Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

РОКХИЛЛ В. В.

СТРАНА ЛАМ

ЗАПИСКИ О ПУТЕШЕСТВИИ ПО КИТАЮ, МОНГОЛИИ И ТИБЕТУ

THE LAND OF THE LAMAS: NOTES OF A JOURNEY THROUGH CHINA, MONGOLIA AND TIBET

Глава II

Лань-чжоу-фу. — Си-нин. — Гумбум. — Донкыр.

Лань-чжоу-фу, главный город провинции Гань-су, стоит на правом берегу Желтой реки в обширной лёссовой долине, в этом месте особенно широкой, и именно — на противуположном, левому берегу реки. Небольшой по величине город этот населен довольно густо (от 70.000 до 80.000 жителей 41, из коих большинство магометане). На запад от китайского находится маньчжурский город, населенный гораздо реже, так как большая часть его занята казенными зданиями. Предместья незначительны за исключением южного, где стоит неработающая теперь шерстяная фабрика, построенная Цзо-цзун-таном; сверх того, здесь же расположены и табачные фактории, числом около 50, а также несколько отдельных хозяйств. Стены в отличном порядке, пушки иностранного изделия. На холме, господствующем над городом с западной стороны, расположен укрепленный лагерь, но большинство гарнизона, а именно около 3.000 чел., живет в маньчжурском городе.

Около Лань-чжоу-фу имеются, как уже говорилось выше, громадные табачные плантации, да и приготовление табаку составляет, вообще, одно из главнейших занятий здешних жителей. Большая часть табачных фабрик в руках купцов из Шэнь-си, которые, помимо присущей им предприимчивости, обладают еще и деньгами, т. е. двумя необходимейшими условиями для успешной торговли; в особенности последнее условие ценно, так как провинция Гань-су всегда нуждалась в деньгах. Табак, разводимый в Лань-чжоу, не отличается большим ростом, но имеет нежные широкие листья с очень маленькими жилками. При изготовлении знаменитого water-pipa — tabacco (шуй-янь) листья обрываются, не прежде, как хорошо промерзнут, так как лишь после этого, как уверяют, он получает свойственный только ему яркий красноватый цвет. Срезанные листья поливают льняным маслом; когда табак весь пропитается маслом, то его складывают в квадратные тюки до 4 фут. длины и кладут под пресс до тех пор, пока большая часть масла не вытечет. Затем табак крошится, на подобие турецкого, и, упакованный в небольшие свертки, или плитки, поступает на рынок 42. [29] Таким образом обрабатываются два сорта табака, различные только по цене; третий, высший сорт, называемый часто «зеленым табаком», приготовляется из листьев, собранных до заморозков и высушенных так, что они сохраняют свой зеленый цвет. Для придания большей интенсивности этому цвету вместе с льняным маслом прибавляют медного купороса (лу-ши-мо-цзы); в дальнейшем ходе приготовление этого табака нисколько не отличается от приготовления первых двух.

Производство табаку, дающее около 500 тыс. долларов дохода, составляет самую важную отрасль торговли этого города. Торговля чаем составляет здесь государственную монополию, причем дозволяется покупать один только кирпичный чай Ху-нань’ского происхождения; впрочем, сюда провозится тайком небольшое количество чая и из других провинций; при этом в большинстве случаев тайными провозителями его являются сами же чиновники, которые и продают его дешевле кирпичного.

В бытность свою генерал-губернатором Цзо-цзун-тан хотел ввести в Ганьсу производство шерстяных материй, чтобы утилизировать громадное количество шерсти, получаемой по дешевой цене из Монголии и Тибета. С этою целью он построил с большими издержками прекрасную фабрику, снабженную усовершенствованными машинами из Европы; но фабрика просуществовала не долго: небрежность и мошенничество привели ее к печальному и безвременному концу.

Долгое время русские были единственными иностранцами, отваживавшимися торговать в Ганьсуйской провинции; в Монголии и Китайском Туркестане уже давно существовали русские лавки, а в последнее время одна предприимчивая фирма открыла торговые дома в пяти из главных городов западной части Гань-су 43, но провинциальные власти и местные торговцы не дали развиться этому делу, и когда я проезжал по Гань-су, то все лавки были уже закрыты, кроме одной, главной, в Лань-чжоу.

Китайцы весьма естественно, конечно, настаивали на том, чтобы русские наравне с ними уплачивали пошлины в местностях, не открытых по договору для свободной иностранной торговли. Исполнение этого требования лишило бы, однако, русских купцов барышей, так как им приходилось возить товары издалека, почему временно они и закрыли свои лавки, в надежде открыть их снова впоследствии. Надежда эта основывалась на том, что русский посланник в Пекине уже вел соответственные переговоры с Цзун-ли-ямынем. Но переговоры эти не имели успеха и надо думать, что пройдет еще много времени, прежде чем китайцы согласятся на такую [30] льготу 44. Полковник Бель выразил как-то опасение, что русские товары в состоянии будут вытеснить британские из провинции Гань-су, мне же это кажется совсем невероятным, так как самый дешевый и близкий путь для иностранных товаров (английских, германских и американских), назначаемых в Си-ань-фу и города Гань су, идет через Хань-коу.

Местность около Лань-чжоу не отличается ни хорошей обработкой полей, ни плодородием этих последних, — дождевые и снежные осадки там невелики. Зимняя погода, как мне говорили местные жители, очень хороша, и характеризуется отсутствием больших холодов и сырости и слабыми западными и северо-западными ветрами. Такие же климатические условия наблюдаются по всей долине Желтой реки, на запад от Лань-чжоу-фу и от реки Си-нин почти до Донкыра; но севернее Лань-чжоу-фу, по направлению к Лян-чжоу и особенно Гань-чжоу 45, дожди выпадают уже чаще, лето относительно жарче и зима теплее. Что же касается климата гористых местностей, окружающих долину Желтой реки, то к нему, конечно, нельзя применить то, что говорилось о климате самой долины; на горах дождь и снег выпадают в громадном количестве.

Народ в Лань-чжоу и во всех других городах западной части Гань-су питается вермишелью, капустой, картофелем и бараниной. Рис употребляется мало, в виду его высокой цены. Очень хороший рис растет в окрестностях Гань-чжоу-фу 46, но это единственное место во всей провинции, где он может произрастать и то урожаи его здесь невелики. Во всей Гань-су бараны поразительно дешевы и стоят от 400 до 500 чохов за лучший экземпляр. Хлеб, изготовляемый во многочисленных лавках, несравненно лучше, чем где бы то ни было в Китае, и почти такой же белый и легкий, как английский.

Лань-чжоу-фу 47 еще четыре года тому назад был резиденцией генерал-губернатора Гань-су и Китайского Туркестана. Недавно, однако, в Туркестан (Синь-цзянь — Новую Линию) назначен был особый губернатор, в ведении же генерал-губернатора осталось ныне управление провинциями Гань-су и Шэнь-си.

Провинция Гань-су имеет разноплеменный состав населения. Самая интересная его часть, это — магометане, которые в общем составляют [31] почти 25% всех жителей этой провинции 48. Число их значительно уменьшилось после ужасной резни во время последнего восстания (например, в маленьком городишке Донкыре с теперешним населением в 10.000 человек было осуждено на смерть около 10.000 магометан), а в некоторых местностях они должны были подчиняться таким унизительным требованиям, что предпочитали лучше вовсе не возвращаться на старые места. Ганьсуйские магометане в общем очень мало знакомы с основами исповедуемой ими религии и ограничиваются исполнением немногих правил жизни, а именно, удерживаются от употребления в пищу свинины и других мясных блюд, если животное было убито рукою неверного, не курят опиума, не пьют вина и проч.; последнее, впрочем, соблюдается далеко не всеми 49. Обучаются они у своих ахунов 50 читать и писать по-арабски; но среди них я не встретил ни одного даже ахуна, который знал бы порядочно арабский язык. Цитаты из Корана мне приходилось слышать только на китайском языке, и меня уверяли, что они так их и заучивали. Некоторые из них читают ежедневные молитвы и делают установленные омовения, но таких меньшинство, и они пользуются большим почетов среди своих единоверцев.

Здешние магометане делятся на две секты: «белоголовых хуй-хуй» и «черноголовых хуй-хуй». Один из спорных вопросов между ними заключается в том, в котором часу можно прекратить пост во время рамазана 51. Черноголовые чаще называются саларами и отличаются большим фанатизмом и преданностью своей религии. Живут они в окрестностях Хэ-чжоу 52 и около Сюнь-хуа-тина. Главный их город известен под именем Салар-пагун (или паген). Первым проповедником этой секты был некто Ма-мин-синь, живший в середине прошлого века, но сами салары тюркского происхождения и поселились в западной части Гань су, по крайней мере, лет четыреста тому назад.

Салары 53, а также и многие из магометан второй секты, резко [32] отличаются от китайцев; у них орлиные носы, длинные овальные лица, большие глаза, что объясняется смешением тюркского племени с китайским 54; о бывшем нашествии тюрков мы найдем подробные и убедительные доказательства в китайской истории и этнологических трудах 55.

Салары сохранили свой родной язык и до сих пор говорят на нем настолько хорошо и с такой чистотой, что приезжие из Кашгара и Хотана торговцы вполне понимают их 56. Иногда приходят в Гань-су ахуны из Туркестана или даже из более отдаленных земель; таким образом, например, три года тому назад здесь был один из Тарпатии (т. е. Турции), посетил все города и деревни на западе провинции и принимался повсюду в высшей степени любезно 57.

Так как я прибыл в Лань-чжоу-фу незадолго до китайского нового года, то я и принужден был отложить свой отъезд в Синин до окончания празднеств. Отсрочка эта нисколько не огорчила меня, так как время я провел очень приятно в обществе моего любезного хозяина и управляющего русским складом Васенева, проведшего большую часть своей жизни среди монголов в Кобдо и Уляссутае; с последним мне пришлось разговаривать по-китайски, тем не менее беседы наши доставили мне большое удовольствие.

Наконец, кончились и празднества по случаю китайского нового года с своими фейерверками и визитами. Я нанял трех мулов для багажа, купил понни для себя и 3-го числа первого месяца (3 февраля) отправился в Лусар, маленькую деревушку, в 20 милях к югу от Синина, где я и решил уже окончательно организовать небольшой караван для путешествия через пустыню Куку-нор, по направлению к Тибету.

Мне было приятно чувствовать себя сравнительно на свободе — сидеть в седле, а не скорчившись в маленькой повозке, и поездка [33] в Синь-чэн, селение 58 на берегу Желтой реки, в 30 милях на запад от Чань-чжоу-фу, была одна из самых приятных, тем более, что аббат де-Местер сопутствовал мне туда.

Нижняя часть долины камениста и не годна не только для культуры, но и для житья. Земля по склонам холмов была, впрочем, обработана, ирригационные канавки разносили по ним речную воду. Вода поднимается здесь с помощью громадных колес в 50-60 футов в диаметре; колеса эти принадлежат обыкновенно деревне и только в редких случаях отдельным личностям, которые и продают воду крестьянам по очень небольшой цене.

В этой части долины Желтой реки выращивают, по преимуществу, пшеницу, табак, небольшое количество хлопчатника, бобы, капусту громадной величины, красный перец и картофель. Деревни, через которые мы проезжали, не отличались ни достатком, не величиною; большинство из них окружено было развалинами, следовательно прежде, до восстания, они были небольшими цветущими городами.

Близь Синь-чэна одна ветвь Великой стены упирается в Желтую реку и идет по правому ее берегу в южном направлении на протяжении нескольких верст; стена эта так же, как и вся ее часть на запад от границы провинции Чжили, сбита из глины без участия какого бы то ни было кирпича, но вдоль нее, с наружной стороны, все-таки имеется ров. Верст 13 далее, пройдя с севера на юг ущелье, обставленное горами красного песчаника, мы вышли к устью реки Си-нин-хэ 59, где и перебрались на левый берег Желтой реки.

Линия, проведенная с севера на юг и проходящая через эту точку, разделяет Гань-су на две части: восточную — чисто-китайскую и западную, населенную не только китайцами, но и довольно многочисленным инородческим элементом. В этой последней китайцы занимают главным образом лишь большие города и крупные селения, инородцы же оттеснены в меньшие и более возвышенные долины, ближе к двум большим горным цепям, пересекающим страну с востока на запад.

Хэ-дуй-цзы, где мы остановились ночевать в первый же день после переправы через Желтую реку, представляет из себя небольшую деревеньку недалеко от левого берега Си-хэ. Я должен был остановиться здесь на день, пока посланный мой ходил с письмом в Сань-чуань («Три долины», по Huc’у) к тамошнему ламе. Во время моего пребывания в Лань-чжоу-фу один монгол, бывший в услужении у Васенева, дал мне письмо к этому ламе и уверил меня, что тот согласится сопутствовать мне, так как он сопровождал и Потанина два года тому назад. Сань-чуань находилась в стороне от намеченного мною пути (на юг за горами), и я не решился ехать туда сам, а послал письмо с просьбою приехать ко мне в Лусар. [34]

Гюк первый знакомит нас с Сань-чуанью и говорит, что тамошние жители называются джяхурами, но это ошибка с его стороны, так как название это дается исключительно тибетской расе, а Сань-чуань населена монголами, прежнее местопребывание которых было в Ордосе, на север от Шэнь-си. Черты лица их и до сей поры монгольские, язык тоже, хотя они и употребляют много китайских и тибетских слов и выражений. Все они знают по-китайски и носят китайское платье, за исключением однако праздников, когда женщины одевают монгольский костюм. Мое знакомство с монголами Сань-чуани не позволяет мне согласиться с мнением Гюка о них, как о задорном и кровожадном народе; мне они показались такими же тихими, смирными, как и другие племена их расы. Очевидно, Гюк не понял своего переводчика, который, вероятно, рассказывал ему, что чжя-хоры (подразумевая здесь тибетцев, живущих на окраинах Гань-су) представляют из себя свирепый, кровожадный и буйный народ, а Гюк, перенеся это название и на монголов, приписал им все эти, чуждые им, качества 60. [35]

В Сань-чуани нет китайцев и все народонаселение не превосходит трех сотен семейств 61; все они ревностные буддисты 62 и имеют несколько маленьких общежитий лам. Они получают большую выгоду от продажи разводимых ими мулов, которые очень ценятся в западной Гань-су. Сань-чуань интересна еще тем, что там все еще живет слуга Гюка, Сантан Джимба. Я говорил о нем с его племянником, а аббат де-Местер знает его хорошо. Он бодр и крепок, большой любитель хорошего сыра и карт, притом искренний христианин.

Способ обработки полей в нижней части долины Си-хэ указывает на то, что там выпадает достаточное количество дождя и снега, так что урожай зависит там от самого крестьянина 63.

Все поля покрыты камнями для защиты земли от прямых солнечных лучей и от действия ветра. Таким образом выращиваются небольшие количества пшеницы, бобов, гороха и других хлебных растений. Большая часть земель остается невозделанной, хотя и носит следы прежней обработки.

Верст пять выше Сян-тана 64, у устья Датун-хэ мы вступили в узкое ущелье в гряде высоких гор, сложенных из известняков и кварца и пересекавших здесь из края в край долину. Дорога высечена здесь в скале, местами на высоте 200 или даже 300 футов над плёсом реки, и это — на протяжении почти 18 верст; местность эта является единственным серьезным препятствием для путешествия в экипаже между Лань-чжоу-фу и Си-нином. Здесь мы встретили большие партии золотопромышленников, но барыши их [36] очень незначительны. Следует кстати заметить, что в золотоискатели идут здесь обыкновенно неудачники, испробовавшие все профессии и оказавшиеся везде плохими работниками.

От западного конца этого ущелья, где находится «Деревня старых уток» (по Гюку) Лао-я-чэн (или пу) 65, до Си-нина, на протяжении почти 72 верст, долина превосходно обработана; деревни и отдельные домики фермеров виднеются со всех сторон, ряды иви окаймляют поля, по которым проведены арыки; повсюду признак зажиточности и благосостояния.

Между Лань-чжоу-фу и Си-нином мы встретили только один город Нянь-бо; город этот невелик, не имеет предместья, но тем не менее ведет значительную торговлю с соседними горными племенами, особенно во время ярмарок, которых бывает здесь несколько в году; особенно бойкая торговля ведется здесь тогда мулами.

Отсюда до Лусара я ехал в большой компании монголов Халха из Урги, лежащей вблизи от русской границы. Племя это самое богатое в Китайской империи, и в продолжении зимних месяцев их встречаешь во всех наиболее чтимых буддийских святилищах северного Китая, Монголии и Тибета, куда они приносят дорогие подарки, состоящие из лошадей, верблюдов, серебра, атласа и проч. 66.

Недалеко от деревни Чан-ци-цзай, на запад от нее, нам пришлось проезжать мимо высокой скалы, у стены которой приютилась небольшая кумирня пестро и ярко раскрашенная. С этой кумирней, известной под названием «Храм Белой лошади» (Бай-ма-сы), связана следующая легенда. Много лет тому назад на вершине скалы паслось стадо лошадей, среди которых была кобыла с белым слепым жеребенком. За какую-то проказу, мать выговаривала ему, а жеребенок, не узнав материнского голоса, лягнул ее. Как только он это сделал, ему вернулось зрение, и он увидел свою ошибку; тогда ему стало так стыдно своего поступка, что он бросился вниз со скалы и разбился о камни. В воспоминание этого самоубийства для искупления своего непочтительного поступка и был выстроен храм как раз на том месте, где жеребенок покончил с собой.

Не доезжая 17 верст от Синина, мы проезжали через «малое ущелье» (Сяо-сю), переехав предварительно через реку по мосту, выстроенному из толстых бревен. Мост этот построен следующим образом. По концам моста ряды бревен удерживаются в устойчивом положении тяжелыми камнями; каждый следующий ряд выступает над непосредственно лежащим под ним, так что наконец образуется род свода, разорванного посреди пролетом; через этот пролет перекидываются соответственной длины бревна, на которых и утверждается уже настилка из небольших досок. Вся постройка в высшей степени проста и может противостоять самому сильному течению. Такие мосты встречаются часто в провинции Гань-су и вообще в западном Китае 67. [37]

Дорога через ущелье не представляла особых трудностей, и мы скоро оставили ее за собою; длина ее не превышала четверти мили. Аббат Гюк описывает ее, вероятно, по памяти, когда говорит: «За день до приезда в Си-нин-фу нам пришлось проезжать по очень тяжелой и опасной дороге, так что мы не раз поручали себя защите Божественного промысла. Мы пробирались через громадные скалы вдоль глубокого потока, бешеные волны которого пенились у наших ног. Перед нами отверстая пропасть, достаточно было одного неверного шага, чтобы скатиться вниз; особенно дрожали мы за верблюдов, таких неуклюжих и тяжелых, когда приходится идти по столь неровной дороге. Наконец, благодаря милосердию Бога, мы добрались без приключения до Си-нина» 68.

Отсюда можно было видеть стены Си-нина, а немного спустя я въезжал уже в город и остановился в большой гостиннице в восточном предместье.

Си-нин-фу в коммерческом и стратегическом отношении представляет самый важный город в западной части Гань-су. Отсюда расходятся дороги на север, юг, восток и запад, по широким, хорошо обработанным долинам, ведущим внутрь страны, населенной туземными и пришлыми племенами. Западная дорога ведет к озеру Куку-нору и далее в Тибет; южная — в Гуй-дэ на Желтой реке, а оттуда в Сун-пан-тин в северо-западной Сы-чуани, северная прорезывает густо населенную и прекрасно обработанную страну и проходит через Мобашен 69, один из самых важных торговых пунктов тех мест. Я же ехал по восточной 70. Марко Поло называет этот город Син-жу; название это часто употреблялось и средневековыми писателями, как равно и Селин, под каковым именем город этот известен также и тибетцам и монголам. Во времена Марко Поло Синин был чжоу (Синин-чжоу); последнее слово произносится монголами «ju» (жу), откуда марко-половское Синжу. Современные же монголы называют этот город Селин-хото, а тибетцы — Селин-кар (или гуар), что показывает, что тибетцы, а от них и монголы, узнали впервые о существовании Синина от жителей Сы-чуани, которые вместо «нин» выговаривают «лин», что не встречается теперь нигде в Гань-су 71.

С востока на запад город имеет не более 1¼ версты, с севера же на юг ¼ версты; кроме того, половина пространства внутри городских стен занята казенными зданиями. К городу примыкает с восточной стороны предместье, вытянувшееся в одну улицу, длиной в ¾ версты, и состоящее, главным образом, из многочисленных гостинниц, харчевен, мясных лавок, булочных и других торговых заведений. Общая численность населения этого города колеблется между цифрами 30 и 40 тысяч, причем большую его часть [38] составляют магометане. Местный гарнизон состоит из трех тысяч солдат. Хотя здесь имеются все данные для обширной торговли, но в настоящее время годовой оборот ее невелик, так как здешние торговцы сильно нуждаются в капиталах. Один из уважаемых купцов уверял меня даже, что в Синине можно указать всего лишь на 2-3 торговых фирмы, выручающих за год до 1.000 ланов барыша, доход же остальных в среднем не превышает 50 и много если уж 100 ланов 72.

Многие жители в Синине и чертами лица, и обычаями указывают на свое чуждое китайцам происхождение. Так, я впервые здесь встретил женщин, которые нижнюю часть лица прикрывали черным или темно-синим платком: ни одна приличная магометанка не выйдет никогда на улицу без такой повязки. Кроме того я заметил много обычаев, совершенно отличных от китайских; например, здесь усердно угощают гостя, пьют вино из одной чаши, придерживают лошадь за уздцы, когда встречают или провожают гостя, помогают ему садиться в седло и проч. В Синине, а также и в некоторых местностях вдоль границы провинции Гань-су, живет особая категория людей, известных под именем си-цзя или се-цзя, которые живут рассеянно между монголами и тибетцами. В местах своего жительства они играют роль торговых агентов монголов и тибетцев, с языком которых они в совершенстве знакомы, так как прошло уже много лет с тех пор, как их семьи завели с помянутыми племенами деловые сношения.

Занятия эти передаются преемственно от отца к сыну, что обеспечивает им сильное влияние среди их клиентов, а также и довольно значительную выгоду. Во время моего пребывания в Лузаре у меня в услужении был один фань-се-цзя или тибетский се-цзя и [39] я нашел, что он обладал очень точными и обширными сведениями об обычаях, языке и народонаселении этого края 73.

Синин — главный город области (фу) и важный военный пункт; кроме того, в нем назначено местопребывание императорскому чрезвычайному уполномоченному по управлению Куку-нором 74 или, как его называют монголы и тибетцы, Селин амбаню 75. На эту должность назначается обыкновенно высокого ранга маньчжур, снабженный обширными полномочиями как в области администрации, так и дипломатических сношений с старшинами вассальных племен, населяющих эту часть империи. Области Куку-нор, Цайдам и весь северо-восточный Тибет до верховий Ян-цзы-цзяна (Мур-усу) находятся под его, хотя часто и фиктивным, управлением.

Штаб амбана составляет значительное число секретарей и писцов (Би-те-шэ) 76 и, сверх того, тридцать два агента или тун-ши. Эти последние и исполняют главные поручение амбаня. Они развозят его приказы и распоряжения, разбирают ссоры между различными племенами, собирают подати, и, в действительности, являются единственными представителями китайского правительства среди отдаленных от административного центра племен. Эти тунсэ, как их называют монголы и тибетцы, по самой природе своей службы, имеют множество способов высасывать деньги из народа, «есть его», как выражаются тибетцы. Годовое жалованье их составляет всего лишь 24 лана (на содержание лошади), но им удается в каждую свою поездку «заработать» сотни и даже тысячи ланов. Главный источник их дохода это «ула» 77. Когда чиновник отправляется в дорогу за пределы внутреннего Китая, он получает от начальства «открытый лист» на право требовать в попутных местностях известное число людей, седел, вьючных животных, припасов и т. п., которые и должны быть доставлены к определенному сроку на известные станции; такой открытый лист и есть «ула» (и-бяо). Обозначенное в них число людей и животных, количество съестных припасов превышает в большинстве случаев действительную в них потребность, в виду чего чиновник, принимая обыкновенно натурой лишь то количество их, которое ему действительно необходимо для продолжения пути, за все остальное требует соответственной суммы денег. Если же он берет всех вьючных животных, то это значит, что он везет [40] с собою товар, продажа коего должна будет доставить ему значительный барыш, так как он свободен от уплаты торговых пошлин (ли-цзина). Если мы примем во внимание, что разъезды этих тунсэ продолжаются весь год, то станет вполне понятным, что они прекрасно вознаграждают себя за свое маленькое жалованье 78. Я укажу еще на другой источник дохода чиновников, чтобы указать на характер китайского управления за пределами провинции Гань-су. Все китайцы, желающие торговать в Монголии и Тибете, обязаны выправить себе паспорт (бяо), за что взимается по 2 лана с каждого человека, которого они (в качестве работников) берут с собою.

Так как паспорт этот годен только на 40 дней, то срок его обыкновенно истекает раньше, чем купец успеет вернуться домой, за что его могут подвергнуть большому штрафу или конфискации товаров. Тун-ши задерживают каждого торговца, которого они подозревают в просрочке паспорта, и при этом имеют, конечно, возможность прекрасно заработать, так как купцы всегда предпочтут откупиться, лишь бы только избегнуть судейской волокиты и конфискации имущества. Эта система 40 дневных паспортов имеет еще и другой результат: она фактически убила законную торговлю между провинцией Гань-су с одной стороны и Тибетом и Монголией с другой и вызвала к жизни обширную контрабанду из Сун-пань-тина, городка в северо-западной Сы-чуани. Таким образом почти весь чай, потребляемый за пределами Гань-су, происхождением из Цюн-чжоу и доставляется контрабандным путем через границу сунпаньскими торговцами, известными под именем шарба 79.

Сам амбань почти никогда не переезжает границу. Он посещает лишь, и то изредка, знаменитые святилища и буддийские монастыри, расположенные вблизи Синина, да раз в год принимает монгольских князей в г. Донкыре. Там он раздает им от имени императора и в законом определенном количестве шелковые материи, расшитые мешочки, кожи и т. п. предметы, каждый раз при этом внушая им необходимость пребывать в покорности императору. Этот торжественный прием устраивается в специально для сего назначенной зале, где князья, принимая подарки, кланяются на восток, [41] т. е. по направлению к Пекину. Торжество заканчивается пиром. Каждые три года эти князья ездят в Пекин, отвозят императору дань и возобновляют клятву верности. Первая церемония известна под именем «маленькой дани», вторая — «большой дани» 80.

В бытность мою в Синице, амбанем был сановник Селенго, перемещенный сюда с таковой же должности в Лхассе. Среди своих подчиненных он составил себе репутацию самого жадного из стяжателей, когда-либо занимавших эту высокую должность.

В гостинницах Синина очень мало комфорта; большая часть двора занята обыкновенно стойлами для лошадей и мулов, внутренними двориками для верблюдов и складами для шерсти и масла; жилые же помещения арендованы мелкими торговцами-скупщиками или агентами шэньсийских и более восточных торговых домов — под склады скупаемых ими товаров для экспорта во внутренние [42] провинции Китая. Комнаты этих гостинниц зачастую не имеют канов, взамен коих вам предлагается медная жаровня, на которой и жгут особые брикеты, спрессованные из угольной пыли и рубленной соломы; эти же жаровни, имеющие широкие плоские края, служат обыкновенно плитой, на которой согреваются горшки с чаем и молоком; где же и имеются каны, то это не что иное, как деревянные ящики без трубы или печки. Когда лежанку надо нагреть, то снимают верхние доски, насыпают внутрь сухого измельченного навоза, затем кладут несколько красных углей и вновь настилают помянутые доски. Огонь тлеет, пока не сгорит весь навоз, причем кан нагревается довольно сильно.

Не успел я пробыть и полчаса в гостиннице, как ко мне явились два или три полицейских, объявивших мне, что я должен объявить свое имя градоначальнику и дать ему знать, откуда я, куда еду и чем занимаюсь — вопросы, на которые мне не очень-то хотелось отвечать, особенно же неприятно было сообщать о том, куда я отправляюсь 81. И потому я решил не оставаться в городе дольше следующего утра и ехать прямо в Лусар, где, как я знал, не было любопытных чиновников. Больше всего я боялся встречи с Селенго, который был сильно вооружен против иностранцев; так что, возбуди я хоть малейшее подозрение, пришлось бы расстаться с мечтою побывать в Тибете.

На следующее утро, на рассвете, облекшись в широкое монгольское платье и меховую шапку и обрив до гола голову и лицо, я выехал из гостинницы вместе с халхасами, с которыми я съехался недалеко от г. Нянь-бэй. За городом мы проехали через кладбище, пересекли холмы и скоро очутились в долине Нань-чуань. Едва только скрылся из вида гор. Синин, как нам показалось, что мы внезапно покинули Китай и оставили его далеко за собою: так велика оказалась разница между тем, что осталось позади, и тем, что нас теперь окружало. Нам встречались уже здесь не одни только синие одежды и косы китайцев, но и монголы, восседавшие на своих верблюдах или лошадях, одетые в бараньи шубы и громадные меховые шапки, и ламы во всем желтом или красном; попадавшиеся нам навстречу женщины мало отличались по одежде от мужчин, кроме тех, конечно, которые, ради кокетства, вырядились в зеленые атласные платья, серебряные ожерелья и головные украшения, которыми они, конечно, рассчитывают произвести фурор, при въезде в Гумбум или Лузар. Встречались и партии пилигримов, идущих гуськом вдоль дороги, одетых в белое шерстяное платье, подобранное до колен, с небольшой ношей на особенно устроенных, легких деревянных носилках, укрепленных за спиною. Пилигримы эти принадлежат к тибетским родам, живущим в долинах к северу от Синина. Были и другие странного вида проезжие и прохожие, но о них я буду иметь еще случай говорить ниже.

Перед нами вдали возвышалась черная линия голых зазубреных вершин; эта горная цепь ограничивает с юга Сининскую долину и известна на наших картах под именем [43] Южно-кукунор’ских гор 82. Дорога наша шла здесь по прекрасно обработанной местности, усеянной частыми деревнями и заселенной китайцами и «ту-сы» земледельческим народом смешанного происхождения (метисов — китайцев, тибетцев и тюрков).

Верстах в 22 от Нань-чуаня мы повернули на юго-запад, причем нам пришлось подыматься по отлогим холмам, окаймляющим долину с лёссовой почвой. Вскоре в ниже лежавшей долине мы заприметили селение, разбросанное по склону пологого холма, у подножия которого сливались две небольшие речки. Здесь же виднелась роща молодых стройных тополей, ветви коих были унизаны каркающими воронами и маленькими желтоклювыми воронами 83, а также косматые яки, верблюды и маленькие лохматые понни, согнанные на водопой своими угрюмыми хозяевами. На плоских крышах домов группы мужчин и женщин болтали между собою, пряли нитки или же раскладывали навоз для просушки. Это и был Лусар 84.

Слева от нас возвышались золотые крыши и шпицы [44] красных и зеленых кумирен в Гумбуме, а кругом их, по склону холма, виднелись длинные неправильные ряды низких с плоскими кровлями домов, скрытых частью за прекрасно выбеленными стенами; здесь, около великого святилища монголов и тибетцов, ютилось до 3.000 лам. По склону холма, между селением и монастырем, ширилась ярморочная площадь, по которой в это время двигалось много народа, гнались стада яков и тянулись вереницы верблюдов; вокруг же ее виднелись то там, то сям юрты приезжих, очевидно, отдавших предпочтение своему родному жилью перед тесными и душными наемными помещениями в Гумбуме или же в вышеупомянутом селении Лусаре.

Мы проехали по людной деревенской улице в небольшую гостинницу, где наняли четыре крошечные комнаты, выходящие на двор, за скромную сумму в 4.000 чохов в месяц, считая здесь и отопление и освещение.

Лусар — деревня с населением не более 800 душ, из коих половина магометане, приобрела известность в последние сорок лет. Ранее этого времени вся торговля происходила в Шэнь-чуне, лежащем в долине Нань-чуань. Этим фактом объясняется, почему Гюк в своих очерках совсем не упоминает о Лусаре. Помимо китайцев, здесь живет не мало ту-сы, один из коих занимает даже оффициальное положение; но власть его не распространяется на китайцев, которые подчинены непосредственно сининским властям.

Я прибыл в Лусар 11-го числа первого месяца, а 12-го, как известно, китайцы во всех деревнях и городах империи устраивают празднества в честь дракона. Я пошел посмотреть на торжество. По улице двигались оживленные и разряженные толпы народа; все стремились к небольшой, расположенной у подошвы холма, китайской кумирне (Хань-жень-сы 85), где должно было происходить театральное представление. Пьеса была не лучше и не хуже исполняемых в подобных случаях, но для меня недостаток интереса к ее содержанию возмещался вполне оригинальностью и яркостью костюмов зрителей. Среди слушателей были представители всех тибетских родов, живущих близ Куку-нора, ту-сы и монголы, купцы из восточного и центрального Тибета, гостившие в Гумбуме у лам, нищие в живописных лохмотьях; среди этой толпы сновали торговцы с горячими пирожками и сластями; тут же толкались ребятишки и собаки: повсюду раздавался смех и шум. Тибетцы, и женщины и мужчины, были в коротких (до колен), с высокими воротниками, шубах, сшитых из овчин или некрашеного сукна, подобранных поясом около талии и ниспадавших книзу пышными складками. Бритые головы мужчин покрыты были маленькой, отороченной мехом, остроконечной шапочкой, громадной неуклюжей шапкой из лисьего меха или каким-нибудь темно-красным тюрбаном. Шубы «именитых» были сшиты из гранатового цвета сукна, с оторочкой по воротнику и подолу мехом леопарда, выдры или тигра 86, а их дам — оторочены широкими полосами из красной, черной или [45] зеленой материи. Приглядываясь к толпе, я заметил также, что большинство мужчин имело в левом ухе по круглому серебря иному кольцу с бирюзой или кораллом, а женщины серебряные массивные серьги, украшенные такими же камнями. Главное отличие во внешности мужчин и женщин заключалось в манере носить волосы. Женщины заплетают свои волосы в бесчисленное количество мелких, спускающихся по плечам и спине, кос, которые прикрываются тремя широкими полосами из красного атласа или сукна и украшаются бляхами чеканного серебра, раковинами, бирюзой, кораллами и стеклянными бусами 87. Почти все женщины и мужчины носят на шее четки и медные или серебряные медальоны — амулеты.

Ту-сы — земледельцы, одевающиеся почти так же, как китайцы, только платье их немного короче и шире; большинство женщин повязывают головы красными платками и носят лиловые шелковые курмы китайского фасона.

Самыми дикими во всей этой толпе казались «хун-мао-цзы» 88 — камба из восточного Тибета, с длинными, заплетенными позади, волосами, спереди же-подрезанными челкой: грязные бараньи тулупы их доходили им до колен; сапоги их, с плетеной из кожаных ремней подошвой и красным или пестрым суконным голенищем, были обвязаны широкой подвязкой ниже колена. На шее они носили четки и заключенные в ладонки амулеты, за поясом заткнут был длинный прямой меч. Так как день был теплый, то они спустили с правого плеча свои полушубки, обнажив при этом до половины спину и грудь. [46]

Кукунорские и цайдамские монголы переняли почти целиком костюм своих соседей — тибетцев. Молодые монгольские девушки носят волоса по-тибетски, замужние же женщины придерживаются национальной моды, заплетая волосы в две косы и покрывая голову куском черного, расшитого узорами, атласа.

В числе зрителей были также и тибетцы из Лхассы и дальнего Тибета. Это были люди высокого роста, загорелые, многие с угловатыми чертами лица. Они были с косами, в темно фиолетовых шубах, обшитых леопардовой шкурой; говор их гораздо мягче, чем у их восточных собратий.

Ламы в красном, с обнаженным, по тибетской привычке, правым плечом, с бритой головой, обмотанной платком для защиты от солнца, встречались на каждом шагу и в лавках, и на улице; они разгуливали целыми компаниями с друзьями и родственниками, из коих многие употребили целый месяц на то, чтобы прибыть сюда к празднику. Магазины и лавки очень заинтересовали меня. В одной продавались колокольчики, трубы, небольшие медные лампадки для масла и бесчисленное множество предметов, необходимых для отправления духовных треб; в другой, расположенной рядом, продавались тяжелые кожаные тибетские и монгольские сапоги, красные суконные башмаки для лам, вообще самая разнообразная обувь.

Я бродил здесь три или четыре часа, не обращая на себя ничьего внимания: одни принимали меня за монгола, другие за тюрка, третьи за иностранца (olossu). На все мои вопросы я получал вежливый ответ и, насколько я мог слышать, не было сделано ни одного неприятного замечания на мой счет. Конечно, ни в одном из китайских городов я не чувствовал себя и на половину так хорошо, как здесь; справедливость требует, однако, сказать, что во время моего шестинедельного пребывания в Лусаре и китайцы были со мной в высшей степени любезны и предупредительны, чем и оправдали прекрасное мнение, составленное мною уже ранее о жителях провинции Гань-су. Большинство из них были знакомы с монголами и тибетцами, а многие из них даже жили среди пограничных племен, так что мне представился превосходный случай не только добыть некоторые о них сведения, но и подыскать симпатичных людей, пожелавших сопутствовать мне на Запад.

Хотя улицы Лусара и были наполнены оживленной и веселой толпою, но главные приманки сосредоточены были на сей раз на площади, близ кумирни, в нескольких стах шагов от селения. Я направился туда вместе с толпою; при этом пришлось спускаться по отлогому склону холма, среди открытых ресторанов, ларей булочников и мясников, лавчонок с пушным и кожевенным товаром, игорных столов, панорам, дававших публике возможность, как я в этом с грустью сам убедился, ознакомиться с образцами европейской живописи порнографического содержания, так называемых «петрушек», и, вообще, среди бесконечного разнообразия мелькавших то здесь, то там товаров и людской толпы, состоявшей из элементов, обыкновенно встречаемых на всех подобных ярмарках в Китае. Пройдя под большим белым цюртэном (ch’urten) 89, [47] служащим воротами монастыря, мы очутились на широкой улице, в конце которой возвышалось здание с красными и зелеными стенами, а вблизи его ряд из восьми маленьких цюртэнов. Направо склон холма был покрыт белыми домиками лам, а за ними виднелись золоченые верхушки главного храма. По обе стороны дороги торговцы и разнощики разложили свои товары, по преимуществу всевозможные безделушки, до которых особенно падка толпа, а именно: четки, зеркала, ножи, пуговицы, шелк, ситцы, чай, тибетское сукно, соль, серу, курительные свечи, деревянные ящички и т. п.; из иностранных товаров я тут заметил только коробочки с отвратительными спичками, японские фотографии, пуговицы и иголки.

Больше всего толпилось народу около торговца лекарствами, так как каждый спешил запастись ими в достаточном количестве. Вообще, следует заметить, что как монголы, так и тибетцы большие охотники лечиться, особенно же любят они всякие пластыри, которые с наслаждением и лепят себе на тело, какова бы ни была болезнь.

Здесь я заметил несколько женщин ту-сы — из окрестностей Донкыра; они были в длинных зеленых платьях, обшитых по подолу красным; на плечах их имелся шарф, концы которого скрещивались на спине; он состоял из длинного куска красного атласа или сукна, отороченного черной каймой и отделанного раковинами. Головы их украшали серые войлочные шляпы, на ногах виднелись тяжелые кожаные сапоги; волоса их убраны были как у замужних монголок.

Вдруг толпа раздвинулась в стороны, послышались крики лам: «Гэкор-лама! Гэкор-лама!» и мы увидели 6 или 8 лам с черной повязкой на лбу и на правой руке. Эти ламы, известные среди народа под именем «черных лам» (хэй-хошан), были вооружены громадными бичами, которыми они били всех попадавшихся им по дороге. За ними шел величественный лама в платье из тончайшего сукна, с гладко обритой головой. Это и был гэкор-лама — цензор монастыря 90, на обязанности коего лежит наблюдение за точным исполнением правил религии и председательство в суде над провинившимися ламами. В состав этого суда, кроме гэкора, входят еще и два его помощника, избираемые, как и гэкор, на три года. Гэкору донесли о панораме, игорных домах и других недозволенных развлечениях на ярмарке, и он явился сюда со своими ликторами положить конец скандалу. Я пошел за ним следом и был свидетелем, как ломались игорные столы и панорамы, как «паяц и еврей» были сброшены на землю и как несчастные владельцы их с плачем обращались в бегство; но за то нравственное и религиозное чувства были удовлетворены.

Дома состоящих на действительной службе лам расположены [48] в Гумбуме рядом с кумирнями. Дома эти отличаются своей архитектурой от домов, занимаемых обыкновенными смертными; они имеют высокие, украшенные орнаментом стены, с небольшими окнами почти под самой крышей, которая у них плоская, с краями, выступающими над стенами. Оконные рамы, подобно тому, как это мы видим во всех тибетских кумирнях, шире вверху, чем внизу; в них нет ни стекол, ни бумаги, на ночь же они заставляются извутри толстыми ставнями. Открытые окна дали мне возможность убедиться в том, что эти двухэтажные здания, окруженные по фасаду верхнего этажа узенькой верандой, обитаемы лишь во втором этаже, нижний же отводится обыкновенно под кладовые, кухни, конюшни и другие устройства.

Проходя мимо обширного двора златоверхой кумирни, я вошел в нее через левую, небольших размеров калитку и очутился перед рядом больших молитвенных колес или скорее валов, выкрашенных в красную краску; я тотчас же повернул одно за другим все колеса.

Ниже меня на том же дворе, на широком помосте из досок, воздвигнутом перед кумирней, лежало распростертыми множество лам. В этом храме было три священных изображения. В середине высился идол Гаутама Будды, слева от него Дипанкора Будды а справа — Цзон-кабы или, как его обыкновенно здесь называют, Жэ-римбочэ. Идолы эти имели до шести футов высоты и сделаны были из золоченой бронзы. Так как кумирня не была открыта для народа и в ней господствовал полумрак, то я не мог разглядеть — ее как следует. Поэтому кратко лишь замечу, что общий стиль ее постройки — китайский; ее украшение составляют такие же красные столбы и такая же резьба по дереву, как и в других буддийских храмах северного Китая. Крыша, или вернее — крыши, так как их две, одна над другой, причем нижняя из этих крыш значительно выступает из под верхней, сделаны из черепицы, богато украшенной золотом. Под верхней крышей, поддерживаемой рядом небольших красных, лакированных столбиков, имеется ряд окошек, через посредство коих и проникает свет в кумирню. Последняя по фасаду окрашена в красный цвет и с этой стороны не имеет окон, так что внутренность ее освещается лишь через помянутые верхние окна.

Направо от этой «кумирни с золотой крышей» (гинь-тин-тан) 91 находится Жэ-кан, кумирня Жэ-римбочэ. У этой кумирни тоже две крыши, но сделанные из зеленой черепицы; нижняя часть стен почти на 10 футов от земли обложена такой же черепицей, остальная часть окрашена в красный цвет. Кумирня опоясана узкой дорожкой, по обе стороны от которой расставлены молитвенные колеса. Перед кумирней, огороженной низким палисадником, высится одно из священных «белых сандальных деревьев» (цзандан-карпо), но не самое почитаемое из них, которое находится в особой загородке. Идол Цзон-кабы помещен на особом пьедестале футов в 10 высотой; сам же он имеет не более трех футов и вылит, как мне говорили, из чистого золота. Перед ним находится алтарь, на котором горят бесчисленные масляные лампадки среди приношений из фрукт, сластей, кувшинов воды и т. п. С потолка [49] кумирни спускались флаги (катаг) до 50 футов длиною; другие, значительно меньшие, которые прибывали беспрестанно, вкладывались в руки идола; это лежало на обязанности одного из младших лам, специально приставленного к тому, чтобы принимать их от жертвователей.

Осмотрев внутренность кумирни, я пошел вокруг нее. Во всех буддийских странах существует обыкновение проходить мимо священного предмета так, чтобы последний находился с правой руки, чем и выражается благоговение. Мой слуга-китаец, сопровождавший меня сюда, чуть не навлек на себя большой неприятности; он повернулся так, что храм оказался у него слева, но не успел он пройти и двух шагов в этом направлении, как его уже схватили и заставили повернуть на настоящий путь; при этом не обошлось, [50] конечно, без должных внушений о неподобающем поведении его в святых местах 92.

Хотя во время моего первого посещения Гумбума, я еще не видел монастырской сокровищницы и «белого сандального дерева», но я опишу их теперь же.

На небольшом дворе, окруженном высокой стеной, расли три дерева, имевшие от 25 до 35 футов в вышину; земля около их корней была приподнята в виде клумбы. Это и были три знаменитые дерева Гумбума или, вернее, одно дерево, так как только одному из них, находящемуся в центре, выказывается глубокое почитание за то, что на его листьях появляется изображение Цзун-кабы. Крейтнер предполагает, что это сирень (Philadelphus coronarius) 93. Ныне живущие деревья составляют уже второе поколение со времени основания монастыря, так как тут же виднеются и старые пни. К сожалению, листьев на них уже не было; кора их местами завертывалась как у березы или вишневого дерева, но я не заметил на ней каких-либо знаков, хотя Гюк и уверяет, что видел их (он, впрочем, говорит о тибетских письменах, а не о божестве). Ламы продают листья, но купленные мною были так попорчены, что я не мог ничего разобрать на них. Но даже магометане говорили мне, что на зеленых свежих листьях рисунки видны отчетливо. Интересно при этом то, что там, где Гюк видел буквы тибетского алфавита, теперь видны лишь изображения Цзон-кабы (или Будды). Хотелось бы знать, что за причина вызвала такую перемену 94.

Недалеко от священных деревьев находится и монастырская сокровищница. К ней ведут открывающиеся внутрь ворота, на которых нарисованы окровавленные члены человеческого тела: туловища, руки, ноги и головы. Такие же отвратительные рисунки виднеются на стенах двора; так, здесь были изображены, например, некоторые «гуй-жуны», т. е. боги-покровители, в уборах из змей и человеческих черепов и костей, плавающими в крови или окруженными [51] пламенем; или далее, их свита, производящая еще более отталкивающее впечатление своими свиными рылами, собачьими мордами и орлиными головами. Самое здание сокровищницы очень не велико и темно, так что я едва мог распознать находившиеся в ней предметы: серебряные сосуды, золотые, серебряные и бронзовые статуэтки богов, золотые чаши, картины, роскошно иллюстрированные манускрипты, ковры, роскошные обои, кадильницы. Здесь показывается также громадный серебряный кубок, пробитый пулей во время последнего магометанского восстания. Когда было сделано нападение на монастырь, ламы должны были защищаться с оружием в руках и сотни их погибли на пороге святилищ или возле горящих домов. Но Гумбум отделался сравнительно дешевле других буддийских монастырей, так как магометане пощадили здесь не только храмы и священные деревья, но не захватили даже и таких ценных предметов, как например, золоченые черепицы, — большой сентиментализм с их стороны, или, может быть, причиной тому ярилось чудодейственное вмешательство богов, пожелавших защитить это святое место?

15-го числа первого месяца (14 февраля) сининский амбань и высшие китайские власти этой части провинции собрались приехать в Гумбум посмотреть на масляные барельефы, которые показывались вечером во дворе одной кумирни. В ожидании их приезда, ламы вышли на дорогу, по которой они должны были вступить в монастырь, и уселись на корточках по краям ее, причем вереница их вытянулась свыше чем на версту; настоятель же монастыря и другие должностные лица встали особняком и несколько поодаль. Едва встали все по местам, как послышался жалобный звук китайского рожка, и вдали показался амбань со своей свитой. Амбань восседал в зеленых носилках, перед которыми несли желтый зонт — эмблему его звания.

Он проследовал мимо длинного ряда лам, окруженный эскортом, состоявшим из пышно разодетых вершников, везших пестрые знамена, прикрепленные к древкам длинных копий; звуки китайских рогов, усиленные отдачей от створок больших раковин, гудение этих последних и, наконец, игра на длинных трубах, формой своей напоминавших альпийский рожок, дополняли торжественность обстановки этого въезда.

Как только стемнело, я отправился к кумирне, во дворе которой должно было сосредоточиться главное торжество. Под высоким навесом, прислоненным к южной стене этой кумирни, были помещены два главных барельефа из масла; с потолка же этого навеса спускалось множество флагов, украшенных изображениями богов и святых, и вся эта картина причудливо освещалась тут же висевшими пестрыми китайскими фонарями. Барельефы, имевшие до 22 футов длины и 10 футов высоты, помещались на деревянных подставках, освещались снизу рядом маленьких масляных лампадок. Содержание этих барельефов было религиозное; здесь изображались, конечно в обычном буддийском стиле, боги и различные сцены будущей жизни в раю и в аду. Главная фигура имела около трех футов вышины; на заднем же плане виднелись длинные процессии, битвы и т. п., причем большинство фигур, а их можно было насчитать несколько сот, не имело и 8 дм. в вышину. Следует также заметить, что каждая подробность была старательно выделана из больших глыб масла и весьма тщательно и ярко, в буддийском вкусе, [52] раскрашена. Эти барельефы-картины окружала прекрасно исполненная рама из цветов, птиц и буддийских эмблем, среди коих то там, то сям выглядывала белка или выступало извивающееся, длинное, чешуйчатое тело дракона.

Вдоль панели, проложенной вокруг храма было расставлено семь других барельефов меньших размеров, а именно длиною около 8 футов и высотой до 4 футов, такого же содержания, как и только что описанные, но заслуживающие особого внимания за действительно артистическое исполнение и за массу положенного на них труда 95.

Для исполнения одного такого барельефа требуется не менее трех месяцев усидчивой работы, единственной наградой за которую служит похвала своих же товарищей лам, да небольшая сумма денег в виде премии за лучшую работу. Каждый год выходят новые рисунки, и новые художники конкурируют со старыми в красоте и замысловатости своих произведений. Праздник этот бывает во всех буддийских монастырях, но нигде он не достигает такой пышности, как в Гумбуме; даже Лхасса уступает ему в этом отношении.

Самые искусные в лепке переходят из монастыря в монастырь; слава об их таланте зачастую предшествует им, и их принимают повсюду с распростертыми объятиями.

На следующее утро барельефы исчезли, и в монастыре воцарилась его обычная тишина, а народ разошелся по домам, в окрестные горы или долины.

Китайские авторы делят все местные или пришлые племена, живущие в пограничных частях провинции Гань-су, на два главных класса: кочевников и земледельцев 96. В китайских книгах я насчитал до 34 различных племен, принадлежащих тому или другому из этих классов. Хотя у многих ту-фаней и замечается примесь тибетской крови — в некоторых случаях даже очень большая, их все же никак нельзя причислить к чисто тибетскому племени, к которому всецело относятся фань-цзы — номады 97.

У меня не было случая собрать более подробные сведения о ту-фань, но по тому, что я узнал я пришел к убеждению в их смешанном происхождении. Язык их тибетский, но со множеством китайских, тюркских и монгольских слов и выражений. Одежду их я уже описал; о постройках же и способе обработки земли поговорю дальше.

Фань-цзы — номады чисто тибетской крови. Они называют себя «бопа» (пишется бодпа, обыкновенно же произносится, как письменное пеуба), [53] т. е. родовым названием всех тибетцев. Монголы называют их тангутами или хара-тангутами, — «черными тангутами», прозвище, вызванное или их грубостью, или же черными палатками, в которых они живут 98. Та часть территории в провинции Гань-су, которая занята тибетцами, называется ими Амдо, откуда происходит и даваемое ими себе наименование амдо-ва; обитатели же более плодородных долин называют себя рон-ва 99.

На западе от амдо-ва, в степях и горах вокруг Куку-нора, живут три племени пана — панака или панака-сум, которые, за исключением своей полной независимости, ни в чем не отличаются от своих восточных соседей 100. Амдо-ва распадаются на значительное [54] число родов, находящихся под управлением наследственных старшин, ответственных перед сининским амбанем в мирном их поведении и исправном внесении причитающихся налогов и подушной подати. С своей стороны амбань утверждает их в должности родового старшины, выдает шарик на форменную шляпу и патент на оффициальный титул. Эти амдо-ва не имеют, насколько мне известно, общего высшего начальника. У панака же дело обстоит иначе; разделенные тоже на многочисленные роды, они, тем не менее, имеют двух верховных правителей, из коих один живет к югу от озера Куку-нора, другой же к северу от него. Я мог собрать достоверные известия лишь о втором из них, титулующемся «гонса-ламой». Он происходит из рода Арабтан, в котором титул этот и связанная с ним власть наследственны. Номинально он подчинен сининскому амбаню и носит синий шарик на шляпе 101. Правитель, имеющий свое местопребывание к югу от озера (я не мог получить сведений о его имени и оффициальном титуле) фактически пользуется совершенною независимостью, он даже не поставляет «ула» тем немногим тун-ши, которые отваживаются направляться в подведомственную ему страну.

Тибетцы очень стройного сложения; я не встретил среди них ни одного толстяка; рост мужчин около 5 фут. 4 дюйм., рост женщин нередко выше мужского 102. Они имеют круглую голову, высокий, но узкий лоб; нос их больше китайского, глаза в большинстве случаев большие и расположенные почти горизонтально, уши более прижаты к голове, чем у монголов, но в то же время большого, чем у этих последних, размера; скулы значительно выдаются, зубы правильно поставлены и крепки; мускулы их тела не особенно хорошо развиты за исключением грудных; руки и ноги сравнительно велики; на лице и теле очень мало волос, к тому же бороду они обыкновенно старательно выщипывают. Они веселого нрава, любят и вино, и женщин, и песни, умны и верны данному слову. В то же время они надменны, деятельны и большие лакомки. И женщины и мужчины пьют спиртные напитки до излишества везде, где представится к тому возможность; в состоянии же опьянения становятся крайне сварливыми. Они предприимчивые и умелые торговцы и ведут торговлю даже с [55] китайцами, которым продают в большом количестве замшу, шерсть, шкуры яков, мускус, меха (главным образом, лисьи и рысьи) и оленьи рога (лю-жун) 103. Они приезжают со своими товарами на ярмарки при монастырях и в городах Донкыре, Гуй-дэ и Мо-ба-чэне и только изредка ездят в Синин. Китайцы и монголы считают их богатыми, но самый богатый из них — гонса-лама Арабтан имеет лошадей, овец и рогатого скота не более, чем на 20.000 американских долларов; богатство определяется здесь количеством голов скота и лошадей 104. Живя в горах, они держат очень мало верблюдов; в качестве же вьючных животных употребляют, главным образом, яков или же «дзо» 105, т. е. помесь обыкновенной коровы и яка. Як вообще играет крупную роль в обиходе тибетца и его шерсть, особенно длинная на ногах и под брюхом, доставляет тот материал, из которого делается грубая ткань для палаток. Сверх того, тибетцы и монголы пользуются яками для верховой езды. Управляют ими при помощи повода, прикрепленного к деревянному кольцу, продетому сквозь носовой хрящ.

Тибетские палатки прямоугольной формы, с плоской крышей; некоторые из них не более 10 или 12 ф. длины, но я встречал также полатки в 50 ф. длины при 30 ф. ширины. Посреди крыши оставляется отверстие фута в два для пропуска света и дыма. Под ним деревянный брус, поддерживаемый с каждого конца вертикально поставленными жердями; эти же жерди служат подпорками для самой палатки. Крыша натягивается с помощью веревок, которые снаружи палатки, на некотором расстоянии от нее, прикрепляются к небольшим кольям, вбитым в землю.

Гюк очень удачно сравнивает эти палатки с громадным черным пауком, который прижался к земле своим телом, выставив по сторонам длинные тонкие ноги. Иногда для защиты от ветра и снега тибетцы вокруг такой палатки сбивают невысокую стену из глины и камня, или же окружают ее валом из сухого помета, притом снаружи, если палатка мала, и внутри, если она для этого достаточно просторна. Близ озера Куку-нора прибегают к этому впрочем, не часто, так как там не бывает больших снегов. Посреди этого переносного жилища устраивается длинный узкий очаг, сложенный из камней и глины и состоящий из топки и длинного [56] дымового хода, что дает возможность в одно и то же время греть несколько котелков и горшков. Очаги эти, для топки которых употребляется исключительно сухой помет, имеют столь сильную тягу, что не нуждаются в мехах; вообще мне кажется, что очаги эти одно из самых остроумных изобретений кочевника. Вдоль стен палатки сложены обыкновенно кожаные мешки, в которых сохраняют жизненные припасы, затем седла, кошмы и многие другие предметы, значение и употребление коих известны лишь самому владельцу палатки. Каменный молоточек для того, чтобы толочь чай, ручная мельница для поджаренного ячменя, один или два медных котла, медный же ковш — дополняют обстановку и богатого, и бедного жилья. Тибетцы спят на шкурах, постланных на земле, совершенно голыми, покрываясь лишь своим платьем. Весной они более теснятся чем когда-либо, так как в это время года они забирают в палатку всех новорожденных ягнят и козлят, которых и привязывают на длинных веревках в одном из углов этой палатки. Такое общество не придает, конечно, большей привлекательности этим и без того невероятно грязным жилищам.

С наружной стороны палатки, от одной веревки до другой обыкновенно протягиваются небольшие куски бумажной материи с печатными изображениями богов и молитвами или заклинаниями против злых духов. Эти лоскутки носят название «Лун-да», т. е. лошадей ветра; продаются они ламами и имеют большой спрос во всем Тибете и Монголии. Отправляясь в путь, местный житель никогда не забудет привязать к ружью такую лун-да.

Тибетцы очень дорожат своими ружьями. Эти ружья — кремневые, с длинными вилами, которые вращаются вокруг оси, помещенной в ложе, близ дула; эти вилы, втыкаемые в землю, служит упором для ствола. Ствол и все железные части изготовляются китайцами, по тибетцы нередко сами делают ложе, употребляя для этого очень легкое дерево, которое затем для крепости и обшивают кожей дикого осла. Тибетцы сами изготовляют также порох и фитили, свинец же 106 покупают у китайцев. При заражении они не употребляют пыжей, и пули их входят в канал с большим зазором. Стреляют они очень хорошо на расстоянии около 100 ярдов 107, но я ни разу не видел, чтобы они стреляли по движущимся предметам, хотя, судя по рассказам, и умеют. В противуположность сородичам, населяющим восточный Тибет (К’амдо), они мечей совсем не ценят и носят обыкновенно самые простые, китайского изделия, мечи в деревянных ножнах.

Пища кукунорских тибетцев, а равно и живущих к востоку от этих последних, заключается, главным образом, в чае и ячменной поджаренной муке, по местному — дзамбе. К этой спартанской пище прибавляют по временам вермишель (гуа-мянь), кислое молоко (чжо), высушенный творог (чура), корни «чома» (Potentilla anserina) 108 и, наконец, вареное мясо барана. Кирпичный чай, [57] предварительно измельченный в порошок, кладется в котелок с горячей водой, кипятится в продолжении пяти минут, после чего сюда же прибавляется немного соли или соды. Приготовленный таким образом чай ставят перед усевшимися в кружок за трепезу 109 Каждый из присутствующих вынимает тогда из чехла маленькую деревянную чашку, служащую ему также, хотя и в весьма редких случаях, для умыванья, и наполняют ее варевом; затем, взяв пальцами кусочек масла из тут же находящегося кожаного мешка, кладет его в свою чашку, где оно и распускается тотчас же; сдув плавающее масло к одному краю чашки и отпив из нее немного чая, всыпает потом туда же полную горсть дзамбы из маленькой разукрашенной сумки, в которой последняя хранится, и, наконец, проворно и ловко правой рукой скатав комок из масла, ячменной муки и чая, посылает его в рот и запивает небольшими глотками чая. Когда «чура» готова, то ее растирают в чашке и едят с маслом и дзамбой.

Вот дневная пища тибетцев и монголов. У них нет правильно установленных обедов; котелок всегда бывает полон и каждый член семьи ест тогда, когда захочет. После еды кислого молока или иной пищи, пачкающей чашку, последнюю тщательно вылизывают и затем уже прячут обратно в чехол. Баранину варят в том же котле, в котором обыкновенно заваривается и чай, и когда мясо готово, то каждый берет себе кусок и ест в буквальном смысле, «sur le pouce», пуская в ход свой ножик лишь в том случае, если надо отделить мясо от кости или раздробить мозговую кость; если же попадается лопатка, то ее прячут и употребляют для гаданья. И монголы, и тибетцы чрезвычайно аккуратны в добывании мозга из костей; среди тибетцев существует даже поговорка, смысл коей тот, что по обращению человека с костью, можно сделать заключение о его способностях к выполнению более важных дел. Жирные руки обтираются о лицо или о сапоги, если последние больше нуждаются в жире, чем кожа лица.

Среди тибетцев Куку-нора господствует моногамия, случаи же полигамии очень редки. Мне думается, что это и везде так среди кочевников тибетского племени. Женщины обыкновенно покупаются у родителей через посредника, и за хорошенькую девушку приходится иногда давать до 300 овец, 10 лошадей и 10 яков.; имея двух или трех хорошеньких и умных девушек, родители могут составить себе хорошее состояние. После женитьбы, и только тогда, сын оставляет палатку отца и раскидывает свою собственную, но предварительно он все же должен обзавестись собственным скотом и лошадьми. Семейства тибетцев вообще немногочисленны; я не встречал никогда более двух или трех детей в одной палатке.

Народ этот придает вообще мало значения целомудрию, как [58] замужних женщин, так и девушек, что доказывается следующим обычаем. В ламайских монастырях в Амдо, время от времени бывает праздник, известный у китайцев под именем «тяо-мао-хуй», т. е. «праздника выбора шапок». В продолжении двух или трех дней празднества, каждый мужчина имеет право снять шляпу с любой из девушек или женщин встреченных им на монастырской территории, а эти обязаны придти к нему ночью выручать залог. Китайцы не допускаются к таким заигрываниям и, вообще, не имеют никаких привилегий на этом празднике любви.

Старики не пользуются особым почетом и случается нередко, что сын убивает отца, если тот становится ему в тягость. Рассказывают, что и теперешний гонса-лама поступил подобным образом со своим отцом. Случается часто, что родственник или друг умирающего спрашивает у него: «Хочешь ли ты возвратиться назад или не хочешь?» и если он отвечает утвердительно, то ему тотчас же набрасывают на голову кожанный мешок и задушают; если же он отвечает, что не желает, то его оставляют умирать спокойно. Вероятное объяснение этого предварительного опроса заключается в страхе, что дух умершего будет посещать свое прежнее местопребывание.

Останки умершего выставляются по склону холма в избранных ламами местах; если тело скоро пожирается дикими животными и птицами, то праведная жизнь умершего доказывается этим во очию; если же тело остается долго невредимым, то это означает, что покойный был великим грешником.

За исключением войлока из яковых волос для палаток и грубой шерстяной материи, употребляемой на летнюю одежду и мешки, тибетцы Куку-нора не выделывают других тканей. Но зато они прекрасные скорняки, и сами шьют себе бараньи шубы. Этим шитьем занимаются мужчины. Для смягчения кожи они употребляют сливки, а вместо скребка им служит каждый камень подходящей формы. Все железные и стальные изделия приготовляются странствующими китайскими кузнецами, посещающими тибетские становища. Седла, кремневые ружья, ковши, ножи, котлы, сабли, деревянные чашки работаются китайцами по известным образцам, выбранным тибетцами.

Лошади Куку-нора славятся во всей Монголии и северном Китае, благодаря своей быстроте и поразительной выносливости. Хотя я не думаю, чтобы они были сильнее восточных монгольских лошадей, тем не менее не могу не согласиться с тем, что они удивительно выносливы. В среднем они достигают тринадцати ладоней в высоту и бывают светло-серого или черного цветах 110. Тибетцы никогда не кормят их во время пути и не снимают с них седел во все время роздыха. Когда лошади, пробыв под седлом долгое время, выказывают крайнее утомление, то хозяева подкрепляют их смесью чайных листьев с маслом и дзамбой, а в крайнем случае и предварительно высушенным и затем мелко истолченным мясом. Днем лошадей стреноживают, на ночь же привязывают за ногу к приколу, вбитому в нескольких шагах от костра. Лошади никогда не подковываются на задние ноги и очень редко на передние. [59]

Самую влиятельную и богатую часть населения среди кукунорских тибетцев составляет сословие лам, число коих в Амдо 111, благодаря хорошо известному всем благочестию жителей, растет очень быстро. В этой же стране, в последней половине XIV столетия родился основатель самой в настоящее время распространенной секты буддизма, так называемого ламаизма, известного у китайцев под именем «желто-шапочного», а у тибетцев — «гэлу» или «благочестивой школы».

В 1360 году в местности, называемой Цзон или Цзон-ка 112, близ современного Гумбума, женщина из племени амдо, но имени Шэн-зэ-а-цюй, родила своему супругу ребенка, которого по месту его рождения назвали Цзон-ка-ба. Когда ему минуло семь лет, мать обрила ему голову и посвятила служению церкви. Из его волос, брошенных на землю, выросло знаменитое «белое сандальное дерево». При посвящении он получил имя Ло-зан драба, что значит — «слава высокого разума»; позднее же, много лет спустя, за ним утвердилось прозвание Жэ-римбочэ, т. е. «досточтимого владыки». Шестнадцати лет он начал свое богословское образование, но год спустя, по совету учителя своего, он отправился в Лхассу, которая тогда, как и теперь, была средоточием буддийской мудрости 113. Там, в монастырях различных сект, он занялся изучением всех [60] отраслей богословской науки, делая громадные успехи в каждой из них и приобретая друзей и приверженцев своим взглядам, относившимся к организации и правилам дисциплины духовенства, которое в то время не составляло сплоченного целого и находилось в враждебных отношениях к правительству и народу. Даже в области самой религии, главнейшие принципы коей были искажены с одной стороны под влиянием вероучения сиваитов 114 и шаманистов с другой — вследствие излишнего педантизма в толкованиях, придавших буддизму характер, несогласной с тем, который был ему присвоен толкователями школы Махаяна, чувствовалась необходимость реформ. И вот, с одобрения и под покровительством тибетского короля, Цзон-каба, получив наименование Гэлу, в нескольких милях от Лхассы воздвиг «Гадэн-гомба», что значит — «счастливый монастырь». Последователи его получили название Гэлуба или Гадэнба, но теперь во всеобщем употреблении только первое из них. Новая секта очень быстро приобрела приверженцев во всем Тибете и в Монголии, и весьма вероятно, что уже в то время был основан монастырь на месте родины Дзон-кабы. Ему было дано название Гумбум т. е. «сто тысяч изображений», в каковом названии имеется намек на покрытые знаками листья помянутого выше «белого сандального дерева». Китайцы называют его также Та-эр-сы — «монастырем Дагобы», под каковым наименованием мы встречаем упоминание о нем и у Orazio della Penna, жившего в Тибете в начале XVIII столетия. Слава и богатство его возрастали очень быстро, и, благодаря покровительству императоров ныне царствующей в Китае династии, он скоро сделался одним из самых знаменитых и чтимых буддийских монастырей во всей империи 115. В 1708 году, пока китайская армия усмиряла восстание в Тибете, вновь воплощенный тогда далай-лама Лозан Галзан Жяцо находился в Гумбуме. Под охраной той же армии он вступил и в Лхассу, и этим воспользовались китайцы для того, чтобы водвориться в стране 116.

Я не намерен вдаваться в подробное рассмотрение организации буддийской церкви в Тибете, а равно затрагивать щекотливый вопрос о чертах сходства между буддийской и римско-католической иерархиями. Но, во всяком случае, считаю необходимым сделать несколько замечаний касательно устройства буддийских монастырей в Амдо. Почти все они принадлежат к секте Гэлуба, которая, как я уже говорил это выше, называется китайцами «желто-шапочной». Такое прозвище вызвано тем, что последователи ее во время религиозных церемоний носят желтые головные уборы в отличие от последователей дореформенного буддизма, облекающихся в красные головные уборы 117. [61]

В настоящее, однако, время ламы почти повсеместно носят темно красные одежды, за исключением лам, занимающих высшие ступени духовной иерархии. Причину такой перемены следует искать в том, что красный цвет пачкается не так быстро, как желтый, да и сверх того, в Тибете, вообще, не легко найти желтое полотно (по-китайски — «було»), из которого ламы обыкновенно шьют свое платье. Некоторые из главных монастырей получают ежегодную субсидию от китайского правительства, заключающуюся в том, что по числу лам, внесенных в списки («то»), а вносятся только те из них, которые, благодаря полученному образованию, имеют право принимать участие в священных церемониях, выдается монастырю определенное количество муки и зерна, которого, однако, далеко недостаточно для прокормления помянутых лам в течение года. Вот почему последним обыкновенно приходится изыскивать другие способы дохода; так, некоторые из них получают подарки от родственников, друзей и даже посторонних лиц; другие живут той платой, которую получают за свои молитвы; третьи ищут и находят поддержку у богатых лам, которые, впрочем, оказывают ее не безвозмездно, а за согласие исполнять за них некоторые из служебных обязанностей и т. д.

Ламы живут обыкновенно в собственных домах, отдавая часть их внаймы богомольцам или другим ламам. Очень важным источником дохода служит также отдача денег в рост, под большие проценты, что особенно часто практикуется ламами амдоских монастырей, но не чуждо ламам и других обителей; они взимают обыкновенно 2% в месяц.

Монастыри в Амдо не обладают столь большою собственностью, как в Тибете; но зато многие из лам этих монастырей очень богаты. Соединяя с ламским званием торговлю, они на этом последнем поприще выказывают чрезвычайную предприимчивость и нередко предпринимают даже поездки в Пекин, Ургу, Лхассу и Си-ань-фу для закупки по дешевым ценам наиболее ходких товаров.

Во главе каждого монастыря стоит настоятель (канба), который или посылается для исполнения этой обязанности из значительного монастыря или, что случается, впрочем, сравнительно редко, избирается ламами из своей среды. Под началом у него находится известное число должностных лиц, из коих одни заведуют хозяйственной и полицейской частью в монастыре, другие руководят священными церемониями и т. д. 118. В некоторых больших монастырях китайское правительство содержит на свой счет чиновника, оффициально обязанного оказывать должностным лицам монастыря помощь в поддержании дисциплины среди монахов, неоффициально же — следить за господствующим в монастыре направлением — насколько оно враждебно или дружественно китайскому правительству, и доносить обо всем сининскому амбаню. Чиновник этот называется китайцами «вторым чиновником» — эр-лао-е.

В больших монастырях очень строгие правила, и хотя по уставу различные преступления и могут быть наказываемы денежным [62] штрафом, но обыкновенно последний заменяется, в особенности, если преступник низший лама, или плетьми, что чаще всего, или одиночным заключением, или, наконец, изгнанием из монастыря. Даже в пределах Китайской империи духовные власти имеют право жизни и смерти над ламами своего монастыря; светская власть не может, или вернее, предпочитает не оспаривать эти прерогативы и соглашается без спора с решениями духовного суда.

Почти во всех больших монастырях живут духовные лица, не принимающие непосредственного участия ни в администрации, ни в отправлении обрядовой службы, но тем не менее, благодаря своей подвижнической жизни, привлекающие массы поклонников и тем в значительной степени содействующие славе монастыря и притоку пожертвований. В Амдо, Куку-норе и Цайдаме насчитывается до 48 таких подвижников, почитаемых уже при жизни святыми, или вернее воплощением прежних угодников. Более 30 из них родом из Гумбума, и только немногие из центрального Тибета. Они делятся на три класса, смотря по их большей или меньшей степени святости; самый святой из них живет в знаменитом монастыре в Гуйдэ, в Гумбуме же, как это ни странно, нет ни одного 119.

Предполагается, что они непрестанно молятся о благоденствии той местности, где живут сами; к ним часто обращаются с вопросами об успехе предполагаемого предприятия; как предсказатели, они считаются «равными немногим, не превзойденными никем».

Ву-дзэ-ба, как выше упомянуто, заведует процессиями и хором. Очень интересна нотная система, употребляемая для обучения лам пению. Книга, называемая «ян-иг», что значит «книга песен» или «книга гимнов», содержит нечто вроде описательной партитуры, имеющей вид волнистой линии, показывающей, когда и насколько времени надо поднять или опустить голос; когда же следует ударить в раковину или барабан, то это указывается совершенно наглядно находящимся тут же изображением раковины или барабана.

Нотная система особенно интересна в том отношении, что, насколько знаю, она является единственной во всей восточной и центральной Азии, так как ни у китайцев, ни у соседних народов-корейцев и японцев ее нет 120.

Среди предметов, употребляемых при богослужении и, вообще, во всевозможных процессиях, заметим следующие: маленькие барабаны, так называемые «дамару», сделанные по большей части из детских черепов, покрытых змеиной кожей, колокол (дриль-бу) и «доржэ» (в Индии vajra — громовая стрела Индры), затем употребляются трубы, человеческая берцовая кость с кожаным ремешком, «пурбу» — железный треугольник, играющий важную роль при заклинаниях; сосуды для святой воды (бумба), сферические зеркала [63] (мэ лун), по которым скатывается святая вода, жертвенные чаши из черепов и множество других мелких предметов 121.

Не зарегистрированные ламы (т. е. ламы, не занимающие оффициального положения) делятся на два класса. К первому принадлежат те из них, которые только обрили себе головы, дали шесть малых обетов, носят красное платье и живут в монастыре; их называют обыкновенно драба. Они занимаются печатанием книг, присмотром за лошадьми и скотом, собиранием навоза, стряпнею, заправляют лампадки и поддерживают чистоту и порядок в кумирнях. Второй класс составляют изучавшие священные книги, получившие титул гэлун 122 и давшие обет целомудрия, бедности, воздержания от табака, вина, азартных игр и т. п. Из их числа выбираются все оффициальные ламы. Тибетцы и монголы Куку-нора, обращаясь к ламам, говорят «ака» 123; титул же «лама» (по-санскритски «гуру») дается ими лишь в разговоре с лицами, принадлежащими к высшей духовной иерархии или известными своею подвижническою жизнью.

Драба в этой части империи не связаны даже обетом безбрачия; в известное время года они могут получать отпуск и возвращаться в свои семьи; они, однако, не имеют права показываться в монастырь со своими женами. Монгольские ламы в области Куку-нора и Цайдама почти все женаты, за исключением, конечно, гэлунов.

Хотя я не думаю, чтобы степень достигаемой ими нравственности, с точки зрения европейских понятий, оказалась достаточно высокой, тем не менее большинство из них остается верными принятому обету и примером своей жизни бесспорно влияет на толпу, подымая ее нравственный уровень. Среди же гэлунов, без сомнения, не мало лиц, строго исполняющих обеты целомудрия, нищеты и проч., а также другие, принятые на себя при вступлении в орден, обязанности.

Вскоре по моем прибытии в Лусар, ко мне присоединился тот сань-чуаньский лама, которому я посылал записку с дороги в Синин. Его имя было Цзайран-лама; он имел лет около пятидесяти и черты лица скорее тибетские, чем монгольские. Он провел два года с Потаниным и за это время странствовал с ним по области Куку-нор и провинции Гань-су. Он настоятельно советовал мне получить разрешение китайского правительства на путешествие за границами Китая, так как такое разрешение давало бы мне право на конвой, без которого, по его словам, невозможно никакое путешествие на запад. Когда же я возразил ему, что не намерен просить у амбаня ни пропуска, ни конвоя и что, вообще, я не желаю иметь дело с китайскими чиновниками, разве к этому вынудит меня какая-либо крайность, то он явно стал колебаться в своем решении сопровождать меня. Другое соображение, окончательно повлиявшее на его решение не сопровождать меня в Тибет, заключалось в [64] том, что он не надеялся многим поживиться от меня. Покидая меня, он рассказал одному из моих людей, что за время путешествия с Потаниным он заработал больше, чем в 10 лет при другой деятельности.

От этого ламы я впервые услышал полные ужаса рассказы о тибетцах и об опасностях встречи с ними. Он передавал также о поразительной меткости их выстрелов и о смелости, с какой они, ради грабежа, нападают на караваны. Далее следовали рассказы об опасностях, представляемых природой страны, о ветрах, от которых трескается кожа, о воде, расстраивающей желудок, о вредных испарениях, отравляющих и людей, и животных, о песчаных пустынях с полным отсутствием растительности и вообще какой-либо органической жизни. Цзайран-лама пробыл у меня четыре или пять дней, и я узнал у него многое о жителях Сань-чуани. [65]

По окончании в Гумбуме празднеств, я деятельно принялся за сборы в далекое путешествие по пустыне; и никогда во всю свою жизнь не приходилось мне в такой степени испытывать свое терпение, как именно в эти шесть недель, проведенных в помянутых сборах. Самая незначительная покупка требовала иногда нескольких дней; все были очень тароваты на обещания, любезны, мило улыбались, но ничего не исполняли к назначенному сроку. Мне требовалось приобрести две маленькие палатки из бумажной материи, и так как готовых не оказалось, то я заказал их. Целых три недели прошло, однако, прежде, чем мне удалось собрать необходимый для сего материал, и еще пять — прежде, чем они были, наконец, изготовлены. Покупка лошадей шла успешнее, но зато мне пришлось объехать не мало местностей прежде, чем приобрести пять плохеньких верблюдов. Впрочем, это произошло оттого, что куку-норские монголы держат очень мало верблюдов, и хороших ценят дорого, ланов в 40 и даже 50; тибетцы же почти вовсе не употребляют их, предпочитая им яков и лошадей, что, впрочем, и благоразумнее, как я в этом вскоре сам убедился, притом на собственном опыте.

Жизнь моя в Лусаре текла поразительно однообразно. Я пробуждался при звуке трубы, которой старый лама, живший в караулке на вершине холма, возвещал о наступлении дня. Осмотрев все ли в порядке в конюшне и протянув по возможности время завтрака, я отправлялся затем на базар и слонялся из лавки в лавку, [66] вступая в беседы с торговцами, расспрашивая их о тех народах и землях, которые им довелось посетить; или же я отправлялся в Гумбум в гости к какому-нибудь из приятелей-ламе. Когда солнце поднималось над высокими холмами, окружавшими деревню, я взбирался на широкую плоскую крышу своего жилья, где работали мастера над изготовлением палаток, и грелся на солнце. Погода по большей части была чудная, ночи не особенно холодные, а днем на солнце термометр показывал нередко 60° по Фар. Изредка лишь выпадал небольшой снег, который таял при первых же теплых лучах солнца и уносился затем вверх по склонам гор в виде густого тумана. Действительно холодная погода наступала только при пасмурном небе. Ветер дул редко, и уже в первой половине марта все окрестные поля были вспаханы и засеяны 124.

Во время моего пребывания в Лусаре мне пришлось вынести не мало неприятностей из-за дурного характера и плутней моего пекинского слуги. Человек этот изо всех сил старался доставить как можно более неприятностей всем тем, кто завязывал со мною деловые сношения. Он вечно боялся, чтобы я не заменил его кем нибудь другим в его должности казначея, приносившей ему время от времени порядочный доход. Обыкновенно я старался сам расплачиваться со всеми поставщиками, но китайцы в услужении у иностранцев обладают поразительным уменьем устранять своих господ от личных расчетов. Мне рассказывали следующую историю о старшем слуге одного богатого иностранца, путешествовавшего по Китаю десять лет тому назад. Случай этот прекрасно иллюстрирует мошенничество китайских слуг и обычную слабость их господ, предпочитающих отпускать виновных на все четыре стороны, вместо того, чтобы добиваться их наказания.

Путешественник этот имел многочисленный военный конвой, назначавшийся к его особе военными властями попутных городов. При каждой смене этого конвоя он выдавал своему слуге для передачи конвойным значительные суммы в вознаграждение за понесенные труды, помимо обычной платы за их содержание во время [67] пути. В Да-цзянь-лу, при обсуждении с префектом вопроса о доставлении ему конвоя, иностранец заметил, что он имеет обыкновение брать на себя все издержки по содержанию солдат в пути, сверх выдаваемого им особого, каждый раз, вознаграждения. Такое заявление знаменитого путешественника крайне удивило префекта, так как в действительности этот конвой находился в течение всех 18 месяцев полностью на иждивении китайского правительства, причем было хорошо известно, что ни один из конвойных никогда не получал за свои услуги ни гроша вознаграждения. Только тогда и открылась, наконец, мошенническая проделка слуги, клавшего себе в карман все конвойные суммы и таким путем успевшего уже сколотить капитал в несколько тысяч рублей. Слуга сознался в преступлении, но в наказание был только уволен от дальнейшей службы. Он вернулся в Шанхай, завел торговлю и теперь занимает там весьма почетное и уважаемое положение среди местных купцов. Мой же слуга, на свое несчастье, очень любил вино и зачастую, будучи навеселе, рассказывал про себя такие подвиги, которые лучше было бы держать про себя. Особенно он гордился одним из них, совершенным им во время его службы у поручика Юнгхесбэнда. Отправляясь из Гуй-хуа-чэна в Хами, он сам купил лошадей и телеги, которые и отдал в наем своему господину, взяв с него гораздо дороже, чем сам заплатил. Это было началом его деятельности, а шесть месяцев спустя, когда они добрались до Индии, он сумел украсть у поручика еще триста унций [68] серебра. Хотя признание это и заставило меня быть очень осторожным почти с самого начала путешествия, тем не менее ему все же удалось стащить до 50 ланов из наемной платы за лошадей от Пекина до Лань-чжоу-фу.

Я приходил в отчаяние от того, что не находилось подходящих людей для сопутствия мне в предстоявшем путешествии. Недели проходили за неделями, а у меня все еще никого не было в виду. Наконец, я решился обратится за содействием к хозяину гостинницы в Синине, у которого останавливался и который был очень хорош со мною и даже несколько раз навещал меня в Лусаре; я просил его подыскать мне двух или трех благонадежных лиц, из числа коих один должен был быть непременно лама. Он обещал и, действительно, вскоре прислал мне двух магометан, которые мне очень понравились; один из них мужчина лет 45-ти, провел весь свой век, гоняя мулов между городами Гань-су и Сы-чуани; другой, более молодой, Се-цзя, прожил около трех лет у панаков, к северу от Куку-нора. Но третьего спутника, ламу, и хозяину гостинницы оказалось подыскать не так то легко. Тогда я сам отправился в Синив, и в разговоре со мной Ма-чжан-гуй-ди вспомнил, наконец, об одном из своих старых приятелей, управляющем большого буддийского монастыря, который мог дать мне добрый совет или даже указать подходящего спутника. На мой вопрос: а как называется этот монастырь? он мне ответил: «Го-ман-сы», по-китайски, и «Серкок-гомба», по-тибетски. «Но в таком случае вы говорите о Бу-ламе! — вскричал я. — Ведь это один из моих старых друзей и в то же время учитель, так как, именно под его руководством, пять лет тому назад, в Пекине, я стал изучать тибетский язык. Я отправлюсь к нему лично, и, судя по тому, что я о нем знаю, и что вы сами рассказали мне об его влиятельном положении, я уверен, что он в состоянии будет помочь мне».

На следующий же день в сопровождении одного из своих слуг я действительно отправился к Бу-ламе.

Мы шли северной долиной (Бэй-чуань) 125 на протяжении тридцати семи верст, пока не добрались до деревни Синь-чжэнь (или Синь-чэн), близ которой эта долина пересекается стеной.

Бэй-чуань, имеющая около версты в ширину, повсюду обработана; деревни в ней многочисленны, но многие из них остаются еще в развалинах, служа печальным воспоминанием последнего магометанского восстания. Фруктовые деревья виднеются здесь всюду, стройные тополи местами окаймляют дорогу. В общем местность эта ни в чем не уступает лучшим участкам Сининской долины. Главную массу населения составляют здесь китайцы, и только в боковых долинах живут ту-сы; засим, выше по реке, в [69] окрестных горах встречаются еще ронг-ва, а местами и кочевники амдо-ва.

Миновав Синь-чэн, мы повернули на восток и вступили в боковую долину, по которой протекает красивый ручеек, называемый «Сэр-чу» — «золотым потоком». Следуя им, мы на протяжении 15 верст встретили несколько ферм и поселков, населенных ту-сы, после чего вдруг заметили впереди верхушки кумирен монастыря Сэркок-гомба, заметно возвышавшихся над оградою, более напоминавшей, благодаря башням и амбразурам, крепостную, чем монастырскую стену.

Местные фермы ту-сы также окружены были крепкими стенами с амбразурами. Засим я заметил, что почти при каждой ферме имелись здесь мукомольные мельницы. Все носило, однако, в этой местности китайский отпечаток, и единственной, исключительно тибетской, особенностью можно было считать лишь жерди с привязанными к ним лоскутками материи, исписанными молитвами.

Народ был на полях. Многие занимались тем, что вырезывали дерн, складывали его в кучи и поджигали, после чего золу собирали и рассыпали по пашне. Это почти единственный способ удобрения полей, который здесь практикуется Поля, вспаханные еще прошлою осенью, теперь вновь не распахивались; обрабатывались же только те участки земли, на которых вырезался и затем сжигался дерн; но почва здесь вообще так богата, что даже при таком способе культуры приносит прекрасный урожай.

Войдя во двор монастыря, мы тотчас же справились о жилище [70] Бу-ламы или по должности — «станзин-цюй-пель»; нам указали на самый красивый дом во всем монастыре, где нас приняли в высшей степени радушно как сам хозяин, так и все его приближенные, бывшие с ним в Пекине. Жилище его состояло из четырех флигелей, из коих два были двухэтажными зданиями; флигеля эти выходили фасадом на большой двор, среди которого подымался каменный алтарь с набросанными поверх ветками можжевельника; дома эти были выстроены в китайском стиле. Повсюду замечалась поразительная чистота; медные кастрюли и сковороды горели как золото, а сам лама и другие обитатели дома так часто брались за пыльные тряпки, что мне становилось иногда даже неловко. Один из верхних этажей был отведен под часовню; стены ее были разрисованы изображениями богов, а статуи святых, личных патронов Бу-ламы, были помещены в небольших стенных нишах. Сюда приходил лама ежедневно, чтобы проделывать длинный ряд коленопреклонений, но наиболее сложные и трудные религиозные церемонии исполнялись за него наемным ламой, так как сам он был не гэлун, а простой монах, хотя и самый богатый человек во всем монастыре.

Один из флигелей был предоставлен мне, и повар-китаец угостил меня таким обедом, какого я не едал со времени моего отъезда из Пекина. По стенам комнаты было развешено множество картин, собранных ламою во время путешествий, а также фотографические карточки его самого, его друга Бальдэн-занбо и моя собственная, снятая несколько лет тому назад в Пекине; засим, на одном из видных мест среди других редкостей висела жестяная детская труба, подаренная ему моей маленькой дочерью.

Мы проговорили до поздней ночи о моей семье, о моих планах; получив обещание помочь мне, я заснул крепко на мягком ковре, покрывавшем кан; меня, очевидно, убаюкала надежда, что настал давно желанный конец моим поискам и тревогам.

Следующий день было 25 число; в этот день у всех было много работы, так как с раннего утра должны были придти ламы, чтобы в продолжение целого дня читать молитвы 126.

Все встали с восходом солнца, чистили и скребли и без того весьма опрятные комнаты или готовили различные явства для ожидавшихся гостей. Бу-лама не обладал книжной ученостью; он отдал всего себя земным делам монастыря и не знал ни как петь молитвы, ни каким размером читать священные книги, ни как, наконец, исполнять обязанности гэлуна; но зато, как человек состоятельный, он имел возможность нанять самых благочестивых лам читать за себя два раза в месяц молитвы, угощая их при этом всем, что только можно найти лучшего в окрестностях монастыря.

Около семи часов утра появились пять пожилых уже лам, в красной, без рукавов, но с высоким стоячим воротником одежде, которая служит облачением при отправлении церковной службы; сняв башмаки, они заняли места на кане. Затем развернув перед собою книги, они начали читать по ним на распев, причем один из [71] них руководил этим чтением и в должных местах — звонил в колокольчик, бил в барабан правой рукой, тряс левой «доржэ», хлопал в ладоши, или, наконец, щелкал пальцами; остальные ламы ему во всем этом вторили. Каждые полчаса они останавливались на минуту, чтобы передохнуть и подкрепить себя глотком чая с маслом; в полдень же им подали обильный обед, к которому подоспели и мы с Бу-ламой. Этот обед состоял из пирогов, вареной баранины, хлеба, супов и других блюд 127.

Трое из обедавших со мною лам прожили много лет в Лхассе и когда узнали от Бу-ламы, что я очень интересуюсь их религией, то посоветовали мне побывать в этом городе. Они уверяли меня, что раз я благополучно доберусь до Цайдама, то дальше уже не встречу никаких затруднений, так как и они всецело разделяли мнение здешних жителей, что нет ничего ужаснее, как встреча с их сородичами, живущими вокруг Куку-нора. Они расспрашивали меня также об Индии и России, которую они называли Бурятским царством.

Пржевальский и граф Сечени побывали в этом монастыре, но [72] так как они не знали тибетского языка, то ламы были лишены возможности беседовать с ними. По их словам, монастырь был разрушен во время магометанского восстания и теперь не так уж богат и красив, как в былое время; тем не менее великая святость живого Будды, пребывающего в Гуо-ман-сы, и теперь продолжает привлекать массу пилигриммов и щедрые пожертвования.

В Серкоке насчитывается до 700 лам (почти все они тибетцы) и вообще обитель эта принадлежит к числу славнейших в группе северных (т. е. лежащих к северу от Синина) монастырей.

Бу-лама передал моим собеседникам, что я перевел на свой родной язык некоторые из священных книг (отрывки из ганджура) и показал им копию моего перевода молитв, читаемых перед исповедью. Они взяли книгу, в знак уважения приложили ее ко лбу и объявили затем, что я великий пундиб. Потом принялись расспрашивать меня очень подробно о положении буддизма в других странах и были поражены, узнав, что его не существует больше ни в Индии, ни на Цейлоне. Они очень смеялись, когда я рассказал им о наших эзотерических буддистах «махатма», заимствовавших, по их уверениям, свои чудесные познания из Тибета. Ламы уверяли меня, что, действительно, в древние времена жили святые и мудрецы, совершавшие многие из тех чудес, которые, будто бы, совершают и ныне «махатмы», но что теперь нет и не может быть таких чудотворцев; в новой школе они видели только мошеннические проделки и как бы спекуляцию на наше легковерие.

Немного спустя ламы опять принялись за свое чтение, а я отправился осматривать кумирни. Кумирни эти по своему внутреннему устройству отличаются от виденных мною в Гумбуме. Прежде всего мы вошли (меня сопровождал Бу-лама) в помещение, где происходит чтение священных книг. Оно было длиной в 150, шириной в 75 футов; свет проникал сверху, как и вообще во всех буддийских кумирнях; потолок поддерживался двумя рядами колонн, задрапированных чудными коврами, изготовленными в Нин-ся; против входа, у задней стены, находился невысокий помост, футов в шесть в квадрате, покрытый коврами и подушками; это было седалище для ламы, руководящего чтением. Все остальное помещение было заполнено подушками, перед которыми стояли низкие и узкие пюпитры для книг. Внутренние стены не были разрисованы изображениями богов 128, и пр., т. е. живописью, обычно покрыващею внутренность такого рода помещений, но оставались голыми, причем единственным их украшением были прикрепленные к ним рамы, имевшие около 12 фут. в квадрате, с натянутым полотном, на котором превосходно исполнены были красками различные и весьма интересно скомпанованные сцены из жизни Будды Шакьямуни.

К этому залу примыкало снаружи небольшое строение, служащее чайной (жа-кан). Здесь в сложенной из камня печи были вмазаны громадные медные котлы, предназначенные для кипячения чая, а вдоль стен расставлены медные чаши, числом до сотни, в которых монахам разносится чай. [73]

Чтение священных книг сообща целой конгрегацией лам монастыря совершается обыкновенно на счет богатых мирян, которые думают, что если за них прочтутся все 108 томов тибетского канона, то это вменится им на небесах в такую же заслугу, как если бы они сами сделали это.

От 40.000 до 45.000 листов этого канона делятся между ламами, которые и принимаются петь или читать свой урок как можно быстрее, прерывая такое чтение только для того, чтобы время от времени промочить себе горло чаем, который также ставится на счет заказчика чтения. Так как каждый лама может прочесть в день до 40 листов, то весь канон прочитывается сравнительно довольно скоро 129. Иногда случается, что какой-нибудь мирянин предлагает монахам угощение чаем, или чаем с маслом, или, наконец, чаем с молоком и маслом; такой дарственный чай подается обыкновенно в читальном зале и называется «ман-жа».

Близ этой залы находится и главная кумирня монастыря — Жо-кан, в которой находятся три больших бронзовых идола Будды Шакьямуни, представляющих копии с тех изваяний, которые сделаны были с него еще при жизни. Златоверхий Гумбумский храм тоже называется Жо-кан, но тамошнее изображение «владыки» (Жо) считается оригиналом 130. Перед храмом находится большой двор; а на внешней стороне передней стены этого последнего нарисованы были красками громадные картины, изображающие главнейшие святыни буддийского мира 131, по краям же стены стояли ряды молитвенных колес.

Перед изображением «Жо» горело бесчисленное количество масляных лампадок, и Бу-лама спросил меня, не желаю ли я пожертвовать что-нибудь владыке? Конечно, я сказал, что сделаю это с удовольствием, и, обратившись к монаху, который заведывал лампадами, я дал ему кусок серебра с просьбою принести еще одну лампадку. Мне следовало зажечь, подержать обеими руками перед идолом и затем уже поставить ее на алтарь.

Давая деньги (около 50 центов) я совершенно упустил из виду, как все поразительно дешево в Амдо, и пришел в ужас, увидя, что лама приготовил для меня около семидесяти пяти лампадок! Но я, тем не менее, принужден был зажечь их все, за что и был признан молившимися здесь старухами за самого благочестивого и достойного поклонника Будды.

Буддисты очень недолюбливают посещения их кумирен из [74] праздного любопытства, а в некоторых местах даже запрещают это, а потому приходится иногда исполнять некоторые из их обрядов, как, например, приношение установленных полос легкой материи, в роде кисеи, так называемых «хадаков», или возжигание лампадок.

Осмотрев еще несколько зданий, не представлявших большого интереса, мы вернулись домой.

Проходя по двору, мы встретились с ламой, несшим сосуд с освященной водой. Бу-лама налил себе этой воды на ладонь и выпил, надо думать, в надежде на исцеление от какой нибудь болезни; по крайней мере, я объяснил себе так его поступок, вспомнив, что и необразованные католики пьют с этою целью освященную воду.

Дома нас уже ждал человек, выбранный Бу-ламою мне в спутники. С первых же слов он произвел на меня весьма хорошее впечатление, и мы условились, что через несколько дней он соединится со мною в Лусаре. Ничто более не удерживало меня в Серкоке, и я распрощался с моими друзьями, увозя с собою несколько бараньих желудков, набитых маслом и множество других подарков; с меня взяли обещание, что я еще раз приеду к ним погостить, но уже на более продолжительное время.

Я вернулся в Лусар в прекрасном настроении духа и тотчас же деятельно принялся за окончательные приготовления, но каково же было мое разочарование, когда человек, посланный мною в Серкок за ламою, вернулся один с известием, что тот не может сопутствовать [75] мне и что Бу-лама пришлет мне другого ламу, одного из моих знакомых по Пекину. Дня через два действительно явился этот человек, но с первых же слов объявил, что Бу-лама не советует мне ехать в Лхассу (а я даже и не заикался ему об этом), потому что, хотя я и не встречу затруднений на пути, но все мои спутники, несомненно, будут казнены, как только узнается о нашем пребывании в городе; сам народ потребует этой казни, и амбань будет не в силах ей воспрепятствовать. Все это было в высшей степени неприятно, тем более, что лама говорил в присутствии моих людей, а так как говоривший пять лет прожил в Лхассе, то, конечно, верили ему, а не мне, убеждавшему их в отсутствии всякой опасности. В виду этого мне ничего более не осталось, как немедленно прекратить этот разговор и попытаться во что бы то ни стало двинуться в путь, а затем внушить им побольше доверия к самим себе и ко мне, их господину. Я твердо верил, что если бы это мне удалось, то остальное доделала бы надежда на хороший заработок. Мне скучно, однако, передавать наши беседы, в которых они старались попеременно и все вместе отговорить меня от моего намерения идти на запад, и об их бесконечных колебаниях между риском поплатиться головой за свою смелость и возможностью хорошо заработать.

Между тем, наступил уже март, а я все еще не имел верблюдов! Тогда я решился перебраться в Донкыр, лежащий в 52 верстах к западу от Лусара, где я надеялся найти скорее и дешевле все необходимое для путешествия.

Около этого времени в Лусар прибыл халхасский монгол, живой Будда из земли баринов 132, по имени Чжэунжин-лама. Он бывал в Кяхте, в Тянь-цзине и в других местностях, населенных иностранцами, и встречал меня неоднократно в Пекине. Теперь он был на пути в Лхассу и ждал прибытия большого отряда монголов из долины р. Да-туна (монголов ведомства Мори-вана), долженствовавших сопровождать его в этот город. Он предложил мне присоединиться к нему. Лучшего, конечно, нельзя было и желать, но, к сожалению, срок его отъезда в Лхассу был неизвестен. По его словам, он мог выехать в мае, июне или даже позднее, но никак не раньше двух или трех месяцев Это было крайне неудобно для меня; мои денежные средства не позволяли мне сидеть так долго без дела, и я вынужден был отказаться от мысли путешествовать с ним.

В Донкыр мы отправились по хорошей вьючной тропе, вниз по Гумбумской долине, и вышли на реку Синин-хэ у небольшого городка Доу-Ба, лежащего в двух верстах к востоку от селения Чэнь-хай-пу. Эти два местечка до восстания были очень важными торговыми пунктами, теперь же они лежат в развалинах, а прежняя торговля их переместились в Лусар и Ласа, городок, лежащий к северу от Доу-ба. Непосредственно за Чэнь-хай-пу 133 мы вступили в скалистое ущелье, тянущееся на протяжении 22-х верст до самого Донкыра. [76]

Город Донкыр 134 является самым западным пограничным административным центром этой части провинции Гань-су. Он господствует над двумя дорогами на Куку-нор: одна из них идет через Шала-хото на юг и называется Нань-коу, что значит «Южный проход», другая вверх по долине реки Синин и называется Чжун-коу — «Средний проход». Население его состоит из китайцев и тибетцев и определяется тысяч в десять, не считая гарнизона, человек в двести.

Во время магометанского восстания город пострадал очень сильно; говорят даже, что когда китайские войска взяли его, то перебили в нем до 10.000 мусульман. С тех пор магометанам воспрещено селиться в городе, да и временное в нем пребывание разрешается им не иначе, как по представлении поручителей из числа местных граждан, известных своею состоятельностью и благонравием. Смутные времена восстания и последующие суровые мероприятия не могли не подействовать самым угнетающим образом на торговлю Донкыра, заставив тибетцев искать другого рынка для сбыта своих произведений, который они и нашли в Да-цзянь-лу; и хотя вслед затем положение дел в Донкыре и изменилось к лучшему, но и теперь еще торговое значение его далеко не достигло прежнего уровня.

Хотя к восточной стороне города и примыкает значительное предместье, но почти вся местная торговля сосредоточена внутри городских стен. Тибетцы живут на тех же постоялых дворах, где имеют постоянное местопребывание и их торговые агенты (цзон-бонь или гар-бонь), являющиеся не только их уполномоченными при совершении торговых сделок, но и до известной степени ответственными за них лицами во все время пребывания их в г. Донкыре.

Главными предметами ввоза из Лхассы и внутреннего Тибета являются: «трук» или шерстяная ткань разных цветов и разного достоинства, ладан, шафран из Кашемира (ка-чэ шакама) 135 буддийские книги, бурый сахар 136 (бурам) и сушеные финики (казур-пани) из Индии, мелкие раковины (cowries) 137 и диски морских [77] раковин, идущие на украшения, различные меха и некоторые другие более или менее дешевые товары. Предметы вывоза гораздо более ценны; в их числе, находятся мулы и лошади, атлас, шелковые ткани, затканная золотом парча, фарфоровые изделия и т. д. Впрочем, следует заметить, что непосредственно в Донкыре приобретаются разве только мулы, лошади и фарфоровые изделия; для остальных же предметов город этот служит лишь перевалочным пунктом, так как через него пролегает путь, по которому поддерживается торговля Тибета с Си-ань-фу, Пекином и другими городами Внутреннего Китая; иными словами, он служит складочным пунктом для многих товаров, не производя с ними непосредственно никаких оборотов. Ту же роль играет он и по отношению к привозным из Тибета товарам, из коих наиболее ценные, как-то меха, книги и проч., только перегружаются в нем для дальнейшей переотправки в торговые центры Китая. Я имею полное основание думать, что оборот тибетской торговли, направляющейся чрез Донкыр, не превышает 150.000 лан в год.

Жители восточного Тибета (Камба) мало посещают Донкыр, и привозимые ими на продажу товары не представляют значительной ценности: в небольших количествах мускус, кожи, овчины и проч.; закупки же их и того незначительнее. Цайдамские монголы играют на Донкырском рынке такую же второстепенную роль: они [78] привозят сюда, главным образом, соль очень низкого качества и с большой примесью землистых частиц; но так как провинция Ганьсу вообще бедна солью, то сбыт монгольской, в особенности, благодаря ее очень низкой цене, всегда обеспечен. Тибетцы из окрестностей Куку-нора доставляют в Донкыр большими партиями хорошую шерсть; но они могли бы значительно увеличить привоз этого продукта, если бы имели здесь лучший сбыт. Когда я был в Донкыре, я застал там тяньцзиньского агента одной иностранной фирмы, который занимался скупкой шерсти по цене около рубля за пуд.

Из Хотана и Кашгара также приезжают в Донкыр каждую осень купцы, но в небольшом числе, причем главными предметами их ввоза служат хотанские ковры, хамийский изюм, сушеные дыни и некоторые другие малоценные товары. Их называют хэй-фань-цзы «черными варварами», а чаще чань-ту-жэнь — «людьми в чалмах (чалмоносцами)» 138.

Хотя местная торговля в Донкыре должна была бы быть гораздо значительнее его вывозной торговли, но я нашел, что размеры ее в общем поразительно незначительны; причина этого лежит, по всем вероятиям, в недостатке капитала и в общем стесненном материальном положении, вызванном недавними смутами.

В предшествующих строках я вовсе не говорил о чайной торговле Донкыра; можно было бы ожидать, что она имеет весьма большие размеры, но на деле она оказывается весьма незначительной по причинам, которые я указал выше (стр. 40). Донкыр снабжает чаем тибетцев и монголов, живущих по близости, но засим я сомневаюсь, чтобы отсюда вывозилось сколько нибудь значительное количество чая в другие места 139. Шарба из Сун-пана доставляют в Куку-нор и Цайдам чай по более низким ценам, чем это могут делать ганьсуйские торговцы; сверх же сего их пребывание вне Китая не ограничено какими-либо сроками, что и дает им возможность свободно располагать собою, т. е. ехать туда, куда влекут их дела и оставаться там столько времени, сколько того требуют обстоятельства. Хотя для шарба чай (из Цюн-чжоу) и составляет главный предмет торговли, но они торгуют также и другими предметами, например, кожаными сапогами, хлопчатобумажными тканями, железным товаром (преимущественно висячими замками), табаком, медными котлами и проч., принимая взамен овчины, мускус, кожи дикого и домашнего яка, шкуры диких ослов и меха. [79]

Однажды тибетский купец из Шигацзэ, старик, у которого я купил двух верблюдов, пришел ко мне в гости, и мы имели с ним длинный и интересный разговор. Он четыре раза совершал путешествие между Лхассой и Донкыром и, сверх того, бывал в Пекине, Тянь-цзине, Урге и в некоторых городах Манчьжурии. Он с большой похвалой отзывался о честности иностранцев в денежных делах. Так, однажды, в Урге, ему пришлось разменять чек в одной русской конторе, и хотя он не мог объясниться со служащим, которому он передал чек для размена, тем не менее ему была выплачена полная его стоимость хорошим серебром. Такой честности, говорил он мне, не существует ни в Китае, ни в Тибете. Что касается путешествия в Лхассу, то переезд поперек всего Тибета, по его словам, не мог бы представить для меня каких-либо затруднений; не следовало бы только заезжать в самый город Лхассу. Народ там очень боится огнестрельного оружия, и если узнают, что оно у меня имеется, то мне, наверное тотчас же преградят доступ в страну; вот почему он и советовал мне тщательнее скрывать его. Он также полагал, что я непременно должен достать себе паспорт, если не у амбаня, то, по крайней мере, у гонса-ламы, главы панаков, живущих к северу от Куку-нор’ского озера; у последнего даже лучше, так как выданный им паспорт имеет силу [80] во всем Тибете и представляет то преимущество, что обходится значительно дешевле амбаньского.

Перед уходом он рассказал мне, что он и другие купцы Донкыра должны будут на следующий день принести искупительную жертву «Гу-риму» и пригласил меня присутствовать при этой церемонии.

Небольшая пирамида, сделанная из дзамбы, масла и сахара, так называемая «торма», около фута вышиною, заключенная как бы в деревянную раму, была поставлена на высокие подмостки в одной из комнат занимаемого ими караван-сарая. Совершавшие богослужение ламы сидели тут же; и в то время как они читали молитвы, полагавшиеся на этот случай, те, за кого они читались, проходили под подмостками в убеждении, что таким способом они избавляются от угрожавших им болезней и всякого рода несчастий. Потом один из лам взял жертвенное блюдо и направился за город, к тому месту, где был сложен костер, в сопровождении остальных лам и купцов, одетых в их лучшие одежды, с ружьями в руках и мечами за поясом. Когда зажгли костер и последний достаточно разгорелся, в него бросили «торму». Таким путем устранена была всякая возможность будущих неудач, и искупившие грехи свои тибетские коммерсанты приветствовали это искупление пальбой из ружей и трубными звуками, а ламы — молитвами. Когда костер догорел, процессия двинулась обратно в город: посреди шли ламы, а по обеим их сторонам, гуськом, купцы с обнаженными саблями, которыми они так размахивали, точно наносили кому то удары; при этом они пели низкими, глухими голосами, долженствовавшими, по их мнению, наводить ужас на тех, кто имел случай их слышать.

Неделю спустя по прибытии моем в Донкыр, когда мои приготовления к путешествию на запад были уже почти что закончены, лама из Сэркокского монастыря внезапно объявил мне, что он должен вернуться домой и не может сопровождать меня даже до Цайдама. Мне так надоело спорить то с тем, то с другим о выполнимости моего путешествия, что я не пытался даже заставить его переменить свое намерение, а велел ему немедленно убираться. Затем я написал письмо By-ламе, в котором жаловался ему на поведение этого человека и упрекал его самого в том, что он прислал мне, своему старому другу, такого жалкого труса, и отправил это письмо с одним из моих слуг. Как только он уехал, я оседлал в свою очередь лошадь и, оставив все свои пожитки хозяину гостинницы на хранение, выехал в Лусар с тем, чтобы, захватив с собою все остававшиеся там вещи, выступить, наконец, к Куку-нору; я надеялся, что мне удастся подцепить одного проводника или даже двух по дороге, а быть может и в самом Цао-ди 140.

В Лусаре меня поджидал молодой человек, которого я неоднократно видел и раньше, и который успел произвести на меня самое приятное впечатление своею услужливостью и открытым лицом. Он объявил, что пришел предложить мне свои услуги, что он согласен пойти за мною, куда я захочу, и делать все то, что я ему [81] прикажу. Вдобавок он знал монгольский и тибетский языки и бывал в Цайдаме. Мы с ним легко сговорились об условиях, и с этой минуты и до тех пор, пока мы не расстались с ним в Шанхае, И-сянь-шэн 141, был моей правой рукой.

На следующий день вернулся мой человек, которого я послал в Сэркок-гомба, и привели с собою великолепного, огромного пса тибетской породы 142, который привел меня в восхищение еще тогда, когда я впервые увидел его в доме Бу-ламы; он принес с собою также и другие подарки Бу-ламы, служившие своего рода «искупительной жертвой», а именно: большой кусок масла, скатанный в шар, сладкое печение и другие припасы. В письме своем Бу-лама извинялся за поведение ламы и сообщал, что тот получил уже хорошую порцию палочных ударов и теперь сидит под замком.

Я оставался в Лусаре еще около недели, чтобы сделать окончательные приготовления к отъезду. В это время в моей гостиннице остановился старый лама, возвращавшийся из Лхассы в Рэван-гомба, монастырь, находящийся приблизительно в пяти днях пути к югу от Лусара. Он очень живо и точно описал мне следование каравана, к которому он присоединился, по пустыне северного Тибета, и рассказал при этом о нападениях, которые делали на них небольшие шайки разбойников «голоков». Затем он передал мне, что неоднократно во время пути караван встречал дикарей с длинными, спутанными волосами, которые покрывали их тела, как одежда; нагие, бессловесные существа эти, едва похожие на людей, бросали в них каменьями, но так как у них другого оружия не было, то они и не могли им причинить большого вреда.

Эти рассказы о волосатых дикарях я часто слышал от тибетцев, с которыми встречался в Пекине, а потому и рассказ старика ламы не мог не возбудить моего любопытства. На основании различных наблюдений, сделанных мною во время путешествия, я убедился, что все эти рассказчики принимали за «волосатых дикарей» медведей, стоящих на задних лапах. В северном Тибете медведей много, притом они очень большого роста, и люди, которые находятся в постоянном страхе при мысли о возможной встрече с разбойниками, конечно легко могут принять за них медведей, которых, к тому же и видят, по всем вероятиям, лишь на значительном расстоянии; они еще более укрепляются в этом мнении, когда рассматривают следы задних лап этого зверя, действительно имеющих некоторое сходство с следами человеческой ступни.

Старый лама рассказал мне также о том, что в Боюле недавно нашли новое воплощение бань-чэн-римбочэ из Трашилумбо, и что теперешнему далай-ламе тринадцать лет.

Наконец. 22-го марта все уже было у меня готово; я распростился с Лусаром и вернулся в Донкыр. Так как за ночь выпал снег, порядочно испортивший дорогу, то мы добрались до этого города лишь в сумерки. [82]

Некоторые опасения внушали нам наши верблюды. Все пятеро имели довольно жалкий вид, а два из них проявляли такие несомненные признаки слабости, что я опасался, как бы не пришлось мне пробыть еще несколько дней в Донкыре, чтобы заменить их другими. Впрочем, и независимо от сего, я принужден был простоять лишний день в этом городе в ожидании возвращения одного из моих людей, отлучившегося накануне ради прощания с родителями. Когда же, наконец, 24-го мы совершенно были готовы к отъезду, и намеревались уже выступить со двора гостинницы в путь, явилась новая помеха. Ко мне подошел один из моих служителей и объявил, что, к сожалению, он не может ехать со мною, так как через три месяца объявлена его свадьба, но что взамен себя он привел другого человека, родом из Гуй-дэ, владеющего монгольским и тибетским языками, причем он выразил надежду, что я соглашусь принять этого заместителя. У меня даже не хватило времени для того, чтобы выбранить его как следует; я поздоровался с моим новым спутником, сказал на прощание несколько приветственных слов доброму хозяину гостинницы и его слугам и подал знак к отъезду.

(пер. Г. Е. Грумм-Гржимайло)
Текст воспроизведен по изданию: В страну лам. Путешествие по Китаю и Тибету В. В. Рокхиля. СПб. 1891

© текст - Грумм-Гржимайло Г. Е. 1891
© сетевая версия - Strori. 2020
© OCR - Иванов А. 2020
© дизайн - Войтехович А. 2001