Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

БАЗА МОНКОЧЖУЕВ

СКАЗАНИЕ О ХОЖДЕНИИ

В ТИБЕТСКУЮ СТРАНУ МАЛО-ДОРБОТСКОГО БАЗА-БАКШИ

И так мы, 3-го числа следующего месяца, собаки, отправились в Норбу-линка и совершили поклонение далай-ламайн-гэгэну. Кланяться на этом поклонении - очень не трудное дело. [207] Когда благородные и чернь, всякий, кто только имеет намерение поклониться, соберутся ко времени, в которое жалуется поклонение, гэгэн является в большую залу, где совершаются поклонения и садится на трон вышиною около двух аршин. В эту пору с обеих сторон от гэгэна и до дверей выстраиваются в ряд до двухсот человек заслуженных чинов духовного и светского звания, а за дверями этой залы, по обеим сторонам дверей садится в ряд до 100 человек. Между этими людьми проводят одного за другим, непрерывною лентою, поклонников и, подведя к гэгэну, удостоивают принять благословение (возложением) руки. Если кто-либо из поклонников этого дня поднесет гэгэну в кушанье чайник чаю и сосуд с рисом, то всех этих поклонников сажают; гэгэну подносят в его чашке начаток из этих принесенных чая и рису, а остальное раздают в причащение тем, предстоящим гэгэну лицам, гэгэновским прислужникам и поклонникам; остатки в чаше, из которой отведывал гэгэн, жалуются особливо именно тому человеку, который принес чай и рис. Так как местные жители рассказали нам обо всех этих порядках, то мы за двое, или за трое суток раньше доложили заведывающему эти делами делопроизводителю, что и мы на своем первом поклонении поднесем чай и рис в кушанье. Он довел о том до сведения выше, старшим делопроизводителям, и когда обратно получилось разрешение, то распорядитель, заведывающий чаем и кушаньем, пришел и получил деньги за приносимые чай и рис, (передав их) собственному гэгэновскому повару. Гэгэновский повар и прочие прислужники цаба обыкновенно изготовляют (цаб) и, когда поклонники усаживаются для поклонения, собственными руками приносят его и подают гэгэну. За чай и рис в кушанье я представил 8 лан чистым серебром. Далее, когда кланяются на поклонении, то принесшие гусун-тук’ский мандал представляются прежде, чем люди без мандала. Мы, опять таки приготовившись поклониться с поднесением гусун-тук’ского мандала, [208] представили заведывающему этих делом человеку 5 лан белого серебра. Пока делопроизводители представляли по начальству это дело и получилось разрешение, мы прождали три, или четыре дня; впрочем люди, не представляющие ни мандала, ни цзока, если будут они кланяться, принося один хадак, или, в крайнем случае, даже один самбай, могут совершать поклонение в любой день, без всякого ожидания.

Засим, когда по утру 3-го числа этого месяца собаки пришли мы пешком из Хласы в Норбу линка, то поклонники были уже в сборе и на поклонении этого дня кланялось человек 300, 400. Наперед их ввели и дали поклониться нам. Поклонников этих обыкновенно заставляют проходить непосредственно друг за другом, а вводящие и сопровождающие их привратники держат в руках длинные, предлинные плети, вводят же и сопровождают люди высокого, превысокого роста. Проведя нас посредине разместившихся вышеписанным образом гэгэна и предстоящих ему прислужников, и поставив перед гэгэном, они заставили нас трижды поклониться, касаясь лбом до земли; а когда мы поднесли своими руками поданный нам мандал, то гэгэн соблаговолил принять его своими руками и передал стоявшему поблизости сойбуну. Еще поднес я при гусун-тук’е, по порядку: одного бурхана, одну религиозную книгу и один субурган, а далее положил на стол длинный хадак, 5 лан белого серебра и золотую монету нашего русского царя; засим, когда, сняв шапку, хотел я получить благословение, то гэгэн соизволил положить мне на голову в благословение свои руки. Тотчас же, без замедления, меня провели дальше и допустили к руке следующего человека. Для предшествующего (между тем) сойбун свивал кусочек красного или желтого шелка, освящал его дуновением и жаловал ему такой снурок, под названием «цзангя». Нас всех посадили перед гэгэном и удостоили остатков чая и рису от кушанья гэгэна. В то же время находящийся при гэгэне переводчик подошел к нам и сказал [209] нам по монгольски: «гэгэн спрашивает, все ли вы в дороге пришли в добром здоровье и пребывают ли в мире вера и гражданское правление каждой (пройденной вами) страны»? Мы, сидя, отвечали, что приехали благополучно и страны находятся в спокойствии, а потом поклонились. Тот человек передал гэгэну и помимо этого он ничего не спрашивал. Засим гэгэн соизволил преподать пришедшему на это поклонение народу лун на две маленьких священных книги: «д’Галдан-лхачжа-ма» и «Пакс-сдод».

Прозвище этого гэгэна далай-ламы Тубдан-чжамцо 73; от роду ему, говорят, семьнадцать лет. Платье, которое он носит, составляют безрукавные шабинские одежды; сверх сего у него большое оркимчжи, а поверх его желтый, шелковый плащ. Находящиеся при нем сойбуны, равно как и все вообще монашествующие тибетской страны ходят в безрукавной шабинской одежде.

Вышедши отсюда, мы отправились к ламе, Чжамба-римбочэ, учителю, преподававшему науки гэгэну далай ламы с самого раннего его детства и имевшему, говорят, 80 лет от [210] роду; пошли в его жилище и поклонились. Вознеся пред ним также мандал и кушанье, мы поднесли ему еще хадак и один золотой. Он пожаловал нам чаю, спрашивал о благосостоянии стран, о том как шли мы в дороге и еще кое о чем по мелочи, а засим соблаговолил нам лун «Майдарийн йорол’я, а также пожаловал хадак и цзянгя. О нем говорят, что он лама-хубилган Мабдари. Засим мы возвратились и ночевали в Хласе.

4-го числа пришли вестовые из Хардун-канцана и принесли нам хадак и цельную баранью тушу, со словами: «это милость, которая жалуется вам от нашего канцана в виду того, что вы старинные наши милостынедатели, которые прибыли из дальних стран». Мы подали им чаю и когда разговаривали, спрашивая об обстоятельствах, то оказалось вот что. От стариков слыхали мы, что был так называемый у нас «Хардунгийн-кит», построенный на совокупные средства наших четырех ойратов; к этому-то киту они и принадлежали. В «четырех желтых монастырях», в каждом из них, находится по одному Хардун-канцану. Каждый, принадлежащий по происхождению к четырем ойратам, кто бы он ни был, благородный или худородный, должен помещаться в Хардуне. Шабинары, проживающие в этих Харденах, когда приезжает в Цзу кто либо из четырех ойратов, должны все ему показывать и во всем быть его сотоварищами. Мы сообщили им тогда о нашем местожительстве и просили их не отказывать и нам самим в разного рода помощи; при этом и они очень радовались.

5-го числа мы являлись к гэгэну Дэму-хутухты: представили ему также мандах, да чай и рис в кушанье и, поднеся хадак, золотой и пять лан серебра, поклонились. От него мы удостоились прослушать лун Габ-сум’а 74. При [211] соображении о возрасте этого Дэму-хутухты, кажется, что он имеет, приблизительно, за тридцать. Он заведует ханскою печатью далай-ламы и является ламою в звании «тибетского номыйн хана». У гэгэна далай ламы есть две больших печати, называемых, одна - «тамага веры (= религиозного управления) тибетской страны», а другая - «тамага ханского (= гражданского) управления»; тамагу веры он берет в свои руки при вступлении своем на кафедру, а ханскую (гражданскую) тамагу не принимает до исполнения 18-летнего возраста; по таковой то причине этот Дэму хутухту и заведует его тамагою.

Ну-с, итак, исполнив свое с давних пор задуманное намерение, достигнув живыми, в настоящем своем существовании, до страны драгоценного Цзу, совершив поклонение перед благословенными предметами чествования и бурханами, во главе которых два Цзу и поклонившись Всеведущему гэгэну, чувствовали мы величайшую радость. Далее оба мы еще в период своего путеследования говорили между собою, что если будет судьба и достигнем мы живыми до Тибета, то нужно совершить приношения по всем святым местам; а хотя бы и не дошли, а умерли, так, помимо провьянтов для еды и питья, да носильного платья, у нас ничего не пропадет, - идут с нами сотоварищи, которые стали нашими приятелями. По таковой то причине решили мы попробовать идти, не производя излишних расходов и вот обстоятельство, в силу которого оба мы шли, перенося много суровых лишений. Тем, что поклонились мы сами, дело не должно было закончиться. С самого начала, еще находясь в своих кочевьях, мы задумали привести в известность и возобновить путь, по которому могли бы ходить многочисленные одушевленные существа нашей страны. Так как мы шли, преследуя еще и эту свою цель, а во время пути, еще по дороге в Тибет, слышали говор, что (в Хласе) проживает гэгэновский сойбун, монгол, именуемый бурят-Акбан и слышно было, что если этот человек станет знакомым, то он будет очень полезен для монгола; зная это, [212] мы немедленно по прибытии в Хласу, и представились этому человеку. Он очень обрадовался и оказал нам много почестей. Мы сделались очень хорошими приятелями с этим человеком, разговаривали с ним, он руководил нас в каждом нашем деле, а при представлениях далай ламе и номыйн хану этот Акбан отменно указывал и сопутствовал нам. Что касается до помещения этого сойбуна, то он проживает в казенном байшине гэгэна и, по рассказам, из людей, говорящих монгольским языком, не выходило еще человека, который так возвысился бы в Тибете, как он. Доложили мы этому Акбан сойбуну и о своих намерениях, которые обдумывали мы еще в родных кочевьях, и о том как шли мы в дороге, и обо всем и просили его направлять как людей, имеющих впоследствии приходить из наших кочевьев на поклонение в Цзу, так и теперь нас, обитателей страны, из которой уже много лет никто не приходил. Сверх сего мы вдвоем переговорили, что, будучи людьми, прибывшими из далеких мест и, претерпевая лишения, шедшими в течение целого года, мы, по справедливости, должны совершить какую либо отменную добродетель. Доложили этому Акбан-сойбуну и на вопрос к нему, во что обойдется поднести даньшик гэгэну далай ламы, он отвечал, что это составит расчет в 1000 лан. Тогда мы собрали вещи, которые покупали для приношений и привезли с собою, прибавили к ним из денег, ассигнованных на дорожное продовольствие и, доведя по расчету до 1000 лан, 9-го числа этого месяца собаки поднесли даньшигийн мандал гэгэну. Внешние формы принесения этого даньшигийн мандала сходны с вышеописанными формами поклонений с принесением гусун-тукского мандала, лишнего же есть вот что. В Бодале имеется дацан, приблизительно с 400 хувараков, именуемый Намчжал-дацан, на обязанности которого лежит отправлять хурулы у гэгэна. Из числа хувараков этого дацана, по мере состоятельности приносителя, приглашают хувараков; их заставляют отслужить даньшик’ский хурул пред гэгэном и, [213] по окончании этого хурула, приводят к поклонению вышеописанным образом. Мы пригласили на этот даньшик сто хувараков и заставили их отслужить хурул; на этот хурул прибыли также Дэму-хутухту с Йонцзан Чжамба-ринбочэ и сели перед гэгэном. Из даньшик’ских приношений одну третью часть поднесли Дэму-хутухту, а Йонцзан Чжамба-ринбочэ поднесли 15 лан серебра. Засим, по старому порядку, посадили нас перед гэгэном и пожаловали нам от остатков его кушанья, а еще повесили на шею белый хадак из рук гэгэна. Нам самим последовала милость, от гэгэновского казначейства: пятьдесят лан серебра, три куска тибетского сукна 75, две лубочных корзины тибетского чая, употребляемого при кушаньях далай ламою и один сверток толстых курительных свечей; от казначейства Номыйн хана: хадак, один кусок сукна, одна лубочная корзинка чая и 25 лан серебра; от Йонцзан чжамба-ринбочэ: один хадак; от каждого из них в отдельности: священные рилу, священные снурочки для повязывания на шею и освященная вода. После того как удостоившись таких милостей, мы вышли, нас пригласили приходить к сегодняшнему полуденному столу и оба мы в большой зале где гэгэн жалует поклонения, вместе с прислужниками гэгэна удостоились принять в пищу вареного мяса, проса и дзамбы. гэгэн изволил кушать точно такое же кушанье в особой комнате. Мы удостоились также и остатков его кушанья.

После сего до 15-го числа этой луны мы совершали поклонения и круговращения по монастырям, прилежащим Бодале и Хласе, а с 16-го числа начали изыскивать средства дойти и поклониться озеру Окон-тэнгри, спрашивали относительно [214] того, как туда ходят. По слухам, в понятиях той страны признается, что если человек, намеревающийся, в видах добродетели, отправиться на поклонение, совершит свой путь пешком, неся за плечами немножко пищи и поклонится, то добродетель его больше. Это было мне очень по душе и я решил отправиться пешком. Четыре монгольских ламы, да нас двое, таковых шесть человек, следуя на моем содержании в передний и обратный путь, стали нашими путеводителями и спутниками. За сим, взяв котел и пищи на шесть человек, равно как и всего необходимого в дороге, повьючили мы и провьянты, и котел на одну, старую, с потертою спиною лошадь и, ведя ее в поводу, в полдень 21-го числа этого месяца собаки выступили из Хласы и, переправившись в лодке из бычачьей кожи через У-мурэнь, ночевали на правом берегу ее, в степи.

22-го числа выступили с рассветом и остановившись в простом аиле, располагающемся неподалеку против кумирни Цал-гунтунгийн-сумэ, сварили и попили чаю. Двинувшись отсюда, мы прошли через Дэ-чин цзон 76 и Багар-шо, а потом заночевали на дворе у байшина какой то светской семьи. Истоки этой реки У-мурэнь обращаются к северу-востоку; мы следуем по правому берегу У мурэни, вверх по ее течению. По обеим сторонам реки очень высокие горы и мы идем по скату гор правой стороны, по речному берегу, по дорожке, между скалами и водою. Когда я два дня прошел пешком, сапоги у меня разбились, на ступнях обеих ног образовались водяные мозоли и нынешнею ночью болели. «Что мне делать?» - спрашиваю у товарищей; «Говорят», отвечали они, «будто если [215] помазать маслом, да пожарить на огне, то хорошо». Помазал я маслом, пожарил на огне и заснул.

На другой день, 23-го числа, отправившись по утру, мы прибыли приблизительно в 7 часов утра в Галдан-кит и поклонились. Этот Галдан-кит находится, говорят, в 50 верстах от Хласы. Монастырь построен на горе, на правом берегу У мурэни и проживает в нем, говорят, 3500 хувараков. Построил этот монастырь Цзонкавайн-гэгэн. В монастыре, в одной златокровельной кумирне воздвигнут субурган и в нем, говорят, помещены останки Цзонкавайн-гэгэна. Мы поклонились, принеся этому субургану жертву и лампаду. Засим, поклонившись в кумирнях, мы один раз обошли вокруг по дорожке «внешнего монастырского круговорота». После сего мы принесли, по мере сил, в этом монастыре манцзу и жертвы и ушли (из него) вечером того же дня, несколько раньше захождения солнца 77. Когда мы спустились [216] вниз с горы, то там находился субурган, воздвигнутый над останками ламы Личжи-дорчжи 78; поклонившись этому субургану и идучи от него, мы подошли к одному светскому аилю и заночевали, так как наступила ночь. Эти аили состоят из байшинов; население имеет понемножку скота и занимается посевом пашен. Таково по внешним формам все население, обитающее неподалеку от больших дорог: путники в степи приготовляют и съедают свою пищу, в степи ночуют и помимо того что идти, даже и не думают ночевать в аиле.

24-го числа, двинувшись по утру, мы в полдень сварили и напились чаю в степи, а потом отправившись снова, заночевали неподалеку от аиля Мэдок-гунга. Далее мы шли следуя правым берегом У-мурэни.

25-го числа отправившись по утру, мы пили утренний и полуденный чай опять таки в степи и, не дошедши, за наступлением ночи, до аиля, именуемого Ринчин-лин, заночевали приблизительно в одной версте ближе его. Нынешним утром мы шли, следуя вверх по течению реки Мэдок мачжин, вытекающей из У-мурэни и обращающейся в восточную сторону. В эту ночь, когда мы уснули, привязав за свое тело единственную клячу, три пеших человека, уже после полуночи, подошли с намерением украсть нашу лошадь; я выстрелил по ним два три раза из маленького револьвера и прогнал их. Из предосторожности я нес с собою свой маленький револьвер и вышло хорошо. [217]

26-го числа выступив поутру, мы пили утренний чай, подошедши на недалекое пространство к Ринчин-лину и, двинувшись отсюда, ночевали вблизи аиля, именуемого Осор-чжана.

27-го числа, выступив поутру, мы уклонились с большой китайской дороги. Доселе мы шли по китайской дороге, направляющейся из Хласы в Пекин; теперь эта отделившаяся дорога, говорят, представляет собою путь, по которому далай-ламайн-гэгэн ездит к озеру Окон-тэнгри, именуемому Мули-дингио; по этому пути мы следуем. Засим, попив полуденный чай в степи, мы шли вверх по небольшой реке, обращенной в восточную сторону, миновали истоки этой реки на вершине и ночевали в безлюдной степи. Вершина эта не высока, но холодная и обладает вредными атмосферными влияниями местности. Сегодня мы шли с усталостью и изнеможением. Чувствуя большую жажду, мы с Дорчжи выпили по одной чашечке воды и эта вода болезненно упала на грудь: мы пришли на ночлег с кашлем, голос осип, грудные кости болели. Сверх сего в эту ночь мы ночевали на степи, в местности холодной, с местными атмосферными влияниями, и мало по малу в организме начинала чувствоваться еще большая тяжесть.

28-го числа, встав по утру, мы переговорили, что людям, вышедшим с намерением идти на жизнь и смерть, сидеть не приходится, а потому, отправившись в путь, попили два своих чая опять на степи и достигли до монастыря Чжин-чэ, когда солнце стояло еще высоко. Монастырь этот весьма древний; в нем имеется кумирня с золотою крышею, именуемая «Майдарийн-сумэ». В этой кумирне находится множество кумиров, во главе же их воздвигнут бурхан Майдари, величиною с человека, а по правой и левой сторонам его Дорчжи-сэмбэ и Касар-бани 79. Сам монастырь не велик и, говорят, [218] имеет только до 200 хувараков. В цокчинском дугане находится так называемое Цзонкава-гэгэнэй-ширэ (трон Цзонкавы), а также есть рисунок бурхана, написанный кровью, вытекшею из носа Цзонкавы-гэгэна. Монастырь этот хотя и небольшой, но ставится на вид его древнее имя; здешний кумир Майдари также весьма славен в Тибете; а потому, говорят, он находится в числе священнейших мест, нося прозвание Чжинчэйн-номыйн-сумэ. Мы, немедленно по прибытии, совершили поклонение в этих монастыре и кумирне, обошли вокруг них и когда нам дали маленький пустой байшин, сказавши, чтобы мы ночевали в нем, остановились для ночлега. Представив манцзу и цзэд (местному) духовенству и принеся жертвы и лампаду перед ликом Майдари, мы удостоились благословения и аршана, а засим несколько попокоились и переночевали.

29-го числа выступив с рассветом, мы при движении ошиблись в пути и пошли дорогою, которая ведет на гору, располагающуюся на восточной стороне монастыря. Достигнув вершины горы, мы догадались о неправильности своей дороги и шли рассуждая, что нам теперь делать; а тем временем, в пору солнцевосхода, пришла к нам с горы какая-то старая старуха: она указала нам дорогу, проводила нас и, прошедши с нами около версты, возвратилась. Чрезвычайно обрадовавшись, что с вершины горы, из необитаемой местности, в пору, когда не всходило еще и солнце, явилась эта старая старуха и направила наш путь, мы дали этой старухе в награду немножко денег и она снова ушла на гору 80. После сего мы по [219] указаниям этой старухи спустились вниз по правой (южной) стороне этой горы, нашли свою дорогу и пошли своим путем. Прошедши невдалеке от маленького монастыря, именуемого Сан-лин-гомба, мы переправились по мосту через верхнее течете реки Олка; выпили свой полуденный чай в степи, еще проследовали вверх по этой реки и заночевали в степи. Нынешним утром, когда, еще до восхода солнца, мы прошли приблизительно версты три кверху горы, да версты три спускались, грудь у нас начало пучить, дыхание усилилось и выступил обильный пот; сверх того четверо из наших людей, подвергшись местному атмосферному влиянию, пришли на ночлег больными; мы вдвоем пришли в добром здоровье. По общему обычаю, путешествующие в этих местах не употребляют мяса в большом количестве, а идут на чае, да на муке. Мы шли также на чае, да на муке. В течение дня, дважды к черному (т. е. приготовленному без молока) чаю прибавляли замбу и заночевывали, поевши кашицы из сухого белого проса, в жестком виде, без бульона, или каких либо соков. Способ нашего движения изо дня в день был такой: Выступив с места ночлега при появившемся вновь утреннем рассвете, мы останавливались, когда солнце всходило кверху, варили черный чай и пили, а тем временем, до подъема, ноги немножко отдыхали; потом отправлялись снова и после полудня пили еще один черный чай; далее шли до прекращения дневного света, а на ночлеге или делали толокно из черной муки, или варили и пили черный чай. Помимо того что местность эта гористая и скалистая, мы двое, при непривычке к местным атмосферным влияниям и к хождению на такое далекое пространство, уставали больше своих сотоварищей. В течение дня, при каждом из троекратных движений мы оставались назади и чувствовали себя неприятно, делаясь предметом [220] насмешки сопутствовавших нам сотоварищей; еще далее отстававшие от своих спутников, мы боялись как бы какой нибудь злонамеренный воришка, повстречав двух монголов, не ограбил нас; хочем догнать товарищей, - но, помимо того что физические силы плохи, подошвы на ногах покрылись водяными мозолями и идти скоро нет возможности. Засим изнуряемся местными атмосферными влияниями: грудь пучится, дыхание усиливается. Впрочем, хотя и терпим такие физические страдания, однако идем с веселым духом, так как мы вышли, памятуя правила добровольно и по добродетели отправившихся поклонников: «где ни умереть - все равно!».

30-го числа, выступив с рассветом, мы опять пили утренний и полуденный чай в степи, перевалили через Чжэлунгийн-дабан, тоже трудный перевал, и ночевали в степи.

1-го числа месяца свиньи опять вышли с рассветом и, достигнув монастыря, именуемого Чойнкор-чжал 81, пили здесь утренний чай. Монастырь этот является также некоторым именитым местом поклонения: воздвиг этот монастырь, говорят гэгэн Гэндун-чжамцо и содержит он в себе до 400 хувараков. В этом монастыре находится Окон-тэнгрийн сумэ. Заказав отслужить хурул, которым молятся Окон-тэнгри и вознеся цокчот 82, мы вышли с молитвою; когда же нам сказали, что Мули-дингийн цо находится в расстоянии приблизительно десяти верст, мы тотчас же пошли туда. Находится оно к северо-востоку от этого монастыря. После сего мы еле-еле к полудню достигли до вершины южной горы. Море это со всех сторон окружено горами; ни травы, ни деревьев [221] нет; страшные скалы к камни; губительные атмосферные влияния. Сбоку дороги находится три маленьких озерка; зовутся они, говорят, Сэнгэ-дончжан, Цусрин-дончжан 83 и Сэтэб. Далее, сбоку дороги, в некоем плоском камне, внутри трехугольной впадины, имеется немножко воды. Ее называют «Бага цо» (малым озером). Говорили, что если человек, имеющий при себе гадательные кости, положит в него свою гадательную косточку, то последняя делается благословенною; мы бросили в него свои гадательные кости. При движении к этому Мули нуру с южной стороны, так как скалы и горы здесь утесисты, мы, восходя на вершину горы, дошли до нее с чрезвычайно большим утомлением. Местное атмосферное влияние очень большое: дыхание усилилось, рот совершенно ссохся; изнурившись, я молился, проливая из глаз слезы. Припомнив, что человек, имеющий дурную судьбу, не может видеть этого моря, а если умереть подошедши близко, то очень худо, я плакал и молился, взывая, что если мне уже определено умереть, то пусть умру я, увидав и совершив поклонение перед этим морем. Засим, когда живыми взошли мы на вершину, то там находилось каменное седалище, называемое троном, на котором садится далай-ламайн гэгэн. Подошедши на недалекое расстояние к этому трону, мы дали себе отдых и сидели, созерцая вид этого моря. Далай-ламайн-гэгэн в каждом своем перерождении непременно шествует лично к этому морю и приносит ему жертвы. В ту пору трон, на котором он садится, бывает (именно этот) каменный трон. Неподалеку от этого трона мы помолились, совершив сан (молитвенное курение) и принеся хадак, деньги и прочее. Отсюда до морской воды будет, по-видимому, версты три. Подойти в этом месте для человека невозможно: горы через чур утесисты, сплошь скалы, камни. Говорят, что общий внешний [222] вид этого моря кажется прекрасным, голубовато-синим. Такой цвет расстилается от этого берега дальше, а засим цвет воды кажется белесым; еще дальше получается красный цвет, далее желтый цвет, далее зеленый цвет, далее опять останавливается на голубовато-синем цвете 84. Такое диковинное и выпускающее много цветов море! Развязывают, что в этом море обитает Окон-тэнгри. Среди окружающих гор море имеет форму вроде этакой: ***. Для пешехода, идущего вокруг, оно, кажется, составляет пространство около дневного пути. Говорят, что человеку, денно и нощно совершающему круговращения и поклоны, показываются различные вещи. Мы не могли оставаться здесь так долго и просидели в молитве приблизительно часа три. В ту пору как сидели мы таким образом, с северо-западной стороны зашла черная туча и пошел сильный с шумом снег и град; тогда мы возвратились назад. Достигнув низовьев горы, мы сварили немножко чаю, попили и пошли. У подошвы этой горы, по сторонам дороги находятся следы мулов и диких зверей, вытоптанные на камнях скал, как будто вытоптанные на грязи 85. Засим предположив попробовать дойти до монастыря и ночевать там, мы пошли скорым шагом и во время, близкое к [223] исчезновению дневного света, пришли в Чойнкор-чжалыйн кит. Здесь мы ночевали, а 2-го числа, принесши манцзу монастырю и поклонившись кумирням и бурханам, еще до наступления полудня вышли обратно в сторону Хласы. Следуя пять дней по прежде пройденной дороге, мы пришли и заночевали на берегу У-мурэни. На дороге опять проявлялось местное атмосферное влияние и, когда один из наших товарищей лишился возможности идти, мы взяли у некоего путника, прошедшего всего один день пути, лошадь, выдали плату, посадили и привезли (своего больного). Теперь Хласа находилась отсюда всего на расстоянии трех дней. Одновременно с сим нам сказали, что вниз по этой У-мурэни до Хласы ходят лодки и в ту же ночь мы поискали и нашли. Утром 7-го числа мы поручили одному из своих товарищей вести нашу клячу и идти сухим путем, а пятеро наняли лодку, с уплатою до Хласы около одного лана серебра, сели и поехали. Лодка эта такова: сшивают воедино четыре воловьих кожи; сгибают тонкие, тальниковые прутья и, сделав их на подобие ребер, покрывают сверху этою кожею. Такая лодка плывет, следуя водному течению; если она пойдет вбок, то ее направляют, упираясь деревянным шестом в землю; при движении вверх по реке, ее вытаскивают из воды и несут на плечах по земле. В полдень, вышедши на берег реки, мы сварили и напились чаю, а потом двинувшись снова, прибыли к Хласе в пору заката солнца. Вышедши из лодки, мы взвалили на плечи свои кое-какие вещи и пришли в байшин, который мы занимали в Хласе.

8-го числа, отправившись в Норбу-линка, я представился и засвидетельствовал почтение буряту Акбану. Еще до вышеописанного выхода своего из Хласы, я докладывал этому Акбан-сойбуну о возможности получить Аюкайн цэван от гэгэна. После нашего ухода он довел об этом до сведения гэгэна и они решили пожаловать этот «цэван» 15-го числа настоящей луны. Услыхав об этом, я пришел домой с радостью. [224]

9-го числа прибыл в Хласу и провел здесь день.

10-го числа отправились на поклонение в Брайбун-кит 86. Монастырь построен на склоне горы Гэпэль, в расстоянии приблизительно 12 верст к северо-западу от Хласы. Говорят, что в Тибетской стране монастырь этот в настоящую пору имеет самое большее число хувараков. Прибыв в кит, мы совершили поклонения в его кумирнях и хуралах и принесли манцзу. Здесь также имеются кумирни с золотыми крышами. Все постройки - каменные. Так называемый Цокчин-дуган представляет собою кумирню, в которой помещаются и служат хуралы все 10,000 хувараков этого монастыря. Далее в этом монастыре заключается четыре дацана: Гоман, Лосал-лин, Диян-дацан и Гакба-дацан. В каждом из них имеются свои кумирни и дуганы. В Гоман-дацане - 3500, в Лосал-лине - 5000 и в Диян-дацане - 1500, так проживает всего 10,000 хувараков. Далее в Гоман-дацане существует 16 отдельных общин; их называют «канцан». В одном из этих канцанов, именуемом «Хардун», проживает 1000 хувараков. В этом «Хардунском канцане» имеется девять «мицан’ов». Так называемый «мицан» также заключает в себе аймаки (отделения). Из числа тех 9-ти мицанов Чока мицан имеет 200 хувараков. Говорят, в этом Чока-мицане проживают родичи 4-х ойратов; в так называемом Чжорчад мицане - живут [225] люди, принадлежащие к убур-хошунам, а в Самло-канцане живут монголы халхаские. Канцаны и мицаны являются большими или малыми отделениями. Мы остановились в этом Чока-мицане. Эти отделения, соединившись вместе и составив 10,000 хувараков, (ежедневно) служат один хурул в Цокчин-дугане; когда разойдутся, то служат каждый в своем дацанском-хуруле; вышедши отсюда, служат каждый в своем канцане, когда же разойдется канцанский хурал, служат в своем мицане. Эти кит, дацан, канцан и мицан, каждый в отдельности имеют у себя земли; земли свои они сдают погодно простолюдинам и, взимая с них поземельную плату, содержатся ею; содержатся также приходом жертв и приношений от каждого отдельного аймака и хошуна. В трех дацанах служат цанит, в Гакба дацане служат Чжуд. В этот Гакба дацан приходят хувараки из трех вышеупомянутых дацанов и, проживая в нем, служат свои хуралы.

11-е число. - На средине горы, лежащей позади этого монастыря, находится маленький кит, именуемый Гэпилыйн-ритод. Намереваясь поклониться, мы, при восхождении на гору, поехали верхом на быках и, доехавши, поклонились. Располагается он кверху по горе на расстоянии, приблизительно, трех четырех верст. Сплошь скалы и каменистые горы. Здесь также находятся дворец далай ламы и другие отличные предметы чествования. Совершив поклонения и круговращения, мы при обратном нисхождении спустились пешком.

12-го, совершив поклонение перед Дамаойчжилем и поклонившись в кумирне брайбунского чойчжи, мы возвратились в Хласу.

13-е и 14-е числа прожили в Хласе.

15-го числа, когда далай-ламайн-гэгэн соизволил на пожалование посвящения, именуемого Аюкайн-цэван, то, во главе с держащим тибетское гражданское правление Дэму хутухту, сидели тибетские гэгэны, князья, духовные и светские, а равно [226] и монголы; всего сидело вас две, или три тысячи человек и все мы удостоились. Начиная с 16-го числа, когда гэгэн соизволил на пожалование луна Чжад-домба, мы, вместе с предстоящими гэгэну сойбунами, в числе 21-го человека, слушали 5 дней. Засим 22-го числа пришли в Хласу, провели здесь двое суток и 24-го числа вышедши пешком для совершения поклонений в монастыре Сэра, (наперед) зашли и поклонились в ритод, именуемый Па-бан-ка и отстоящий версты на три, или на четыре дальше Сэра’ского монастыря, а потом, возвратившись назад, пришли и ночевали в монастыре Сэра. Неподалеку от этого ритода Па-бан-ка находится большой плоский камень. Сказывают, что на нем разрезывают по частям трупы умерших и отдают их на съедение птицам.

25-го числа по утру мы принесли манцзу в этом монастыре. Здесь также находится много кумирен, дуганов и других предметов поклонения; по мере возможности мы совершили перед ними поклонения и обошли вокруг них. Этот Сэрайн кит располагается по склону горы, в расстоянии приблизительно шести, или семи верст к северу от Хласы. Это также значительный монастырь, заключающий в себе, говорят, 7000 хувараков; много священных кумиров и тоже великоименитый монастырь. В этом монастыре находится три дацана: Сэра-чжа-ба, Сэра-мад-ба и Гак-ба; в дацанах также существуют канцаны, но в канцанах мицанов, говорят, нет. Два дацана, говорят, служат цанит, а Гак-ба служит чжуд. Здесь также проживают монгольские хувараки 87. Ритоды, находящиеся по горам, лежащим к северу [227] от этого монастыря; суть: Па-бан-ка, Чуб-сан, Руб-кан, Пурбу-чжок, Гэ-чэн, Рака-брак и Брак-ри. Ритодами называются построенные в горах байшины, в которых сидят в созерцаниях великие ламы. Поэтому то и говорят, что монастырь Сэра изобилует ритодами, Брайбунский кит изобилует чойчжонами (тайноведцами) а Галдан кит изобилует ранчжунами (нерукотворенными вещами). Славнейшие и самые большие из всех монастырей, располагающихся поблизости этой У-мурэни, суть именно эти три: Сэ, Брай, Гэ, три великих монастыря; прибавляя к ним Даши-хлубо’ский монастырь, находящийся на р. Цзан-мурэни и говорят, что существует «четыре желтых больших монастыря». Монастырей принадлежащих к желтой вере хотя и много, но сказывают, что известные своею славою суть именно эти четыре.

Таким образом мы, шедшие издалека два престарелые странника, совершили добродетельное деяние, поклонившись, хотя бы в кратчайший момент лицезрения, гэгэнам двух [228] Цзу-Шакчжамуни, к которым стремились мы с страстным пожеланием, гэгэну Всеведующего далай ламы, трем великим монастырям и причисляющимся к ним большим и малым китам. За всем тем, так как для человеческого духа нет удовлетворения, то и мы, при рассказах о том, что в Даши-хлунбо’ском ките, на р. Цзан-мурэни, существует многославный лама, именуемый Паньчэнь-богдбон-гэгэн, опять таки решили пойти и поклониться ему. Прослышав, что дальше за ним, в стране величественных Сакъясцев, существует также некий чудодейственный лама, именуемый Сакъя-панчэнь, возжелали идти и туда. По таковой то причине, 25-го числа прибыв из Сэра’ского монастыря в Хласу и переночевав здесь, мы с 26-го числа искали способов для поездки в Цзан. Мне хотелось идти пешком, но следовавшие за мною сотоварищи, через чур сильно утомившиеся прежде, отказывались и говорили чтобы ехать на подводах. Разыскивая и спрашивая наемных подвод, мы не нашли их в течение трех, четырех суток, когда же мы доложили о таковых своих обстоятельствах Акбан-сойбуну, он сказал: «доложите в главное тибетское управление, дэба-шун, и оно выдаст вам приказ, по которому вы поедете на почтовых подводах». Засим, когда мы подали прошение в дэба-шун’ское управление, что бы нам, 4-м человекам, ехать на 6 лошадях для поклонения Паньчэнь-богдо, оно разрешило и выдало указ. Это не было сделано только для нас, но они имеют у себя в обычае выдавать подводы ламам и князьям, которые приезжают из дальних мест, приносят жертвы и подаяния и путешествуют побуждаемые добродетелью. Для нас они соизволили, вероятно, потому, что мы были люди дальней страны, из которой давно уже никто не приходил. Мы, хотя и не были такими большими ламами и князьями, но полагали, что это законная милость со стороны великой страны и с молитвою подготовляли свой отъезд. Сложив у людей остававшиеся после нас вещи, мы двое взяли с собою двух человек из числа [229] тех четырех, которые ездили вместе с нами на поклонение прежде. Четыре человека, сев на четырех лошадей, да на двух лошадей, которых вели в поводу, навьючив пищевые продукты, котел, ковш, подушки, постели и тому подобные мелочи, мы в полдень 4-го числа следующего месяца мыши выехали из Хласы. Проехав позади Бодалы и по передней стороне Брайбун-кита, мы направились вниз по течению У-мурэни и, следуя по большой дороге, ведущей в Даши хлунбо, ночевали в Донкор-цзоне.

5-го числа, двинувшись по утру, мы переправились через р. Янбачжан и, сменив подводы в Нье-тане, заночевали. Этот Нье-тан, говорят, представляет собою место, в котором жил и которое особенно любил Чжугийн гэгэн 88. Мы, остановившись в одном простом аиле, где сменяют подводы, сварили и попили чаю снаружи жилого помещения, а потом, пока привели почтовых лошадей, сбегали и поклонились в Даркийн сумэ и в кумирне Чжугийн-гэгэна. В «желтой» кумирне этого Чжугийн гэгэна находятся два субургана, желтый и белый: в желтом, говорят, находятся останки Чжугийн гэгэна, а в белом останки ламы, именуемого [230] Сакъяским Соднам-чжалцан 89. Мы также совершили перед ними поклонения. Река Янбачжан вытекает из У-мурэни в северо-западную сторону; вверх по этой реке находится много и простых поселений, и кумирен. Сев на верховых лошадей из Нье-тана, мы сменили их еще в урочище, именуемом Намо; двинувшись отсюда, опять взяли новых лошадей из так называемого Цзамьяна и ночевали в Цаба-нанг’е.

Отсюда, опять сев на верховых лошадей, мы выехали 6-го утром и, проехав по южной стороне монастыря, именуемого Чжан-чуб-лин, еще до наступления полудня прибыли в Чуши-цзон 90, располагающийся на северном берегу Цзан-мурэни. Напившись здесь чаю, да сменив лошадей, мы выехали и переправились через Цзан-мурэнь в деревянной лодке. На этой Цзан-мурэни находится железный мост: один конец его прикреплен железными цепями за скалу правого берега реки, а другой конец, - посреди воды Цзана воздвигнута каменная колонна, на подобие субургана, - за нее он и привязан. Мост этот, говорят, состарился и не исправлен; с одного конца до другого будет, по-видимому, саженей сто. У правого конца его находится маленький монастырь, построенный на боковине горы и именуемый Тантан чжалбойн гомба. Проехав через него, мы ночевали у северного подножия горы, называющейся Камбала.

7-го числа, двинувшись по утру, мы перевалили через Камбала и после полудня прибыли в Байдэ цзон, на берегу озера Яндак-цо. Этот Камбала дабан очень высокий перевал. Когда взойдешь на него, то со всех четырех сторон показываются горы; но они кажутся такими, как будто [231] маленькие дети, играючи, насыпали грудочками горы из песку. С него видны также две горы, покрытые вечным снегом: к юго-востоку Чжэма-гари и к северо-западу Эка-зади; виднеется и еще много прекрасных гор, но наш подводчик не знал их имен, не знали также двое наших спутников, будучи монголами по происхождению; назад - хорошо видна Цзан-мурэнь, вперед - Яндак-цо.

Это так называемое Яндак-цо представляет собою круглое озеро. По внешней стороне оно окружено горами; внутренняя поверхность имеет также красивые горы, речки, деревья и травы. Цвет воды его прекрасный, голубой. В ширину оно (водяное кольцо его), по-видимому, имеет около трех верст; если же обойти по внешнему берегу воды, то, говорят, составится пространство семи дней 91. При наименовании дневного [232] пространства, здесь не различают конного от пешего; потому, что пеший и конный человек движутся вместе. Местности изобилуют скалами и камнями, оттого для конного человека здесь не в обычае ездить рысью: наши настоящие подводчики идут вместе с нами пешком, да и мы сами инде идем пешком. При подъеме и спуске с перевалов сидеть на лошади не возможно, - очень обрывисто; а в некоторых местах, в тесных проходах между скалами и водою, на лошади ехать нельзя, - страшно.

Переночевав в этом городе, мы утром 8-го числа отправились на городских подводах по западному берегу Яндак-цо и около полудня прибыли в Нага-цзонон 92. Против этого города, среди озера Яндак, на южной стороне горы находится так называемый Дорчжи-пагмойн кит. Когда нам сказали, что в настоящую пору Дорчжи-пагмойн гэгэн не живет в своем монастыре, то мы и не пошли туда. Севши на лошадей из этого города, мы выехали в вечерний полдник и до наступления ночи ехали вверх по реке, текущей между горами, а засим прибыли на почтовую станцию Зара, [233] приблизительно когда ложились спать. Местность, по которой шли мы нынешним вечером - холодная и мы прибыли удрученные.

9-го числа, выступив по утру и перевалив через Цасутуйн котоль, мы сменили лошадей и напились чаю на почтовой станции Рилу. Опять поехали; приблизительно в сумерки проехали неподалеку от монастыря, именуемого Шачжагийн камба и, прибыв на станцию Губши, когда люди ложились уже спать, заночевали здесь.

Выехав отсюда по утру 10-го числа, мы в полдень прибыли в Чжан-цзэ цзон и в нем ночевали.

11-го числа, когда нам сказали, что Дорчжи пагмайн гэгэн находится в Нин-нин гомба, мы втроем, наняв три лошади, поехали к местонахождению его среди гор, в южную сторону, на расстояние приблизительно верст за 20 и поклонились ему. Монастырь его - небольшой этакой кит. Говорят, что этот, так называемый Дорчжи-пагмайн гэгэн есть также великий хубилган. Сам он - девица. Заплетает волосы вместе, в одну косу, и делает позади пучок; носит красное платье и оркимчжи и, по-видимому, имеет больше 30 лет от роду. Живет по правилам великих лам; кумиры, бурханы, кумирни и дворец также прекрасны. Сойбунами имеет престарелых лам. В летнее время он проживает в своем монастыре, находящемся в озере Ямдак-цо, а в зимнюю пору живет здесь 93. Поклонившись ему и [234] совершив поклонение в его монастырских кумирнях, мы в тот же день прибыли обратно в Цзан-цзэ цзон и заночевали.

12-го числа, в ожидании лошадей, мы пошли в цзон и осмотрели. Тибетская торговля здесь большая, а китайская - незначительна. Монастырей, кумирень и субурганов также много. По северным и южным горам опять таки видно много монастырей и кумирень, это тоже великоименитая местность. Ткани ручной работы ткутся многих сортов. Вообще тибетский простой народ сам ткет из овечьей шерсти ткани и главнейше сукно; производится это тканье по совершенно такому же способу, как наши калмыки ткут из овечьей, или верблюжьей шерсти тесьмы для обвязывания юрты. Сегодня мы прождали до полудня и тем не менее больше трех лошадей не пришло; поэтому, одну из трех пришедших лошадей определив под верх, мы на две лошади, сверх вьюков, повьючили еще седла трех человек. В полдень выступили (при чем) три сотоварища мои пошли пешком. Переменив почтовых лошадей на одном орто, мы на второй почтовой станции заночевали. Так как в Чжан-цзэ цзоне не достало трех почтовых лошадей, то мы должны были ехать на трех лошадях до следующего цзона; на одну лошадь мы по переменку садились верхом, две лошади были вьючные, а три человека шли пешком. [235]

13-го числа опять ехали на подводах в три лошади; в этот день брали подводы с 6 почтовых станций и на одном орто ночевали.

14-го числа выступили утром и когда солнце поднялось высоко, прибыли в Панам цзон. Из этого цзона мы двое отправились вперед, имея опять трех лошадей, при одном проводнике и (в том числе) одну лошадь вьючную. Проехав верхом 5 почтовых станков, мы двигались эту ночь сполна и, в пору наибольшего мрака, перед рассветом, прибыли в Даши-хлунбо. Так как подводных лошадей для двух человек недоставало, то, мы приказали им приезжать, когда (подводы) будут готовы и уехали, оставив их в Панам-цзоне. После нашего отъезда им дали лошадей, а потому эти два человека прибыли на другой день после нас, 15-го числа. От Хласы до Даши-хлунбо по этой нашей дороге будет, кажется, верст около четырех сот.

Засим в тот же день мы принесли манцзу соборной кумирне этого монастыря. Нам сказали, что Баньчэнь-богдойн-гэгэн сидит и упражняется в цаме; слышно, что теперь через трое, или четверо суток он разрешит свой цам. Этот, так называемый «цам» был не тот цам, на который смотрят, но цам, при котором, сидит он, непоказываясь никому, в особом байшине и упражняется в чтении. Говорят, что помимо человека, который носит ему чай и кушанье, никому другому входить к нему не полагается. Сказывают, что в таком цаме он сидит вот уже два месяца. Таким образом мы оставались, совершая поклонения и круговращения в монастыре и кумирнях.

Этот Даши-хлунбоский кит представляет собою монастырь, построенный на солнечной стороне горы на правом берегу р. Цзан-мурэни. Тоже большой и красивый кит. В окружности он, кажется, больше двух верст. Здесь находится 13 кумирень с золотыми кровлями и проживает, говорят, шесть, или семь тысяч хувараков. В монастыре, [236] также точно, как и внутри кумирен находится много субурганов. Построен кит будучи обращен на полуденную сторону 94. В расстоянии приблизительно 3-х, 4-х верст к востоку от этого монастыря находится Шагэчжи цзон, - светский город, с куплею и продажею; в нем находятся суд и присутственные места; проживает также и китайский амбань. Байшин, в котором проживает амбань, представляет собою здание, окруженное большими стенами. В нем находятся еще и китайские войска. Говорят, что этот амбань и хласаский амбань охраняют войсками эти две нарочито важные местности и смотрят, как бы не пришли внешние, или внутренние [237] неприятельские войска. По восточной стороне этого цзона протекает в направлении к Цзан-мурэни река, носящая название Намчу. Истоки ее обращены в южную сторону. В этом монастыре имеется четыре дацана: Чжан-цзэ, Шар-цзэ, Чжа-ган и Гак-ба. В дацане Чжан-цзэ, в Хардунском канцане опять таки проживают все вместе монгольские ламы; мы, остановившись в Хардунском дацане, жили с монгольскими ламами.

18-го числа в этом монастыре под предлогом праздника служили великий хурул. Число это почитается праздником, потому что в этот день скончался Чжугыйн-гэгэн. Мы в этот день, поклонившись кумирням и субурганам, принесли жертвы и лампаду. В шести построенных вряд кумирнях, под золотыми крышами, находится по одному большому субургану. В первом субургане помещаются останки Гэндун-рубыйн гэгэна, построившего этот монастырь, а в остальных пяти субурганах помещаются, говорят, останки пяти старейших гэгэнов паньчэнь богдо. Между второю и третьею из этих шести кумирен находится лабран, в котором проживают Богдойн-гэгэны, в нем то и живет паньчэнь-богдойн-гэгэн.

После сего прослушав весть, что назавтра гэгэн разрешит свой цам, мы приготовились поклониться, но нам говорили, что в первый день представляться посторонним лицам не в обычае. Мы думали: если поклониться на поклонении первого дня, то это будет хорошею приметой и предзнаменованием, а потому, представившись шанцотбе паньчэня, я доложил ему, выяснив свои обстоятельства в таких словах: «я человек, который давно уже вышел с родины и принадлежу стране, из которой уже долгие годы никто не приходил. В настоящую пору этот гэгэн долго, в течение двух месяцев, просидел в цаме; если поклониться мне в первом, по разрешении цама, поклонении, то это будет хорошею приметою и предзнаменованием». - «Не оповещая кому-либо из посторонних, приходите», сказал он, «завтра, ко времени поклонения. [238] Это день не такой, в который можно бы было кланяться кому-либо помимо сойбунов, но я попробую доставить вам возможность поклониться после сойбунов».

Когда мы отправились 19-го числа, то там, снаружи (дворца) была уже масса ожидавших поклонников, и тибетцев, и монголов. Нас ввели во дворец и посадили. Засим после поклонения предстоящих сойбунов, дали поклониться и нам, а вслед за нами допустили поклониться также и всех тех, остававшихся за оградою тибетцев и монголов. Порядок представления и поклонения ему имеет внешние формы сходные с представлением у далай-ламайн-гэгэна. Предстоящих сойбунов бывает человек приблизительно сто. Мы, поднеся гусун-тук’ский мандал, чай и кушанье, сверх сего принесли еще вещей, приблизительно на сто лан серебра. После сего нас посадили против (гэгэна), пожаловали нам остатков чая и кушанья (гэгэна), а когда, для (образования) духовной связи, гэгэн пожаловал лун на два священных произведения: «Богдо гэгэнэй йороль» и «Дарьки», то мы восприняли его все, и сойбуны и поклонники, всего вообще человек 300, 400. Этот паньчэнь богдойн гэгэн имеет от роду 10 лет; зовут его, говорят, Гэлэк-намчжал; формы, в которых преподает он благословение поклонникам и жалует священное учение суть формы взрослых великих лам 95. Тотчас засим [239] наступило время обеда. Меня с товарищем посадили в отдельной комнате и удостоили кушанья; удостоились мы также и остатков от (собственной гэгэновской) чашки. Получилась милость в виде благословения, рилу, цзангя (священных снурочков для ношения на шее), плодов и пряженцев. Потом мы вышли и отправились на «круговращение».

20-го числа, когда, отправив человека в цзон, потребовали мы лошадей, нам отвечали, что завтра будут готовы. Мы в этот день сделали несколько визитов монастырским ламам и стали как бы знакомыми.

21-го, когда опять поклонились мы на поклонении у паньчэнь эрдэнийн гэгэна, нас посадили против, поставили перед нами плоды и пряженцы, а гэгэн пожаловал мне рилу, цзангя, хадак и маленький бурхан, именуемый Паньчэнь-дэдуйн чакца 96; товарищам моим также соизволил дать рилу, цзангя, [240] плодов и пряженцев. Вообще в Тибете вслед за далай-ламою он является старейшим ламою. Так как подводы сегодня не пришли, то мы опять продневали.

22-го числа - праздник. Когда по утру, поклонившись перед монастырскими предметами поклонения, мы воротились домой, пришли почтовые лошади и нас стали торопить ехать. И так, сегодня в полдень, на 6 лошадях выехали мы в направлении к Шачжагийн киту и ночевали в Нартан’ском монастыре. Этот кит представляет собою также древний монастырь. В окружности он хотя и не велик, приблизительно с версту, но кумирни в нем довольно обширные, - особливо велика типографская кумирня. В этом ките печатаются Ганьчжур и Даньчжур, и, говорят, имеется до 200 хувараков. Мы прибыли сюда около заката солнца, поклонились в кумирнях и ночевали в одном из стоящих на окраине байшинов.

Выехав по утру и дважды переночевав в дороге, мы 25-го числа прибыли в Шачжагийн кит. Местность на этом расстоянии изобилует горами и перевалами, страна холодная, аилей простолюдинов и маленьких монастырей - много. Мы не могли заехать ни в один из них.

Переночевав в этот день приезда, мы на другой день поклонились Шачжагийн гэгэну, поднеся ему также точно гусун-тук’ский мандал, чай и кушанье. Он является «черным ламою»: из волос делает пучок, заплетает в косу и свешивает ее; по верх безрукавой одежды красного цвета накидывает изрядное по величине оркимчжи и сидит на троне. Называют его Шачжа-паньчэнь. На вид ему около 50 лет, и говорят, что он также великий чудотворец лама 97. От него [241] мы также удостоились принять духовную связь и, получив его благословение и аршан, вышли и поклонились в монастыре и кумирнях. Здесь находится 4 или 5 кумирень с позлащенными крышами; кумирни большие, а хувараков, говорят, до 300 человек. Принеся манцзу хурулам, а равно жертвы и лампаду в кумирнях, мы провели здесь двое или трое суток, совершая поклонения и круговращения 98. Засим 29-го числа, когда прибыли почтовые лошади, мы снова поклонились Шачжагийн гэгэну, удостоились благословения и аршана, поручили его ведению свое настоящее и будущее спасение и в полдень поехали обратно из этой обители Шачжа. Проведя двое суток на прежде пройденном пути, мы к вечеру третьего дня приехали в Даши-хлунбо. Прибыв сюда, двое или трое суток дали покой своему телу, а когда потребовали засим подводных лошадей, то подвод не доставало; нам говорили: ныньче, завтра, и так лошади пришли лишь вечером 11-го числа вновь [242] наступившего месяца коровы. Тогда мы вместо того чтобы ехать ночью, переночевали здесь и утром 12-го числа выехали из Даши-хлунбо в направлении к Цзу. В дороге мы пробыли 10 суток и 22-го числа этого месяца коровы прибыли в Хласу.

Отдыхали два дня, а 25-го числа была «цзула»; - наступил день, в который вся масса благородных и простолюдинов зажигает множество лампад и молится. Этот день есть день, в который скончался Цзонкавайн гэгэн; поэтому все благородные и простолюдины прилежат к поклонениям и круговращениях. Зажигание снаружи, на зданиях, множества лампад также красиво так и у нас. Мы в этот день, поклонившись Цзу и бодаласким кумирам, отправились вдвоем пешком в Брайбун, поклонились и, переночевав там, на другой день возвратились. С этого дня я занемог, начался кашель и, пролежав четверо или пятеро суток, питаясь бульоном, я встал. После сего стало заметно, что при выходе на воздух мне делается хуже, поэтому, не уходя далеко, я оставался в Хласе.

Светские молодые люди этой тибетской страны, по китайскому обычаю, головные волосы, ростущие кверху заплетают в косу, а ростущие книзу подбривают ножом 99; женщины есть которые заплетают волосы в две косы, а есть и заплетающие на много косичек. Людей, носящих платье из китайской материи, мало и по большей части они одеваются в платье, делая его из сукна, которое ткут сами из овечьей шерсти. Фасон его: у шеи прямой и короткий воротник, с рукавами без обшлагов и с широким подолом. Разводят скот, главнейшие виды которого представляют яки и тибетские овцы. Ткут ткани, обработывают пашни, занимаются меною и торговлею, - [243] многими способами снискивают себе пропитание. Относительно лица, - большая часть людей имеют черные лица, а ламы и князья имеют лица белые и красивые. Суд у них строгий и жестокий. Народ, проживающий в Хласе, имеет отменный благородством нрав, а тибетцы и тангуты, приходящие из пограничных местностей, сердитые и свирепые люди. Войлочных юрт - нет, сплошь постоянные здания. Люди, кочующие со скотом, кочуют в тангутских черных палатках и движутся сообразно траве и воде для скота. Рогатый скот их составляют черные яки; овцы их имеют хвосты вроде козьих, головы - вроде русской овцы, и хотя имеют небольшой корпус, но шерсть хороша. Лошади по внешнему виду кажутся не красивыми; ослов множество; мулов мало; верблюдов нет вовсе. Что касается потребляемой ими пищи, то они усиленно употребляют чай и муку, а мяса расходуют мало. Едят также масло и сушеный творог. Вот какой это народ. Касательно находящихся в обращении у них денег можно сказать, что они по большей части берут китайское литое белое серебро и литое золото; но во внутреннем обращении есть еще у них и тибетская монета; на нее они в большинстве случаев и сговариваются. В двух рублевиках нашего русского царя один китайский лан серебра, а на один китайский лан серебра дают десять тибетских рамка; которые по монгольски зовут «чжосу»; по нашему, это монета, имеющая ценность приблизительно 20 копеек. Говорят, есть богатые люди, но по-видимому больше бедных и, кажется, они гораздо беднее деньгами чем низовые монголы. Сами тибетцы - люди отличающиеся своим благоговением. Из числа богомольцев есть много, которые, совершая круговращения и поклонения, ходят весь свой век пешком, без пищи и добывая себе пропитание выпрашиванием подаяний. Подражая стране и мы мало мальски стали совершать круговращения и поклоны.

Засим, хотя и было у нас желание возвращаться на родину, но, за неимением спутников, которые пошли бы в [244] зимнюю пору, мы осели здесь для зимовки. В следующем месяце барса, со 2-го числа по 8-е, мы ввели в свой байшин одного монгольского ламу и заставили его читать ном. Далее, 9-го отправились в Брайбун кит и когда некий лама соизволил там на священное учение, мы оба вместе просидели с 10-го числа до 15-го; с окончанием чтений 16-го числа, мы 17-го пришли обратно в Хласу.

Раньше, еще прежде поездки в Даши-хлунбо, я докладывал гэгэновскому шанцзотбе, что я намерен возвратиться, подняв с собою из гэгэновских казнохранилищ священные книги, именуемые «Ганьчжур», так как это необходимое имущество для блага моей родной страны и многих одушевленных существ; он тогда отвечал мне: «пока вы съездите, я поищу удобного случая». Теперь, когда я представился и спросил, он сказал: «мы определили пожаловать вам». 19-го числа спутник мой Дорчжи заболел и пролежал не вставая два дня и две ночи; к счастию оздоровел. До окончания этого месяца мы никуда не ходили.

В этой Хласе даже и в зимнее время не бывает особенно холодно; но в домах у них печей не делается, а потому нам, без печки, в каменном байшине, было холодно и не способно для организма. На вершинах гор выпадает снег, а внизу, в долинах, много не падает, изредка выпадет маленький снежок и до полудня растаявает. Речная вода у берегов немного застывает, а посредине не замерзает вовсе.

Засим в первых числах месяца зайца (около 6 Января 1893 г.), мы начали подыскивать случай воротиться на родину и когда, полагая, что, вероятно, найдутся сотоварищи, которые пойдут в «низовье», стали расспрашивать, то услыхали известие, есть люди, которые хотят идти в первых числах месяца дракона.

Начиная с первых чисел этого последнего зимнего месяца зайца, подготовляя способы возвращения, я по поводу получения ганьчжура, который решено было пожаловать нам из [245] гэгэновского казначейства, представился гэгэновскому шанцзотбе и Акбан-сойбуну и доложив им о том, что есть люди, которые хотят идти через месяц, равно как и о своем намерении возвратиться, сопутствуя им, просил их немедленно пожаловать (нам ганьчжур). Узнав о нашем положении, они около 10-х чисел этой луны (около 15 Января 1893 г.), пожаловали вам из гэгэновской библиотеки 103 тома священных книг «Ганьчжура». Поднеся 200 лан серебра, я пригласил 17 человек, чтобы перенести пешком эти книги из бодалаской библиотеки до Хласы и каждому человеку выдал по одной тибетской монете. Засим наступила работа завязывать и зашивать эти книги в кожу, были еще и другие кое-какие маленькие вьюки и, пока подготовляли мы подводы, провьянт и спутников, с которыми надлежало идти до цайдамских монголов, эта луна окончилась и наступил белый месяц года змеи. Так как, первого числа этой первой луны наступал новый год, то обычай устраивать большое торжество был одинаков для китайцев, тибетцев и монголов. В этот день простой народ укрепляет древесные ветки на своих байшинах и привязывает к ним множество дарцоков чтобы развевались; приготовив, по мере возможности, в своих домах кушанья, родственники и свойственники посылают их в домы один к другому; кто пообразованнее, дает своим старшим белый хадак; ученики подносят таковые своим ламам-учителям. Поклонников в этот день является очень много и недостает свободного места. Мы в это утро (5-го Февраля 1893 г.) встали в конце наибольшей темноты ночи, перед рассветом и отправились к Цзу с намерением поклониться; но свободного места не оказывалось и мы, до восхождения солнца не будучи в силах дождаться чего-либо, по восходе солнца отправились и поклонились в кумирне Малого Цзу. Возвратившись назад, опять не могли дождаться свободного места и таким порядком, толкаясь по примеру других, мы едва едва несколько ранее полудня вошли в кумирню [246] и поклонились Большому Цзу. Пришедши оттуда, мы напились чаю и поклонились в кумирнях; отсюда поклонились кумирням и субурганам бодала’ским, далее, засвидетельствовав почтение и поднеся хадак Акбан-сойбуну, мы пришли домой.

2-го числа в Хласу обыкновенно собираются хувараки из трех больших китов: Брайбуна, Сэры и Галдана, а равно из малых кйтов, располагающихся по У-мурэни, и в этом месяце служат цзуский большой «Йоролийн хурул»; поэтому они и пришли 2-го числа (6-го Февраля). Начиная с 3-го числа, они отправляют свои хурулы в кумирне Большого Цзу. В период йороля, когда собираются хувараки, местные жители освобождают и отдают им свои байшины. Мы, будучи людьми из дальней стороны, оставались жить в своем байшине. Так как у нас не вышло согласия относительно подвод, то мы не могли выехать вместе с путниками, отправлявшимися в первых числах этой луны. За сим во время этого «йоролийн-хурула» мы прожили в некоторые дни совершая поклонения, в некоторые дни служа в хуралах, а в некоторые дни разыскивая подводы и делая приготовления к отъезду. Хувараков, пришедших на время этого хурула, было, говорят, 25 тысяч человек, а в иные годы бывает, говорят, и того больше. Далай-ламайн-гэгэн не приезжал, а в некоторые годы он, говорят, и приезжает.

После сего мы 5-го числа (9-го Февраля) отправились на поклонение нового года в Бодалу и поклонились далай-ламайн-гэгэну. Пришедши оттуда, мы определили способ возвращения на родину и работы стало отменно много. Так как в этой цзу’ской стране нет верблюдов и помимо езды на бычьих подводах другого способа передвижения не имеется, то мы и сговорились повьючить до Накчу за плату быков, установив цену по одному лану серебра за каждого быка. В спутники мы взяли трех монголов, которые намеревались возвращаться из Тибета. Они должны были ехать на нашем провьянте и [247] подводах, другой награды не получали, и обязаны были исполнять все наши работы. После этого мы впятером в своей палатке, так как до Цайдама было необходимо иметь много муки, чаю и мяса для пищи, вьюков было много, да сверх того для каждого человека нужна была подвода, наняли около 30 быков. Первые вьюки отправили 19-го числа (22 Февраля), а последние 27-го (2-го марта), засим 28-го числа (3-го марта) я представился и поклонился гэгэну, причем удостоился получить освященной воды, благословение, кумир будды Шачжамуни, священную книгу в одном томе и проч. Далее я представился и поклонился Дэму хутухту; он пожаловал мне одного бурхана, благословение и рилу. Засвидетельствовав еще почтение Акбан-сойбуну, я пришел в Хласу и ночевал здесь.

Выступив из Хласы 29-го числа (4-го марта) мы, следуя прежде пройденным путем, прибыли в Накчу 15-го числа среднего весеннего месяца змеи (19 марта). Здесь, так как выступившие вперед путники уже отправились, мы оставались два месяца, поджидая людей, долженствующих догнать нас. Проживая таким образом, мы купили здесь более тридцати быков, по шести лан серебром за каждого, чтобы доехать на них отсюда до Цайдама. Засим, когда собралось двенадцать огней, мы кочевали из Накчу 15-го числа первого летнего месяца овцы (18-го мая) и проведя два с половиною месяца до урочища Тулай, на границах Цайдама, в движении и дневках, 28-го числа последнего летнего месяца курицы (29-го июля) остановились в Хойту-тулай’е. В этой цайдамской области мы прожили больше месяца и двинувшись в первых числах среднего осеннего месяца свиньи (около 1-го сентября) 30-го числа той же луны (28-го сентября) прибыли в Гумбум. Пробыв в нем два месяца, мы выступили 3-го числа среднего зимнего месяца барса (29-30 ноября), проведя в дороге более двух месяцев до китайского Пекина и, достигнув до него 10-го числа белой луны следующего года лошади, прожили в Пекине почти месяц. [248]

Этот Пекин, столица китайского богдохана, окружен стенами в три ряда. Наружная, белая стена его имеет, говорят, 20 верст в окружности; за нею желтая стена, говорят, тянется в каждой из своих четырех сторон на две версты; далее, внутри серой стены, находится дворец богдо-хана. Мы не входили за эту серую стену. Поклонялись мы Цзандан-цзу, Цаган-субургану, в Юн-хо-гуне, Сун-чжу-сы, Шара-сумэ, во дворце далай-ламы, во дворце паньчэнь-богдо - Субургану паньчэня Балдан-иши и прочим многочисленным предметам поклонения. В ту пору обыкновенно заведывающий печатью богдоханского духовного правления, Чжанчжа гэгэн скончался и вместо него заведывал печатью Туган гэгэн; мы поклонились ему. После сего хотели мы попробовать сходить и поклониться в У-тай; но когда спросили, то нам отвечали, что это пространство восьмидневного пути. Туда и сюда - 16 суток; да там пробыть пять, шесть суток; пока будешь ходить туда и сюда, разыскивая подводы, еще пройдет четверо, пятеро суток; таким образом слагая все вместе, насчитывалась поездка приблизительно больше месяца и мы не могли ехать. В этом Пекине находятся представительные учреждения более чем от десяти ханов; каждое из них проживает на своем собственном месте. Кажется, впрочем, что все находящееся в Пекине уже подробно описано. Для помещения нам давал байшин от одной китайской лавке бурят Гомбоев. Лавка эта находится в Ли-гуане.

Засим 3-го числа среднего весеннего месяца выехав из Пекина и прибыв в город Тун-чжоу, мы сели в деревянную лодку и по реке прибыли в город Тяньцзин. Девять суток ждали парохода, а потом сели на пароход и, плывя по морю, прибыли в город Шанхай. Продневав трое суток, опять сели на пароход и 25-го числа среднего весеннего месяца змеи прибыли в китайский город, именуемый Хань-коу. Здесь в ожидании русского парохода мы оставались два месяца. Севши на первый пришедший пароход «Саратов», мы выехали [249] 26-го числа первого летнего месяца овцы и больше месяца плыли по водам внешнего моря. По дороге останавливались в следующих пяти местах: Сингапоре, Коломбо, Периме, Суэце и Порт-саиде, а столицу турецкого султана, Константинополь, прошли без остановки и 29-го числа среднего летнего месяца обезьяны прибыли в город Одессу, принадлежащий уже русскому царю.

По прибытии, сошедши с парохода, мы остановились в гостиннице, которая называлась «Крымской». В сознании, что мы прибыли на границы земель своего царя, мы чувствовали большую радость; но, так называемая таможня - жестокая штука: она не выдавала нам привезенные нами вещи. Изыскивая средства получить эти вещи, мы испытали много мучений; за всем тем, делать нечего, - когда сказали нам: «вы должны уплатить около шестисот рублей серебром пошлины», волей неволей, сверх денег, определенных на содержание, мы продали кое что из привезенных вещей и, дополнив недостающее, отдали. Когда, после долгого пути, последовало еще ограничение в содержании, то мы помучились очень сильно. Будучи задержаны одесскою таможнею, мы, пока отдали сполна деньги, провели семь суток. 5-го числа месяца курицы мы пришли сюда, взяли вещи и сдали их в транспортную контору с тем, чтобы она доставила их водою до города Царицына, а мы получили бы свои вещи, уплатив фрахт в Царицыне.

После сего, так как обоим нам надоело продолжительное движение по морским водам, а с другой стороны шел уже 4-й год по выезде нашем с родины, мы при воспоминании о своих кочевьях, хотели ехать из Одессы до Царицына по железной дороге, чтобы приехать хотя бы одним днем раньше. Но, так как хотелось, не сбылось, а, - нечего делать, - хотя и долго, нужно было ехать по деньгам. Сели на пароход и, следуя по Черному морю, приехали через Ростов. Здесь мы сели на донской речной пароход и, прибыв 14-го вечером в Калач, провели здесь ночь. Тут [250] встретились мы с четырьмя человеками, прибывшими к нам на встречу и впервые услыхали от них вести о родных кочевьях. По дороге из Одессы мы дали телеграмму и, получив эту телеграмму, они выехали нас встретить.

На другой день, 15-го числа, сели в вагон и, прибыв в Царицын, встретились и поздоровались с земляками, во главе которых был нойон. Сели на пароход этого дня и, проехав через Сарепту, приехали в Солянку, в поместье нойона, где и заночевали. Когда собрался сюда народ из кочевьев, я поздоровался и отпустил его обратно. В ожидании вещей, которые сдали мы в Одессе, я отправился в Царицын и пока дождался этой своей посылки, да прибыл в свой хурул, прошло 15 суток. Засим 1-го числа следующего месяца я возвратился в свой Дунду-хурул, служащий моим местопребыванием.

У нас было намерение, обоим, при взаимной помощи, составить описание обстоятельств, при которых совершилось наше путешествие от выхода из кочевьев в 1891 году, до возвращения в 1894 году, дабы распространить это описание в массе и оно явилось бы на помощь, если появятся люди, желающие опять идти. В период выполнения этого намерения, ходивший вместе со мною, единственный спутник мой, через пять месяцев по возвращении, заболел кашлем, а через три месяца умер. После сего я, имея в виду, что для поездки моей нет свидетелей и что у некоторых, пожалуй, возродится сомнение, порешил просто оставить свое писание. Но при таком моем положении, меня просил писать нойон Цэрэн-давид; сверх того, при начальном выезде моем из кочевьев, он пожаловал меня, изобильно внеся свое вспомоществование и поддержку; памятуя это благодеяние, я, чтобы не нарушить его слова, и составил эту маленькую книжку.

Причина, по которой я описывал в подробностях (свой путь) отсюда по Тибетской стране до Хласы: - писал, я по мере возможности, с намерением доставить пользу людям, [251] имеющим отправиться впоследствии. Обратный путь я не описывал подробно, потому что всякий человек, после того как смог дойти, не будет иметь трудности в возможности возвратиться назад; оттого и не делал я заметок как следует. Вот по каким причинам написал я таким образом. Если при этом я что либо сказал лишнее, убавил, или ошибся, все, кто прочтет, простите! От роду мне больше 50 лет, физически - у меня болит спина, душа у меня много страдает; а потому, весьма возможно, что есть что либо лишнее, недостающее, или ошибочное.

И так, кто прочтет эту маленькую книжку, или даст прочитать человеку, желающему с нею ознакомиться, да водворится в том душевное благоговение! Да появится много путешественников в Цзу, и да составляются мало по малу с большими подробностями и совершенством описания Цзуского пути! Далее, если кто, благочестивый человек, вознамерится отправиться на поклонение в Цзу, то я согласен провести его туда и обратно, являясь его руководителем. Если такие люди будут ходить туда и сюда, и взаимное движение увеличится, то это будет полезно для человечества. Да исполнится и это (мое желание)!

Да низойдет спасение будды, да утвердятся стопы нашего августейшего Императора, да наслаждаются все одушевленные существа спокойствием и да возродятся дух добродетели!

Сказание это окончено 17-го числа месяца мыши 1896 года огня и обезьяны.

Путешественник База Монкочжуев.

Текст воспроизведен по изданию: Сказание о хождении в Тибетскую страну Мало-Дорботского База-Бакши. СПб. 1897

© текст - Позднеев А. 1897
© сетевая версия - Strori. 2022
© OCR - Иванов А. 2021
© дизайн - Войтехович А. 2001