Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

РОКХИЛЛ В. В.

СТРАНА ЛАМ

ЗАПИСКИ О ПУТЕШЕСТВИИ ПО КИТАЮ, МОНГОЛИИ И ТИБЕТУ

THE LAND OF THE LAMAS: NOTES OF A JOURNEY THROUGH CHINA, MONGOLIA AND TIBET

Глава III

Куку-нор и Цайдам.

В двадцати двух верстах к западу от Донкыра мы очутились среди становищ кочевников. Наша дорога шла по направлению к истоку р. Синин-хэ, находящемуся не в далеком расстоянии от озера Куку-нора. В первый день мы проехали очень немного, так как нам приходилось то и дело останавливаться и поправлять вьюки на верблюдах, так что наступили уже сумерки, когда мы добрались наконец, до монастыря Гомба Соба, расположенного в 24 верстах к западу от Донкыра. Ламы были с нами очень любезны, принесли нам воды и топливо, присмотрели за нашим скотом и помогли разбить палатки. Но не смотря на это, спутники мои были в очень нервном настроении, и как только стемнело, они вскакивали при малейшем шуме и страшно тревожились при каждом лае собак. Наконец, мой тяньцзиньский слуга не выдержал: он выскочил из палатки и стал стрелять из револьвера, чтобы прогнать воров, которые повсюду рисовались его напуганному воображению. Это окончательно вывело меня из себя, — я задал ему хорошую головомойку и, к большому его огорчению, отнял у него револьвер, которым он очень гордился, хотя в сущности не умел с ним обращаться.

На следующий день мы продолжали наш путь.

Чем дальше, тем более расширялась долина, по которой пролегала наша дорога, тем положе и ниже становились окаймляющие ее с обеих сторон гряды холмов. Почва повсюду была покрыта густою травою, а с холмов стекали многочисленные ручьи, разливавшиеся на дне долины на значительные пространства, разводя здесь грязь или даже топи, через которые мы с трудом пробирались. [83]

По дороге мы встретили несколько стойбищ кочевников, монголов и тибетцев; первых, как мне показалось, было больше 143. Они очень бедны; все их богатство составляют небольшие стада овец и коз, обыкновенно не более 100 штук на семью; кроме того они разводят лошадей и верблюдов, но и тех, и других на семью приходится не более десятка. Они живут в постоянном страхе пред своими соседями-тибетцами, которые самым бессовестным образом грабят их. Скот пасут у них женщины; для того, чтобы собрать стадо, когда оно разбредется, они обыкновенно пускают в ход пращу, которой действуют с поразительной меткостью, бросая в разбежавшихся животных небольшие камни и куски сухого помета. У тибетцев также существует этот обычай, но там женщины никогда не исполняют обязанностей пастуха, так как в местах их кочевий, расположенных в более уединенных и пустынных местах, имеется более шансов для неожиданного нападения разбойничьей шайки.

После обеда, на третий день после нашего выступления из Донкыра, мы достигли водораздела между бассейнами р. Си-хэ и озера. Куку-нора и, поднявшись на высшую точку этого водораздела, лежащего на абсолютной высоте, равной 12.248 футам, впервые увидели огромное, покрытое льдом озеро, которое блестящей полосою уходило в даль, за край горизонта, будучи ограничено на юге цепью высоких, мрачных гор с покрытыми снегом острыми вершинами. В эту ночь мы разбили наш лагерь в нескольких верстах к северу от небольшого озера, известного под именем «малого озера» — Бога-нор, Цо-чун 144, которое образовалось из залива, отрезанного наносными песками от озера Куку-нора.

Куку-нор или «Голубое озеро» 145 имеет около 340 верст в окружности и лежит приблизительно на высоте 10.900 футов над уровнем моря 146. Вдоль северного и западного берегов его тянутся степи, прерываемые рядами низких холмов, на юге почти у самого берега круто подымается цепь суровых, отвесных гор. Мне знакома только местность к северу и западу от озера; покрытая прекрасными пастбищами, она обильно орошена многочисленными и довольно значительными речками, из коих две по величине своей могли бы назваться настоящими реками. Кочевники находят здесь, в глубоких лощинах, защищенных от суровых и весьма часто здесь дующих западных и северо-западных ветров, называемых местными китайцами — «черными ветрами», превосходные места для своих стойбищ. [84]

В ближайших окрестностях озера мы встретили очень мало монгольских и тибетских стойбищ, но так как до весны было еще далеко, то весьма возможно, что большая часть населения была еще на зимовьях, в более отдаленных и лучше защищенных местах ближайших гор. Можно было бы думать, что тибетцы, будучи по преимуществу горным народом, вообще ни в какое время года не живут в значительном числе вблизи озера; однако, встреченные нами многочисленные следы стойбищ, по-видимому, говорят в пользу первого предположения.

На следующий день мы пересекли реку Болэма-гол; ложе ее, покрытое грубым гравием, имело до ¾ версты в ширину. На ее берегу я встретил значительные табуны диких ослов 147 и стада антилоп (Procapra picticaudata); многочисленны были также зайцы, степные куропатки 148, турпаны, а также сарычи и ястребы очень крупной породы; наконец, следует также упомянуть об одном виде Lagomys 149, норки которого попадались здесь на каждом шагу.

До нашего перехода через р. Балема-гол мы ехали по хорошей наезженной тропинке, но за этой рекой последняя сузилась и стала местами настолько мало приметной, что я серьезно стал подумывать о том, как бы добыть проводника; это было тем более необходимо, что верблюды наши были недостаточно сильны для того, чтобы в поисках за водою делать длинные переходы. Я обращался к тибетцам в попутных стойбищах, но сторговаться с ними не мог, а потому и шел дальше. Таким образом, мы перешли речку Улан-мурень 150 и направились к северо-западному краю озера, к урочищу, получившему свое название Дрэ-чу от протекающей тут же речки. Здесь стояло несколько палаток тибетцев, и едва мы разбили свой бивуак, я немедля послал к ним своего человека с тем, чтобы купить у них масла и кислого молока и вызвать кого-либо для переговоров.

Вскоре ко мне явились два пожилых тибетца, и я предложил им проводить нас до Дулан-го, находящегося примерно в трех днях пути от уроч. Дрэ-чу. После длинных переговоров и продолжительного рассматривания тех вещей, которые я мог предложить им в уплату за их труд, мы остановились на четырех парах сапог и одной унции серебра. Еще в Донкыре, по совету моих тамошних друзей, я запасся целой партией сапог местного изделия, специально изготовляемых для монголов и тибетцев, причем за тридцать пар таких сапог я заплатил всего лишь десять лан. Теперь я на опыте убедился в том, какую цену имеют они в глазах кочевников, так как для меня осталось вне сомнения, что именно эта обувь соблазнила стариков тибетцев сопутствовать мне, а отнюдь не серебро.

Вообще считаю не лишним заметить, что в области Куку-нора и в Цайдаме сапоги служат настоящей денежной единицей; цена [85] баранов, шкур, ячменя, мехов и т. д. определяется тем или другим числом пар сапог. Ту же роль играют иногда чай, бумажные ткани и проч. 151.

В течение всего того времени, что мы шли вдоль берега Куку-нора, стоял густой туман, сквозь который озеро показывалось лишь на короткие промежутки. Теперь же, во время нашей стоянки в урочище Дрэ-чу, немного прояснило, и мне показали далеко на юге темное пятно; это был, как мне сказали, скалистый остров, на котором жило несколько лам. Так как на озере нет лодок, то в продолжении шести месяцев эти добровольные заключенные остаются отрезанными от мира; когда же лед покрывает озеро, они переходят на материк и собирают запасы провизии, достаточные для существования в течение теплого времени года. Относительно этого острова существует следующая легенда. Бог, приняв вид огромной птицы, принес сюда эту скалу, заткнул ею отверстие, через которое изливалась вода, устремившаяся сюда из Лхассы по подземному ходу, и только этим путем спас страну от окончательного потопления 152.

Китайцы называют этот островок «Лун-цюй-дао», т. е. с островом драконовых жеребят». В древние времена, рассказывают они, люди, жившие по берегам Куку-нора, каждую зиму, когда оно покрывалось льдом, пригоняли на остров своих кобылиц и выпускали их там на волю, а когда приходила весна, кобылиц опять ловили, причем все они оказывались жеребыми; вот этот-то приплод и носил прозвище «драконовых жеребят». Когда же, в царствование династии Суй (с 589 по 618 г. нашей эры), тугухуны (тогоны) завоевали эту страну и, пожелав развести эту породу, выпустили в долины и ущелья этого острова 2.000 диких кобылиц, то ни одна из них не принесла потомства, и порода исчезла 153.

Покинув стоянку на р. Дрэ-чу, мы уклонились от берега озера Куку-нора и направились прямо на запад. Наш путь пролегал теперь среди невысоких холмов из песчанника и сланцеватой глины; только изредка попадались нам ручьи или речки, стекавшие к Куку-нору; наконец, мы достигли Буха-гола, самой значительной из рек бассейна Куку-нора. Первым описал ее миссионер Гюк, который называет ее в своем не раз уже цитированном сочинении Бухаин-голом; но единственная правильная транскрипция этих монгольских слов, означающих в переводе «река дикого яка», это — Буха-гол. Долина, со которой протекает эта река, имеет от восьми до девяти верст в ширину; почва ее местами зыбкая, пропитанная водой, но в [86] непосредственном соседстве с рекой она состоит из песку и гравия, поросших кое-где густым кустарником, известным у монголов под именем барку, а у китайцев под именем са-минь. Гюк в своих «Souvenirs» (II. стр. 202) оставил нам очень живое, но вместе с тем и весьма преувеличенное описание тех опасностей и тревог, кои он пережил при переправе каравана, с которым он следовал, через эту реку. В то время, когда мне пришлось переезжать через Буха-гол, река эта имела не более сорока футов в ширину и двух футов в глубину. Впрочем, я должен оговориться, что ложе ее было значительно шире, а именно, имело до семисот сажен; и нет ничего невероятного в том, что сорок пять лет тому назад, когда Гюк совершал свое путешествие, река эта была действительно несколько шире (песок и гравий на левом ее берегу говорят в пользу этого предположения), да и по времени года (Гюк совершал свою переправу в конце октября месяца) в ней могло быть значительно больше воды. Многие купцы в Лусаре и Донкыре говорили мне, что переправа через Буха-гол нередко бывает сопряжена с большими трудностями, а один из них даже уверял меня, что ему однажды, во время ледохода, пришлось в течение трех суток биться в тщетных усилиях переправить через нее свой караван яков.

Эти строки я написал в тех видах, чтобы попытаться восстановить доброе имя аббата Гюка, достоверность повествования коего именно по этому поводу подверг сильному сомнению полковник Пржевальский.

Критика Пржевальского была настолько беспощадна, что заставила очень многих сомневаться в действительности путешествия миссионеров Гюка и Габэ по Тибету, не говоря уже о их пребывании в Лхассе. Едва ли можно сомневаться в том, что Гюк писал свое сочинение на память, много лет спустя по возвращении из путешествия; верно также и то, что он любит украшать свои рассказы, как, например, в случае, указанном мною выше 154; но, насколько я могу судить об этом, он никогда ничего не выдумывает. Во всяком случае, его заметки о людях, об их нравах и обычаях, имеют огромную цену; если приводимые им объяснения различных обычаев или названий часто неточны, то ведь нужно и то сказать, что это единственные объяснения, какие он вообще мог получить от неразвитых туземцев. Труд Гюка, по моему мнению, стоит выше всяких похвал, и если бы его издать как следует, снабдив соответственными комментариями, то обвинения, подобные тем, какие возвел на него полковник Пржевальский, были бы немыслимы и во всяком случае не встретили бы ни малейшего доверия в публике.

Южно-Куку-нор’ский хребет образует водораздел между долинами Буха-гола и Дулан-гола. На последней из означенных рек стоит Дулан-го, столица монгольского князя, управляющего монголами Куку-нора. Столица — правда, слишком громкое название для [87] столь ничтожного местечка, каким является Дуланг-го, но я не нахожу более подходящего выражения.

Часть хребта, через которую пролегает дорога, носит название Дагарь-дэ-чжэнь; она имеет до 1.500 футов относительной высоты и южный склон ее покрыт во многих местах малорослыми кедрами 155 и можжевельником. Хотя подъем на перевал был далеко не крутой, и дорога на него не каменистая, тем не менее двое из наших верблюдов пали, не добравшись до гребня горы, и это прискорбное обстоятельство нас задержало настолько, что мы лишь на третьи сутки прибыли, наконец, в Дулан-го, сделав в эти три дня едва тридцать семь верст.

На вышеупомянутом перевале высится столб, сложенный из камней, между которыми торчат жерди с привязанными к ним лоскутками различных материй. Такие памятники и по-китайски и по монгольски называются совершенно одинаково — «обо» 156. Происхождение их следующее. Каждый путник, добравшись до высшей точки перевала, считал своим непременным долгом положить там камень в качестве благодарственной жертвы горному духу за то, что тот сподобил его благополучно добраться до вершины горы, и таким путем мало-помалу складывалось «обо». Вначале такие кучи складывали, может быть, просто для того, чтобы издали указывать дорогу, а потом они сделались предметами поклонения; а может быть и наоборот, каждый путник прибавлял и свой камень к такому «монументу»; именно ввиду его полезности, и таким образом они постепенно увеличивались, пока не дошли до своей теперешней, иногда очень значительной величины.

На южном склоне горы мы встретили несколько человек лам и амдо-ва, возвращавшихся из Лхассы домой. Они рассказали нам, что были в пути три месяца и за все это время с ними не случилось никаких неприятных приключений, и разбойники ни разу на них не нападали, несмотря на их малочисленность. Пути же вдоль Куку-нора они очень боялись и были крайне удивлены, узнав, что мы так счастливо отделались, т. е. что нас не ограбили в этой местности. Они очень много говорили мне о войне между населением [88] Лхассы и ин-ги-ли, т. е. англичанами; по их словам, в Тибете царило теперь всеобщее возбуждение. Ламы набрали солдат в Чамдо, в восточном Тибете, и спешно отправили их на границу. Они уверили бедных дикарей, что им нечего бояться английских ружей, так как они, ламы, будут с ними и своими молитвами и заговорами сделают их неуязвимыми. Но в первом же сражений англичане перебили и переранили огромное число этих воинов из Чамдо, а те, которые остались в живых, разбежались и по одиночке вернулись домой, предоставив ламам самим ведаться с врагом.

Верстах в двадцати двух от перевала лежит небольшое солоноватое озеро Даган-нор, т. е. «Белое озеро», а еще миль на пять дальше дорога подходит к Дулан-голу, небольшой, но чистой и быстрой речке. Южный склон гор, по которому мы теперь спускались, оказался несравненно круче и скалистее северного; сверх того он отличался от него и по составу слагающих его горных пород: на севере преобладали порфиры, здесь же их сменили граниты и конгломераты.

4-го апреля мы добрались, наконец, до Дулан-го, что значит «знойное место» 157. Это — небольшое селение, состоящее из маленьких глинобитных строений с дворами, обнесенными стенами, сложенными из сырцового кирпича. Монголы живут в своих юртах, поставленных во дворах, строения же служат им кладовыми или амбарами. Таким образом, они соединяют все прелести кочевой жизни с сравнительно большею безопасностью, доставляемою городом. Единственное строение в Дулан-го, заслуживающее названия дома, представляет собою маленький деревянный домик, выстроенный для князя китайскими плотниками. В нем помещается небольшой ламайский монастырь, в котором живет гыген и около двадцати лам.

Чиновники и офицеры князя живут в юртах, окружающих описанный домик; сам же ван предпочитает жизни в городе жизнь в долине, лежащей в нескольких верстах от города. Дом этот, в котором он вряд ли когда-нибудь жил, был для князя, очевидно, предметом роскоши, так же как и пришедшая в окончательную ветхость повозка из Пекина, которую я видел во дворе под навесом. Ван во время моего приезда в его владения был в Пекине, куда его пригласили для того, чтобы присутствовать при бракосочетании императора.

Куку-норский ван — высший сановник среди монголов этой части империи. Княжеское достоинство было пожаловано одному из его предков еще в 1697 году 158. Род, из коего он происходит, носит [89] название «Ван-ка», т. е. «княжеского», и насчитывает не более двухсот семейств. Все они очень бедны, да и у князя, который, конечно, богаче остальных, все имущество, как мне говорил его управляющий, состоит из 1.000 штук овец, сорока верблюдов и 40-50 лошадей.

Человек, имеющий 200-300 овец, 8-9 верблюдов и несколько лошадей, считается у них уже богачом, и, действительно, их потребности столь ограничены и так легко могут быть удовлетворены, что обладателя перечисленного выше имущества в самом деле можно считать богатым человеком. Они носят свои зимние овчинные тулупы и свою летнюю одежду — войлочные халаты, до тех пор, пока те совсем не изорвутся и не превратятся в лохмотья; их войлочные юрты оцениваются каждая около десяти лан серебра, да немногим больше стоит и все их остальное имущество — седла, уздечки, ружья, сабли, кухонная посуда и проч. Они засевают столько ячменя, сколько им требуется, чтобы приготовить нужное количество дзамбы; их козы, овцы и полупородистык яки дают им молоко и масло, а шерсть, которую они с них собирают, и шкуры нескольких ягнят и овец — материал для обмена у купцов «шарба» на чай. Их единственная роскошь, это — нюхательный табак, который мужчины и женщины потребляют в огромном количестве. Они растирают сухие листья табака в порошок, к которому примешивают немного золы от пережженного навоза, чтобы несколько ослабить крепость табака. Эту смесь, которую они предпочитают высшим сортам ароматного китайского нюхательного табака, они носят в роге, имеющем форму пороховницы, и беспрестанно забирают из него левой рукой и втягивают в нос щепотку за щепоткой. Кислое молоко (тарак) и перегнанное кобылье молоко (араки) 159 представляют два других, менее распространенных предмета роскоши. Монголы не так любят спиртные напитки, как тибетцы, и пьяного монгола видеть можно не часто.

Гюк, а за ним Пржевальский 160 изображают цайдамских монголов угрюмыми, меланхолическими и молчаливыми людьми; судя по их описанию, они мало чем отличаются от животных.

Я с удовольствием однако отмечаю тот факт, что действительность далеко не отвечает такой характеристике монголов. Все те монголы, которых я встречал в Цайдаме, не только охотно исполняли мои просьбы, но всячески старались сделать мне приятным пребывание у них: приглашали меня в свои юрты, угощали меня, чем только могли, и пели для меня хором под аккомпанимент банджо, род грубой самодельной гитары. Почти все они говорят по тибетски, так что я мог свободно объясняться с ними. По моему мнению, они живы и веселы настолько же, насколько и все другие племена их расы.

Они несомненно отличаются честностью; по крайней мере, я не заметил ни у цайдамских монголов, ни у монголов восточной [90] Монголии той лживости и лукавства, которые Пржевальский считает их характерными чертами. Их честность, простодушие и доверчивость вошли в пословицу, и всякий китаец, который имел с ними какие-либо дела, может подтвердить это.

В Дулан-го мне понадобилось сшить кое-что, а именно, подбить мой плащ бараньей шкурой, и за эту работу взялись две женщины, сестры, из коих одна была женой начальника этого местечка, а другая — женой его помощника. В назначенное время обе явились ко мне в палатку и принялись за работу; когда же она была почти окончена и оставалось пришить к плащу лишь один воротник, они неожиданно встали и возвратились не много спустя заканчивать взятое на себя дело разодетыми в свои лучшие одежды. По их словам, в этом случае они строго сообразовались с обычаем, предписывающим им поступать таким образом всякий раз, когда шьется верхнее платье кому-либо из старшин, а они хотели оказать мне такой же почет. Когда плащ был окончательно готов, женщины попросили меня одеть его и пройти с ними в их юрту, где меня уже ждало угощение.

У стены юрты, противуположной входу, стоял обращенный к двери лицом низенький алтарь, а на нем помещались домашние боги. Меня посадили на почетное место, вправо от алтаря, после чего тотчас же подали чай и дзамбу. Потом принесли небольшую бутылку водки, в горлышке которой торчал кусочек масла; масло положили на алтарь, а вино вылили в чашку и подали мне. Омочив в вине указательный палец, я покропил им на все четыре стороны, отпил несколько глотков и затем передал чашку обратно моему хозяину. Тот поднес чашу ко лбу и, не прикасаясь к вину, передал ее своему соседу налево, который сделал то же самое, и таким образом чаша обошла всю палатку и вернулась опять ко мне. Тогда меня попросили, чтобы я выпил все вино; так они всегда чествуют, говорили они мне, почетного гостя.

Хозяин мой оказался врачом, и во время моего визита к нему пришла за советом молодая девушка, очевидно страдавшая лихорадкой. Он взял ее за обе руки, одновременно щупая пульс на обеих, посмотрел ей пристально в лицо, задал несколько вопросов, а потом вытащил множество маленьких кожаных мешочков с лекарствами, вывезенными из Лхассы и, выбрав те, которые были нужны, при помощи маленькой серебряной ложечки отделил из них определенные количества различных порошков и, смешав, дал их больной, которую затем и отпустил, не взяв с нее ничего ни за совет, ни за свои снадобья. Вообще, я заметил, что цайдамские монголы чрезвычайно любят лечиться и употребляют при этом исключительно тибетские лекарства, как известно, приготовляемые почти исключительно из различных растений. В тибетской фармакопее особенно видное место, как мне часто говорили, занимает слоновое молоко; его привозят в Лхассу из Индии и продают по очень высокой цене, в виду чего мои хозяева были очень удивлены, когда я сказал им, что никогда не слышал об его целебных свойствах.

На следующий день в Дулан-го приехал тун-ши из ямыня сининского амбаня в сопровождений большого отряда китайцев и тибитцев. Это меня очень обеспокоило, так как я боялся, что его послали или для того, чтобы задержать меня, или для того, чтобы [91] постараться, по возможности, затруднить мое путешествие, возбудив против меня местное население.

Для того, чтобы выведать о дели его прибытия в Дулан-го, я тут же приказал одному из моих людей зайти к нему, и, расспросив его о том, благополучно ли прошло его путешествие, от моего имени пригласить на чашку чая. Он принял приглашение охотно и немного спустя, действительно явился ко мне и был со мной крайне любезен. Между прочим, он рассказал мне, что его послали в Восточный Тибет в качестве сборщика подати, и что обратно он рассчитывает вернуться через Да-цзянь-лу. В свою очередь я сказал ему, что думаю осмотреть Цайдам, после чего направлюсь в Са-чжоу, а оттуда в Хотан и Кашгар. В разговоре мы коснулись, между прочим, и вопроса об условиях путешествия в Лхассу, причем мой собеседник передал мне, что многие из его сослуживцев по ямыню бывали там, избирая для сего обыкновенно северный путь, проходящий чрез хребет Бурхан-будда; ездили они туда небольшими партиями в 20-25 человек, и, несмотря на это, успешно отражали нападения разбойников, да и вообще совершали свое путешествие без особых затруднений. К этому он добавил, что путешествие от Донкыра до Лхассы требовало обыкновенно не более 60-70 дней.

Так как от Дулан-го до южного Цайдама нам предстояло ехать по одной и той же дороге, то мы и решили путешествовать вместе. Это мне было очень приятно по разным причинам: во-первых, при таких условиях я легко мог выведать, не даны ли ему его начальством какие-либо поручения по моему адресу, а во-вторых, я надеялся войти с ним в дружеские отношения и воспользоваться, благодаря этому, тем весьма большим влиянием, какое, как мне казалось, он имел среди монголов и тибетцев.

Вскоре после этого визита я послал небольшие подарки как ему, так и его людям, и этим легко приобрел его расположение; а в течение следующих двух недель мы с ним совсем подружились, и впоследствии он оказывал мне услуги в двух очень серьезных случаях; я сомневаюсь даже, удалось ли бы мне пробраться чрез восточный Тибет, если бы он не помог мне в этом.

За четыре дня, которые я провел в Дулан-го, мои верблюды совсем не поправились. Пастбища вокруг селения были давно вытравлены, да к тому же и стаи сорок неотступно преследовали бедных животных, бередя их далеко еще не зажившие раны. Мы закутали их в войлочные попоны, я нанял даже нарочито мальчика для того, чтобы отгонять проклятых птиц, но, несмотря на все наши заботы о них, верблюды наши все же никуда не годились, и мне поневоле пришлось принанять еще трех, на которых мы и навьючили большую часть нашего багажа. В Барон-Цайдаме я рассчитывал совсем отделаться от этих беспокойных животных. В Дулан-го я нанял также двух проводников, которые взялись проводить нас до названного места. Один из них был управляющим князя, другой — омонголившимся китайцем 161; оба они были очень ловкие и [92] сведущие люди; оба были мне очень полезны в пути и сообщили мне много ценных данных.

8-го апреля мы покинули, наконец, маленькую гостеприимную деревушку. Наш караван имел теперь довольно внушительный вид: около двадцати человек и до тридцати верблюдов и вьючных лошадей.

В нескольких верстах от Дулан-го мы вышли из того лога, по которому шли раньше, и направились дальше по довольно широкой, верст 15, в равнине. Здесь мы встретили два небольших озерка: на востоке Дулан-нор. в которое впадает речка, протекающая возле Дулан-го, и на западе Дабасун-нор 162, принимающее две речки, из коих впадающая с юга в озеро носит название Качу-усу. Северная часть этой равнины обработана повсюду, где для сего имеется пригодная почва; оросительные канавы бороздят ее по всем направлениям: песок однако быстро затягивает плодородную землю, и монголам, по-видимому, уже скоро придется перейти к вспашке девственной почвы в более отдаленных боковых долинах. Южная часть описываемой равнины, наоборот, покрыта топкими болотами, в которых нога вязнет на каждом шагу, или сыпучими песками, так что путешествовать здесь можно лишь с великим трудом, да и то по очень узеньким тропинкам, знакомым лишь местным жителям. Горы, окаймляющие с юга описываемую равнину и известные под названием Тимуртэ 163, представляют северную границу бассейна Цайдама, лежащего на 600-800 футов ниже, чем бассейны Куку-нора и Дулан-нора. Политическая граница между владениями Цин-хай-вана и соседнего цайдамского князя (Куку-бейлэ) проходит к северу от этой горной цепи, между двумя вышеупомянутыми озерками. В холмистой же стране к востоку от гор — живут тибетцы (панака), принадлежащие к отделу южно-кукунорских родов.

Мы перевалили через эти горы и вошли в пустыню Куку-бейлэ. Она покрыта песком, который образует здесь цепи холмов, тянущихся по направлению к горам Тимуртэ и местами столь же высоких, как и самые горы. Почти единственное здесь растение, это — Nitraria Schoberi, по местному — харамагу 164; его особенно любят верблюды, да и монголы употребляют его ягоды вареными в пищу. Здесь живут только стада диких ослов и антилоп, так как страна слишком бедна даже для жизни монголов. По ней протекает река Цзацза-гол, которая теряется в большом болоте, лежащем во внутренней части Цайдама.

Слово Цайдам, кажется, тибетского происхождения: «цай» по тибетски значит «соленый», а «дам» — равнина. «Соленая равнина» — очень подходящее название для этой забытой Богом страны, главным, а пожалуй, и единственным продуктом которой является соль. Впрочем, я ошибся: кроме соли, Цайдам изобилует москитами; их [93] здесь так много и они так кровожадны, что ежегодно монголы и их скот должны от них спасаться в близлежащие горы. Другие производят название Цайдам от монгольского слова 165 tsayidam, обозначающего «широкое, обширное пространство земли», что также вполне подходит к этой обширной равнине, протянувшейся от востока на запад почти на тысячу верст и имеющей в ширину от 150 до 225 верст. Китайцы называют ее «Ву Цайдам», что значит — «пять Цайдамов», каковое название произошло от того, что страна эта разделена на пять областей, а именно: Курлык, Куку, Тайчжинер, Дзун и Барон 166. Каждая из этих областей подчинена особому начальнику — джасаку; в Куку же их два, один с титулом бейлэ, а другой — бейсэ, причем и тот, и другой утверждаются в своем звании китайским императором.

Население Цайдама исчисляется разно — от 1.000 до 4.000 юрт, или от 4.000 до 16.000 человек. Тайчжинер считается самой большой и наиболее населенной областью, тогда как Барон 167 меньше [94] всех других областей. Барон, пожалуй, богаче других областей, хотя все же население его живет в условиях, граничащих, по нашим понятиям, с крайней нищетой.

Повсюду, где цайдамские монголы живут в близком соседстве с тибетцами, они принуждены ютиться в обнесенных как в Дулан-го, оградой селениях, представляющих им все же некоторую защиту от внезапных нападений соседей, но в Тайчжинерском хошуне им нет никакой надобности прибегать к этому.

К востоку от Барон-Цайдама лежит еще одна область, которая в географическом отношении должна быть отнесена к Цайдаму, хотя политически она с ним и не связана. Эта область, называющаяся Шан, была выделена из Цайдама монгольскими князьями и преподнесена ими в дар далай-ламе по всем вероятиям еще в 1697 г., незадолго пред тем, как обстоятельства вынудили их признать над собой верховную власть пекинского правительства. Она населена также монголами, числом до 800 семейств. В дальнейшем изложении я подробнее остановлюсь на описании этой местности.

Четыре дня шли мы, держась юго-западного направления, по этой пустынной стране, местами покрытой песками, местами болотистой; на ночлег мы останавливались или на берегу какого-нибудь маленького ручья, или близ солоноватого озерка, окруженного порослью из низкой осоки. Днем стояла обыкновенно невыносимая жара, ночью же, наоборот, было очень свежо 168. Верблюды подымали своими тяжелыми ногами целые облака едкой, щелочной пыли, от которой не было никакого спасения. Вскоре все тело наше было покрыто ею и кожа наша потрескалась до крови. Возле речонки Шара-гал мы встретили первое небольшое монгольское стойбище, второе такое же возле Цзо-гола. Это, стойбище прочем, было и последним на всем пути между Дулан-го и Бароном, куда мы прибыли 14-го апреля. Не доходя уроч. Эргецзы, на реке Цзацза-гол, мы оставили вправо прямую дорогу на Барон, пригодную для езды только зимой, когда почва достаточно промерзает и становится твердой, и направились в обход, по пути, который и привел нас к реке Баян-голу, верстах в 30 к востоку от Барон.

Баян-гол самая большая река в Цайдаме; в то время, когда мы переправлялись через нее, она имела около 86 сажен в ширину. Это — очень мелкая река, с вялым, медленным течением; дно ее затянуто красноватой, очень вязкой глиной, что весьма затруднило нам переправу. Она берет начало в двух озерках, которые лежат в дальней части высокой горной гряды, служащей южной [95] окраиной Цайдаму, затем, под именем Иохурэ или Иохан-гол, пересекает Шан, и, пройдя немного севернее Барона, подобно всем другим рекам этой страны, теряется в большом внутреннем болоте.

Судя по всему тому, что мне говорили в Дулан-го о селении Барон, я представлял его себе оживленным торговым местечком, где можно встретить и китайцев, и тибетцев, и где найдутся в изобилии, по крайней мере, необходимейшие припасы и предметы обихода. В действительности, же я нашел здесь небольшое, состоявшее, к тому же, на половину из развалин, жалкое поселение, которое было расположено в самой середине болота; да и в самом селении подпочвенная вода была так близка к поверхности, что просачивалась наружу, когда мы стали забивать колья для укрепления наших палаток.

В ту минуту, когда мы прибыли в Барон, все население его составляли несколько старух да около полудюжины мужчин; сверх того, по улице бродило несколько жалких собак и около полусотни коз и овец. Впоследствии оказалось, что остальные жители, в расчете спастись от ненавистного «ула», бежали из местечка при первом известии о приближении сининского тун-ши. Но этот маневр им не удался, так как тун-ши не замедлил разослать своих монголов, чтоб разыскать беглецов и вытребовать от них следуемое ему продовольствие, а за неимением его — другие предметы, годные для продажи, на равную стоимость.

Это местечко расположено в 12 верстах к северу у подножия горной цепи, составляющей северную окраину высокого Тибетского плоскогория. Из за густого тумана, который все время висел в воздухе, мне только один раз удалось увидеть эту горную цепь: прямо к югу от селения я различил просвет долины, ведущей к перевалам Номоран 169 и Хато, и западнее ее — другую долину, ведущую перевалу к Бурхан-бода 170, через который пролегает дорога на Лхассу.

То обстоятельство, что мы нашли это селение столь бедным и заброшенным, причинило мне не мало огорчений: здесь нельзя было достать ни провизии для нас самих, ни фуража для наших животных; нечего было также надеяться на возможность найти здесь проводников. Во всяком случае, оно совершенно не оправдывает даваемого ему на некоторых картах названия «торгового пункта». Тун-ши должен был пробыть здесь еще несколько дней, пока его [96] люди рыскали по стране, выколачивая из жителей «ула»; для меня же остановка здесь была бесполезна, а потому я и решил отправиться отсюда, не теряя времени, в селение Шан. Селение это, лежащее верстах в сорока пяти к востоку, было, по словам моих спутников, настоящей землей обетованной, текущей млеком и медом.

Хотя я был теперь весьма низкого мнения о «природных богатствах» Цайдама, но во всяком случае было несомненно, что Шан не может быть хуже того места, где я находился.

Дорога в Шан шла у самого подножия гор — сначала по высохшему ложу реки Хор-гол, а потом по берегу Баян-гола. На всем пути мы не встретили ни одного человеческого жилья, хотя, несомненно, что кочевников жило не мало в соседних горах.

Внезапно сделалось очень холодно: пошел сильный снег, который и падал целый день. Такие неожиданные и резкие колебания температуры мы наблюдали впрочем неоднократно и в последующие дни, проведенные нами в этой негостеприимной стране.

Шан доставил нам весьма приятное разочарование: мы увидели пред собой селение довольно значительных размеров, домов в сто, которое было расположено в обширной котловине, окруженной отовсюду высокими горами; вся земля в ближайших его окрестностях была распахана, причем пашни перемежались с прекрасными пастбищами.

Мы вступили в большой двор, на котором стояло около полудюжины шалашей, и укрылись в одном из них от снега, который все еще продолжал падать. Наш проводник, не теряя ни минуты и прихватив с собой лишь несколько мелких подарков и хадак, отправился к местному правителю — сообщить о нашем приезде и попросить, чтобы нам отвели какое-нибудь помещение. Немного спустя он вернулся в сопровождении нескольких человек, которые принесли с собой составные части большой монгольской юрты; они быстро поставили ее во дворе, причем мне было сообщено, что в настоящее время, к сожалению, все удобные дома были заняты, а потому-де мне лучше будет устроиться в юрте. Вместе с сим мне переданы были и подарки правителя: сосуд с горячим чаем, немного дзамбы, сыр (шура), масло и т. д. Камбо (таков был титул правителя) велел также передать мне, что он рассчитывает, что я обращусь прямо к нему в том случае, если мне понадобится что-либо купить или продать. Делая такое предложение, камбо не составил исключения: в этой стране монгольские и тибетские главари давно уже монополизировали торговлю и притом настолько полно, что даже местные жители во всех случаях купли или продажи обращаются только к ним. Таким образом они с избытком вознаграждают себя за то, что несут свою службу без всякого вознаграждения. Монгол не посмеет продать кому-нибудь свою лошадь или верблюда, если знает, что у его начальника есть животное на продажу, а если он и осмелится совершить такую сделку, то обязательно принесет последнему часть полученных денег, в качестве вознаграждения за то, что осмелился нарушить его всеми признанные права.

Шан, или по-китайски Шан-цзя, представляет, как я уже говорил выше, ленное владение далай-ламы, которому принесли в дар эту область монгольские князья. Для управления ею далай-лама назначает одного из настоятелей (камбо) большого монастыря в [97] Трашилумбо на срок пяти и не свыше шести лет. Население, числом около 300 семейств, состоит здесь исключительно из монголов, но приближенные камбо — обыкновенно тибетцы.

Камбо, управлявший Цианом во время моего приезда туда, имел также двух приближенных тибетцев; один из них был его управителем, другой — поваром, и в то же время оба были его главными министрами и советниками. Министром иностранных дел был у него, однако старый монгол, проживший несколько лет в Лхассе и побывавший в Синине и Пекине; попал же он на свой высокий пост, благодаря знанию китайского и тибетского языков.

Шан не подчинен сининскому амбаню и, благодаря своему положению в стороне от большой дороги в Тибет, избавлен от необходимости платить ула.

В Шане я застал пять или шесть человек китайских купцов из Ласа, селения, находящегося по соседству с Туба. Они были в большом волнении, так как приняли было меня за сининского тунши; они собрались даже бежать в горы, чтобы переждать там мой отъезд, когда недоразумение разъяснилось к их благополучию. Дело в том, что срок их торговых паспортов давно уже истек, и теперь они боялись попасться на глаза китайскому чиновнику, чтобы не быть вынужденными заплатить значительной суммы в качестве взятки. В минувшем году один из них таким же образом попался в лапы тунши и вышел из них с значительно облегченным карманом, так как должен был отдать ему нескольких лошадей и около двадцати кусков шерстяной и бумажной материи 171.

Когда они убедились, что я совсем не то лицо, которого они так опасались, они быстро сошлись со мной, а некоторые из них оказали мне даже впоследствии не мало услуг. Между прочим, они как-то сказали мне, что все китайские купцы, торгуя с монголами и тибетцами, волей-неволей, должны прибегать к всевозможным обманам: к обвешиванию, к сбыту им негодной монеты и низших сортов товара, к подмешиванию к пшенице известки и проч. Это вызывается, будто бы, тем, что туземцы настолько уже привыкли к фальсифицированным товарам, к дешевке, что по установившимся ныне в Цайдаме на все ценам нет возможности сбывать хороший доброкачественный товар.

Как среди жителей Шана, так и в других местностях Цайдама я встречал не мало восточных монголов, которые вряд ли ушли на запад в целях составить себе состояние. Я большею частью легко узнавал их по более светлому цвету кожи и по более мягкому произношению. Тибетцы называют их «мар-сок» и за такого «мар-сок» они не раз принимали меня. У местных монголов и тибетцев большие носы и уши считаются признаком красоты. Я, помнится, спросил как-то у одного тибетца, пошел ли бы мне, по его мнению, тибетский костюм, на что получил ответ, что из меня [98] вышел бы красивый тибетец, так как у меня большой нос и большие уши.

Монголы относятся к своим родителям и вообще старикам без всякого почтения и не признают никаких обязанностей по отношению к ним. Многие старики горько жаловались мне на то, что им приходится жить в крайней нищете в то время, как их сыновья и дочери пользуются полным довольством. Зачастую они попросту выгоняют из юрты своих престарелых родителей, которым приходится тогда жить в буквальном смысле слова на навозной куче, довольствуясь куском изорванной овчины для защиты от холода и плохим чаем да заплесневелой дзамбой для утоления голода. И напрасно старики искали бы защиты у начальства: это у них прочно установившийся, хотя и не особенно симпатичный обычай.

Во время моего пребывания в Шане я постарался ознакомиться поближе с брачными обычаями, существующими у этого народа, так как еще в Дулан-го меня уверяли, что в этой стране имеет место полиандрия, т. е. многомужество, когда несколько мужчин имеют одну общую жену. Но рассказы эти не только не подтвердились, но даже, наоборот, в Шане меня стали уверять, что обычай этот довольно обыкновенное явление повсюду в Цайдаме, но только не у них. У них же он запрещен, да и вообще в Шане строго блюдется нравственность; так, когда муж собирается в отъезд, он поручает свою жену какой-нибудь семье, которая уже и является ответственной перед ним за ее хорошее поведение. Однако и здесь допускаются своего рода «временные браки». Все тибетцы и купцы, приезжающие сюда на более или менее продолжительное время, обзаводятся женами монголками. Когда же такой купец уезжает, то прижитые им дети остаются с матерью; однако при этом обычай требует, чтобы в обеспечение покидаемой им иногда на всегда семьи он оставлял дом, всю при нем обстановку, а также весь скот, который ему служил для хозяйства. В других частях Цайдама такие браки также известны; иногда они заключаются здесь даже на более короткие сроки — на год, даже на две недели и на неделю. Добродетельные настоятели, не вступая в резкую борьбу с этим исконным монгольским обычаем, все-таки в значительной степени уменьшили позорное явление — гетеризм, господствующий в соседних областях. К изложенному мне остается еще прибавить, что так называемый «праздник выбора шапок», о котором я говорил выше, в Шане празднуется с большой помпой.

В надежде, что камбо поможет мне составить караван, я послал ему несколько красивых вещиц в подарок; и действительно, после этого я получил приглашение на обед. Он принял меня в своей кухне, где сидел в углу, на куче ковров и подушек; это был человек лет под пятьдесят, крайне нечистоплотный и одетый в очень грязное красное платье. Он пригласил меня и моих спутников сесть на ковер, разостланный у стены, приходившейся против его сидения. Усевшись, мы без церемонии протянули повару наши деревянные чашки, которые он и наполнил чаем. Затем приступили к беседам. Нас расспросили о нашем путешествии, о летах каждого из нас и проч., и, когда первое любопытство было таким образом, удовлетворено, перед нами поставили несколько деревянных блюд, на которых грудой навалены были куски вареной баранины. Мы отдали должную дань этому незатейливому, но [99] здоровому блюду, после чего нам подали чашки с вареным рисом и «чома», блюдом очень жирным и сладким. Когда мы съели и это блюдо и вдобавок вылизали до чиста наши чашки, их вновь наполнили, но уже вермишелью и рубленой бараниной; это блюдо приготовили специально для нас, чтобы угодить нашему «китайскому» вкусу. В заключение нам поднесли по большой кружке ячменного вина (нэ-чан). Это довольно приятный напиток, напоминающий китайский самшу с водой.

После обеда я завел речь о поездке в Лхассу, но мой хозяин напрямик ответил мне, что ничем не может мне помочь в этом деле: жители Шана совершают подобное путешествие только в большой компании, и ни один из них не осмелится присоединиться к такому малочисленному каравану, как мой.

Вместе с тем он убеждал и меня отказаться от моего намерения, при чем приводил все те же, давно мне знакомые аргументы о трудностях и опасностях предстоявшего мне пути. Между прочим однако он рассказал мне и легенду о страшной судьбе, постигшей, будто бы, русского амбаня (Пржевальского), который несколько лет тому назад также пытался проехать через восточный Тибет, но, не достигнув цели, погиб в борьбе с голоками, а может быть, и просто не вынес «ядовитых» испарений в горах, так как о возвращении его через Цайдам на север никто уже и ничего не слыхал 172.

При этом камбо не стеснялся уверять меня в том, что от души желает полного успеха моему предприятию 173, которое еще может осуществиться, если мне захочет помочь дзасак Барон-Цайдама, через земли которого проходят все караваны, идущие как в Тибет, так и обратно; в его владениях, говорил он далее, большинство монголов успело побывать, и притом не раз, в Лхассе, а потому там и не может встретиться затруднений в подыскании знающих проводников. Что касается засим той части моего маршрута, которой намечалось исследование истоков реки Баян-гол, то и в этом направлении он не советовал углубляться далеко в горы, так как дорога туда идет по местности крайне пустынной и дикой, посещаемой только сунпаньскими купцами да шайками тибетских разбойников — долго ли до греха! Когда же я встал и начал прощаться, Камбо преподнес мне в подарок штуку прекрасного красного сукна (пуло), несколько ящиков сахарного песку (привезенного из Индии, через Тибет), и несколько других мелких вещиц. Он просил извинить его за незначительность подарков, ссылаясь в оправдание на бедность и заброшенность страны. Затем он еще раз повторил мне предложение, сделанное им раньше через управляющего, обращаться непосредственно к нему со всякой торговой сделкой, которую он совершит «на лучших и выгоднейших условиях», и я откланялся. [100]

Монголы в сущности довольно вежливы, но у них нет общепринятых слов для выражения благодарности и даже для приветствий при встрече. Когда монгол получает какую нибудь вещь в подарок, он берет ее обеими руками и подносит ко лбу, не произнося при этом ни одного слова. При встрече самой вежливой формой приветствия считается следующее: вытянуть руки ладонями вперед и, слегка наклонив корпус, произнести «амур самбэнэ» 174. Обращаясь к лицу, которое выше его по общественному положению, монгол употребляет слово «абреу», соответствующее приблизительно нашему «сэр», к лицам же высокопоставленным он обращается со словом «нойон».

Во всех общественных отношениях между монголами царит полнейшее равенство. Самый бедный из них может войти без зова в юрту своего князя и быть уверенным, что ему нальют чашку чаю и предложат щепотку нюхательного табаку из рога хозяина, и что, вообще, с ним будут обращаться так, как и со всяким другим членом племени. Единственно, на что он не в праве рассчитывать — это, что князь предложит ему место в почетном углу возле себя. Но он это уже знает, к этому готов, а потому скромно и усаживается на корточках у входа в юрту.

Монгольского князя можно зачастую застать в юрте беднейшего из его подданных: он пьет и курит с ним, выменивает у него лошадь или пытается втянуть в какое-нибудь торговое предприятие, в прибылях которого и предлагает ему участие.

Цайдамские монголы очень ревностные буддисты; они гораздо набожнее тибетцев Куку-нора, причем внешние проявления этой набожности свидетельствуют об их искренней и глубокой религиозности. Тибетцы Куку-нора не затрудняют себя молитвами: они считают, что вполне исполняют свой долг, аккуратно платя ламам за читаемые последними за спасение их души молитвы; монголы же постоянно бормочут свои молитвы и вертят молитвенные цилиндры или делают то и другое сразу. Один из моих проводников никогда не ложился спать, не прочитав своих молитв и не сделав три земных поклона. В Шане почти в каждом доме вделан в крышу шест, к концу которого прикреплена пара молитвенных цилиндров, приводимых в движение ветром при помощи очень простого механизма. Он состоит из деревянных чашечек, которые прикреплены к концам палочек, приделанных в горизонтальном направлении к продетому сквозь цилиндр стержню, и напоминает наш анемометр. Четки, по которым они отсчитывают прочитанные молитвы, они употребляют как счеты для гаданья и в качестве украшения.

Число лам, живущих в Цайдаме, очень невелико, не более 300-400, а так как безграмотные монголы низших классов постоянно приглашают их в свои юрты читать за них молитвы, то у них всегда много работы. Такие чтения называются у тибетцев «барабанным боем» и это название дает довольно ясное представление о характере самой церемонии. Каждый день видел я кого-либо из лам [101] едущим по направлению к более отдаленным юртам: за спиной у него всегда оказывался большой плоский барабан, а в руках книги, колокольчики, трубы и другие предметы, необходимые для службы; а вечером я видел его уже возвращающимся с различными приношениями, служащими платой за его молитвы и за «битье в барабан», а именно, бараньим желудком, наполненным маслом и некоторыми количествами дзамбы, баранины, или мяса яка.

Старики и старухи в Шане выводили меня из себя своим «Ом-мани-пад-ме-хум», знаменитой в буддийском мире, обращаемой к владыке мира, молитвенной формулой, которую они повторяли сотни, тысячи раз, буквально без всякой передышки. С утра до позднего вечера торчали они возле моей палатки в надежде на какую-либо подачку, в виде хотя бы лекарств от одной из своих многочисленных немочей, и бормотали эту пресловутую формулу, лишь изредка останавливаясь на минутку, чтобы перевести дух и затем с новой энергией приняться за причитания.

Теперь, когда мы были у самого подножия великого Тибетского плоскогория, нервность моих людей росла с каждым днем, так как они отовсюду слышали самые ужасные рассказы о том, как действует на путешественников горный воздух. Тун-ши рассказал им как-то, что во время одного из его путешествий в эту страну двое из его спутников умерли от «янь-чжана» (горной болезни), и они уже рисовали себя в своем воображении трупами, покинутыми где-либо в пустыне, и истерзанными орлами, медведями и волками.

Китайцы и все другие народы, живущие в Средней Азии, приписывают головокружение, учащенное дыхание, тошнота и другие явления, вызываемые разреженным воздухом, на значительной высоте, действию ядовитых испарений или газов, подымающихся из почвы 175. Всякий, кто побывал на высоких плоскогорьях, легко поймет, почему эти невежественные люди так охотно принимают указанное объяснение, которое на первый взгляд кажется таким искусственным и натянутым: дело в том, что действие разреженного воздуха особенно болезненно отражается на людях и даже на животных не на самых возвышенных точках пути, а ниже, в логах, например, и вследствие этою туземцы не замечают связи между высотой и чжан-чи.

Когда мы были в гостях у шанского камбо, его «министр иностранных дел» и другие придворные, т. е. повар и управляющий, наговорили моим людям таких ужасов про путешествие в Тибет, что они явились ко мне с пожелтевшими и вытянувшимися от страха лицами и заявили мне, что ни за что не сойдут со мной дальше. Я упросил их отложить свой отъезд и остаться со мной [102] до тех пор, пока я буду в Цайдаме и не исследую источников р. Баян-гол. При этом я имел в виду не только ознакомиться с тою частью страны, которая не была исследована Пржевальским, но и преследовал другую цель: я знал, что во время этой поездки нам придется пройти через несколько высоких перевалов, где пресловутого «янь-чжана» будет достаточно и надеялся, что, познакомившись с ним лично, мои люди перестанут верить смертоносности этого «яда». Они согласились на мое предложение, и мы быстро приготовились к этой экскурсии, которую я решил обставить, по возможности, наименьшим комфортом: мы взяли провизии в обрез, палатки совсем не взяли, а люди вдобавок забыли захватить с собой даже мешок с чаем, благодаря чему неприятные стороны поездки, конечно, возрасли в значительной степени.

Эта экскурсия казалась мне очень интересной еще по следующей причине. Как-то вечером один монгол рассказал мне о поездке, которую он предпринял однажды к озерам, лежащим в верховьях реки Баян-гол, вместе с китайским купцом, пожелавшим скупить ревень у тамошних тибетцев. По пути они видели огромные стада диких яков, диких ослов, антилоп и «гэрэсун бамбурчи», что значит буквально «дикие люди». Рассказчик настаивал на том, что это были действительно люди, дикари, покрытые длинными волосами, так как они и стояли прямо, как люди, и следы их ног совершенно напоминали человеческие; он думал только, что они не обладали человеческою речью. Потом, взяв шарик дзамбы, он вылепил из него «гэрэсун бамбурчи», по правде сказать, очень похожего на медведя. Как будто для того, чтобы еще подчеркнуть это сходство, он рассказал мне, что китайцы, при виде его, кричали: сян, сян, т. е. медведь, медведь! А по-тибетски, прибавил он, его называют дрэ-мон. Монголы считают медведя не обыкновенным животным, а чем-то вроде «недостающего звена» в цепи живых существ: по внешнему виду он похож на человека, а по своим наклонностям на зверя. Медведя монголы и тибетцы считают царем зверей, так как он страшнее всех животных, когда на него нападают, и, кроме того, он настоящий людоед! Несомненно, что он-то и является первобытным диким человеком восточного Тибета, который, помимо своего ведома, служит героем бесчисленных рассказов, слышанных мною в Китае 176.

Чтобы дать некоторое представление о том, как нагло эксплоатируют монголов их соседи — тибетцы, я приведу следующие факты. За день или за два до моего отъезда из Шана, ко мне пришел монгол с просьбою помочь ему вернуть обратно лошадь, которую у него отнял тибетец, живущий верстах в пятидесяти от селения. Он одолжил ему свою лошадь — отвезти домой кое-какие съестные припасы, а когда потребовал ее обратно, то тот прехладнокровно ответил, что он ничего не знает о его лошади и никогда не брал ее у него. Простодушный монгол был убежден в том, что если я дам ему красную кисть, которая украшала узду моей лошади, и он покажет ее тибетцу в доказательство того, что я приказал ему возвратить животное, то тот не посмеет ослушаться. Я согласился [103] исполнить его просьбу, хотя и сомневался в действительности моей «ци-сюнь» для этой дели. Я снял кисть, обернул ее кусочком шерсти, закрепил сверточек воском, который припечатал своею печатью, и отдал его бедному монголу 177. Он ушел от меня в прекрасном настроении духа, но через несколько дней вернулся с одною только кистью, без лошади. «Уж если это не помогло, — сказал он мне при этом, — то, стало быть, я должен оставить всякую надежду получить свою, лошадь обратно, чем более, что и камбо оказался не в силах помочь мне!».

Несколько лет тому назад, шайка тибетцев, приблизительно в сто человек, напала на Шан, захватила здесь скот и другое имущество и ушла в горы, к озеру Тосун-нор. В это время в Шане находилось несколько купцов китайцев, которые решили погнаться за грабителями; они взяли с собой около пятнадцати монголов, нагнали тибетцев, убили несколько человек и отняли назад все награбленное имущество. Это, казалось бы, должно было показать монголам, что они не только могут сопротивляться своим заклятым врагам, но даже и побеждать их в том случае, если будут действовать дружно и быстро, в действительности же случай этот не пробудил в монголах энергии, и они по-прежнему позволяют себя грабить тибетцам.

В Шане я выменял у камбо моих верблюдов на лошадей, и в первый раз в моей жизни, и то, конечно, случайно, все выгоды от торговой сделки оказались на моей стороне, так как на следующий же день после того, как я отослал верблюдов к их новому владельцу, тот, который, казалось, был крепче других, издох. Другого мне пришлось бросить на произвол судьбы еще в пустыне, возле Шара-гола, во в Цзу-ху я встретил купцов, которые оказались настолько доверчивыми, что согласились дать мне лошадь взамен этого верблюда, которого они надеялись поймать, когда пойдут дальше, к северу. Позднее мне передавали, что они действительно нашли его, но уже мертвого; впрочем, мы с ними поквитались, так как и их лошадь сыграла со мною скверную шутку: она подохла прежде, чем мы дошли до истоков Желтой реки.

24-го апреля я покинул Шан. С двумя более молодыми и надежными из моих слуг я отправился к истокам Баян-гола, двух же других со всеми вьючными лошадьми отправил к Барон-дзасаку, приказав им поджидать меня там. Мы взяли себе в проводники китайского купца, который говорил мне, что уже два раза был на Тосун-норе и прекрасно знаком с окрестной страной.

Дорога шла по берегу реки, которая протекает к востоку от Шана в узкой долине, заключенной между высокими и крутыми горами. По пути нам то и дело попадались небольшие стойбища монголов, в окрестностях коих мужчины и женщины были заняты полевыми работами.

Верстах в 45 вверх по р. Баян-голу, в том месте, где в нее впадает с восточной стороны маленькая речонка Кату-гол долина внезапно поворачивает к югу. Здесь мы встретили несколько монголов, возвращавшихся с озера и гнавших яков [104] нагруженных мясом и кожами результатом их десятидневной охоты. Как только они нас увидели, они загнали свой скот в небольшую рытвину, зажгли фитили у своих ружей и приготовили нам жаркую встречу, по нашей одежде приняв нас за тибетцев. Один из моих людей тотчас же поскакал к ним, крича им по-монгольски, что мы из Шана, и через несколько минут мы если и не были в объятиях друг друга, то во всяком случае, в знак совершенной дружбы, курили из трубок, поменяв их друг у друга. Они рассказали мне, что два каравана, встречаясь в этой дикой стране, всегда держат ружья наготове, так как в высшей степени невероятно, чтобы сильнейшая партия прошла мимо более слабой, не попытавшись ограбить ее. Мне неоднократно приходилось впоследствии видеть, что они говорили совершенную правду: много раз мне лишь с большим трудом удавалось удержать моих людей от удовольствия пострелять в какой-нибудь небольшой караван, попадавшийся нам на пути, причем единственной причиной для этого у них была мысль, что они, может быть, наши враги.

Таким образом, следуя все на юг вдоль реки, мы прошли приблизительно половину дороги, ведущей через горный хребет, когда наш проводник уклонился в сторону и, повернув в боковую лощину, заставил нас карабкаться по склону крутой горы, вершина которой была покрыта глубоким снегом. Здесь в первый раз мы увидели яков; они паслись на противоположном склоне долины, где почва была настолько густо покрыта их пометом, что напоминала скотный двор. На нашем пути дорога была усыпана обломками сланцевых скал и на столько вязка, благодаря насквозь ее пропитавшей воды, которая со всех сторон струилась сюда из-под таявшего снега, что мы с трудом подвигались вперед, держась за хвосты лошадей. С последних нам пришлось слезть, так как они совершенно задыхались от усталости и были бы не в силах нести нас на себе дальше. Потом дорога пошла по снегу, и к вечеру мы добирались уже до вершины перевала, когда вдруг проводник огорошил нас признанием, что он ошибся, что мы сбились с пути и что нам следует вернуться обратно для того, чтобы перевалить через другой перевал, видневшийся от нас вправо. Времени на рассуждения терять было нечего. И вот, мы снова двинулись в путь, на каждом шагу проваливаясь в снежные сугробы почти по самую шею; пронзительный ветер дул нам в лицо и побуждал нас с новой энергией идти дальше, чтобы добраться до более защищенного места. Около часу шли мы таким образом, пока, наконец, с превеликим трудом не добрались до вершины другого горного прохода Амуни-Кор, лежащего на высоте 16.220 фут. н. ур. ок. 178. Отсюда дорога пошла круто книзу, благодаря чему мы вскоре оставили за собой снега, и, выбрав, наконец, поукромнее местечко, бросились на голые камни. Измученные усталостью, мы не помышляли даже об ужине и, не разводя огня, томились ожиданием рассвета. Этот памятный переход был поистине суровым испытанием для моих слуг, и я уверен, [105] что если бы они провели в таких тяжелых условиях хотя бы одну неделю, они перестали бы бояться пустынь Тибета и нашли бы, что жизнь в них по сравнению с этой — куда привлекательнее.

Как только рассвело, мы двинулись дальше, и притом прямо на юг. Нам пришлось несколько часов спускаться по узкому, крутобокому ущелью, которое, наконец, и вывело нас снова в долину Баян-гола, обратившуюся здесь в поток чистой прозрачной воды, имевший не больше 7 сажен ширины и до трех футов глубины и протекавший по красивой долине широтного простирания. Только впоследствии узнал я, что это та самая река, по берегу которой я прошел через Шан: она так грязна в своем нижнем течении, что признать ее в том горном потоке, который нес теперь у моих ног свои прозрачные воды было решительно невозможно.

В то время, как мы приготовляли чай и сушили платье, стадо яков спустилось к реке на водопой. Мне захотелось подстрелить одного из них, и, вскинув свою винчестерскую винтовку на плечи, я направился к ним. На расстоянии приблизительно 85 сажен от стада я нашел себе хорошую позицию за скалой, выбрал самого большого быка, тщательно прицелился в него, затем выстрелил, но, как мне казалось тогда, не причинил никакого вреда огромному черному зверю, который пробежал несколько шагов по направлению ко мне, затем повернул в сторону и спустился к реке. Когда я хотел снова зарядить ружье, то оказалось, что я позабыл захватить патроны; тогда, вспомнив слова Пржевальского, что охота на яка так же интересна, как и опасна, я решил, что благоразумнее будет отказаться от этого спорта, и пополз обратно к месту нашей стоянки, причем сделал крюк, чтобы не попасться на глаза стаду яков.

Через час или около того, по пути к Тосун-нору, мы вновь проходили по этому месту, и к моему величайшему удивлению я увидел своего яка мертвым: моя пуля пробила его на вылет. Удовольствие при виде результата моего единственного выстрела заставило меня совершенно позабыть о страхе, который я испытал раньше. Мои люди, как мусульмане, не ели мяса яка, и потому я отрезал себе, в виде трофея, лишь его хвост, а тушу оставил в добычу хищным птицам и волкам; и, надо отдать им справедливость, они быстро покончили со своей задачей, так как, возвращаясь на следующий день по этому же пути, мы нашли здесь одни только кости.

В Иохурэ (верхнее течение Баян-гола) впадает одна только речка Цзельдум, верстах в 12 выше того места, близ которого мы вышли в долину. В 9 верстах далее к востоку находится западный край Тосун-нора — «масляного озера». У меня не было времени обойти его вокруг, но судя по тому, что для этого требуется несколько дней, я заключаю, что окружность его равна шестидесяти-семидесяти пяти верстам. Летом южно-кукунорские панака располагаются стойбищами вдоль его берегов, представляющих в это время года прекрасные пастбища; сверх того, этих панака привлекают сюда массы растущего здесь ревеня и стада кабарги. Шарба из Сун-паня также проходят мимо него, направляясь в Цайдам или возвращаясь оттуда. В остальное же время страна эта совершенно необитаема.

Горы, сопровождающие верхнее течение Баян-гола, значительно положе тех, которые тянутся вдоль его нижнего течения. Здесь они покрыты лёссом и поросли травой до самого гребня. Изредка только [106] виднеются то там, то сям на этом последнем скалистые пики или голые остроконечные сопки. Высшая точка той горной цепи, которая подымается на левом берегу реки, находится несколько к западу от того места, где в Баян-гол впадает Алан-гол 179. Этот пик или, вернее, скалистый массив кончается тремя остроконечными вершинами, подымающимися на несколько тысяч фут над снеговой линией; я определил его высоту в 17-18.000 футов и назвал горою Каролины.

Вся эта страна буквально кишела животными: особенно много было яков и диких ослов, но, кроме них, мы видели также множество антилоп оронго и дзеренов, диких коз, медведей, волков, зайцев, и из птиц — уток, гусей и куропаток.

Охота на дикого осла оказалась очень трудной: эти красивые животные обладают удивительно острым зрением и слухом, и когда их что-нибудь испугает, они убегают с поразительной быстротой на огромные расстояния, преимущественно направляясь по склонам гор. Но все-таки их было так много между устьем Алан-гола и озером Алан, что мне удалось, без особого к тому же труда, подстрелить несколько штук. Если животное это ранено не очень серьезно, то ему обыкновенно удается убежать от охотника; так, например, я перебил одному из них переднюю ногу, но принужден был гнаться за ним несколько верст, прежде чем смог выстрелить во второй раз. Каждое стадо из десяти или двенадцати штук ведет самец; они движутся обыкновенно гуськом, с поднятыми головами и вытянутыми хвостами. Кричат они редко, и крик их похож скорее на лай, чем на ту музыку, которою нас угощают их прирученные родичи. В те немногие разы, когда мне приходилось его слышать, он ни разу не был ни таким громким, ни таким длительным, как у домашних ослов. На ночь их табунки собираются в кучи; они становятся в круг, головами, обращенными к центру, держа свои копыта наготове для какого-нибудь волка или другого врага, который вздумал бы напасть на них, пользуясь их сном. Они имеют в вышину от 3½ до 3¼ фута, тело у них короткое, голова довольно большая и некрасивая, хвост короткий и покрытый редкими волосами. Шея, брюхо и ноги у них белые, остальной же корпус бурого цвета, переходящего в темно-коричневый вдоль спинного хребта. Между Тосун-нором и Алан-нором, т. е. на расстоянии от 100 до 120 верст, мы встретили их по меньшей мере 1.000 голов. Во многих местах мы должны были крепко-накрепко привязывать наших лошадей, чтобы не дать им возможности убежать и присоединиться к огромным табунам их, которые со всех сторон окружали нашу стоянку.

Дорога от Тосун-нора до Алан-нора, озера, лежащего к западу от первого, отняла у нас два с половиною дня. Речонка, вытекающая из этого небольшого озера, проходит на протяжении нескольких верст по топкому месту, покрытому красной глиной. По выходе оттуда она уносит с собою такую массу грязи, что совершенно загрязняет прозрачные воды Иохурэ, в которую впадает. Впрочем, и воды, стекающие с холмов, расположенных к югу от Иохурэ и [107] сложенных из такой же красной глины, также приносят с собою в реку массу ила.

В самом широком месте озеро это имеет не более 12 верст, и приток воды в него, по крайней мере большую часть года, по всем вероятиям, незначительный. Озеро это известно под различными именами: Алан, Алак, Ари или Ареки 180.

В Шане наиболее употребительно название Ареки-нор, в Барон-Цайдаме — Алан-нор.

Осмотрев это озеро, мы направились к северу и, поднявшись в горную область, отыскали тропинку, ведущую к перевалу Номоран, по другую сторону которого была расположена ставка князя Барон-Цайдама.

На южном склоне дорога представляла некоторые трудности только у самой вершины, где почва была покрыта так же, как и на перевале Амуни-Кор, крупными обломками сланца.

В течение последних двух дней шел снег; дорогу замело сугробами, перебираться через которые было крайне утомительно; но затруднения наши еще более увеличились, когда мы перевалили на северный склон хребта, где снег лежал сплошной массой, скрыв всякие следы нашей тропинки 181. Ночь опять застигла нас в горах, причем на этот раз нам пришлось остановиться на узком выступе скалы, у подошвы которой с ревом несся горный поток, и провести вторую ночь в таком несчастном положении — без ужина и без сна. Когда же рассвело, то оказалось, что нам оставалось пройти не более версты до долинки, где были в изобилии — вода, трава и топливо 182.

В тот же самый день мы добрались до ставки дзасака, расположенной в урочище Нарим, близ р. Номоран-гола. Наши люди уже поджидали нас там, расположившись, как могли удобнее, в долинке, поросшей, как и соседние склоны гор, прекрасной высокой травой, которой и наслаждались наши лошади.

Дзасак жил в двух небольших юртах, которые ничем не отличались от жилищ его подданных. Это был здоровый, полный человек, лет двадцати восьми; он унаследовал этот сан несколько лет тому назад от своего отца, который потерял зрение и отказался от власти в пользу сына. Он сказал мне, что мы два года тому назад встречались с ним в Пекине, и рассказал [108] несколько мелких эпизодов, которые и в моей памяти освежили воспоминание об этой встрече, — и вот мы сразу же стали «старыми друзьями», хотя, кажется, ранее и двух слов не сказали друг другу. Он не говорил ни по-китайски, ни по-тибетски, так что мне приходилось говорить по-тибетски, и мои слова переводил ему на монгольский язык человек, который сидел на полу возле него. Это был его управляющий — довэ, человек лет под сорок, с очень энергичным лицом; мне говорили о нем уже раньше в селении Барон, где все трепетали пред ним вследствие его чересчур решительного характера и тех радикальных приемов, которые он пускал в ход, чтобы привести в исполнение приказания своего повелителя. Два или три года тому назад дзасак обложил жителей этого селеньица налогом, в размере нескольких лошадей и нескольких штук материи пуло. Они не хотели, да, пожалуй, и не могли исполнить этого требования; тогда довэ, в виде наказания, снес половину домов в деревушке и запретил построить их снова; этим и объясняется тот жалкий вид, который она имеет теперь.

Дзасак сказал, что охотно мне поможет; но его, видимо, несколько смутило то обстоятельство, что у меня не было паспорта от сининского амбаня, — его мало удовлетворял выданный мне в Пекине «паспорт дракона» (лун-бяо), к которому монголы и тибетцы питают весьма слабое уважение, так как не могут прочесть его и проверить его содержание. Я попросил у него разрешения нанять несколько человек, которые приняли бы участие в моем путешествии в Тибет; а кроме того, я хотел купить или нанять у него несколько вьючных животных.

Вышеупомянутый довэ сразу согласился отправиться со мною, куда я захочу: он три раза был в Лхассе, раз в Батане, и, сверх того, однажды проник в Сун-пань и Сы-чуань чрез страну голоков. Его опытность и всем известная храбрость и ловкость делали для меня весьма ценным его согласие сопутствовать мне, в виду чего я наобещал ему золотые горы и так заинтересовал своим предприятием, что он сразу же вошел во все мои планы и старался, по мере сил, быть мне полезным. Вскоре, однако, я понял, что мое намерение отправиться в Лхассу встретит непреодолимые трудности. Дзасак настаивал на том, что путешествие, подобное моему, которое должно продолжиться около пятидесяти дней, не может быть предпринято с малочисленным караваном и что меня должны сопровождать по меньшей мере человек 20. Между тем, кроме довэ, охотником сопровождать меня выступил всего лишь один человек, да и тот требовал за это сорок лан серебра.

Конечно, это была невысокая плата, если принять во внимание, что наше путешествие могло продолжиться пять или даже шесть месяцев; но, к сожалению, я не мог делать подобных затрат, иначе мои скромные средства иссякли бы прежде, чем я выехал бы из Цайдама. Надо было также приобрести достаточное число вьючных животных, так как на всем пути от Цайдама до Нагчука, находящегося в 11 переходах от Лхассы, нельзя достать никаких съестных припасов. Сверх того, надо было рассчитывать и на неизбежный при такой дальней дороге падеж вьючных животных и, стало быть, на необходимость иметь запасных лошадей, а это, даже в случае найма таковых, потребовало бы затраты такой [109] значительной суммы, какой в то время вовсе не находилось в моем распоряжении.

Итак, все обстоятельства складывались таким образом, что я должен был отказаться от мысли идти в Лхассу. Мои китайцы, не отказываясь сопутствовать мне в том случае, если составится большой караван, и слушать не хотели об иных условиях путешествия. К чести дзасака я должен заметить, что он ничуть не мешал мне в моих сборах; он только просил меня, чтобы я, по возможности, берег его людей и не подвергал их ненужной опасности.

Я давно уж решил, если мне что-нибудь помешает попасть в Лхассу, попытаться, взамен этого, проехать чрез восточный Тибет в Чамдо, а оттуда, в Ассам или Да-цзянь-лу, если дорога на Ассам окажется для меня невозможной. Поэтому я предложил довэ направиться к первому тибетскому городу на юг от р. Дрэ-чу (верхнего течения р. Ян-цзы-цзяна). Это путешествие стоило бы гораздо дешевле, так как нам можно было запастись провизией всего лишь на две недели.

Тун-ши, с которым мне довелось сделать путь от Дулан-го до Барона, поехал именно по этой дороге, и я надеялся, что смогу еще догнать его. Я именно надеялся, что, во внимание к установившимся между нами хорошим отношениям, он даст мне надлежащий эскорт до Батана или даже до Дя-цзянь-лу и тем поможет довести до конца мое путешествие.

Когда я зашел опять к дзасаку и рассказал ему об этом новом плане дальнейшего путешествия, то он и его нашел совершенно невыполнимым: по его мнению, мне ни за что не удастся переправиться через Дрэ-чу. Несколько лет тому назад, говорил он мне, олоссу амбань (Пржевальский) прошел через Барон-Цайдам в сопровождении восемнадцати русских солдат; он хотел пройти через восточный Тибет (Камдо) и дойти до Батана. Все шло хорошо, пока они ни дошли до реки и не принялись переправляться через нее. Тогда ламы, которые живут на противоположном берегу, при помощи своих молитв и заклинаний подняли ветер, по реке пошли страшные волны, и переправа оказалась невозможной. На обратном пути в Цайдам на него напали голоки и отняли у него весь его багаж и несколько верблюдов. Никто без позволения лам не может переправиться через эту ужасную реку. Вообще же, лишь очень немногие отваживались на это путешествие, так как во всей этой стране, по которой надо было проехать, чтобы добраться до первого тибетского города Жиэкундо, путники на каждом шагу встречают всевозможные опасности. Довэ соглашался однако быть моим проводником и обещал уговорить еще одного человека присоединиться к нам; а так как с этим последним наш караван составляло уже семь человек, то он и надеялся, что нам удастся благополучно добраться до Жиэкундо. Заручившись его согласием, я немедленно принялся за приготовления к отъезду: мы закупали масло, мясо, баранину, изготовляли вьючные седла для наших животных и проч.

Дзасак ежедневно присылал мне большой кувшин арэки. Этот хмельной напиток был гораздо вкуснее и крепче тибетского нэчана. Беседуя с ним однажды по поводу этого напитка, я рассказал ему, что у нас распространено убеждение, что если среди монголов и не существует чахоточных, то, главным образом, именно благодаря [110] употреблению ими арэки или, вернее, кумыса, но он мне возразил, что такое мнение совершенно неосновательно, так как в его стране чахотка довольно распространенная болезнь, да и умирают от нее иногда заправские пьяницы.

В его юрте для меня всегда было готово особым образом приготовленное кислое молоко — тарак, единственный предмет роскоши у этого сановника. Старая служанка ежедневно приготовляла ему огромный котел этого кушанья: уже скисшее козье молоко или молоко яка она ставила на огонь и некоторое время кипятила, не переставая ни на минуту его размешивать. Это очень вкусное блюдо, в особенности, если его немного подсластить; оно в большом употреблении как у монголов, так и у тибетцев, называющих его джо.

В юрте дзасака я постоянно заставал ламу, который читал с медленным и однообразным напевом толстую тибетскую книгу и, не прерывая своего чтения, старался прислушаться к нашему разговору. Здесь очень распространен между богатыми людьми обычай приглашать к себе ламу для того, чтобы тот читал во спасение их души священные книги. И у дзасака жил такой лама, гыгэн, а вместе с ним шесть других монахов пребендариев, из коих каждый получал ежегодно от князя в вознаграждение за свои труды четыре пары башмаков и пару овец. На их обязанности лежало постоянное чтение канджура и, сверх того, каждый месяц или каждые две недели они должны были отправлять особое богослужение, в случае же нужды читать заклинания и производить другие тому подобные шарлатанские штуки.

Довэ посоветовал мне сделать визит этому перерожденцу, так как, по мнению монголов, это был великий святой, одаренный божественным даром безусловно верно предсказывать судьбу; его поэтому не лишне было бы вопросить и об успехе нашего предприятия.

Я взял с собой несколько подарков, в том числе мой самый лучший хадак, и отправился в его юрту вместе с моими китайцами, довэ и монголом, который незадолго пред сим изъявил согласие присоединиться к нашему каравану. Гыгэн был красивый мальчик, лет девятнадцати, родом из восточного Тибета. Он был одет в платье из желтой шелковой материи и носил на лбу повязку из конского волоса. На низеньком столике перед ним лежала большая толстая книга, которую он читал. Монголы преклонили колена, и он благословил их. прикоснувшись рукой к их обнаженным головам. Затем мы уселись на подушках по обе его стороны, и я изложил ему главную цель нашего посещения. Тогда он взял маленький золотой ящичек, с украшениями из бирюзы и кораллов, в котором лежали игральные кости, и, поднеся его ко лбу и пробормотав какую-то молитву, он встряхнул его и поглядел на кости. Потом он взял маленькую книжку, нашел в ней нужную страницу, по всем вероятиям соответствующую числу, которое выпало на костях, поглядел на нее минутку и произнес, наконец, следующее глубокомысленное предсказание: «Вы хотите отправиться в Камдо; трудно добраться до этой страны; дорога туда полна опасностей. Вы дойдете до берегов Дрэ-чу, но на пути вы можете столкнуться с голоками; могут также случиться с вами и другие неприятности, например, пасть животные. Что же касается переправы через реку, то это дело трудное и неверное: может быть вы и совершите ее, но может быть и нет. А о путешествии вашем [111] через весь восточный Тибет я теперь ничего не могу вам сказать, — это превосходит мои познания. Во всяком случае, будьте осторожны, будьте осторожны». Когда он окончил свою умную речь, я нарочно посмотрел на моих монголов, чтобы увидеть, какое произвела она на них впечатление. К моему величайшему удовольствию, я увидел, что их лица сияли от удовольствия: по их мнению, предсказание это предвещало нашей поездке полный успех. Они, очевидно, относились к этому тибетскому «Джеку Бенсби» с верой «капитана Кёттля».

После этой комедии лама превратился в любопытного мальчика, каким он и был в действительности, и попросил меня дать объяснения тем предметам, которые получил от меня в подарок, а именно: бритвы, вогнутого и выпуклого зеркал и куска мыла Пэрса (Видимо содержащее бензоилпероксид. — OCR). Его особенно интересовало мыло, употребление которого было ему совершенно неизвестно. Я прочел ему лекцию о мыле вообще и о мыле Пэрса в частности и прибавил, что оно является вполне подходящим подарком для такого святого, как он, так как его употребляют все наши коронованные особы и наши богини музыки и пения. Это совершенно покорило его сердце и на прощанье он обещал мне молиться за успех моего предприятия. Кроме того он строго-настрого приказал мне говорить всем людям, с которыми мне придется встретиться в Тибете, что я один из тун-ши из ямыня сининского амбаня, так как только такие особы могут путешествовать безнаказанно в этой дикой и не управляемой никакими законами стране без всякой помехи и без всяких препятствий.

Хотя предсказание будды Лаб-Жиалсэрэ 183 и было благоприятно для нашего путешествия, но довэ этим не удовольствовался и устроил, сверх того, торжественное богослужение в своей юрте. Двое лам целый день били в барабан и набивали себе рот самыми отборными кушаньями, а потом жгли бараньи лопатки и внимательно исследовали трещины, которые на них сделались от огня. Результаты гадания говорили безусловно в пользу нашего предприятия, и довэ заявил, что так как счастье мое выдержало и это «крестное испытание» (testimonium crueis), то он готов отправиться в путь.

Не смотря на то, что новый маршрут имел много привлекательного, я все же долго еще не мог помириться с мыслью, что моя заветная мечта побывать в Лхассе рушилась окончательно. Некоторым утешением мне послужил рассказ дзасака что прошлою зимою большой караван русских, человек около семидесяти пяти, совершил это путешествие. Ему передавали это паломники, которые недавно вернулись из Лхассы. Предводитель русского отряда, говорил он, был старый человек с длинной белой (русой) бородой. Тогда я думал, что речь идет об экспедиции Пржевальского, так как еще в Пекине знали, что хотя Пржевальский и умер, но отряд его продолжал путь под руководством его лейтенанта. Теперь же я положительно не знаю, к какой экспедиции относился этот рассказ. Несомненно только то, что он был широко распространен в южном Цайдаме и северовосточном Тибете, так как мне передавал [112] его впоследствии — и притом без всяких изменений — старшина племени Намцо, населяющего долину Дрэ-чу

Так как за время нашего пребывания в Нариме выпало довольно много снега, то довэ решил перевалить через горную цепь по перевалу Хато 184, на котором снег не собирается в таких массах, как на соседнем Номоране. Тропинка, по которой мы двинулись в путь, шла вверх по р. Ихэ-голу, сливающейся ниже Нарима с Номоран-голом и образующей при этом Цаган-гол — реку, протекающую к востоку от селения Барон. «Хато» значит «каменистый» и, действительно, последняя часть перевала — его вершина — вполне оправдывает это название. Но все-таки, в общем, дорога здесь была несравненно легче, чем через те два перевала, по которым я раньше перебирался через эту горную цепь. Спуск по южному склону был очень крутой, но короткий, и в скором времени мы опять очутились в долине Алан-гола, возле одной из моих прежних стоянок.

(пер. Г. Е. Грумм-Гржимайло)
Текст воспроизведен по изданию: В страну лам. Путешествие по Китаю и Тибету В. В. Рокхиля. СПб. 1891

© текст - Грумм-Гржимайло Г. Е. 1891
© сетевая версия - Strori. 2020
© OCR - Иванов А. 2020
© дизайн - Войтехович А. 2001