибытием в эту деревню, здесь пробежала бешеная собака, и хотя она и укусила одного старика и нескольких ослов, тем не менее Тун-чэнь [103] не позволил мне застрелить ее. В Нэсаре на холме, возвышающемся над деревнею, находится изящно построенный храм и несколько маленьких башен, посвященных лесным богиням, или Малю. На стенах мани-лхак’ана и на башнях, построенных на холме, красуются изображения Шэньрэзига 163 и Паджа Самб’авы. Немного далее этой деревни мы встретили четырех к’амба, вооруженных длинными прямыми мечами; это, без сомнения, были разбойники. Их костюмы и наружность указывали, что это были уроженцы Чжярона (Gyarong), в провинции Марк’ам, в восточной части Тибета 164.

В 5 часов мы прибыли в Донцэ 165. Монастырь, где в настоящее время пребывал министр, расположен на скалистом возвышении, поднимающемся приблизительно на 300 футов над деревнею. По каменным ступеням мы достигли ворот, находящихся в разрушенной теперь отчасти стене монастыря. Здесь меня встретил паж министра и провел в восточную комнату апартаментов своего господина, которая была отведена для меня. Не успели мы напиться чаю, как министр прислал просить меня к себе. Захватив с собой два шарфа и пару рупий, мы отправились в гостиную и с низкими поклонами приблизились к его святейшеству. Он прикоснулся своею рукой к нашим головам и возвратил нам поднесенные нами шарфы, обвязав их вокруг наших шей; затем его святейшество милостиво осведомился о нашем здоровый и спросил, не пришлось ли нам испытать больших лишений и затруднений в пути. Мы в кратких словах рассказали ему о наших невзгодах, перенесенных в снегах, и о чудесном спасении в Таши-рабка. «Милостию трех святынь» 166, прибавил я, «мы преодолели все трудности, и теперь мы [104] бесконечно счастливы, что наконец можем предстать пред очи вашего святейшества». Министр выразил сожаление по поводу испытанных нами бедствий, а также свое удовольствие по случаи нашего благополучного прибытия после 3-летнего отсутствия. Затем он отправился на молитву, отдав сначала приказание оказывать нам всяческое внимание. Перед нами были поставлены большие блюда бисквитов, хлеба, фруктов и мяса, а в наши чашки был налит чай из чайника самого министра в знак особого его к нам расположения.

28-го декабря.

Когда мы окончили чаепитие, явился паж Качань Гопа просить нас к министру, которому мы подробно рассказали о нашем путешествии. Выслушав внимательно мой рассказ, министр сказал: «Я не могу понять, Пундиб-ла, почему вы избрали такой опасный путь — на Канла-чэнь и Таши-рабка, тогда как в паспорте, данном вам три года тому назад, вам было разрешено возвратиться в провинцию Цан через К’амба-цзон. Или, может быть, местные власти этого города недостаточно хорошо обошлись с вами во время вашего обратного путешествия в Индию?» Я ответил ему на это, что я побоялся тех затруднений, которые мог бы причинить сиккимский дурбар по совету П’одан-ламы, вызвавшего в последнее время много беспорядков в Сиккиме. На это министр опять заметил, что нам не было никакой необходимости предпринимать такое трудное и опасное путешествие через область Тинри-цзон, раз у нас был от великого ламы паспорт, разрешавший нам перейти через Лачаньский перевал, который доступен и не занесен снегом. Затем, после короткой беседы, министр удалился в свою часовню (комнату для созерцания).

29-го декабря.

Сегодня мы имели свидание с министром в ньихоге, на крыше Цуг-ла-к’ана, над которою был устроен балдахин 167. Его святейшество [105] сказал мне, что со времени последнего моего посещения Тибета он написал два больших тома по истории философских школ в Тибете, и что теперь это сочинение печатается в монастыре Намрин. При этом он показал нам рукопись второго тома и прочел из нее несколько отрывков.

30-го декабря.

После завтрака мы с Учжень-чжяцо отправились на поклонение божествам (чой-чжал), взяв с собою в качестве жертв связку курительных свечей, на две таньки очищенного масла и около дюжины шарфов. Спустившись по крутой лестнице, мы пришли в преддверию залы для собраний (ду-к’ан) Цуг-ла-к’ана. Портик обращен фасадом на восток; его деревянные раскрашенные колонны имеют резные капители самой фантастической и живописной формы; стены расписаны фресками с выпуклыми изображениями 16 ст’авир (натэнь-чудуг) 168. Эти изображения великолепно раскрашены, но в гораздо более простом и грубом стиле, нежели можно видеть в Индии, хотя толстый слой лака, которым они покрыты, несколько скрывает их недостатки, если только не присматриваться к них очень внимательно.

Самою замечательною частью здания является пол, красиво выложенный камешками, затем гладко убитый, и представляющий блестящую поверхность 169. Ду-к’ан имеет около 25 фут. в длину и 20 фут. в [106] ширину. На алтаре с великолепными резными украшениями, сделанном из дерева и металла, вдоль северной и юго-западной частей здания, расставлены статуэтки божеств; главные статуи стоят в отдельных нишах. Большая часть статуй очень стары; сделаны они из позолоченной меди, называемой сэр-зан («позолоченная медь»), и отличаются очень тонкой работой. Статуя повелителя (Чжово) Будды сделана, как сказал мне Тун-чэнь, одним великим индийским буддистом в подражание большой статуе Шакья-туба в Лхасе 170. Основатель монастыря Чжэ Лха-цунь обратился однажды к богам с просьбою, чтобы они ниспослали ему искусного художника, который мог бы сделать изображения для вновь построенного монастыря; вскоре затем Донце посетил один индиец, сделал описанную выше статую и возвратился в Индию. Рассказывая это, Тун-чэнь спросил меня с улыбкой, не воплощение ли я этого индийского буддиста, и я был польщен, что к моим соотечественникам относятся здесь с таким уважением и почитанием. Учжень-чжяцо падал ниц перед каждым изображением и прикасался своей головой к их ногам или телу; я же выражал свое благоговение перед этими святынями, прикасаясь головой к их правым рукам, чтобы получить таким образом их благословение (чяг-ван). Мои спутники шептали мантры и возносили свои моления, в то время как я чувствовал благоговейную благодарность одному лишь Всевышнему Властителю, милосердное провидение которого позволило мне прийти невредимым так далеко.

Крыша ду-к’ана поддерживается двумя рядами деревянных колонн, на артистически сделанных капителях которых висели щиты и колчаны, полные стрел — оружие Д’армапал 171, которым они защищают буддизм от демонов и еретиков. С потолка залы спускались богатые китайские парчовые ткани с великолепно вышитыми на них серебром и золотом драконами. Среди различных картин, находящихся здесь, самая интересная — это изображение первого Далай-ламы, Лобзан-чжяцо, который представлен принимающих Тибетское царство от монгольского завоевателя [107] Гуши-хана 172. Его первый министр, знаменитый Дэси 173 Саньчже, изображен сидящим по его левую руку, и воздающим благодарение великодушному князю за щедрый дар, поднесенный его трижды святому повелителю. Здесь мне показали трон, предназначенный для министра.

Напротив этого трона, у верхнего конца второго ряда мест, приготовленных для монахов, стоит кресло, вышиною в три фута, на котором восседает во время богослужения главный лама монастыря. В этом зале имеется помещение почти для 80 монахов, и мне говорили, что служба совершается здесь ежедневно, при чем на ней присутствует большинство монахов. Они получают ежемесячно из церковных запасов (лабран-гзи) содержание, состоящее из 60 фунтов ячменя. Они сами поджаривают и мелют этот ячмень и затем приносят ежедневно с собою в описанный зал в маленьком мешочке небольшое количество муки и едят ее с чаем, который дается им три раза в продолжение каждого богослужения; чай этот отпускается из церковных складов (лабран-цзо).

Когда я возвратился после чой-чжала, меня позвали к министру, которого я застал сидящим на крытой атласом подушке, в тени ньи-хока, на крыше третьего этажа главной кумирни Цуг-ла-к’ана. Его паж (шабдун) 174 Качань Гопа поставил передо мною чашку с чаем, а также цамбу, говядину и сахарные бисквиты. Министр поднес свою чашку к губам и сказал любезно: «Пейте, пожалуйста, пундит» («Пуньдиб-ла, сол чжа нан»). Я тотчас отпил треть чашки, придерживаясь этикета, и затем, всякий раз как он пил, я также брал [108] глоток. Он спросил меня о литографском прессе и о некоторых других предметах, которые я привез ему в подарок и которые находились теперь на пути в Ташилхуньпо. После обеда он показал мне свою работу, которую он писал по истории, реторике, астрологии и фотографии. Последний отдел он составил по заметкам, которыми я снабдил его в 1879 году на основании сочинения Tassinder’а: «Manual of Photography»; мне было приятно видеть сделанные министров рисунки, которые изображали разные фотографические принадлежности, оставленные тогда мною. Министр прочел мне затем рассказ о древних спорах между брахманами и буддистами в Индии.

В то время, как мы были заняты чтением, вошел паж и доложил министру о приближении к Донцэ дахпоня П’ала и Кун-чян-чаня, после чего мы отправились на верх четвертого этажа донцэского чойдэ, чтобы посмотреть на их прибытие. Так как дахпонь является начальником Донцэ, то монахи должны оказывать ему подобающее почтение. Когда ехавшие приблизились к подножию холма, на котором стоит чойдэ, двое монахов в полном церковном облачении заиграли на двух длинных медных гобоях (рогах?), а двое других — на инструментах, похожих на кларнеты и называемых «чжя-лин». Когда же кавалькада приблизилась к роще (линга) впереди заика, их встретил Чя-цзо-па 175 со своим оркестром, состоявшим из гонга и двух тамбуринов. Дахпонь и его друг ехали на бойких мулах, покрытых великолепными попонами из парчи с блестками. Впереди и позади их ехало по пяти всадников, держа копья с флагами на остриях. Министр сообщил мне, что командирами войск провинции Цан состоят 4 дахпоня, из которых двое постоянно пребывают в Шигацэ, один в Чжяньцэ и один в Тэнри.

31-го декабря.

Я очень хотел совершить экскурсию в Чжяньцэ, который, по словам Учженя, находится отсюда всего лишь в 8 милях, при чем путь этот можно сделать в два часа. Однако Учжень отговаривал меня от этого, указывая на то, что это будет неблагоразумно, так как названный пункт часто посещается торговцами племени б’утия из Дарджилина и П’агри. [109] В 9 часов меня позвали к министру, который просил меня прочесть несколько строчек из первого нумера английского журнала: «Royal Reader». После этого я попросил у него разрешения посетить главный храм г. Чжяньцэ, называемый Палк’ор-чойдэ. «Вели вы хотите посетить Чжяньцэ», ответил мне министр: «я устрою это для вас; но вы должны помнить, что народ в этом городе не пользуется хорошей репутацией. Там много говорят и склонны из мухи сделать слона. Я попрошу Тун-чэня сопровождать вас». Учжень-чжяцо также просил разрешить ему съездить в Чжяньцэ, где он желал купить для меня несколько одеял, и, получив на то согласие министра, отправился туда в тот же день.

1-го января 1882 г.

В продолжение почти получаса министр упражнялся в писании латинских букв на деревянной доске (чян-шин), имевшей около 2 футов в длину и 10 дюймов в ширину. К этой доске был привязан небольшой мешочек мелу в порошке; когда доску смывали и вытирали, министр посыпал ее слегка мелом из мешка и таким образом покрывал доску белой пленкой. Затем он писал на ней буквы стальною палочкой длиною около одного фута. Я рассказал ему о досках, которыми пользуемся мы в Индии, указав, насколько они лучше и чище его грубого приспособления. В ответ на это министр с улыбкой сказал: «Моя доска очень хороша; даже великие министры Китая употребляют такие же 176; они однако не отличаются чистотою. Если вы можете достать для меня пару ваших индийских досок из Калькутты, я буду весьма обязан вам за это».

2-го января.

Утром делались приготовления в пышному приему дахпоня П’ала и ципоня 177 Кун-чян-чаня. Вся обстановка комнаты, которую мы занимали, [110] была заменена отборными предметами из министерской кладовой. Шелковая драпировка и занавеска были повешены в приемной и в зале; в гостиной министра были разложены прекрасные шелковые подушки для сидения, а потолок был затянут блестящей китайской парчой оранжевого цвета. Повсюду были видны искусно сделанные драконы: на потолке, на занавесках и даже на коврах. Перед каждым сидением было поставлено по красивому обеденному столику, вышиною в 2, длиною в 3 и шириною в 1½ фута. Сидение министра по обыкновению находилось перед золоченой часовенкою и возвышалось на три фута над полом; по правую сторону от него находились сидения вышиною в два фута для его двух гостей, а по левую — также два сидения вышиною приблизительно в 18 дюймов для их сыновей. На столиках были поставлены прекрасные фарфоровые чашки и раскрашенные деревянные и металлические золоченые кубки; крохе того, были расставлены на виду все редкости и украшения, которые были здесь у министра. На углу его столика находился прекрасный стереоскоп, который я подарил ему в 1879 году, с 200 видами, а по середине стояли часы с календарем и некоторые безделушки, поднесенные ему мною в нынешний приезд. Главный повар, под присмотром Тун-чэня, приготовил различные тибетские и китайские изысканные кушанья, а сам министр наблюдал за устройством сидений и за украшением комнаты. Когда все было готово, я отправился на крышу, чтобы посмотреть на прибытие процессии. На обеих дорогах, ведущих из Донцэ к монастырю, стояли монахи, у которых было около дюжины флагов и музыкальных инструментов — два флажеолета, пара медных гобоев (рожков?), или дун-чэнь, два похожих на барабаны тамбурина, такое же количество колокольчиков и гонг.

В час пополудни к донцэскому чойдэ прибыли дахпонь и его друг ципонь вместе со своими сыновьями в сопровождении Чя-цзо-па. Они были одеты очень просто — в шелковое платье и китайские куртки; на головах у них были мягкие шерстяные шляпы желтого цвета, а на ногах — бархатные сапоги и шелковые шаровары. В правом (левом?) ухе висели длинные серьги 178. На вид дахпоню можно было дать лет тридцать; ципонь был немного старше. Представ перед министром, они трижды простерлись ниц перед ним, каждый раз касаясь своего чела сложенными ладонями рук. Министр прикоснулся ладонью к их головам и [111] благословил их; затем они поднесли ему по два куска красного английского сукна и по горсти серебряных монет каждый. Я был удивлен, видя, как такие влиятельные и богатые лица преклоняются перед министром, во велико в этой стране торжество и обаяние церкви над мирянами; самые великие министры, надают к ногам воплощенных лам!

Обед был подан с большою торжественностью. После того, как министр прочитал молитву, все немедленно принялись за палочки и ложки и начали есть, храня глубокое молчание. После обеда был подан чай, и только тогда было нарушено молчание и начался разговор; гости стали рассматривать редкости министра, из которых их внимание более всего привлекали часы и стереоскоп.

Вечером в присутствии двух сановников командиром милиции был произведен парад в роще, предназначенной для устройства празднеств и называемой линга; парад сопровождался стрельбою из ружей и луков, беганьем и т. п.

3-го января.

После чая министр просил меня почитать с ним по-английски. Он записывал английские слова фонетически, но сам не произносил их вслух. При этом он заявил, что служебные дела почти не оставляют ему свободного времени для научных занятий. Он собирался просить великого ламу освободить его на некоторое время от многочисленных и сложных обязанностей по заведыванию церковными делами, и тогда он надеялся усердно заняться изучением английского языка.

Был подан завтрак, состоявший из овощей (па-цал), приготовленных в холодном виде 179, картофеля и редиски, которые сохранялись в погребе в песке. Я спросил министра, могу ли я завтра посетить Палк’ор-чойдэ в Чжяньцэ вместе с Тун-чэнем. На это последовало согласие, и было приказано приготовить к утру двух лошадей [112] Лошади были готовы рано утром; получив от министра несколько шарфов для поднесения божествам Палк’ор-чойдэ, Тун-чэнь и я отправились в дорогу.

Наш путь лежал по полям, орошаемым водами реки Нян-чу. Долина этой последней является одною из самых богатых местностей Тибета; тянется она от Шигацэ почти на 15 миль далее Чжяньцэ, т. е. все протяжение ее — 60-70 миль; ширина же ее в среднем составляет около 10 миль, при чем каждый дюйм ее тщательно обрабатывается. Естественное плодородие этой долины и весьма благоприятные условия для возделывания различных сортов проса и стручковых растений заслужили всему этому округу название Нян или «земля лакомств», а река, способствующая ее плодородию, названа Нян-чу 180, что значит: «река вкусной воды».

Местами наша дорога близко подходила к берегам реки, и здесь мы могли наблюдать, как по реке плавали целыми стаями дикие гуси и утки, а вдоль берегов расхаживали журавли с длинными клювами, ища себе пищи. Из кустов дрова и других колючих растений, которыми покрыты здесь оба берега реки, выскакивали зайцы 181 и убегали в горы; над рекой были видны красивые маленькие птички, вероятно, из породы зимородков, которые ловили рыбу. Тун-чэнь сказал мне, что хотя эти птички и красивы на вид, но их тело издает весьма неприятный запах.

Миновав несколько деревень, мы пришли к речке, впадающей в Нян-чу с юга. Здесь находились две мельницы — их мы видели уже по крайней мере с дюжину с тех, пор, как выехали из Шигацэ. Эти мельницы были очень велики, и жернова их в 4 раза превосходили по своей величине обыкновенные жернова индийских мельниц. В деревне Чжябши народ, повидимому, очень трудолюбив; женщины занимались там ткацким делом, а мужчины пасли овец или собирали на полях топливо

Когда мы были уже в расстоянии двух миль от Чжяньцэ, наше внимание привлек к себе монастырь Цэ-чань; весь северо-восточный склон холма был сплошь покрыт выбеленными домами этого монастыря, так что издали последний имел вид большого заика значительной высоты. Тун-чэнь сказал мне, что этот монастырь существует уже около 800 лет, и что великий реформатор Цонк’апа провел здесь несколько лет за [113] изучением метафизики (цань-ньид). Мне показали также перевал Тинькар-ла, через который проходят пастухи к подножию Лачаньского перевала в Сиккиме, что составляет кратчайший путь между Чжяньцэ и этой страною.

Через несколько минут мы приехали к перекинутому через р. Нян-чу легкому временному деревянному мостику, около 20 фут. в длину и 6 фут. в ширину, построенному на льду, покрывавшем теперь реку.

Мы вошли в город Чжяньцэ 182, пройдя мимо длинного мэньдона, по обеим сторонам которого находятся жилые дома, и по узкому переулку достигли ворот Ганьдань лхак’ана, находящегося на левой стороне главной улицы и обращенного своим фасадом к большому чортэню монастыря Палк’ор-чойдэ.

Кунер, или жрец 183, Ганьдань лхак’ана, знакомый Тун-чэня, встретил его и, пригласив его сесть, велел подать нам чай. Мы послали своего конюха Лхагпа-рида на рынок купить рисовой водки; он встретил на рынке Учженя и сообщил ему о нашем прибытии.

В то время, как мы обедали, в часовню лхак’ана вошло с пением священных гимнов несколько пилигримов; они прибавили несколько [114] ложек пасла в лампады. Некоторые из ник посмотрели пристально на Учженя и на меня и сообщили друг другу, что мы — иностранцы из-за Гималаев; про Учженя они сказали, что он из Сиккима, но не могли решить, откуда я — из Ладака ли или же из Бэсахира.

Учжень рассказал мне о том, что он делал с тех пор, как покинул меня 31 декабря в Донцэ.

Он выехал из Донцэ в полдень 31 декабря верхом на одной из лошадей Тун-чэня. По дороге он встретил нескольких погонщиков мулов донцэского дахпоня П’ала, которые везли в Лхасу ячмень, масло и мясо для потребностей Баньчже-шага, резиденции П’ала. Учжень осведомился у них о состоянии дороги в Лхасу и относительно наиболее благоприятного времени для поездки туда. Они ответили, что самым лучшим временем года для путешествия в Лхасу является зима, потому что тогда не бывает дождей и легко можно перейти в брод речки, а равно переправиться через Цан-по; кроме того, зимою дешева пища, и всюду очень легко можно получить мясо, ячмень и вино.

На следующий день (1 января 1882 г.) Учжень посетил том (рынок) в Чжяньцэ. Этот рынок, равно как и сам город, по важности и разнообразию предметов торговли, в общем стоят ниже Шигацэ. Торговцы продают там китайские и калькуттские товары гораздо низшего качества. Учжень видел здесь 15-20 непальских лавок и около полудюжины кондитерских, содержимых китайцами. Том принадлежит Палк’ор чойдэ, большому монастырю в Чжяньцэ, который получает с него немалый доход. Монастырские власти берут также арендную плату с лавок, находящихся по соседству с рынком и не принадлежащих ни правительству ни землевладельцам (гэрпа). Продававшийся на рынке ячмень был более низкого качества, нежели в Шигацэ; то же следует сказать и про напиток чан, который здесь, правда, дешевле, нежели в Шигацэ, зато масла и баранины здесь было гораздо больше, нежели в названном городе.

Базар открывается в 10 час. утра и продолжается всего 3 часа в день. Здесь Учжень впервые видел женщин, продававших свежее мясо и сушеные туши овец и яков. В Шигацэ женщины никогда не занимаются этим делом, которое находится в руках мужчин 184. Многие женщины нажили этим занятием очень большое состояние; они щеголяют в [115] богатых головных уборах (потуг), почти сплошь усеянных жемчугом, амброй и бирюзой.

Возвратившись в свою квартиру, Учжень познакомился с поручиком (динпонь), по имени Ньима цэрин, который остановился в том же самом доме. Учжень угостил его чаном и, когда динпонь был навеселе, спросил у него о положении военного дела в Чжяньцэ. Динпонь ответил ему, что там обыкновенно стоит 500 тибетских солдат. Эта военная сила разделена на два баталиона, под командою двух рупонь. Каждому рупоню подчинено 2 капитана (чжяпонь) и 4 поручика (динпонь). Командиром, т. е. дахпонем, всего войска в Чжяньцэ состоит Тэдинпа. Кроме этого войска, имеется еще 50 китайских солдат, под командою китайского чиновника да-лое 185, и туземная милиция. Войска, расположенные как в Чжяньцэ, так и в Шигацэ, состоят под надзором китайского казначея (цогпонь) г. Шигацэ.

Ньима цэрин говорил Учженю, что тибетские солдаты получают весьма скудное содержание от правительства. Китайский император выдает на содержание каждого человека по 5 рупий в год, а тибетское правительство выдает им ежемесячно по 40 фунтов ячменя на человека, но не платить им денег на том основании, что солдаты содержатся на счет землевладельцев по рассчету — один солдат на каждый кан земли 186.

Динпонь и чжяпонь получают жалованье — первый в количестве 13 сран, а второй — 25 сран в год из императорского казначейства, от тибетского же правительства они получают такие же пайки, как и солдаты. Император дает китайским солдатам, служащим в Тибете и имеющим семью, по 6 сран в месяц и, сверх этого, на содержаний семьи по 60 фунтов риса на человека в дополнение к означенному ежемесячному отпуску в 6 сран 187. [116]

На другой день (2 января) Учжень осматривал город и его большой монастырь Палк’ор чойдэ. Город окружен каменной стеной, длиною приблизительно около 2½ миль. Учжень определил ее длину при помощи своих четок в 4.500 шагов 188; делая шаг, он каждый раз передвигал четку и произносил: «ом-мани-падмэ-хум»; добродушные жители г. Чжяньцэ, сопровождавшие его в хождении вокруг (линкор) 189 города, и не подозревали смысла его занятия. Дойдя до подножия мэньдона Gojogs, расположенного на север от цзона (замка), он пошел отсюда на юго-запад по направлению к монастырю Цэ-чань, одному из древнейших духовных учреждений в Тибете, находящемуся в 3 милях от меньдона. К северу от Чжяньцэ находится Ритой-гомба, закрытый монастырь с 5-6 длинными зданиями с большим числом келий в каждом здании. К юго-востоку от замка Чжяньцэ-цзон идет дорога в П’агри, по направлению к монастырю Ня-ни и реке Ниру-чу, являющейся одним из главных источников р. Нян-чу, в которую собираются воды с северного глетчера горы Чумо-лха-ри. К северо-востоку от Чжяньцэ виднеется на большом протяжении река Нян-чу; по направлению ее течения Учжень заключил, что она вытекает из покрытых снегом гор Нуй-чжинь-кан-сан, тянущихся на север и северо-восток. На возвышенностях, лежащих к северу от Чжяньцэ, в расстоянии 3 миль от этого города находится Чойлун-гомба.

Китайское кладбище, по словам Учженя, расположено на вершине холма, на котором находится цзон, немного выше большой дороги в Лхасу, в трех милях от города. Он насчитал там 300 могил, из которых некоторые казались весьма старыми и разрушенными, некоторые же, наоборот, были совсем свежи. Замок, или цзон, в Чжяньцэ стоит на вершине холма, возвышающегося почти на 500 футов [117] над городом. Замок этот очень крепок; он был выстроен знаменитым Чойчжял-рабтанем, правившим в XIV в. в провинции Нян, столицею которой был город Чжяньцэ. Эта провинция входила в состав владений иерархов секты сакья. Он провел длинный выложенный камнем ход от цзона к подножию холма, надеясь посредством этого хода обеспечить себе подвоз воды во время осады из трех глубоких колодцев, находящихся у подножия холма. Учжень посетил эти колодцы, из которых водоносы черпали воду кожаными ведрами, привязанными к веревке длиною около 150 футов, проходящей по блоку.

Владелец литоп’угского участка г. Чжяньцэ сообщил Учженю, что около 18 лет тому назад бывший дэвань Сиккима приезжал сюда по некоторым государственным делам и останавливался в том самом доме, где проживал Учжень. Однажды ночью в дом внезапно вторглось около 50 человек торговцев из провинции К’ам, весьма подозрительного вида; они избили его палками, выдернули из ушей серьги, сняли с него платье, унесли все его имущество и побоями заставили слуг искать спасения в бегстве. Некоторые из разбойников убежали из Чжяньцэ, захватив с собою вещи дэваня, его мулов и лошадей, но на следующее утро об этом было дано знать цзонпоню и предводитель шайки, который остался в городе, был схвачен. Он сказал, что за год до этого дэвань поступил очень сурово с ним и с его соучастниками, когда они, направляясь в Дарджилин, остановились в Чумби, он взял у них последние деньги и, кроме этого, отнял все их имущество на сумму 500 рупий. Теперь дэвань в свою очередь потерял около 1.000 рупий деньгами, не считая драгоценностей, платья и пр.

Прибыл ученый лама секты ньинма, управляющий имением, принадлежащим воплощенному ламе Палри кушо и находящимся вблизи Панам-чжона, и остановился в том же самом доме, где и Учжень. Он возвращался из Лхасы, где он оставался в течение 2 или 3 месяцев после своего паломничества в страну Цари. В Лхасе жил его господин, занимавшийся изучением священной литературы. Лама обещал покатать Учженю книги из библиотеки перерожденца Палри и даже одолжить их ему за поручительством министра или его Чяг-цзо-па (казначея). Кроме того, он сказал Учженю, что существует два печатных сочинения о Чойчжял-рабтане, славном короле, который построил Палк’ор чойдэ в Чжяньцэ, но что эти сочинения, равно как и история г. Чжяньцэ считаются лхасским правительством секретными (тэрчой). Учжень также узнал от ламы, что в закрытом монастыре Лхари-зим-п’уг, [118] расположенном на дикой горе, к востоку от Панам-чжона, находится полное описание жизни и сочинений ламы Лха-цунь чэнь-по, который ввел буддизм в Сиккиме 190.

В описываемое время года климат в Чжяньцэ очень скверный; ежедневно дуют сильные ветры, поднимая целые облака пыли. Жители проводят это время года в праздности, занимаясь лишь прядением шерсти и тканьем.

Таковы были сведения, полученные иною сегодня от Учженя.

Окончив завтрак, мы отправились с кунером кумирни Ганьдань лхак’ана для совершения чой-чжал в различных святилищах Чжяньцэ. Чортэнь представляет собою великолепное строение, единственное в своем роде по его архитектуре. До сих пор я думал, что чортэнь — это лишь мавзолей, предназначенный единственно для хранения останков почивших святых, но теперь мой взгляд совершенно изменился. Упомянутый чортэнь представляет собою высокий девятиэтажный храм. Учжень, я, кунер, Лхагпа-рида и наш слуга Лхагпа-срин вошли сначала во двор святилища, а затем в самый храм одновременно с другими пилигримами и путешественниками, большая часть которых, казалось прибыла из Ладака или из Чан-тана. В том помещении, где происходит богослужение, и где собрались теперь жрецы для совершения службы, горели сотни лампад, а от массы курительных свечей поднимался такой густой дым, что в комнате было почти темно. Мы сразу поднялись на верхний этаж, другие же посетители начали совершать с нижнего этажа «круговосхождение»; это здесь обыкновенное явление, но при этом многие так устают от постоянного круговращения, что оказываются под конец не в состоянии подняться на самый верхний этаж. Чортэнь имеет в высоту около 100 или 120 футов, причем вершина его увенчана позолоченным куполом, сделанным из медных вызолоченных листов; листы эти настолько толсты, что могли в течение нескольких столетий противостоять действию непогоды. Основание этого священного здания, согласно нашему измерению, занимает площадь, равную квадрату со сторонами в 50 шагов. С этажа (пумпа), помещающегося непосредственно под позолоченным куполом, открывается прекрасный вид на город, монастыри, соседние холмы и отдаленные горы; черная поверхность последних, прорезанная местами белыми стенами монастыря, представляла весьма своеобразный дикий вид. [119]

Внутри чортэня находится бесчисленное количество ниш, наполненных изображениями будд и святых; при посещении нами различных часовен, от нас требовали, чтобы мы ходили слева направо, как то в обычае у буддистов.

В первом этаже нам показали статую Чойчжял-рабтаня, в царствование которого Чжяньцэ приобрело большую известность и который дал дальнейший толчок развитию буддизма и литературы. Кунер чортэня прикоснулся к нашим головам мечом этого знаменитого монарха и сказал, что его благословение (чжинь-лаб) даст нам силу восторжествовать над нашими врагами, пользоваться долгоденствием и счастьем в этом мире.

Нам показали также два изображения Дорчжэ-чана 191, главного будды секты гэлугпа; одно из этих изображений было небольших размеров и очень древнее, другое — большое и великолепно отполированное. Когда-то великий лама монастыря Ташилхуньпо при посещении этого чортэня коснулся груди первой из упомянутых статуй, чтобы убедиться, действительно ли она сохранила теплоту и жизнь, как это говорили в народе. Вскоре он однако раскаялся в своем святотатственном поступке, сознал свой грех и, чтобы изгладить вину, сделал большую золоченую статую, которая и была помещена рядом со старою.

Возвратившись в Ганьдань лхак’ан, мы принялись за чаепитие; в это время явился настоятель Палк’ор чойдэ с несколькими учениками, чтобы совершить поклонение пред находящимся в святилище большим изображением будды, по правую сторону которого стоит изображение Цонк’апы, а по левую — Майтреи.

Кунер заметил, что мне особенно посчастливилось попасть в Чжяньцэ именно сегодня, так как было полнолуние — священный день для буддистов, в который так же, как и в день новолуния, двери всех святилищ и большого чортэня открываются для публики.

После часового отдыха мы вместе с Тун-чэнем и Учженем отправились в Палк’ор чойдэ. Большой «храм учения» (цугла-к’ан) этого монастыря представляет собою великолепное высокое здание, внутренность которого освещается тысячью лампад. По трем сторонам — северной восточной и западной — находятся высокие ниши, в которых стоят [120] огромные статуи Будды и бодисатв 192. Статуя Будды делана из меди и покрыта богатой позолотой. 500 человек монахов исполняли божественную службу, и более 200 человек были заняты чтением священных книг. Ни один из них не поднял глаз, чтобы посмотреть на нас, — так строго соблюдается здесь дисциплина. Нас ввели в огромную библиотеку, один вид которой исполнил меня чувством благоговения и боязни. Все книги здесь были очень старые, с широкими листами; некоторые имели в длину от 2 до 4 футов. Мне показали также священные книги, написанные золотыми буквами.

С каким усердием и благочестием исполняют буддисты священные обязанности, которые налагает на них их религия, какой глубокий интерес питают они к собиранию священных книг и изображений и как ревностно берегут их, — можно понять только при посещении таких мест, как Палк’ор чойдэ. Мне показали несколько скульптурных произведений, сделанных индийскими буддистами, и несколько каменных изображений божеств, похожих на те, которые я видел в Будд’агая 193. Огромный интерес представляют золоченые статуи сраваков 194, [121] а также Сарипу, Мудгалпутры. Ананды, Кашьяпы и других архатов 195 индийской работы. По каждую сторону статуи Будды Шакья находилось четыре ряда монахов по 20 человек в каждом ряду, а перед ними горели сотни лампад, наполненных маслом. Позади сидений монахов находились барабаны, каждый с длинной ручкой; в эти барабаны монахи ударяли от времени до времени и при аккомпанименте кимвалов, медных гобоев (дун-чэнь) и кларнетов (чжялин) пели гимны звучными голосами. Когда монахи уставали от непрерывного повторения мантр, они освежались чаем. Вино не употребляется в монастырях секты гэлугпа, и все монахи, пьющие вино, действительно изгоняются из этой секты. В передней монастыря я видел большую коллекцию чучел разных животных, как, например, снежного леопарда, дикого барана, козла, яка, жеребенка, собаки, бенгальского тигра 196. [122]

Возвратившись в Ганьдань лхак’ан, мы посетили второй и третий этажи этого здания, где несколько затворников были заняты чтением священных книг. Мне передавали, что когда Таши-лама посещает Палк’ор чойдэ, он останавливается в этом здании; при этом мне показали также возвышенное седалище, на котором он восседает во время своего пребывания здесь. Я также узнал, что наиболее успевающие студенты среди монахов Ташилхуньпо посылаются сюда для довершения курса своих наук с целью получения степени том-рам-па (баккалавра священной литературы), которую имеет право давать только один этот монастырь 197.

В портике здания и под карнизом его крыши я заметил несколько видов растений в цвету.

В 3 часа пополудни мы отправились в Донцэ, куда прибыли до наступления сумерек. Паж министра встретил меня у подножия холма и провел к своему господину, который предложил мне несколько любезных вопросов касательно моей поездки. Я рассказал ему, как много удовольствия она доставила мне, тем более, что по случаю праздника для меня были открыты все здания, большой чортэнь и храмы. «Рад за вас», заметил мне министр: «я должен сказать, что сами боги указали вам путь (лха-лам тань-сон), так как раньше я не имел в виду, что сегодня праздник. Если бы вы отложили свою поездку до завтрашнего дня, то вам удалось бы видеть очень немногое».

5-го января.

Я зашел сегодня к министру и рассказал ему о своем посещении Чжяньцэ. Он сообщил мне, что в Тибете есть пять-шесть чортэней, подобных тому, который я видел в Чжяньцэ. В Палк’ор чойдэ находится [123] теперь, по его словам, около 600 монахов и такое же количество в прилегающих обителях, но в прежние времена там по спискам числилось до 3.000 монахов.

Учжень-чжяцо возвратился сегодня из Чжяньцэ и рассказал министру о своих приключениях. Он помещался в квартале Литоп’уг, в доме священника, где хозяин (набо) и хозяйка (намо) оказали ему хороший прием. Учжень поднес министру дюжину апельсинов, которые он купил на рынке в Чжяньцэ по 1 анне за штуку. Я сказал министру, что эти апельсины привезены из Сиккима. «Ах, в самом деле», сказал он: «это, должно быть, счастливая страна. В Тибете апельсины не согревают; в Лхасе есть апельсинные деревья, но они дают очень небольшие плоды, да и те не успевают созреть».

Вечером Учжень передал мне рассказ, который он слышал от Чяг-цзо-па в монастыре Палри.

Однажды в К’ан-той-шик’а в Лхасе проживал Дугпа-куньлег, известный, но эксцентричный святой школы красношапочников. Он заметил, как жена его хозяина украла кусочек амбры из мешка нищего, который остановился в том же доме, и взамен положила в его котомку яблоко. Святой сказал ей, что подобный поступок есть грех и преступление, и в назидание рассказал ей следующую историю.

В древней Индии жили два друга. Один из них был жителем гор и не отличался честностью; другой, житель долин, был весьма справедлив и честен. Однажды, гуляя по долине, они нашли кубок с золотом. Житель долин сказал: «Ну, теперь судьба наделила нас богатством; принесем благодарение местным божествам и затем разделим между собою нашу находку».

Второй однако возразил на это: «Друг, уже поздно; сделаем все это завтра, а теперь лучше отнесем этот кубок домой».

Житель долин согласился на это. Когда на следующее утро он зашел к своему другу, то нашел его в слезах и сетованиях. «Увы, друг!» воскликнул тот: «сердце мое исполнено горечи и стыда. Как мне и сказать тебе! С золотом совершилось удивительное превращение: сегодня утром, я нашел в кубке одни лишь опилки. Одни боги знают, что такое произошло с нашим сокровищем. Это — мне горько даже говорить — положит конец нашей дружбе, так как у тебя возникнет подозрение по отношению ко мне». Говоря это, он снова заплакал.

Его друг понял, в чем дело, но сказал с удивительным спокойствием: «Друг мой, не плачь. Потеря найденного еще не есть великое горе. [124] Если мы останемся друзьями, то будем оба очень счастливы. Случай дал нам богатство, случай же и отнял его; слезы не возвратят его нам обратно».

Ложный друг, думая, что игра ему удалась, быстро осушил свои слезы. Житель долин, прежде нежели уйти от него, сказал: «Друг мой, я забыл еще кое-что тебе сказать: в моем фруктовом саду уже созрели очень вкусные плоды; у меня нет детей, и я прошу тебя отпустить со мною твоих обоих сыновей, чтобы я мог угостить их превосходный фруктами».

Тот согласился на это, и его два сына ушли вместе с жителем долин. По возвращении домой, последний купил двух обезьян, дал им те же имена, какие носили мальчики, и научил их являться к нему но зову.

Спустя некоторое время явился житель гор, чтобы взять домой своих сыновей. Увидав его, друг вышел ему навстречу и, громко рыдая, сказал: «Друг, сердце мое обливается кровью, ибо я должен сообщить тебе о несчастий, которое пало на твою голову. Оба твои сына превратились в обезьян!» — Неужели ты хочешь, чтобы я поверил такой сказке? воскликнул тот. «Если ты сомневаешься, позови своих сыновей, и ты сам убедишься». Отец стал звать своего старшего сына, и на зов его прибежала обезьяна, вскочила ему на колени и начала целовать и обнимать его, как старого друга. Исполненный удивления, отец позвал второго сына, и на этот раз также явилась обезьяна я взобралась к нему на колени.

Минуту спустя житель долин спросил своего друга: «Как могло случиться это? Расскажи мне, каким образом золото превратилось в опилки? Это, может быть, объяснит нам и новое чудо». Второй, опасаясь, что его сыновья превратились в обезьян благодаря чарам обманутого им друга, ответил: «Друг мой, я обманул тебя, сказав, что золото превратилось в опилки. Я принес теперь золото с собою, чтобы разделить его поровну между нами. Неужели правда, мой столь обиженный друг, что сыновья мои обратились в обезьян?» — «О нет, как могут люди сделаться обезьянами? Твои сыновья здоровы и находятся теперь в одном из моих садов». Так разошлись оба друга по домам каждый со своим богатством: один с сыновьями, а другой с золотом.

Прошло много лет, и оба друга были призваны на суд к царю смерти, чтобы там дать ответ за свои добрые и дурные дела. Были взвешены также их нравственные заслуги и молитвы, и весы показали благоприятный для них результат. Тогда между богами и демонов началась игра, [125] состоящая в том, что бросанием костей определяются заслуги и проступки богов и людей. Оба друга посмотрели в зеркало «карма» («мирские поступки») и с краскою на лице увидели там дурные дела, которые они совершили: превращение золота в опилки и мальчиков в обезьян. Царь смерти решил, что житель гор должен провести 500 лет в аду, а его друг 500 раз возродиться обезьяной. Наказание второго было более тяжко, так как он похитил людей и сказал, что они превратились в обезьян; но так как он, когда было найдено богатство, желал принести жертву богам, то последние вступились за него и облегчили его участь.

Окончив свой рассказ, Дугпа Куньлег сталь увещевать женщину воздержаться от воровства и грозил, что в противном случае ее постигнет подобное же суровое наказание. Женщина положила амбру обратно в мешок нищего, и святой оставил ее дом и возвратился в Лхобраг.

Учжень также слышал в Чжяньцэ, что относительно древней истории этого города можно найти много сведений в сочинении: «Нян чой чжун Ньимай оцзэр». Кроме того, он сказал мне, что слышал, будто в прошлом году один нищий из Чжяньцэ, посетив Сикким, рассказывал там, что он принадлежит к числу лиц, открывших священные книги, о которых упоминается в ньинмаской истории Сиккима. При этом он показал какой-то, по его словам, очень древний рукописный том, содержащий умилостивительный ритуал в честь Гуру Т’аг-мар, грозного божества из пантеона секты ньинма. Сиккимский рачжа оказал ему очень теплое гостеприимство и, посоветовавшись со своим главным придворным ламою, заказал ему приготовить доски для напечатания текста ритуала. Этот обманщик только что возвратился в Чжяньцэ с многими ценными медными и бронзовыми изделиями, шелковыми одеяниями и монетою.

6-го января.

Когда я сидел у министра, пришла его мать в сопровождении служанки, чтобы воздать поклонение своему святому сыну. Я сначала не хотел верить, что это его мать, когда увидел, как она, принимая благословение министра, сделала перед ним три глубоких поклона, при чем лбом коснулась пола. Затем она поднесла ему несколько шариков из масла и к’атаг и, когда его святейшество сказал ей, что он уезжает в Ташилхуньпо через три дня, она горько заплакала. [126]

7-го января.

Рано утром мы получили сообщение от министра о том, что он просит нас отложить наш отъезд в Ташилхуньпо, так как Чягь-цзо-па очень желает, чтобы я вместе с министром посетил его дом в Ке-па К’ансаре, где министр предполагал остановиться на три дня.

Родители министра вновь явились, в сопровождении своего самого младшего сына, воздать министру почести. Отец, спокойный, почтенный на вид старик, приветствовал меня, сняв свой желтый тюрбан, и осведомился о моем здоровье. Они совершили земное поклонение перед министром, который благословил их, коснувшись рукою их голов.

В 2 часа дня министр, одетый словно буддийский кардинал, в сопровождении Тун-чэня, нас и своих домашних, направился в главный молитвенный зал (ду-к’ан) при чем Тун-чэнь нес пучок курительных свечей и несколько шарфов. Главный лама бросил несколько зерен ячменя по направлению изображений божеств и произнес несколько мантр; затем министр стоя произнес краткую молитву и, приблизившись к статуе Будды, снял свою митру и положил на эту статую к’атаг. После этого главный лама взял остальные к’атаги, которые принес Тун-чэнь, и начал вешать их по одному на другие статуи, сопровождавшие же его монахи разбрасывали перед ними цветы.

После этого мы обошли вокруг монастыря и спустились к подножию холма, где сын Чяг-цзо-па, одетый в богатый монгольский костюм, ожидал нас с двумя бойкими богато убранными лошадьми, которых держали конюхи; на одну из этих лошадей сел министр, мы же прошли пешком небольшое расстояние, отделявшее нас от ворот Ке-па К’ансара. Оркестр барабанов, гобоев, колокольчиков, гонгов и флейт маршировал перед нами, играя в то время, как мы проходили через светский город (шо) по широкой обсаженной тополями дороге, идущей вплоть до самых ворот К’ансара, где стоял Чяг-цзо-па в ожидании министра. Он был одет в ярко-красное атласное одеяние, подпоясанное желтым шарфом, в желтом шерстяном тюрбане и в татарских бархатных сапогах. Его высокий рост, ласковые глаза, широкий лоб и нос необыкновенно правильной формы придавали ему внушительный вид. Он приветствовал министра низким поклоном, поднес ему к’атаг и в свою очередь принял от него благословение (чяг-ван); затем министр слез с лошади, ставя свои ноги на обитый бархатом стул, приготовленный для этой цели. [127]

После этого Чяг-цзо-па приветствовал Учженя, которого он принял за меня; Учжень же не снял своей шляпы, чтобы ответить на приветствие (или, как там говорится, оказать свое чян-бу), на что шепотом и обратил его внимание Тун-чэнь.

Мы поднялись на несколько ступеней и вошли в дом. Хозяин повел министра в гостиную, а мы вместе с Тун-чэнем прошли, в сопровождении третьего сына хозяина — П’уньцо-Ю-чжял, в часовню, которая занимала центральную комнату второго этажа. Дом был выстроен очень аккуратно, с солидными каменными стенами и великолепными резными балками из тополевого дерева. Свет проникал из небольшого оконца, помещавшегося в средине крыши; толстые подушки, покрытые коврами из провинции К’ам, были разложены вдоль стен; на этих подушках мы и уселись. На маленьких столиках была приготовлена закуска, состоявшая из китайских пирожных, гречневых пирожков, сладких бисквитов; цамбу и чай нам подавал паж Чяг-цзо-па, Пину. Немного погодя, нас провели к Чяг-цзо-па, которому поднесли к’атаг и несколько рупий; равным образом мы подарили катать его жене Ама Тун-ла и его невестке Риньпочэ. После обеда нас повели в спальню, находящуюся по южную сторону часовни, где мы нашли три постели и, напившись чаю, расположились на отдых.

8-го января.

Рано утром мы хотели отправиться в Ташилхуньпо, но наш хозяин не желал отпустить нас, и мы с согласия министра отложили нашу поездку еще на два дня.

Завтрак был подан нам служанкой (шэтама) и невесткой (паца) нашего хозяина, единственной женой его двух сыновей. Она имеет право на титул Чям Кушо, но в разговоре к ней редко обращаются так. Она — молодая женщина лет 20, с очень скромными манерами и умным взглядом. Она осталась в нашей комнате и после того, как прочие гости и прислуга уже ушли, с очевидным намерением завязать с нами беседу. Учжень-чжяцо начал разговор с нею вопросом, к какому роду в Тибете она принадлежит. В ответ она спросила его, не слышал ли он о Кушо Манькипа из Танага. «Да», отвечал Учжень: «если вы говорите о Маньки, который приходится дядей по матери сиккимскому рачже». «Именно он», сказала Риньпочэ: «он умер в прошлом году, не видавши меня. Не подданный ли вы моего двоюродного брата Дэнь-чжон [128] чжялпо (главы Сиккима)? О как бы мне хотелось повидать мою тетушку!» и она начала плакать. «Прошло уже целых три года с тех пор, как я прибыла сюда, и в течение этого времени мне ни разу не позволили посетить свою родину. О, я несчастная! Я должна постоянно работать за ткацким станком, наблюдать за работницами, смотреть за кухнею и подавать кушанья. Моя свекровь безжалостна. Она думает, что я — железная. Хотя эта семья и богата, но все здесь работают, словно пахари».

Затем она просила Учженя уведомить мать сиккимского рачжи, Лхаюм Кушо, о ее злополучной участи и убедить, если возможно, взять ее на два месяца в Чумби. В утешение я с своей стороны сказал ей, что ведь она прекрасная женщина, что муж ее принадлежит в одному из самых богатых семейств провинции Цан, что она может надеяться вскоре стать матерью, и что, следовательно, она не должна считать себя несчастной. «Знаете ли вы хиромантию?» 198 вдруг спросила она и, положив свою правую руку на стол, попросила меня, чтобы я предсказал ее судьбу по линиям руки (лаг-ри). Я был очень смущен этим и сказал, что весьма мало понимаю в этом искусстве. К счастию, явился слуга и позвал нас к Чяг-цзо-па.

Я занял место по правую руку Чяг-цзо-па, а его жена, Ама Тун-ла, села по его левую руку; Учжень же присел в некотором отдалении от нас и служил мне переводчиком. Чяг-цзо Кушо начал разговор так: «В священных книгах мы находим упоминание об индийских пундитах, которые трудились над распространением священной религии. Если вы действительно пундит, как мне сообщил министр, то в таком случае мы весьма счастливы, видя вас у себя. Я слышал также, что вы знаете медицину, и впоследствии я надеюсь воспользоваться вашими познаниями». Затем, позвав своего сына П’уньцо Ю-чжяла, он, к величайшему моему смущению, выразил желание, чтобы я предсказал его судьбу по линиям руки. Так как меня принимали за пундита, то я никоим образом не мог сказать, что не знаю такой важной науки, как хиромантия.

После зрелого размышления я сказал своему хозяину, что хотя я и занимался немного хиромантией, тем не менее я никогда не придавал много значения объяснениям, которые она дает о человеческой судьбе. Притом эта область знания еще очень мало изучена, да, по моему мнению, она [129] и не заслуживает большого внимания: ничто не может быть более неприятно, нежели предвидение чьего-либо несчастия. Жизнь человека и так полна печали и треволнений, и именно для того, чтобы избавить нас от возобновления ее, Будда проповедал свое учение о нирване.

Чяг-цзо-па внимательно слушал меня и, повидимому, был высокого мнения обо мне. Он сказал, что если бы он только знал, как долго проживут они с сыном, то тогда бы он, по совещании с министром, изыскал способы для устранения неблагоприятных случайностей в жизни, ибо в священных книгах говорится о духовных средствах, при помощи которых можно предотвратить бедствия, причиняемые дьяволом (дэ). Он попросил меня посмотреть на его ладонь и протянул мне для этого руку. Как мне было отказаться или же дать ложное предсказание? Поэтому я сказал Чяг-цзо-па, что на ладони человеческой руки есть известные линии и фигуры, по которым знатоки хиромантии могут предугадывать продолжительность жизни. На его ладони линия жизни очень длинна; что же касается его судьбы, то ведь хорошо известно, что боги вообще благоволят к нему.

Затем мне показала свою ладонь Ама Тун-ла, которой я сказал: «Вы, Ама-ла, очень счастливы: вы — мать трех взрослых и благовоспитанных сыновей и жена знатного человека; чего же еще больше можете вы желать от богов?» Она улыбнулась на мои слова и заявила, что уже несколько дней она очень страдает от кашля, и попросила меня, не могу ли я дать ей какого-либо лекарства. Я потребовал немного черного перца и леденцу и приготовил для нее порошок.

В полдень мы обедали с министром и Чяг-цзо Кушо. Кушанья были приготовлены и подавались на китайский лад. Мы ели палочками и ложками. На первое блюдо подали чжя-туг, похожее на вермишель кушанье из пшеничной муки и яиц, сваренных с рубленой бараниной, и суп. Министр не ел этого блюда, так как он, подобно всем вообще ламам, дал обет воздерживаться от употребления в пищу яиц. На второе блюдо подали рис и несколько кушаний, приготовленных из баранины, риса, консервированных овощей, белых и черных грибов, китайского зеленого салата, вермишели, картофеля и свежих ростков гороха 199. Третьим блюдом (leu — буквально: «глава») был заправленный маслом и подслащенный рис; четвертым и последним — вареная баранина, дамба и чай. Тун-чэнь сказал мне, что при пышных приемах подают обыкновенно 13 блюд. [130]

Через час после обеда мы посетили Чжэрун-ла, второго сына Чяг-цзо Кушо, который был монахом в замке Диба Донцэ. Это большое пятиэтажное здание, которому теперь уже около 600 лет, выстроено из самого лучшего камня; фасад его обращен на юг; вдоль каждого этажа имеются балконы (раб-сал) со ставнями. Построен этот замок отчасти в индийском, отчасти тибетском стиле. Центральный двор замка имеет в ширину около 100 и в длину 200 футов. Здание, идущее по сторонам этого двора, — высотою в 40 футов; оно имеет 3 этажа. Вдоль наружных краев этих этажей со стороны двора тянутся ряды похожих на барабаны молитвенных цилиндров, имеющих 2 фута вышины и столько же в диаметре, что заменяет собою перила. Всего здесь с трех сторон находится около 300 таких молитвенных цилиндров. Главное здание возвышается на северной стороне двора и имеет около 60-70 футов вышины. Мы поднялись в верхний этаж по крутой лестнице, и там нам показали гон-к’ан 200, святилище божеств-хранителей; это — страшные фигуры, среди которых я заметил три статуи богинь мамо, напоминавшие индусские божества — Чжаганат’ъ, Балавэндра и Суб’адра.

Здесь было несколько часовен, в каждой из которых жил жрец, называемый ам-чой. На боковых балконах 3 или 4 женщины ткали одеяла, а у входа в здание был привязан на цепи огромный пес, который, когда мы проходили мимо него, делал бешеные попытки кинуться на нас.

В ста ярдах к югу от замка находится сад (линга), в котором растут большие тополи, высотою от 80 до 100 футов, и, кроме того, еще 4 других вида деревьев; они посажены рядами вдоль четырех аллей сада. В центре его находится построенная со вкусом беседка, карниз и наружная отделка которой чрезвычайно красивы. В ста ярдах отсюда поставлена мишень для стрельбы из ружей и луков. В то время, как мы осматривали сад, там бегала борзая собака, которая, впрочем, не обращала на нас никакого внимания 201.

По пути к дому нам пришлось пройти через деревню, где под высокими тополями торговцы раскладывали для продажи гончарные изделия. Здесь же мы видели четырех человек в желтых тюрбанах; это, как нам сказали, были помощники сборщика податей. [131]

9-го января.

Пока мы завтракали, снова вошла Риньпочэ, которая опять начала говорить о трудности своей работы и о безжалостном обращении с нею ее свекрови. Я спросил ее, неужели ее муж 202 не любит ее.

- «О, сударь», сказала она, «мы живем душа в душу, но он большую часть времени проводит в Шигацэ, где состоит дворецким (нерпа) дахпоня».

Затем Риньпочэ сказала мне, что она только что слышала, будто ее двоюродный брат, сиккимский рачжа, едет в Тибет, чтобы жениться. Если с ним едет и его мать, то в таком случае ей, Риньпочэ, наверное, удастся убедить последнюю взять ее с собою в Чунби месяца на два. Она сказала мне также, что ее свекровь не должна была называть ее таким громким именем, как Риньпочэ («Драгоценность»), так как это имя дается воплощенным ламам и сановникам; но я ответил, к очевидному ее удовольствию, что Риньпочэ более всякого другого имени подходить к хорошенькой и благовоспитанной женщине.

После этого я отправился на обед в помещение, занятое министром. Раньше чем сесть за стол, мы вымыли руки. Для этой цели перед министром была поставлена большая медная чаша, или катора, в которой министр мыл руки, натирая их особым деревянным порошком сугпа 203, приготовляемым из растения, растущего в Тибете; этот порошок употребляется вместо мыла.

После обеда Чяг-цзо-па поднес министру подарки, состоявшие из шерстяных одеял, тибетской саржи (пуло), трех кусков красного, алого и желтого английского сукна, ковров высшего качества, выделанных в Чжяньцэ, ковров из провинции Кам, китайского узорчатого атласа, крапчатой шерстяной материи, около двух мер цамбы, большого количества гречневых пирогов, сладких пирожков, булок хлеба и 300 таньк. Поднесение подарков сопровождалось низкими поклонами; когда же [132] Чяг-цзо-па попросил министра помолиться богам о его благополучии и счастии, то тот преподал ему свое благословение. После этого Чяг-цзо-па предложил подарки Тун-чэню и другим, причем Тун-чэню — вдвое меньшей стоимости, чем министру, и так далее по нисходящей степени, согласно рангу каждого; мне он подарил два ковра изделия Чжяньцэ, два куска крапчатого пуло и к’атаг. Монахам и челяди министра также были розданы подарки.

Когда Чяг-цзо Кушо окончил раздачу подарков, он возвратился в комнату министра, где находились и мы. Во время беседы Чяг-цзо-па намекнул на желательность, чтобы я представил Таши-ламе в качестве подарка слона. Он сказал при этом, что недавно сиккимский рачжа послал в Лхасу в подарок Далай-ламе двух слонов, из которых один пал в пути 204. Он говорил также о превосходстве индийских металлических статуй божеств над тибетскими и заявил, что подобные статуи, которые выделываются в Магад’е и носят название чжай-к’им, представляют большую редкость в Тибете. «Если вы привезли в подарок министру несколько таких статуй или же статуй, сделанных из шар-ли (бенгальский металл для изготовления колоколов) или нуб-ли 205 (нижняя долина р. Инда), то такой подарок доставить министру несравненно больше удовольствия, нежели различные стеклянные и другие хрупкие безделушки».

Вечером было решено, что министр завтра отправится в Ташилхуньпо, и что его будет сопровождать старший брат Чяг-цзо-па, Кушо Чжамбала, который страдал воспалением глаз и хотел полечиться у меня.

10-го января.

Мы встали рано и приготовились к отъезду в Ташилхуньпо. Тун-чэнь посоветовал мне выехать раньше министра, который все равно догонит меня, так как он ездит очень быстро; затем он приказал выбрать для меня самую спокойную лошадь. Не проехали мы и четырех миль, как министр и его свита уже нагнали вас. Мы проехали вместе около шести миль; добравшись до русла теперь высохшей реки, которая впадает в Нян-чу, все мы спешились. Министр приказал своему пажу принести ему полную корзину земли со специально указанного им места. [133] Принесенная земля была поставлена перед ним; сам он сел на ковер, поджав под себя ноги, прочитал несколько мантр и совершил жертвоприношение из цамбы и воды. Тун-чэнь объяснил мне, что во время последней своей поездки министр на этом месте упал с лошади; поэтому возникло предположение, что обитающий в этом месте злой дух желает причинить вред министру, и вот с целью отогнать этого духа и совершалась описанная церемония.

Когда эта церемония была окончена, мы немного закусили, при чем министр угостил меня сушеными финиками и кабульскими фруктами, а Тун-чэнь дал остальным патоки, бисквитов и цамбы.

В 4 часа мы достигли Таши-гана. После закуски министр занял место на крыше трехэтажного дома Анпутти. Он позвал меня и Учженя наверх и попросил нас объяснить ему, как иностранцы производят съемку местности. Учжень показал ему свою призматическую буссоль с эклиметром. Мы объяснили министру употребление этих приборов и выразили сожаление о том, что у нас нет промерной цепи или рулетки, при помощи которых мы могли бы производить измерения. При этом мы тщательно остерегались упоминать об измерении расстояний шагами, чтобы министр не заподозрил в нас топографов и не лишил нас своего покровительства.

Затем министр высказал желание иметь секстант, различные математические приборы, аптечку и какое-нибудь иллюстрированное сочинение по астрономия. Учжень выразил готовность поехать в Калькутту, чтобы приобрести все это, но добавил, что единственным препятствием к этому является невозможность оставить меня здесь одного, не удовлетворив к тому же моего желания видеть Лхасу. Министр ответил: «Все это легко устроить. Я приму на себя заботы о пундите. Что же касается его поездки в Лхасу, то так как, по всей вероятности, в 4-м месяце (июне) туда отправится Таши-лама, чтобы совершить обряд посвящения над Далай-ламою, то тогда представится возможность устроить поездку и пундиту. Шапэ Рампа и П’ала — мои друзья; они окажут ему содействие. Однако обо всем этом мы подумаем еще в Ташилхуньпо».

Затем он сообщил нам, что в Цане есть пять человек, которые интересуются наукою; это — шапэ Порапа, главный секретарь (Дун-иг чэньпо) Качан Дао, Донер и он сам. «В Ташилхуньпо», прибавил он, «равно как и в других монастырях Цана, еще найдется немало ученых лиц, но все они интересуются только священной литературой; они не стремятся ознакомиться с науками и цивилизациею других великих стран и народов, каковы, например, п’илин («иностранцы») и Индия». [134]

В заключение министр сказал мне, что завтра он намерен посетить женский монастырь Кьи-п’уг, расположенный на холмах в трех милях отсюда, за Ташиганом. Настоятельница монастыря и ее монахини (цуньмо) неоднократно просили его посетить их обитель, но у него было так мало времени, что за последние 6 лет он мог посетить этот монастырь всего лишь один раз.

11-го января.

Министр и его свита отправились в обитель Кьи-п’уг в 7 часов утра, а мы после завтрака выехали в Ташилхуньпо. Старик Кушо Чжамбала не мог поспевать за нами. Когда он медленно следовал за погонщиками мулов министра, его желтая атласная митра, очки, манера сидеть на лошади и высокая тощая фигура напоминали мне знаменитого Ламанчского рыцаря. С его разрешения мы поехали вперед. По пути мы встретили женщину, которая подметала землю; на наш вопрос она отвечала, что удаляет грязь, покрывающую землю, для того, чтобы ее скоту было удобнее щипать траву. Нам сказали, что зимою погибает много овец вследствие того, что траву покрывает ледяная кора. В 4 часа пополудни мы прибыли в деревню Чян-чу, где нас очень любезно принял Дэба Шик’а и предоставил нам то же помещение, которое мы занимали ранее.

12-го января.

После завтрака мы отправились бродить по саду (линга), находящемуся перед министерской банею (чам-чу). Сад окружен стеною вышиною около 7 футов, сложенною из высушенных на солнце кирпичей, камней и торфа. В юго-восточном углу его находится уютный двухэтажный домик, в котором министр проводит обыкновенно несколько дней в октябре. Для приготовления пищи и купания устроены навесы из шерсти яков в западной аллее рощи.

В 9 часов мы отправились далее и в полдень приехали в Ташилхуньпо. Здесь мы нашли П’урчуна, который прибыл накануне из К’амба-цзона. Цзонпонь, знавший его, сказал ему, что, если он не привезет паспорта от Таши-ламы или от коменданта крепости Шигацэ, он, цзонпонь, не может позволить ему перейти границу, так как были получены формальные приказы от правительства Лхасы не дозволять никому переходить границу, даже и в том случае, если бы кто имел письма от высших [135] чинов Лабрана, в ведении которых не находятся пограничные дела. Вследствие этого Ринзин Намчжял 206 должен был оставить наш багаж у пипоня пограничного пункта Лачаня и вернуться обратно в Дарджилин. [136]

ГЛАВА IV.

Пребывание в Ташилхуньпо и приготовление к путешествию в Лхасу.

Попытка продать жемчуг. Литографский пресс. Новый год у простонародья. Занятия с министром. Отъезд Учженя и П’урчуна в сиккимской границе за вещами. Переход автора во дворец министра. Черношапочный танец. Прогулка по Ташилхуньпо. Монастырские школы. Отъезд министра и автора в Донцэ к Лхачам, жене дахпоня П’ала. Возвращение в Ташилхуньпо.

13-го января.

Деньги, которые мы взяли с собою из Дарджилина, были почти все издержаны, и нам приходилось продать жемчуг и золото, взятые нами с собою из дому. Поэтому я послал Учженя на рынок спросить Лупа чжялцаня, — у которого мы еще раньше оставили для продажи несколько тол 207 жемчуга, — удалось ли ему пустить этот жемчуг в оборот. Лупа чжялцань сказал Учженю, что он показывал несколько жемчужин одному купцу из Лхасы, который однако предложил за них ту же цену, что и я сам заплатил. «Спрос на жемчуг», добавил он, «теперь крайне незначителен, и мы в течение нескольких месяцев не можем ожидать выгодной продажи».

Кроме этого, Лупа чжялцань сказал Учженю, что в настоящее время делаются большие приготовления к предполагаемой в мае поездке великого ламы в Лхасу для посвящения нового Далай-ламы 208. При этом [137] случае Таши-лама должен будет сделать ответные подарки и роздать денежные награды различных государственных чинам и родоправителям Тибета, для каковой цели теперь в больших количестве заготовлялись одеяния, сапоги и пр.

14-го января.

Сегодня Учжень встретил по дороге к рынку Лупа чжяльцаня, который сообщил ему, что в Ташилхуньпо только что прибыло несколько купцов из П’агри, Чумби и Ринь-чэнь-гана и что, судя по их разговорам, они не особенно расположены к нам. Поэтому он предупредил Учженя, чтобы его не застали врасплох. Вследствие этого Учжень прежде всего отправился в полицейское управление, где узнал от своего приятеля-китайца, кто были вновь прибывшие; затем он оглядел их и спросил относительно проходов в Индию. На это они ответили ему, что прошли сюда чрез проход П’агри, который правительство Лхасы объявило открытых для путешественников. Относительно же прибытия сюда сиккимского рачжи они не могли дать определенного ответа, хотя и сказали, что есть много толков об его предположении жениться на дочери одного знатного лица в Лхасе.

После полудня за мною прислал министр; он сказал мне, что ящики с литографским прессом, присланные ему несколько месяцев тому назад, до сих пор не откупорены из опасения заразиться оспой. «Я думал, что в ящиках находятся какие-нибудь чудодейственные средства, могущие обезвредить оспу. Однажды ночью я почувствовал запах газов, выходивших из ящиков. Думая, что эти газы содержат в себе зародыши оспы, я не ног уснуть в эту ночь, так как опасался, как бы кто-нибудь из нас не заразился оспой». Мы от души посмеялись над тревогою его святейшества, и я сказал ему, что [138] противуоспенная сыворотка, которой он просил у нас, осталась вместе с нашими вещами у Лачаньского прохода. Наконец он убедился в неосновательности своих опасений и вместе с нами начал смеяться над своим испугом.

15-го января.

После завтрака мы распаковали литографский пресс в библиотеке министра и занимались его установкою. Министр весьма интересовался этою работою и сам помогал мне.

16-го января.

После завтрака, который был подан нам и министру в западной гостиной П’уньцо-к’ансара, министр сказал мне, что он очень желает получить те вещи, которые находятся в Лачане. По его словам, П’урчун недостаточно ловок и смышлен, чтобы поладить с цзонпонем г. К’амба даже в том случае, если бы у него был самый лучший паспорт. Министр полагал, что в Лачань непременно должен съездить Учжень, в особенности потому, что у него там находятся родственники, — обстоятельство, которое значительно могло облегчить выполнение поручения.

Учжень не хотел отправляться в это трудное путешествие в такое время года, когда могли быть сильные холода, в перевал Канра-ламо мог оказаться совершенно занесенным снегом. Однако, несмотря на это, он изъявил готовность исполнить желание министра, но под условием, что ему выдадут надлежащий паспорт. Министр не только согласился на это, но сказал также, что он будет усердно молить богов, чтобы они охраняли Учженя от всякой опасности, которая могла бы ему угрожать от злых людей, зверей и болезней, до первого числа третьей тибетской луны (конец апреля 1882 года).

Когда это дело было улажено, Учжень попросил министра заботиться обо мне в его отсутствие и не позволять никому оскорблять или обижать меня потому только, что я иностранец. Он просил также министра дать ему письмо, в котором было бы сказано, во-первых, что он (министр) будет заботиться о моем благополучии, и что меня не будут тревожить; во-вторых, что, по возвращении Учженя, он и я можем отправиться на богомолье в Центральный Тибет; в-третьих, что нас будут защищать во всех затруднениях, могущих возникнуть вследствие того, что мы чужеземцы. [139]

Помимо громадной важности подобного письменного удостоверения министра, оно в случае моей смерти в отсутствие Учженя освобождало последнего от всякой ответственности перед правительством Индии.

Министр обещался приютить меня в своем доме в качестве члена своей семьи, оплачивать все мои издержки и отправить меня в Лхасу в мае вместе со свитою Таши-ламы; в случае же, если ни великий лама ни он сам не поедут в Лхасу, он найдет другое средство устроить нам поездку туда. По поводу же третьего пункта вышеупомянутого удостоверения министр сказал, что, приглашая нас в Ташилхуньпо, он вполне сознавал всю ответственность, которую он принимал на себя в отношении нас, и что он никому не позволит обижать нас во время нашего пребывания в Тибете.

17-го января.

Утром министр отправился в Шигацэ, чтобы дать отпущение грехов душе умершего Шан-по, одного из шести деревенских старшин (цогпонь), который так жестоко был наказан китайскими властями 13-го декабря прошлого года и который умер от последствий полученных им тогда побоев. Весь этот день мы посвятили на установку литографского пресса.

18-го января.

Сегодня министр сказал Учженю, что Кушо Бадур-ла, начальник отдела транспортировки, желает видеть привезенный нами жемчуг. Учжень не застал его дома, но говорил с его женой, которую он сразу узнал, так как видел ее ранее в Тунлуне и Чумби; она была старшею сестрою нынешнего сиккимского рачжи. Она очень хорошо приняла его и говорила с ним около часу, угощая его чаем и вермишелью (чжя-туг).

19-го января.

Так как сегодня день новолуния, то около 1000 нищих стояло по дороге, ведущей из Ташилхуньпо в Шигацэ, и Лхагпа-цэрин раздавал им милостыню.

В полдень Учжень посетил рыночную площадь, где между прочим был свидетелем ссоры между одною женщиною и к’амба относительно стоимости цамбы, за которую торговец спросил 1 таньку. Во время спора [140] женщина потребовала от мужчины весьма распространенной в Тибете клятвы в том, что если он солгал, то он никогда более не увидит лица великого ламы. К’амба 209 — это жестокий народ, который является бедствием для пустынь Тибета. Они постоянно грабят уединенные деревни к северу от Лхасы. Это — опасный класс населения.

20-го января.

Рано утром мы получили приглашение на обед к нашему знакомому Лупа-чжялцаню. Нам сказали, что сегодня у рабочего класса день нового года. Этот праздник чтится всеми жителями Тибета, за исключением духовенства.

После завтрака мы отправились к министру и сказали ему, что литографский пресс уже готов к работе. Я просил министра отпечатать при помощи его какой-нибудь благознаменательный гимн, чтобы первым плодом нашей работы явилось священное сочинение. Он пошел в свой кабинет и принес оттуда стихи (стотра), сочиненные теперешним великим ламою (Ташилхуньпо?) в честь министра. Последний сам переписал эти стихи на копировальной бумаге, и мы затем сделали несколько превосходных оттисков к большому его удовольствию. «Каменному прессу» (до-пар) было тотчас же дано название «чудесного пресса» (тул-пар).

В три часа пополудни мы попросили разрешения отправиться к Лупа-чжялцаню, где я встретил радушный прием, при чем сам Лупа и его жена вышли мне навстречу, чтобы помочь мне слезть с лошади. Нас ввели в заново отделанную комнату первого этажа, где также помещалась часовня хозяина. Сперва подали чан (пиво), затем дочь хозяина, девочка лет 10, принесла чай, а жена его поставила перед нами деревянную чашку, наполненную цамбой, и несколько кусков вареной баранины. Затем Лупа-чжялцань, сняв свой тюрбан, просил меня взять соль-чжа и быть как дома. Немного спустя, Учжень, согласно тибетскому обычаю, произнес короткую речь, в которой просил Лупа постоянно справляться о моем здоровье во время его отсутствия из Ташилхуньпо и доставлять мне все [141] необходимое для стола и пр. Он поблагодарил Лупа за его любезность и прибавил, что так как мы с Лупа — старые знаковые, то должны относиться друг к другу, как родные братья.

Сказав это, он подарил хозяину и его жене по 1 рупии и по к’атагу, при чем деньги положил в их руки, а шарфы на их шеи. Затем он положил шарф на шею моего слуги Лхагпа, прося его верно служить мне. Дочь Лупа, одетая в праздничный костюм, танцовала перед нами и пела песню сначала на тибетский лад, а затем на китайский; она также пропела китайскую песню. Лупа аккомпанировал ей на флейте (лин-бу). После этого пела жена Лупа и пожелала нам счастливого нового [142] года. Наконец мы простились с нашими хозяевами, также пожелав им счастья в новом году.

Я спросил о том, составляет ли подобное празднование нового года чисто тибетский обычай. Из полученных ответов я заключил, что этот обычай празднования нового года у тибетцев относится еще к добуддийскому периоду. Это, насколько мне известно, единственный пережиток древних тибетских обычаев, который не уничтожен буддизмом.

21-го января.

Сегодняшний день также считается мирянами праздником. На рынке было очень мало торговцев, так что Учжень не мог даже купить провизии. Министр очень любезно настаивал, чтобы я поселился в его резиденции П’уньцо-к’ансаре, где он предоставлял мне библиотеку и примыкающие к ней переднюю и ванную комнаты.

Вечером ко мне пришел посоветоваться относительно болезни глаз Ньима-дорчжэ, старший сын Чяг-цзо-па г. Донцэ. Я нашел на его правом глазу катаракт и выразил сожаление, что, за неимением необходимых лекарств, не могу тотчас помочь ему; но я утешил его, сказав, что Учжень поедет в Калькутту, как только получит паспорт, и привезет оттуда лекарства. На это Ньима-дорчже ответил, что он и явился сюда именно с целью переговорить с министром о паспорте, и что, как он надеется, таковой будет готов чрез один или два дня.

22-го января.

Я снова занимался с министром чтением английских книг и арифметикой. Прочтя несколько строчек, он открыл страницу из «Физики» Гано и попросил меня объяснить ему рисунки с изображением телеграфа и камеры-обскуры. Он желал, чтобы я объяснил ему решительно все, но, к своему несчастью, я не был достаточно знаком с большинством интересовавших его предметов. Не желая выказать свое незнание, я старался останавливаться подольше на тех вопросах, которые я мог лучше объяснить и которые были мне более известны. Несмотря однако на все мои усилия избежать расспросов, проницательный министр раскусил меня и выразил сильное желание встретить таких людей, как доктор Sircar и мой брат Navin Chandra, о которых я ему говорил.

В полдень Ньима-дорчжэ принес паспорт (лам-иг) и отдал [143] его министру. Нас позвали к нему и показали паспорт, но Учжень отказался принять его, так как в нем не говорилось о возвращении опять сюда, и потому паспорт был отправлен обратно для исправления.

23-го января.

К министру явились целые толпы посетителей, чтобы получить его благословение (чяг-ван); среди них было иного халхасцев 210 и других монголов из отдаленных концов Монголии. Халхасцы были введены Лобзаном Арья, который был моим поваром во время первого моего пребывания в Ташилхуньпо в 1879 году; теперь он занимал почетное положение и состоял старшиной (чжер-чжянь) в кам-ц’ане Халха 211. Министр разговаривал с ним по-монгольски, после того как привял очень милостиво пилигримов.

24-го января.

Рано утром меня позвали к министру, у которого я застал молодого монаха из та-цана Няг-па (тантрическая школа) 212. Министр попросил меня осмотреть его глаза, которые немного опухли, при чем сказал, что этот молодой человек с полною преданностью служил ему во время его пребывания в Няг-к’ане и заслушивает моего попечения. Я дал ему немного лекарства для промывания глаз и взял с него обещание при хорошей погоде ежедневно по нескольку раз обходить вокруг монастыря.

В полдень я завтракал с Тун-чэнем, при чем мы говорили о сильных ветрах, которые в это время года дуют ежедневно после полудня. Он рассказывал также о перевале П’агри и сообщил мне, что местный сборщик таможенных пошлин (сэрпонь) — его друг, и что если Учжень отправится в Дарджилин через П’агри, то он может дать ему рекомендательное письмо к этому чиновнику. Я поблагодарил его за любезность, прибавив, что Учжень предпочитает отправиться через [144] Лачаньский перевал, так как он получит паспорт от коменданта крепости Шигацэ, власть которого не распространяется на П’агри-цзон.

25-го января.

Министр сказал мне, что на некоторых виденных им звездных картах он заметил, что фигуры изображают различные созвездия, и что он заключил, что эти фигуры должны действительно существовать на небе. Желая видеть их, он купил большой и очень дорогой телескоп. Однако он не знал, как пользоваться им, и очень желал иметь хорошо иллюстрированное сочинение по астрономии, чтобы знать, что именно следует наблюдать на небе и где искать созвездия. Он вспомнил также, как я говорил ему, что диск луны, Сатурна и даже солнца виден в телескоп, и ему очень хотелось узнать, что заключают в себе эти светила. До сих пор он полагал, что эти небесные тела — ангелы, которые за свои нравственные заслуги были взяты в небесные жилища, находящиеся на разной высоте, с тем чтобы они изливали на нас свой ясный свет и таким образом направляли все живые существа на земле на путь д’армы 213.

Пока мы таким образом беседовали, пришел Ньима-дорчжэ и вручил министру паспорт. Просмотрев его, министр подал мне, а я в свою очередь передал его Учженю. Оказалось, что начальники Шигацэ (дахпонь), из опасения оспы, предписали цзонпоню г. К’амба исследовать содержимое наших ящиков, чтобы предотвратить занесение заразы в страну. Такое полномочие давало цзонпоню возможность выманить у Учженя столько денег, сколько ему будет угодно; но так как ждать вторичного исправления паспорта было для нас очень неудобно, то министр посоветовал Учженю удовольствоваться и этим и постараться извлечь из него возможно большую пользу.

26-го января.

Учжень заявил, что услуги П’урчуна безусловно необходимы для него, и просил, чтобы ему разрешили взять его с собою на шесть месяцев, прибавив, что без него он не поедет. После завтрака министр совещался с Тун-чэнем и пажом Гопа относительно того, как меня устроить. Все скоро было улажено; при этом мне не советовали оставлять у себя в качестве слуги Лхагпу, говоря, что жителям Шигацэ не [145] следует доверять, так как все они хитры, лживы и недобросовестны. К этому министр добавил, что так как он решил взять меня на свое попечение, то мне нет никакой необходимости держать еще слугу на ной счет. Боясь, как бы он не заподозрил настоящей цели моего пребывания здесь, я поспешил покориться его решению, хотя надеялся с помощию Лхагпы быть осведомленным о всем, что делается в монастыре и в городе; без него же я очутился заключенным в стенах резиденции министра, так как, согласно с существующими обычаями, я должен был находиться при особе его святейшества.

27-го января.

Учжень и П’урчун были заняты приготовлениями к отъезду. Первый взял с собою пару одеял, выделанных в Чжяньцэ, и костюм из овчин, а П’урчуну я дал пару своих собственных одеял для пользования ими во время путешествия. Кроме того, Учжень и П’урчун купили себе большое количество овечьего жиру для раздачи его жителям Сиккима по пути. Сушеная баранина, цамба и овечий жир составляют любимые кушанья означенных жителей. Затем они наняли 4-х лошадей для себя и под свой багаж.

Вечером мы были приглашены к министру на чай, при чем Учжень формально откланялся министру, сделав его святейшеству три низких поклона и прося, чтобы его благословение всегда было с ним, и чтобы милостию святых будд он мог невредимым достигнуть места своего назначения.

28-го января.

Сегодняшний день, десятый день двенадцатой луны, был признан весьма благоприятным для отправления в Индию. В 6 часов Учжень, П’урчун и я отправились в апартаменты министра, где после краткой молитвы его святейшество пожелал отъезжавшим благополучного и приятного путешествия и возложил но шарфу на их шеи. По просьбе Учженя, я обратился к П’урчуну с кратким увещанием служить Учженю так же, как он служил бы мне самому, на что П’урчун ответил: «Ла ласо, ласо», т. е., «да, да, сударь». Затем мы возвратились в свою квартиру Торгод-чьи-к’ан, где после завтрака я подарил на прощанье по шарфу моим уезжавшим товарищам. Сцена прощанья была весьма трогательна; они проливали слезы, покидая меня здесь в одиночестве. Я [146] сам не мог удержаться от волнения, уговаривая их беречь себя в снегах и остерегаться снежных обвалов. Наконец они в бодром настроении уехали по направлению к Дэлэл 214.

Немного погодя, я послал Ван-чюг-чжялпо и пажа министра перенести мое платье, утварь и прочее на мою новую квартиру. Они принесли кое-какие вещи и сказали, что мой слуга Лхагпа, которому я вполне доверял, преспокойно унес с собою мой котелки и тарелки. Я немедленно отправился в Торгод-чьи-к’ан и попросил Лхагпу отдать мне недостающие вещи, но он отозвался об них полным неведением, хотя мы и могли видеть, что они спрятаны у него под одеждою, и утверждал, что это злые духи (дэ) похитили вещи. Тогда я послал за нерпою и Тун-чэнем. Однако не было возможности обыскать Лхагпу, и нам пришлось удовольствоваться составлением списка как пропавших вещей, так и тех, которые были у меня, а затем Тун-чэнь, затворив в моем прежнем помещении двери на замок, сказал Лхагпе убираться по добру по здорову домой. Тун-чэнь смеялся над плутовством моего «верного» слуги и дал мне понять, что я очень плохо знаком с тибетцами, и что впредь не нужно полагаться на жителей г. Шигацэ.

29-го января.

Министр вошел в мое помещение и настоял на том, чтобы повесить занавес с целью разделить комнату на две половины, при чем в северной половине поместить мои книги, а в южной мое сидение и кровать. Он сказал, что такого рода устройство необходимо, так как книги из мышьяковой бумаги, и я заболею, если постоянно буду вдыхать запах этих книг. Под моей комнатой находилась кухня (сол-таб); она давала столько тепла, что в библиотеке было сухо и тепло. В моей комнате было всего лишь одно квадратное окно в 4 фута вышины, из которого я мог видеть холмы Нартана.

В 9 часов мне сказали, что завтрак готов, и нерпа провел меня к министру. Мне был подан чай в прекрасной фарфоровой чашке. Затем Качань Гопа принес мне чашку цамбы и несколько ломтиков вареной баранины, но заметив, что я затрудняюсь приготовить из цамбы и чаю смесь в роде теста, как это делают в Тибете, смешал все сам, при чем вертел на ладони чашку и размешивал муку и чай указательным пальцем. [147]

В столовой был попугай, подаренный министру Чянь-цзо-шаром Ташилхуньпо, и маленькое шафранное растение, выращенное из семян, привезенных из Кашмира. Это растение, как мне говорили, шло очень хорошо, но не давало шафрана.

После завтрака я возвратился к моим занятиям и, с разрешения министра, начал в его библиотеке поиски санскритских книг. В полдень повар поставил около меня на глиняный камин котелок с кипящим чаем, и затем после полудня снова наполнил его. Мне сказали, что пить холодную воду вредно; тибетцы пьют ее очень редко; миряне утоляют свою жажду холодным перебродившим ячменным пивом (чан), а ламы — горячим чаем.

Так как министр, согласно данному им обету, воздерживался от принятия пищи после полудня, как вечером так и ночью, то он выразил желание, чтобы я ужинал с его секретарем; поэтому, когда зажгли лампу, я спустился вниз и беседовал с секретарем на кухне.

30-го января.

Сегодня я нашел три санскритских сочинения, написанных тибетскими буквами. Это были: «Kavyadarsha», составленная Ачарья Сри Данди, «Chandra Vyakarana» Чандра Гоми и «Svarasvat Vyakarana» Ачарья Ами. Я был восхищен, заметив, что в них имеются объяснения на тибетском языке.

Пополудни я показал сочинение Сри Данди министру, который, к моему удивлению, мог дать мне о нем гораздо больше сведений, чем я ожидал, и знал наизусть всю книгу. «Данди», сказал он, «жил более 1000 лет тому назад, так как это сочинение было переведено на тибетский язык одним из иерархов секты сакья, который жил приблизительно за 600 лет до настоящего времени, и, по всей вероятности, это сочинение было не очень ново, когда стало известным в нашей стране».

31-го января.

Приготовления к новогодним празднествам поглощают теперь внимание всех классов. Большое число людей приходило, чтобы дать обет монашества, и Качан Шабдун представлял сегодня многих из них его святейшеству.

Исполнение этих религиозных обязанностей поглощало почти все [148] время министра, и мне удалось видеть его в течете дня не более 10-12 минут. Когда я уже удалился в свою комнату, пришел навестить меня астролог Лобзан; он был занят составлением календаря на новый год и теперь просматривал, не вкрались ли туда какие-нибудь ошибки. Предварительно представления календаря великому ламе его еще должен был просмотреть сам министр.

Увидя литографский пресс, Лобзан поинтересовался узнать, для чего служат «эти камни и этот снаряд с колесом», как он назвал пресс. Он просил меня объяснить способ печатания, но я уклонился от этого, так как меня просили не говорить о прессе никому из посторонних.

К вечеру прибыл и Дэба Шик’а с большим запасом масла и цамбы, предназначенным, очевидно, для новогодних торжеств.

С этого дня я принялся за изучение священных книг и истории Тибета и перестал вести правильный дневник, записывая только те сведения, касающиеся нравов и обычаев страны, которые казались мне интересными. Когда меня утомляли занятия тибетскими сочинениями, я отдыхал за чтением мелодичных стихов Kavyadarsha, написанных Данди, — в оригинале и в тибетском переводе, а в часы досуга беседовал с Тун-чэнем, нерпою и другими образованными и сведущими людьми.

Первая половина февраля была очень холодна; ежедневно дул северный ветер, поднимая целые облака пыли на обширной равнине, тянущейся к востоку и югу от города. Тем не менее жители работали по большей части вне дома: одни пасли скот, другие собирали топливо. Это время года здесь наиболее оживленное, — время всеобщих празднеств и вместе с тем время наибольшего развития торговой деятельности.

Тибетцы, как монахи, так и миряне, встают вообще очень рано. В монастыре большая труба (дун-чэнь) созывает монахов на молитву в зал для собраний уже в 3 часа утра, при чем отсутствующие подвергаются наказанию; хотя здесь и не производится переклички, тем не менее отсутствие каждого монаха немедленно замечается старшим.

Министр, который часто заходил в мою комнату посмотреть, занимаюсь ли я или нет, разрешил мне не вставать так рано на том основании, что нередко заставал меня сидящим за книгами после полуночи.

16-го числа Дэба Шик’а просил меня отправиться с ним на следующий день посмотреть танец великого ламы или чам 215. На мое замечание, что я [149] боюсь попасть под бичи театральных сторожей (цзим-гаг па), он обещал, что для нас будут отведены особые места.

Рано утром к монастырю начали стекаться толпы празднично разодетых мужчин и женщин, жаждавших посмотреть на чам. Мы также [150] отправились в сопровождении Тун-чэня, Дэба Шик’и и одного знакомого ламы в Няг-к’ан, расположенный во дворе Цугла-к’ана, где должны были происходить танцы. По дороге мы остановились посмотреть старую часовню, в которой было несколько надписей, относящихся ко времени основателя Ташилхуньпо Гэдунь-дуба 216, и, кроме того, на канне виднелся отпечаток подковы; к этому камню прохожие прикасаются головами 217.

Прибыв к Няг-к’ану, мы уселись на балконе во втором этаже этого здания и отсюда смотрели на приготовления к танцам. Прежде всего к верхушкам длинных и тонких шестов из тополевого дерева были прикреплены 24 священных атласных флага с вышитыми на них золотыми нитями изображениями драконов и других чудовищ; вокруг Цугла-к’ана также были развешены четырехугольные частью белые, частью цветные флаги. Человек 12 монахов были в кольчугах и в масках, представлявших по большей части орлиные головы. Исполнители танцев вошли по очереди один за другим; за ними следовал настоятель та-цана Няг-па, по имени Кушо Ионьцзинь Лхопа, держа в правой руке дорчжэ, а в левой колокольчик. На голове у него была желтая шляпа, имевшая форму митры, с завязками, которые закрывали его уши и свешивались затем на грудь. Он высокого роста, красив собою и имеет вполне интеллигентный вид; манеры его были исполнены достоинства, и свою роль он исполнял очень искусно.

Вскоре флагоносцы, монахи в масках, а за ними и вся процессия двинулась во двор большого Ташилхуньпоского Цугла-к’ана, который имеет 300 ярдов в длину и около 150 фут в ширину. Кругом этого двора возвышаются четырехэтажные здания с красивыми балкончиками, обнесенными колонками; сидение великого ламы находилось на западной стороне двора. Длинные балконы вдоль восточной и южной его сторон были заняты знатью провинции Цан, а вдоль северной стороны расположились монгольские пилигримы и некоторые торговцы Шигацэ. Непосредственно над няг-па занимали места настоятели четырех высших школ (та-цан) Ташилхуньпо.

Сначала было совершено краткое богослужение, в котором приняло [151] участие свыше пятидесяти монахов няг-па при содействии своих ом-цзэ 218 и Дорчжэ-лопоня, державших в руках кимвалы и бубны. Церемонией руководил Кушо Ионь-цзинь Лхопа, держа попрежнему дорчжэ и колокольчик и производя все время руками своеобразные движения.

По окончании службы перед зрителями появилась личность в темной маске, изображавшая собою хэ-шана Д’арма-талу 219. Зрители бросали ей к’атаги, которые подбирались двумя желтолицыми женами Д’арма-талы. Затем предстали четыре царя четырех стран света в одеяниях, отличавшихся диким великолепием, как и подобает таким владыкам 220. Их сменили сыны богов, числом до шестидесяти, одетые в красивые шелковые платья, сверкавшие золотыми вышивками и драгоценными камнями. За ними следовали индийские ацары, вызвавшие в толпе громкий смех своими черными бородатыми лицами и странными нарядами. Потом выступили четыре хранителя могил: их скелетообразный вид должен был напоминать об ужасах смерти. В заключение на костре из сухой осоки было сожжено изображение демона, и этим церемония чама закончилась 221. Пока все это происходило, на горе Долма (Долмай-ри) за монастырем и на окружающих высотах жгли ладан. Тун-чэнь сообщил мне, что у тибетцев есть несколько книг, специально трактующих о религиозных танцах и музыке.

На следующий день (18-го февраля) я отправился в сопровождении Тун-чэня на прогулку. Пройдя шагов 300, мы подошли к каменной [152] лестнице, находящейся ниже западных ворот главного входа в монастырь. Высота ворот около 12 фут., ширина 8 фут. На ночь от заката до восхода солнца они запираются массивными дверьми. За этими воротами на расстоянии приблизительно 50 фут. и на одной линии с позолоченными гробницами великих лам (чжя-п’иг) находится другая лестница, частью высеченная в скале. Поднявшись но ней, мы очутились у северо-западного угла монастыря довольно высоко на склоне горы Долмай-ри, откуда открывался прекрасный вид на весь монастырь Ташилхуньпо, окрестные деревни и горы.

Отсюда мы повернули на северо-восток и, следуя по узкой скалистой тропе, очутились за Няг-к’аном. Я с удивлением увидел [153] несколько ивовых деревьев (чян-ма) в цвету, росших среди скал. Здесь же мы заметили на скалах отпечатки копыт, принадлежавшие, по словак Тун-чэня, коням бодисатв. Такие чудесные явления тибетцы обозначают словами ран-чюн, т. е. «произведение природы». Здесь нам попалось несколько умиравших от голода собак: они лежали и тускло смотрели на нас. Тун-чэнь объяснил, что собаки эти, по всей вероятности, в одном из прежних своих существований были грешными гэлонами (монахами) и теперь несут возмездие за свои дурные дела. Он очень жалел, что мы не захватили для них цамбы.

Проследовав в том же северо-восточном направлении около 200 шагов, мы достигли громадного каменного здания Кику-тамса в девять этажей, длиною в 60 и шириною в 30 шагов. Стоит оно более двух веков и, несмотря на это, находится в отличном состоянии. Капитан Тернер в 1783 году сделал набросок 222 этого сооружения, назвав его при этом ошибочно «религиозным зданием». В настоящее время оно служит складом для высушеных туш яков, овец и козлов. Ежегодно во второй половине ноября сюда приносят из Лабрана все священные картины и вешают их на стене здания. Стекающийся сюда народ воздает этим картинам поклонение, касаясь их головой и получая таким образом благословение от изображенных на них божеств 223.

На пути к восточным воротам мы встретили двух тибетцев из Ладака, которые сообщили нам, что они возвращаются из Чан-тана, — пустыни, лежащей в северо-западной части Тибета 224.

Тун-чэнь указал мне донцэский к’ам-цань, где останавливаются уроженцы города Донцэ и его окрестностей. Далее мы обратили внимание на куст можжевельника, посаженный основателем монастыря Ташилхуньпо Гэдунь-дубом. По преданию, в этом кусте и теперь есть волосы этого [154] святого ламы 225. Когда мы проходили мимо обширных зданий Т’ойсамлинской школы, мне показали та-цан Кьил-к’ан и школу Шарцэ 226.

Спуск с горы оказался очень крутым, но, несмотря на крутизну, на всем его протяжении нам встречались ряды молитвенных цилиндров, которые мы попутно приводили в движение. Вблизи ворот рядом с мэньдоном мы насчитали до двух дюжин таких цилиндров в одном месте.

Миновав главный мани лха-к’ан, мы подошли к восточным воротам. Над ними имеется надпись, запрещающая курение табаку в пределах монастыря. Как известно, обе школы ламаизма, как [155] красношапочная, так и желтошапочная, строго осуждают эту привычку, среди монахов.

От ворот одна дорога ведет на юг, к Кики-нага 227, где живет мать великого ламы, а другая на запад к Лабран-чжял-цань тоньпо, где находится двор Таши-ламы.

Стало уже смеркаться, когда мы кончали обход монастыря, и во многих домах светились огоньки, посылая прощальный привет отходящему в вечность старому году.

19 февраля — день нового года 228. Приготовления к празднованию нового года начались еще до рассвета. Из кухни доносился неумолчный шум стряпни: нужно было приготовить массу разнообразных блюд и лакомств для пиршества, которое устраивал министр в честь именитых лиц и лам-перерожденцев.

Возвратившись от великого ламы, министр сообщил мне, что последний осведомлялся обо мне, имея надобность в переводчике санскритского языка. «Его святейшество», сказал министр, «дал мне 120 заголовков к главам своего сочинения и выразил желание, чтобы вы перевели их на санскритский язык». Министр добавил, что по окончании труда он представит меня великому ламе.

На другой день министр выехал в Донцэ к заболевшей жене дахпоня Палы: надеялись, что его молитвы возвратят ей здоровье. Неделю спустя он был внезапно вызван обратно великим ламой, с которым имел 3 марта продолжительное совещание. Дело касалось протеста, заявленного правительством Далай-ламы против принятия Таши-ламой монашеских обетов от Сакья паньчэня, красношапочного ламы и главы сакьяской школы 229. Далай-лама обвинял Таши-ламу если не в ереси, то во всяком случае в поощрении ее. По этой причине Таши-лама не был приглашен к участию в церемонии посвящения верховного правителя Тибета, так как, принадлежа к секте желтошапочников или гэлугна, Далай-лама естественно должен был избегать общения со школой, в главе которой стоит Сакья паньчэнь.

4-го марта министр посвятил в степень гэлона сорок монахов. Этот обряд ранее совершал сам великий лама, но в последнее время [156] большая часть его религиозных обязанностей, в том числе и посвящение, была им возложена на министра 230.

Через два дня министр был снова приглашен в Донцэ, так как жена дахпоня все еще болела, а сам дахпонь получил приказ немедленно отправиться в Лхасу. Министр предложил мне сопровождать его, на что я охотно изъявил согласие, так как поездка эта давала мне удобный случай сделать кое-какие приготовления для предстоявшего летом путешествия в Лхасу.

7 марта мы выехали и в тот же день прибыли в Ташиган. В некоторых местах жители приступали уже к вспашке полей. Деревья пускали ночки.

Мы приехали в Донце на следующий день в 4 часа пополудни и были приняты супругою дахпоня, женщиною лет под тридцать, и ее сестрою Чжэ-цунь Кушо в центральной комнате на пятом этаже дворца (п’одран).

Лхачам 231 была в монгольском платье из дорогой китайской атласной парчи и великолепной туземной ткани. Голову покрывал убор в виде короны, украшенный драгоценными камнями и жемчугом различной величины 232. На грудь ниспадали ожерелья из жемчуга, янтаря и коралла. Чжэ-цунь Кушо, пожилая женщина и монахиня, была одета очень скромно, но волосы, вопреки обычаю монахинь, не были острижены. Повидимому, она [157] принадлежала к секте ньинма, монахини которой пользуются некоторыми привиллегиями и, между прочим, правом ношения волос 233.

На следующий день по прибытия я дал лекарство Чжэ-цунь Кушо, страдавшей бронхитом, а через четыре дня прописал лекарство и для жены дахпоня, которую до сих пор лечил лама монастыря Цэ-чань.

Мое лекарство однако ей не помогло, что сильно опечалило министра. Я повторил прием, но опять безуспешно. Лхачам почувствовала себя хуже и сказала мне, что в ее части небесного свода (к’амс) появились зловещие звезды, которые готовят ей гибель. Некоторые, как она [158] сказала, стараются уверять ее, что ее болезнь — дело злых духов, неотступно преследующих ее от самого Тинри (цзон), но она не верит этому; она убеждена, что против нее небесные светила:

Министр посмотрел на меня и спросил, почему мои лекарства не действуют на Лхачам. Среди напряженного молчания я ответил ему; что виновны в этом лекарства, которые предписывались разными лицами и которые, оказывая часто противоположное действие, расстроили нервную систему больной. Лхачам призналась, что сначала ее лечил китайский знахарь, потом непальский врач и в последнее время ученые ламы-доктора. При таких условиях мне вовсе не следовало давать ей лекарства, но так как все ждали от меня помощи, то в конце концов я должен был уступить их желаниям. Мое однако мнение было таково, что в данном случае могло помочь одно только средство — отказаться от всяких лекарств, и действительно, благодаря такому режиму, которому Лхачам тотчас подчинилась, ее здоровье через десять дней заметно улучшилось.

Я часто беседовал с ней, и она, повидимому, была ко мне расположена. Однажды министр высказал, что было бы очень хорошо, если бы мне удалось побывать в Лхасе и увидеть владыку Будду и перерожденца Шэньрэзига, Далай-ламу. Лхачам сочувственно отнеслась к этой идее, обещав поместить меня в своей резиденция в Лхасе и взять меня под свое попечение.

23-го марта мы выехали обратно в Ташилхуньпо. На пути к Ташигану я видел ягнят, щипавших молодую травку. Сельские жители усердно пахали землю яками, которые были украшены волосяными кистями красного, желтого, синего и зеленого цветов, раковинами и шейными перевязями из крашеной шерсти. У земледельцев существуют религиозные обряды, которыми сопровождается начало полевых работ и надевание при этом ярма (ня-шин) на яков. В это же время можно наблюдать интересные состязания в пахоте.

За Норбу к’юн-цзинем мы видели в отдалении на скале надпись: там гигантскими буквами были высечены слова священной формулы: «Ом вачжра пани хум, ом вагишвари хум, ом ах хум» и т. д.

В 3 часа следующего дня, когда мы подъехали к дому Дэба Шик’и, пошел сильный снег. 25-го марта мы прибыли в Ташилхуньпо, и я вернулся к прерванным историческим занятиям. [159]

ГЛАВА V.

Путь из Ташилхуньпо в Самдин и далее в Лхасу.

Отъезд автора в Донцэ. Появление оспы в Тибете. Отъезд в Лхасу. Болезнь автора. Прибытие в монастырь Самдин для лечения у Дорчжэ п’агмо. Обряды с целью вымолить выздоровление. Выздоровление. Осмотр достопримечательностей Самдина. Сведения о Дорчжэ п’агмо. Отправление в Лхасу. Город Палти. Оракул Начун-чойчяжон.

В среду 26-го апреля 1882 года, или по тибетскому календарю в 8-ой день 3-й луны года воды и лошади, я выехал из Ташилхуньпо в Донцэ, предполагая сделать там последние приготовления к дальнейшему путешествию в Лхасу.

Мой повар Дао-срин, прозванный в шутку за вечно грязное и покрытое сажей лицо «старой галкой» (Аку чя-рок), на этот раз хорошенько умыл лицо и руки, надел новые кожаные сапоги и меховую шапку и помогал мне взобраться на лошадь.

Назначенный мне в спутники Цэрин-таши достал все необходимое для долгого путешествия: у нас имелись масло, мясо, толченая сухая баранина, коренья, рис, медный котелок, железная кострюля, несколько кусков кремня, трут и мех. Кроме того, Тун-чэнь снабдил нас цамбой, чурой, гороховой мукой для прислуги и горохом для лошадей. Из предметов, добытых Цэрин-таши, особую ценность представлял бамбуковый сосуд для приготовления чая 234. По его мнению, это была самая красивая и полезная принадлежность нашего хозяйства. В один из мешков, привязанных к седлу, я уложил аптечку, а в другой — платье.

В 2 часа пополудни мы двинулись в путь. Караван наш состоял из пяти всадников, ехавших гуськом: впереди ехал Тун-чэнь, за ним я, потом Цэрин-таши; кортеж замыкали повар и проводник. [160] Ехали мы дорогой, знакомой уже мне по прежним поездкам. Ночевать остановились в Чян-чу, у нашего приятеля Даба Шик’и.

27-го апреля.

Утром, когда мы встали, в воздухе висел легкий туман, а земля была дюйма на два покрыта выпавшим за ночь снегом. Перед домом я заметил несколько мужчин и женщин, которые копались в земле, отыскивая корень, известный у тибетцев под именем рампа. Это корнеплодное растение в некоторых местах достигает в длину 5-6 фут. Его выкапывают ранней весной, при недостатке овощей. Присутствие его узнается по коротким выходящим из земли росткам 235.

В Чян-чу мы задержались целый день, ожидая Цэрин-таши, который должен был остаться в Таши-чжяньцэ для некоторых закупок.

Вечерний чай нам приготовил седовласый монах По-ка-чань, служивший работником в поместье министра у Танага. Он много путешествовал, побывал в Коньпо, Нага, среди мишми и в Цари. Он рассказывал нам о том, как дикие лхок’абры 236 грабят тибетских пилигримов, и как река Цан-по, стремительно низвергаясь с высоты гигантского обрыва Син-дон («Львиная голова»), вливается в ущелья восточного Б’утана.

28-го апреля.

При отъезде проводить нас собрались все обитатели деревни, при чем сестра Тун-чэня поднесла мне «шарф на счастье» (таши к’атаг). [161] Дорогою мы видели многочисленные стаи журавлей (тоньтон), а также множество коричневых с красными шейками уток, которые плескались в реке и оросительных канавах. Ночь мы провели у мани лхак’ана в Пиши, где Анпутти оказала такое же широкое гостеприимство, как и при прежних моих посещениях. Всю ночь шел снег, и хозяйские слуги, присматривавшие за нашими лошадьми, отвели их под крышу ок’ана 237, т. е. сарая в нижнем этаже.

29-го апреля в 4 часа пополудни мы прибыли в Донце и остановились в чойде, но вечером явился Дэба Чола и предложил нам переехать в замок, где все еще оставался министр.

Тун-чэнь поспешил сообщить министру, насколько желательно его присутствие в Ташилхуньпо, где сотни лам ожидают его возвращения, чтобы быть посвященными в гэлоны. Он сообщил ему также, что Миркань пандита — монгольский хутухту, приехавший в Тибет с единственной целью заняться изучением наук под руководством министра, — решил переехать в Донце и просил отвести ему помещение в доме министра. Сознавая необходимость возвращения в Ташилхуньпо, министр однако не нашел возможным уехать ранее окончания умилостивительных обрядов в честь бога смерти Дорчжэ чжиг-чжэ, которые нужно было совершить по случаю болезни жены дахпоня.

2-го мая.

Во дворец прибыли местные монахи во главе с ученым старым ламой Пуньло для чтения Ганьчжура. Богослужение в честь Дорчжэ чжиг-чжэ должно было происходить в ньихоке 238. На террасе, устроенной на крыше заика, были расставлены жертвы — торма 239. Пол небольшой светлой комнаты на этой террасе был устлан коврами для лам. Тут же находилось возвышение для министра, а в углу комнаты была устроена часовня со всеми необходимыми принадлежностями ритуала, среди которых обращала на себя внимание цэги бумба 240, т. е. «чаша жизни», посвященная Цэ-памэду 241. Умилостивительные обряды продолжались три дня. [162]

8-го мая.

Сегодня пришло известие, что в Лхасе и других местах Центрального Тибета свирепствует оспа. Несколько смертных случаев было также и в Чжяньцэ. Кроме того, эпидемия появилась в трех или четырех пунктах между Чжяньцэ и Лхасой. Лхачам так боялась заразы, что заперлась в одной из зал и никого к себе не допускала.

9-го мая Лхачам уехала в Лхасу, оставив на попечении министра своего третьего сына, 10 лет, который готовился к духовному званию. Перед отъездом Лхачам и двое других ее сыновей — Лхасрэ 242 и Кунди — около часа молились в различных часовнях дворца, а затем поднялись в пятый этаж к министру, чтобы принять от него благословение, после чего они простились с ним.

На дворе у ступеней лестницы стояла приготовленная для Лхачам белая лошадь под монгольским седлом с красивым узорчатым чепраком. Наконец Лхачам вышла. В пышном наряде из атласа и парчи (кинькаб), в головном уборе, украшенном жемчужинами, увешанная золотыми и рубиновыми амулетами и ожерельями из янтаря и кораллов, она походила на сказочную принцессу или богиню.

На следующий день я в сопровождении министра и Кушо Анэ отправился в донцэский чойдэ, который в течение следующих дней и служил моим местопребыванием. Здесь мне пришлось видеть начало церемоний, связанных с устройством мандалы Калачакра 243. Обряд происходил в одной из [163] обращенных на север комнат Цугла-к’ана на третьем этаже. Ом-цзэ 244 и два его помощника обозначили на полу комнаты посредством цветной цамбы круг (вандала) диаметром около 20 футов, а внутри этого круга — вход, птиц, двери и крыши обиталища Калачакра. Затем при помощи растертых в порошок красок и той же цамбы были изображены божества, при чем главное божество 245 было представлено большим, многоруким и с несколькими головами. Вокруг него группировались второстепенные божества, принадлежащие к тантрической системе. Министр остался очень доволен этой работой, роздал монахам — всего в монастыре их было восемьдесят — по пол-таньки и предложил им угощение из чая и цамбы.

11-го мая.

Прибывший посланец сообщил нам, что Лхачам покинет Чжяньцэ завтра, и что ей было бы приятно перед отъездом повидаться с нами в Чжянь-к’аре. Несмотря на сильное недомогание, я все-таки решил отправиться немедленно.

Дюжий парень, по имени Падор, которого Чжягь-цзо-па 246 рекомендовал мне в проводники, как бывавшего уже неоднократно в Лхасе, привел во двор монастыря моих лошадей, и таким образом все было готово к отъезду на следующее утро.

На другой день ранним утром я вместе с Цэрин-таши посетил министра, дабы испросить у него покровительства (кяб-чжу) и советов относительно предстоявшего путешествия или сун-та, как говорят тибетцы. Как водится в подобных случаях, каждый из нас поднес ему по шарфу с узелком на углу, в котором было завязано несколько таньк, завернутых в бумагу с письменным изложением нашей просьбы.

Пока седлали лошадей и навьючивали багаж, я наскоро позавтракал и отправился в храм, где совершил поклонение Будде, возложил шарфы на священные статуи и оделил милостыней монахов, собравшихся во дворе помолиться о благополучном ноем путешествии. Возвратившись к себе, я выбрал лучший к’атаг и затем поднес его министру. Его святейшество милостиво коснулся руками моей головы и торжественным тоном сказал: «Сарат Чандра! Лхаса — недоброе место. Тамошние люди не таковы, как [164] здешние. Народ в Лхасе подозрителен и неискренен. Вы не знаете, да и не можете знать их характера. Не советую вам, когда будете в Лхасе, подолгу жить в одном месте. Лхачам Кушо пользуется большим влиянием в Лхасе и будет оказывать вам защиту, но все-таки вы должны держать себя так, чтобы возможно реже приходилось прибегать к ее покровительству. Не останавливайтесь долго по близости монастырей Дабун и Сэра. Если вы намерены пробыть в Лхасе долгое время, то поселитесь лучше всего в каком-нибудь саду или деревушке в предместье города. Вы выбрали очень неблагоприятное время для паломничества, так как во всем Центральном Тибете свирепствует оспа. Впрочем, несмотря на большие трудности и испытания, которые встретятся на вашем пути, вы возвратитесь невредимым» 247. Затем, обращаясь к Цэрин-таши, которому служитель министра повязал вокруг шеи к’атаг, он произнес: «Цин-та, вы сам, я уверен, знаете, кому вы сопутствуете. Вы должны служить ему так, как служили бы мне, и относиться к нему так, как сын относится к отцу».

Простившись с лицами, жившими в доме министра, и обменявшись к’атагами и другими недорогими подарками, я выпил чаю, сел на лошадь и выехал в Чжяньцэ. Предо мною лежал путь в страну неведомую, враждебную и негостеприимную. Меня сопровождали лишь два человека, да и те были мне чужды.

Я остановился у громадного ивового пня в ожидании Цэрин-таши, а Падор с вьючной лошадью отправился домой захватить копье. Вскоре явился Цэрин-таши и сильно обрадовался, заметив лужу, из которой текла вода по направлению нашего пути. В этом он видел хорошее предзнаменование. Достигнув чортэня в расстоянии мили от города, мы сделали привал и подождали Падора, который немного спустя присоединился к нам с копьем длиною в двенадцать футов.

Около полудня мы прибыли в Чжяньцэ. Не желая, чтобы меня узнали, мы быстро проехали базарную площадь и вскоре были в Чжянь-к’аре, т. е. в Чжяньцэском заике.

В час дня Лхачам с сыновьями уехала в Лхасу, сказав мне мимоходом, чтобы я встретил ее сегодня вечером в Гобши.

Вокруг меня собрались Чяг-цзо-па и его домочадцы, с любопытством взирая на индийского врача, о котором они так много слышали в [165] последнее время. Из слов Чяг-цзо-па я заключил, что у него хронический бронхит, который угрожал перейти в чахотку. Я дал ему несколько гран хинина и элексир парегорика, сделав вместе с тем указания относительно диэты.

Пообедав с семьей хозяина, угостившего меня чжя-тугом, рисом и вареной бараниной, я распрощался. Меня провели до ворот, где я сел на лошадь и тронулся в путь.

Большая дорога в Лхасу напоминала мне выбоистые проселки Индии. В одних местах она имеет в ширину более 20 фут., в других — едва обозначается. На многих участках, где путь пролегает через поля, дорога в то же время служит оросительной канавой. О путях сообщения тибетское правительство если и заботится, то во всяком случае очень мало, хотя при сухом климате сооружение хороших дорог и содержание их в исправности не представляет особых затруднений. Колесного движения до сих пор я нигде не встречал во время своих поездок, и, как я узнал, во всем Тибете о нем не имеют никакого понятия.

Вскоре начал идти сильный снег. Когда мы ехали вдоль берега р. Нян-чу, Цэрин-таши указал мне дорогу в П’агри, монастырь На-нин и к развалинам Чжян-то. В былые времена оба последние пункта имели важное значение. Затем мы вступили в так называемый рон, т. е. ущелья 248. Здесь обитали пастушеские племена чжянь-ро, нин-ро и ган-ро, занимавшиеся оживленной торговлей яковыми хвостами (chowries), войлоком, войлочными шляпами и шерстяными одеялами.

Перейдя реку у Кудун замба 249, мы к вечеру достигли деревни Гобши 250, куда незадолго перед тем приехала Лхачам. Я нашел ее очень печальной, так как обнаружилось, что в доме, где она остановилась, было пятеро больных оспой. Она просила сделать ей и ее людям предохранительную прививку, но, к несчастью, я не мог исполнить этой просьбы: выписанная из Индии лимфа не была получена в Ташилхуньпо ко времени моего отъезда оттуда и, вероятно, все еще оставалась в числе других вещей у заставы Лачань, куда был послан Учжень-чжяцо. [166]

13-го мая.

Гобши («четверо ворот») — большая деревня, дворов в 50, из которых половина принадлежит свекору Лхачам. Перед деревней растет несколько тополей и подрезанных ив, а по берегам реки на террасах виднеются поля, засеянные ячменем. Невдалеке от деревни к востоку и ниже слияния рек Нянь-чу и Ниро-чу, в горах лежит К’юн-наг или монастырь «Черного Орла», принадлежащий последователям учения боньбо. Монастырь этот отличается глубокой древностью и в XV веке являлся знаменитым религиозным центром, привлекавшим богомольцев из всего Тибета.

Оставив Гобши, мы миновали Каво-гомба, храм секты ньинма. Цэрин-таши обратил мое внимание на синие и красные полосы, которыми расписаны стены храма и ламских жилищ, и пояснил, что эти полосы составляют характерную особенность названной секты.

Проехав затем несколько небольших селений по дороге, местами чрезвычайно трудной и даже опасной, и перейдя в брод р. Нян-чу у Шэтоя 251, мы направились прямо к Ралун замба, а в 3 ч. пополудни прибыли в деревню Ралун чон-дой, предварительно еще раз пересекши реку по деревянному мосту.

Ралун 252 является одним из самых священных мест в Тибете, так как здесь получила начало великая школа дуг-па 253 красношапочных монахов, которая и до сих пор еще пользуется влиянием и имеет много последователей в южном, северном и восточном Тибете и в Бутане. Эта последняя страна носит название дугпаской, благодаря преобладанию в ней этой секты. Ралун-тил — главный монастырь секты дуг-па — находится на юго-восток от деревни.

Этот монастырь обязан своим именем тому обстоятельству, что он окружен горами подобно тому, как «сердце» (мт’ ил) лотуса окружена венчиком. [167]

14-го мая.

Мы покинули деревню, даже не выпивши чашки чаю, так как Лхачам хотела достигнуть Нангарцэ в тот же день, а я, не взирая на свое расслабленное состояние, не хотел отставать от нее, так как страна, по которой мы должны были ехать, наводнена разбойниками.

Пройдя некоторое расстояние вверх по реке, мы поднялись на Карола 254 — высокое плато, с которого мы могли различить на северо-востоке покрытые снегом склоны Нойчжинь кан-зан (или Нойчжинь норпа зан-по и Кан зан-по). Плато перевала Каро-ла называется Ома-тан 255, что значит «молочная равнина»; так же называется небольшая деревня, лежащая вблизи вершины перевала. На этом плато, которое имеет в ширину около пяти миль в том месте, где мы переезжали через него, находятся прекрасные пастбища, и мы видели большие стада яков, пасшихся по берегам небольших ручьев, извивающихся по поверхности плоскогорья. Один из этих ручьев, текущий на запад, становится рекой Нян-чу, другой же течет на восток и называется К’арнан-п’у-чу; вдоль него идет дорога. На вершине горного перевала я заметил терновый кустарник, подобного которому я не видел ни в одной части Тибета; тернии были довольно длинны, а ствол и листья имели пепельно-серую окраску.

Немного ниже, на другой стороне перевала, мы пришли к небольшой сложенной из камней хижине, где немного отдохнули и освежились. В разговорах с Лхачам я упомянул о предпочтительности носилок (шин-чям) перед лошадиным седлом, особенно для путешествия женщин. Она однако считала неприличным заставлять людей исполнять роль вьючного скота и думала, что если бы в Тибете была сделана попытка в этом направлении, то народ, несомненно, счел бы это для себя обидным.

«В Тибете», сказала она, «только двум великим ламах, амбаню и [168] регенту разрешено пользоваться носилками, другие же лица, как бы ни было высоко их положение, не могут употреблять их».

Пройдя далее по долине около шести миль, мы подошли к поселку Рин-ла, находящемуся в том месте, где р. К’арнан-п’у-чу поворачивает на север и впадает в озеро Ямдо-юм-цо. У этой деревни начинается равнина, на которой стоит город Нангарцэ, и отсюда вдали виднеется монастырь Самдин.

Дорога теперь была хороша, и лошади ускорили свои шаги; около пяти часов мы были уже в виду Нангарцэ 256.

Дома рыбаков и простого народа (мисеэрь) ютились по склону холма, обращенного к дому префекта (цзонпонь). Отсюда тянется широкая голубая поверхность вод озера Палти. Здесь мы остановились, и Лхачам переменила свой костюм на лучший и одела головной убор (патуг), украшенный драгоценными камнями. Мы подъехали к воротам дома, где должны были остановиться. Здесь была устроена платформа, покрытая мягкими одеялами; на эту платформу сошла с лошади Лхачам, а ее сыновья и все прочие спустились на землю поблизости.

Брат и племянник нашего хозяина были больны оспою (лхань-дум), и в углу дома несколько лам читали священные книги, чтобы вымолить больным скорое выздоровление 257. Во дворе лежал другой человек, недавно прибывший из Лхасы и страдавший тою же болезнью; около него также находились двое лам, распевавших мантры под нестройный аккомпанимент колокольчика и дамару (ручного барабана).

Я провел очень дурно ночь, так как чувствовал сильную лихорадку, и к тому же меня мучил кашель. Мои спутники сидели около меня и делали все, что могли, но признали для меня невозможным продолжать в моем состоянии путешествие в Лхасу вместе с Лхачам.

На следующее утро я чувствовал себя нисколько не лучше, и приступы кашля были более сильны. Сыновья Лхачам и ее спутники пришли известить меня и выразили сожаление, что им приходится покинуть меня. Хозяин сказал, что для меня было бы лучше всего отправиться в монастырь Самдин, где проживали два искусных врача, которые недавно успешно [169] излечили болезнь, похожую на ною. Услыхав это, одна из служанок Лхачам сказала, что ее госпожа может дать мне письмо к настоятельнице этой обители, Дорчжэ П’агмо, с которой она находится в родстве и поддерживает самые дружественные отношения. Существовало лишь опасение, что настоятельница могла не впустить меня в свою обитель, так как, вследствие эпидемии оспы, она закрыла монастырь для пилигримов.

Я последовал совету окружавших меня, а Лхачам была настолько любезна, что написала письмо, в котором просила настоятельницу позаботиться обо мне; после трогательного прощания и приглашения меня приехать прямо к ней в Лхасу, как скоро я поправлюсь, она поручила меня заботам домохозяев и сама уехала.

После легкого завтрака я решил немедленно же отправиться в Самдин гомба, до которого, как я узнал, можно было доехать в течение двух часов.

Мои спутники закутали меня в шерстяные одеяла и, надев тюрбан на мою голову, посадили меня на лошадь. Проехав около двух миль от города, мы приблизились к реке, — той самой, вдоль которой мы следовали, перейдя перевал К’аро-ла; она изобиловала разнообразной рыбой. Пересекши несколько речек, мы пришли к подножию холма, на вершине которого стоит монастырь Самдин 258. Лестница с каменными ступенями вела к монастырю; я со страхом смотрел на длинный и крутой подъем, так как в своем положении не надеялся подняться наверх. Отдыхая на каждом повороте лестницы, я наконец взобрался на вершину холма, [170] поднимающегося на 300 футов над равниною. Однако мы еще не прибыли в обитель; узкая тропинка привела нас к воротам, около которых были посажены на цепь две страшные сторожевые собаки (до-к’ьи) неистово лаявшие и рвавшиеся с цепей при нашем проходе. Местные собаки, как я слышал, славятся по всему Тибету своею величиною и дикостью, и те, которых мы теперь видели, бесспорно оправдывали такую репутацию.

Я присел на камне около ворот, поджидая, пока Цэрин-таши найдет врачей. Спустя час он возвратился и, сообщив, что один из амчи (врачей) находится в монастыре, повел меня в его дом, наверху которого мне пришлось подождать прихода врача. Спустя короткое время появился и он. На вид ему было около 70 лет, но он имел бодрый вид; он был среднего роста с приятным выражением лица, широким лбом и полной достоинства осанкой. Он задал мне несколько вопросов, осмотрел мои язык и глаза и затем ввел в свое жилище. Мы поднялись на две лестницы и достигли его апартаментов. Старик сел на минуту, при чем повернул несколько раз свой молитвенный цилиндр и, нюхая табак, внимательно осмотрел меня 259. Затем он дал мне порошок, который нужно было принять в теплой воде, и велел своему повару дать мне некрепкого чаю (ча-т’ан), после чего, взяв письмо от Лхачам, он вместе с Цэрин-таши отправился к настоятельнице К’ябгон Дорчжэ П’агмо 260.

Вечером меня перевели в дом, находящийся в западной части монастыря и принадлежащий монаху, по имени Гэлег-Намчжял, где я устроился, как только можно было лучше, под портиком. Цин-та, как обыкновенно называли Цэрин-таши, сказал мне, что он просил Дорчжэ П’агмо открыть мою будущую судьбу, на что она сказала ему, что хотя моя болезнь очень серьезна, но не опасна, и что для ускорения моего выздоровления необходимо скорейшее совершение некоторых религиозных обрядов. Прочитав письмо Лхачам, она велела передать мне, что она скоро посетит меня, и что к моим услугам будет все необходимое для меня, пока я буду жить в Самдине. [171]

На следующий день мои спутники попросили меня предложить «общий чай» (ман-чжа) восьмидесяти монахам обители и раздать им милостыню, в количестве кармы (2 анны) на человека. Я согласился, и мои спутники тотчас же от моего имени поднесли подарки Дорчжэ П’агмо и божествам, которые, по данным в монастыре указаниям, были наиболее способны прогнать окружавших меня духов болезни.

Дорчжэ П’агмо дала Цэрин-таши священную пилюлю (риньсэл), содержавшую частицу мощей Будды Кашьяпы, и тот поспешил принести это лекарство мне и настоял на том, чтобы я немедленно проглотил его 261.

Амчи советовал мне тщательно воздерживаться от употребления холодной воды, в особенности потому, что вода озера Ямдо вредна для многих лиц, даже вполне здоровых. Он также запретил мне пить заправленный маслом чай.

Согласившись платить своему хозяину по 4 анны в день, я занял две комнаты; они были в 6-8 футов в длину и ширину и около 6 футов в высоту. В спальне было два маленьких столика, полдюжины книг и два ящика; в углу комнаты находился небольшой жертвенник и два изображения богов.

На следующий день было новолуние, и монахи сегодня собрались рано утром в сборный зал для совершения службы, так как завтра начинается 4-я луна (сага дао) 262, самый священный месяц года.

При окончании службы Цин-та опять видел Дорчжэ П’агмо и, поднеся ей шарф и 2 таньки, попросил дать ему еще одну пилюлю. Доктор и его помощник указывали на особое значение таких лекарств, так как опыт в стране Ямдо показал, что они очень целебны. Они говорили также, что для успешного хода лечения я не должен спать днем. Я почувствовал себя к полуночи настолько слабым и больным, что подозвал своих спутников к кровати и написал свою последнюю [172] волю в записной книжке. Затем однако лекарство, данное мне помощником доктора Чжэруном, несколько помогло мне.

18-го мая.

Цин-та снова предложил ламам «общий чай» (ман-чжа) и деньги, чтобы они читали священные книги, молясь о моем выздоровлении, и опять достал пилюлю от Дорчжэ П’агмо. На обратном пути в свою квартиру он видел бывшего воплощенного ламу лхасского монастыря Цэ-чог-лин; он был лишен своего звания воплощенца за совершение прелюбодеяния.

Не видя обещанного улучшения в моем состоянии, мой верный слуга опять отправился после полудня к Дорчжэ П’агмо, поднес ей шарф и 10 таньк и попросил совершить обряд, известный под названием «умилостивления богов жизни» (цэ-дуб). Она дала ему также длинный список религиозных обрядов, которые, по ее мнению, необходимо было просить ученых лам немедленно совершить, чтобы ускорить мое выздоровление.

Эти обряды были следующие:

1) Чтение Праджня парамиты в 8.000 шлок 263, вместе с дополнениями; 12 монахов могут сделать это в два дня.

2) Совершение, в трех отделах (cha-gsum), жертвоприношений, состоящих из раскрашенных пирогов, сделанных из цамбы и масла 264. Первый отдел предназначается десяти хранителям, богу огня Чжя-лчжинь (Индра), властителю ада, богу ветра и другим, второй — духам и третий полубогам.

3) Gyal-gsol, или умилостивление гениев, которые могли бы даровать душе больного спокойствие и ниспослать ему тихий сон.

4) Возлияние богам, или Gser-skyems. Это считается одним из самых действительных средств для умилостивления богов.

5) «Обман смерти» (hchi-slu), состоящий в том, что приносят в жертву изображение больного вместе с частью его платья и пищи богу [173] смерти и умоляют его принять все это вместо больного. К этому средству прибегают после того, как другие были испробованы без успеха.

6) «Обман жизни» (Srog-slu), состоящий в спасения от смерти животных, предназначенных для убоя. Этот обряд известен также под названием «жизнеспасительного милосердия». Спасение жизни людей, животных и в особенности рыб имеет целью обеспечить жизнь лицу, прибегающему к этому средству 265.

Когда Цин-та предложил мне последнее из перечисленных средств, я немедленно согласился спасти 500 рыб. Старик-доктор сказал, что он отправится в рыбачью деревню, находящуюся отсюда в трех милях, чтобы накупить рыб и освободить их от смерти вместо меня, если только я дам ему лошадь. К вечеру он возвратился и сказал, что успешно выполнил эту весьма важную миссию, которая будет вменена мне в заслугу.

Однако, несмотря ни на какие обряды и церковные служения, здоровье мое не улучшалось, и 22-го мая Цин-та опять отправился к Дорчжэ П’агмо и, поднеся ей 5 таньк и к’атаг, просил ее при помощи своего божественного знания выяснять, правильно ли лечить меня старик-амчи. Она бросила кости (шо-мань) 266 и сказала, что на обоих врачей можно положиться.

В виду этого я послал за врачами и, дав каждому из них по подарку, просил их приготовить для меня какое-либо новое сильнодействующее средство. Вечером Чжэрун принес мне несколько пилюль, которые очень отдавали мускусом, и несколько порошков, вероятно, тех, которые известны под названием гуркум-чусум 267. Приняв эти лекарства, я почувствовал себя несколько лучше.

К следующему утру в состоянии моего здоровья произошла значительная перемена к лучшему; так, я мог уже сидеть, подпираемый своими одеялами. Об этой перемене немедленно же дано было знать Дорчжэ П’агмо, которая посоветовала Цин-та совершить церемонию умилостивления Тамдрина, Дорчжэ П’агмо и К’юн-мо (гаруда), в особенности же первого из них. Цин-та снова поднес ей 7 таньк и шарф, и она согласилась сама выполнить эту церемонию. [174]

24-го мая.

Рано утром меня навестил старик-доктор. «Опасность миновала» сказал он: «кризис прошел; теперь вы можете покушать цамбы, немного супу и мяса». В самом деле, я чувствовал себя настолько лучше, что сделал небольшой моцион, и свежий укрепляющий воздух оказался для меня весьма полезным.

На следующий день я был в состоянии посетить святилища Самдина, при чем меня сопровождали оба мои спутника, неся с собою чашку масла, пучок курительных свечей и около 50 шарфов.

Прежде всего мы отправились с визитом к доброму старику-врачу и его помощнику, где я был поражен замечательною чистотою комнатных полов, сделанных из камешков, уложенных весьма аккуратно вместе с известью и затем прекрасно отполированных. Стены гостиной доктора, были разрисованы буддийскими символами, деревьями и отвратительными фигурами божеств-хранителей. Утварь состояла из 4 раскрашенных комодов, полдюжины маленьких низеньких столиков, нескольких раскрашенных чашек для цамбы, двух маленьких деревянных жертвенников, уставленных статуэтками богов, и нескольких ковров, разостланных поверх больших матрацов. По стенам висело несколько картин религиозного содержания, покрытых шелковыми занавесками, а в углу находились меч и щит.

Из квартиры доктора я вошел во двор монастыря, который занимал площадь не менее 150 футов в длину и около 100 фут. в ширину. По трем сторонам двора находились здания, при чем в главное здание вели широкие лестницы, ступени которых были сделаны из медных и железных плит. Средняя лестница предназначена для одной только Дорчжэ-П’агмо. Спросив об ее святейшестве, мы получили ответь, что она занята исполнением некоторых религиозных обязанностей, и примет меня несколько позже.

Тем временем я посетил различные часовни и святилища. В гон-к’ане («верхние комнаты») находились изображения самых грозных из демонов и гениев; их вид так ужасен, что они обыкновенно прикрываются покрывалами. Почти все эти божества были одеты в доспехи и держали в своих руках различное оружие. Каждому из них Цин-та подносил по шарфу и по курительной свече, а Падор вливал немножко масла в медные или серебряные лампады, которые всегда поддерживаются горящими перед ними. [175]

Между прочим нужно сказать, что, только благодаря духовному воздействию Дорчжэ П’агмо, воды Думо-цо («озеро демонов»), т. е. внутреннего озера Ямдо-цо, держатся в берегах; иначе они бы вылились и затопили весь Тибет. Именно с этой целью и был первоначально построен монастырь Самдин.

В самой большой комнате того же верхнего этажа находятся мавзолеи прежних воплощений Дорчжэ П’агмо.

Первый, сделанный из серебра и позолоченный, был сооружен в честь Чжэ-цунь Тиньла-цомо (Je-tsun Tinlas-tsomo) 268, основательницы монастыря. Вся поверхность монумента отделана крупной бирюзой, кораллами, изумрудом и жемчугом. По своему внешнему ряду он походит на чортэнь и имеет от 6 до 7 кв. футов в основании. Внутри памятника, на каменной плите, находится оттиск ноги знаменитой усопшей.

Второй монумент, также серебряный, походит на первый по форме; но я не мог узнать имени воплощения, в честь которого он воздвигнут. Третий, тоже серебряный, сооружен в честь Наг-ван-кунь-зан (Nag-wang-kun-bzang), предшественницы настоящего воплощения; вокруг него, как большие редкости, разложено несколько европейских фарфоровых изделий и безделушек. Верхушка монумента весьма красиво отделана золотом и драгоценными камнями. Эта работа, я думаю, была выполнена непальцами, хотя некоторые лица говорили, что это произведение туземных мастеров.

В другой комнате, не открывающейся для публики, находятся останки прежних воплощений Дорчжэ П’агмо. Мне говорили, что каждое воплощение этой богини посещает описываемый зал один раз во время своей жизни, чтобы поклониться останкам своих предшественниц.

Посетив все святыни, мы возвратились в апартаменты Дорчжэ-П’агмо, которая приняла меня весьма любезно. Она занимала возвышенное сидение, а мне указала на место по левую руку от себя, бывший же воплощенный лама, о котором я говорил выше, сидел позади ее, но его сидение было выше моего. В это время совершалась церемония умилостивления Тамдрина (Хаягрива) 269, и 12 лам в полном облачении [176] служили вместе с Дорчжэ-П’агмо. Несколько хорошо одетых мужчин и женщин, пришедших принять благословение, также сидели на коврах.

Служба продолжалась около двух часов. По временам Дорчжэ П’агмо при помощи кропила, сделанного из павлиньих перьев и травы куша 270, обрызгивала всех шафранной водой из «чаши жизни», при чем, к моему неудовольствию (я боялся холодной воды), она кропила чаще всего меня, но это доказывало особенное ее расположение ко мне. Я не мог уловить слов заклинаний (мантры), которые она произносила, так как она говорила очень быстро, как только могла, чтобы поскорее окончить службу.

После службы между присутствующими была разделена подсахаренная цамба в виде шариков величиною с пулю, при чем большая часть из них была окрашена. Перед получением шарика каждый распростирался перед ее святейшеством, которая сама раздавала шарики.

Когда все зрители ушли, Дорчжэ П’агмо сказала мне, что она весьма рада моему выздоровлению, так как Лхачам не только ее друг, но почти сестра.

Я попросил у нее позволения отправиться в Лхасу, так как я очень желал быть там к 15 числу текущей луны (1 июня), — день рождения Будды, и она любезно согласилась отпустить меня, как только я достаточно окрепну для продолжения утомительного путешествия.

Прощаясь она дала мне еще три священных пилюли и приказала своему слуге (gzim-dpon) показать мне ее апартаменты, где было много красивой резной и расписанной утвари, золотых, серебряных и медных статуй, со вкусом расставленных на небольших алтарях. Здесь была также библиотека, заключавшая в себе до 3000 томов книг и рукописей. Одно сочинение, в 118-ти томах, было написано Подон-чоглег намчжялом, основателем секты, к которой принадлежит Дорчжэ П’агмо 271.

Настоящее воплощение божественной Дорчжэ П’агмо — женщина лет 26, по имени Наг-ваг риньчэнь куньзан ванмо. Она носит длинные волосы; лицо ее мило; ее манеры отличаются достоинством и немного напоминают манеры Лхачам, хотя она гораздо менее располагает к себе, нежели последняя. Для отдыха она никогда не может ложиться; днем она [177] приклоняется на подушки или на кресла, а ночью сидит в положении, предписанном для созерцания 272.

Я слышал, что Дорчжэ П’агмо — «алмазная свинья» — есть воплощение Долма (Тара) 273, божественной супруги Шэньрэзига. В древние времена, до появления в мире Будды Гаутаны, существовало страшное чудовище, по имени Матранкару, которое наполняло весь мир ужасом и разрушением. Это чудовище было вождем всех полчищ демонов, дьяволов и других злых духов; даже черти (ракша) Цейлона должны были подчиниться ему. Он покорил своей власти не только этот мир, но, кроме того, еще 8 планет, 24 созвездия, 8 нага («драконов») и [178] небожителей. Своею чудодейственной силой он мог поднять гору Рираб (Сумэру) 274 на конце своего большого пальца.

Наконец Будда и боги на общем совете надумали уничтожить Матранкару, при чем было решено, что Шэньрезиг примет образ Тамдрина («Лошадиная шея»), а его супруга Долма — образ Дорчжэ П’агмо («Алмазная свинья»). Приняв на себя такие образы, оба они отправились на вершину гор Малая, и Тамдрин проржал там три раза, чтобы привести в ужас демона, а Дорчжэ П’агмо прохрюкала пять раз, чтобы поразить страхом сердце жены Матранкару, и вскоре оба они лежали распростертыми у ног двух божеств. Но жизнь их была пощажена, и Матранкару сделался преданным последователем Будды, защитником веры (chos-gyong), при чем ему было дано имя Махакала.

В 1716 году, когда чжунгарские завоеватели Тибета 275 пришли в Нангарцэ, их вождь послал в Самдин сказать Дорчжэ П’агмо, чтобы она явилась к нему, дабы он мог убедиться, действительно ли она имеет, как это говорят, свиную голову. Дорчжэ П’агмо дала кроткий ответ; но чжунгарский вождь, взбешенный неповиновением его приказу, разрушил стены монастыря Самдин и вторгся в его святилище. Последнее он нашел покинутым, в нем не было ни одного человека, а лишь 80 свиней и столько же поросят хрюкали в зале для собраний под предводительством большой свиньи; вождь не осмелился разорить место, принадлежащее свиньям. Когда чжунгары совершенно отказались от мысли [179] разграбить Самдин, свиньи внезапно превратились в почтенных лам и монахинь, во главе со святою Дорчжэ П’агмо. Исполненный удивления и почтения к святости настоятельницы, вождь сделал громадные пожертвования ее монастырю.

26-го мая.

Сегодня мы занимались приготовлениями к своему путешествию в Лхасу, и так как в Самдине можно было достать очень мало продовольствия, то Дорчжэ П’агмо была так добра, что сама снабдила нас всеми необходимыми припасами. Старый доктор подарил мне корзинку сушеных абрикосов и некоторое количество рису, а наш хозяин принес нам несколько штук яиц диких гусей.

27-го мая.

Сегодня мы отправились в Лхасу. С холмика, находившегося за нашей квартирой, я бросил последний взгляд на озеро и окружавшие его темные холмы, за которыми поднимались покрытые снегом горы. Мой взгляд упал на озеро Думо-цо и на то место, где бросают мертвых в это озеро, и я задрожал при мысли о том, что сам был недалек от этой участи.

Мертвые тела в Тибете разрубаются и отдаются на съедение волкам и собакам, но на берегах озера Ямдо народ бросает своих мертвецов в его воды. Существует поверие, что в озере Ямдо живет много лу (змееподобные полубоги) 276, и что у них находятся ключи от неба. В хрустальном дворце в глубине озера живет их царь, и народ думает, что, бросая тела своих мертвецов в озеро, он тем самым дает умершим возможность, путем служения царю лу в течение времени, отделяющего момент смерти от нового возрождения, попасть на небо. Указанный период времени носить название бардо.

Пройдя мимо возделанных нолей, где лошади вязли по колена в грязь, мы пришли в обширной степи, где паслись дикие козлы, овцы, а также несколько мускусных оленей. Дорчжэ П’агмо является их специальной покровительницей, и в области Ямдо нельзя убивать ни одного дикого животного.

Около 2 часов мы достигли Нангарцэ и, пройдя этот город, двинулись далее но направлению в северу вдоль берега пользующегося широкою [180] известностью озера Ямдо (Палти) 277, называемого также Юм-цо, т. е. «Бирюзовое озеро» — имя, вполне оправдываемое темно-синим цветом вод озера. Идя вдоль озера, мимо деревень Хайло 278, Даб-лун и Дэп’у, где около домов сушились рыбачьи кожаные лодки (кудру), и где поблизости находились поля, на которых росло немного ячменя, мы пришли к Кал-зан замба, где решили немного отдохнуть и напиться чаю. Хотя это место и называется «мостом» (замба), но, в действительности, оно представляет плотину длиною около 300-400 футов, делящую узкий рукав озера на две части.

Несколько выше Кал-зан-замба, в том пункте, где между двумя скалами, возвышающимися по обеим сторонам узкой тропинки, протянута веревка с привязанными к ней раскрашенными лоскутьями, исписанными молитвами, Цин-та заставил меня слезть с лошади. Он вскарабкался на большую скалу, разбросал несколько щепоток цамбы и, высекши огонь, зажег курительную свечу, которую вставил в трещину скалы. Это место, называемое Шаруй-тэн, служит притоном злых духов; если бы кто из путешественников пренебрег совершением этих церемоний, он навлек бы на себя гнев духов.

Достигнув Палти-цзона 279, мы поместились в том же доме, где [181] останавливалась и Лхачам по дороге в Лхасу, в были приняты весьма гостеприимно. Мы купили немного молока, несколько яиц и немного пива у хозяйки, которая снабдила нас также водою, дровами и двумя глиняными горшками. Мне предложили рыбы, но я побоялся покупать ее, так как это было бы несовместимо с характером набожного пилигрима, в виду запрещения, наложенного Далай-ламою. Я должен упомянуть, что великий лама, принимая на себя недавно обеты монашества, издал запрещение своим подданным есть или убивать рыбу в течение одного года.

С древних времен город Палти являлся наиболее знаменитым центром секты ньинма; озеро было в народе известно под этим же именем. Из иностранцев первыми применили в озеру имя города, вероятно, католические миссионеры, посетившие Тибет в XVIII веке.

Когда в XVIII веке чжунгары вторглись в Тибет, их ярость обратилась особенно на монастыри и на монахов секты ньинма. В то время в Палти жил ученый и святой лама, по имени Палти Шабдун, хорошо знакомый со всей священной литературой и опытный в искусстве волхвования. Услышав, что неприятели перешли через перевал Набсо-ла и двинулись в Палти, он, благодаря своему искусству, умилостивил божества озера, и последние сделали так, что воды озера показались чжунгарским войскам равниной, покрытою травою, вследствие чего они вошли в озеро и утонули в количестве нескольких тысяч человек. Другой отряд, который двинулся через К’амба-ла, не найдя войска, шедшего через Набсо-ла, повернул назад, и таким образом город Палти был спасен.

28-го мая.

Мы поехали дальше на рассвете и подвигались вдоль берега озера, пока не достигли подножия перевала К’амба-ла. Подъем на этот перепал был сравнительно легок; на скалах но сторонам дороги были сделаны во многих местах красками изображения будд и бодисатв. От Тамалуна 280 — маленькой деревни, находящейся на полпути к вершине горы, дорога ведет на восток вдоль утесов, нависших над озером, а за извилинами береговой линии озера можно было следить глазами на громадном pas» стоянии.

На вершине перевала находятся две больших груды камней, к которым оба мои спутника добавили еще по камню; после этого они [182] сделали жертвоприношение из цамбы и мелкого песку вместо вина в честь горного божества, произнося при этом молитву, которую они заключили восклицанием:

«Лха сол-ло, лха сол-ло!
Лха чжял-ло, лха чжял-ло!
Кэй-кэй — хо, хооо

С этого места я любовался грандиознейшим видом, который я когда-либо встречал в Тибете. Передо мною открывалась долина Цан-по, при чем эта большая река текла по глубокому ущелью у подножия покрытых лесом гор. Тан и сям виднелись маленькие поселки, большая часть которых состояла из домиков с белыми стенами, окруженных кучками высоких деревьев.

В 3 часа мы достигли подножия ущелья, где дорога идет бесчисленными зигзагами на протяжении 5 миль. Вдоль дороги росли терновник и дикие розы, а также молодило и рододендроны, а по склонить холмов паслось несколько стад овец.

Затем мы пришли к медленно струившемуся потоку, а немного далее достигли деревни К’амба парц’и 281, состоящей приблизительно из 40 жалких разбросанных лачуг. Пройдя через участок, засеянный ячменем и окруженный подрезанными ивами, мы достигли песчаных берегов реки Цан-по и направились вдоль нее к Танбу, где окрестная равнина известна под названием К’амба-чян-тан 282.

Две женщины, половшие свой ячмень, приблизились ко мне, когда я проезжал мимо них, и предложили пучок молодых побегов в надежде, как объяснил мне Цин-та, что я дам им сколько-нибудь денег. Этот обычай распространен во всем Тибете и носит название лубул.

Продолжая ехать дальше, мы увидели близ Той-ци женщин, делавших кирпичи; несколько ослов и яков увозили те из кирпичей, которые достаточно уже высохли. В двух милях от этого места, мы пришли к известному монастырю Палчэнь-чувори и к цепному мосту (чаг-зам), перекинутому через Цан-по. Этот мост, построенный, по [183] преданию, в XV веке Тан-тон чжял-по, состоит из двух тяжелых канатов, прикрепленных концами к огромным бревнам 283, у которых воздвигнуты большие чортэни.

Русло реки в этом месте имеет в ширину около 400 футов, но в это время года она разливается на несколько сот футов далее концов моста, и путешественники перебираются через нее на лодках.

Монастырь Палчэнь чувори был построен также Тан-тон чжял-по, которому равным образом приписывают сооружение 8 цепных мостов через Цан-по, 108 храмов и 108 чортаней 284 на холмах: Чун Ривочэ в Западном Тибете и Палчэнь Чувори в Центральном Тибете, или провинции У. Монастырь Палчэнь чувори, где находится свыше ста монахов, поддерживается средствами, вырученными за перевоз.

Мы и наши лошади переправились через реку в грубо сделанной лодке, длиною около 20 футов; здесь было также несколько рыбачьих лодок из кож, которые равным образом перевозили с одного берега на другой путешественников и тяжести. Солнце уже заходило, когда мы достигли деревни Чжим-к’ар 285, принадлежащей та-цану Намчжял, [184] большому монастырскому учреждению Поталы в Лхасе. Нам предоставили здесь помещение для ночлега в овечьем вагоне, принадлежащем начальнику деревни (чжянь-по). Все члены семьи чжянь-по были больны оспой, а сам он только что выздоровел. Вскоре после нашего прибытия начался дождь; с крыши загона началась течь; 9 лошадей, привязанных вблизи нас, все время беспокоились, и мы при таких условиях провели скверно эту ночь и были рады, когда наконец, при первом отблеске зари, могли отправиться в дальнейший путь. Проехав некоторое расстояние, мы увидели развалины Чу-шул цзона на выступе скал в расстоянии мили от того места, где в Цан-по впадает река Кьичу, на которой стоит Лхаса. Лет 200 тому назад Чу-шул представлял собою очень важный пункт, но теперь здесь находится только деревня, состоящая из 60 домов и окруженная обширными полями, на которых растет ячмень, репа, гречиха и пшеница 286.

Пройдя близ поселков Ца-кан и Сэму, дорога сделалась во многих местах до того топкою, что лошади вязли в грязи по колена. Через четыре часа пути мы пришли к развалинам Цал-па-нана 287, где нагнали некоторых из членов свиты Лхачам, направлявшихся в Лхасу. Поговорив с нами более часу времени, они отправились вперед, так как желали приехать в Нэтан к закату солнца; они посоветовали нам остановиться в этом городе в Чжя-к’ане (китайская почтовая станция), где мы найдем все удобства.

От Цал-па-нана дорога шла по песчаной равнине, следуя по которой мы спугивали кроликов (зайцев?). Пройдя несколько миль к востоку, мы достигли большой деревни Чжан-хог («Нижний Чжан»), а затем и Чжан-той («Верхний Чжан») 288, где красота местности — дома были раскинуты отдельными группами, окруженными рощами из и тополей, а поля были покрыты массой цветов — так очаровала меня, что я сделал остановку и, разостлав свое одеяло под ивовым деревом, приготовил себе чай, а мои спутники наслаждались пивом.

Из Чжан-тоя, следуя по узкой тропинке, идущей над рекою Кичу, мы прибыли в Нам. За этим маленьким поселком дорога идет через скалы и утесы, нагроможденные в беспорядке вдоль берега реки; [185] эта дорога называется гаг-лам, т. е. «узкая дорога»; один неверный шаг и вы полетите в сыпучие пески берегов реки или в ее пучины. Я не удивился, когда мне сказали, что два слона, посланные великому ламе сиккимским рачжою, лишь с больших трудов перешли через это место. После утомительной поездки на протяжении трех миль по песку и через скалы мы наконец увидели знаменитую деревню Нэтан 289, где умер великий святой и буддийский реформатор Атиша или Дипанкара.

Какая-то старуха провела нас в Чжя-к’ан, где нас приняли весьма любезно, и хотя на этой почтовой станции находились еще и другие путешественники, мы тем не менее за плату в 1 таньку устроились довольно удобно во внешней, хорошо проветриваемой, комнате; внутренние же были предназначены для чиновников, главным образом китайских. В Нэтане находится около 40 или 50 домов, построенных близко друг к другу: многие из них представляют лишь жалкие лачуги.

30-го мая.

Мы отправились в дальнейший путь очень рано, так как хотели сегодня достигнуть Лхасы. Поселки Норбу-ган и Чумиг-ган, через которые мы проезжали, имели иного красивых прочных домов, принадлежащих гражданских чиновниках (дун-к’ор) Лхасы; вокруг них находились сады и рощи. Оставив эти места, мы ехали несколько миль по песчаной равнине, имея вправо от себя в некотором отдалении реку. Вслед затем, вблизи гигантского изображения Будды, высеченного на скале в виде барельефа, вдали показались Потала и Чагпори, позолоченные кровли которых сияли при лучах солнца. Мое желание, которое я давно лелеял, исполнилось: священный город Лхаса был передо мною.

Четыре мили пути по прекрасной дороге привели нас к Ти-чу замба, большому красивому каменному хосту, длиною в 120 и шириною в 8 шагов, под которым текла речка, берущая начало в северо-западных холмах, где стоит монастырь Цорпу, основанный Карма Баши, одних из двух знаменитых лам, живших при императорском дворе в Китае во времена императора Хубилая 290. [187]

Ти-чу замба находится в нижней части большой деревни Тойлун, вокруг которой разбросаны многочисленные поселки, среди небольшой рощи подрезанных ив. Прилегающая равнина, орошаемая водами рек Кьи-чу и Ти(Тойлун)-чу, отличается замечательным плодородием. Вся область сплошь возделана, и ячмень, пшеница и гречиха во многих местах уже достигали в высоту 1 фута. Дорога теперь оживилась путешествующими, преимущественно торговцами зерном и топливом из навоза, которые направлялись к городу с караванами яков, лошадей, мулов и ослов, побрякивавших своими колокольчиками.

Мы остановились для того, чтобы позавтракать, в маленькой рощице у деревни Шин донькар, принадлежащей Са-ван Рагаше, одному из старших министров Лхасы. С того места, где мы сидели, можно было слышать голоса лам, певших молитвы, а от одной старухи, которая принесла моим людям пиво, я узнал, что там находилось 18 лам из монастыря Дабун, читавших молитвы за избавление от оспы управляющего (шинер) имением министра.

В расстояния одной мили от Шин донькара мы пришли в Донькар, который считается первою станцией для лиц, оффициально едущих из Лхасы 291. Затем мы миновали Чэри, где находится городская скотобойня; сюда, как это ни кажется странным, приходят кашмирцы за покупкой мяса, так как большинство из них, живя в Лхасе, настолько отступают от магометанских постановлений о способе убоя скота, что едят мясо яков, убиваемых тибетцами, даже и в том случае, если бы животное было лишено жизни стрелой или ударом ножа в живот.

Мы остановились в Дару у подножия холма, на вершине которого расположен монастырь Дабун с принадлежащим ему парком, и Падор поспешно отправился искать своего приятеля, которого он очень желал приставить ко мне для услуг. Спустя час он явился, не найдя его, [188] и мы отправились дальше, пройдя мимо пользующегося широкою известностью храма, посвященного Начун чойчжиону (choskyong), где обитает оракул, к которому обращается правительство во всех делах особой важности 292. Этот храм представляет собой красивое здание, окрашенное в темно-красный цвет; построен он в китайском стиле и на верхушке имеет позолоченный шпиц. В этом месте дорога приблизилась к реке, и перед нами открылся весь город в конце аллеи из сучковатых деревьев; лучи заходящего солнца освещали его золоченые крыши. Это был великолепный вид, какого я никогда не видел. Слева от нас находилась Потала с ее высокими зданиями и позолоченными крышами; перед нами, окруженный зеленым лугом (майдань), лежал город со своими башнеподобными белыми домами и китайскими постройками с [189] крышами из голубой глазированной черепицы. Длинные фестоны исписанных разноцветных лоскутков были протянуты от одного здания к другому и развевались при ветре.

За Дару дорога на некотором протяжении идет по болоту (дам-цо), поросшему роскошной травой; по многочисленным канавам вода сбегает в реку, а в северо-восточном конце болота мы могли видеть знаменитый монастырь Сэра. За высокой песчаной плотиной, слева от нас, находились парк и дворец Норбу-линга 293, также красивая роща Кэмай-цал, в которой стоит дворец Лхалу, отца последнего Далай-ламы.

В 4 ч. пополудни мы миновали Куньдулин, резиденцию регента, и вошли в город через западные ворота, называемые Парго-калин-чортэнь. Сердце мое радостно билось, когда я достиг цели своего путешествия, — пользующегося широкою известностью города Лхасы, столицы Тибета.

(пер. А. Ф. Дубровина)
Текст воспроизведен по изданию: Сарат Чандра Дас. Путешествие в Тибет. СПб. 1904

© текст - Дубровин А. Ф. 1904
© сетевая версия - Strori. 2018
© OCR - Иванов А. 2018
© дизайн - Войтехович А. 2001