Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ИЗМЕНЕННЫЙ И ЗАНОВО УТВЕРЖДЕННЫЙ КОДЕКС ДЕВИЗА ЦАРСТВОВАНИЯ НЕБЕСНОЕ ПРОЦВЕТАНИЕ (1149-1169)

Книга 1. Исследование

ПРЕДИСЛОВИЕ

Издатель данного памятника-тангутского «Измененного и заново утвержденного кодекса [девиза царствования] Небесное процветание (1149-1169)»-считает, что тот отрадный факт, что он может представить на суд читателя первый перевод его, целиком связан с успехами тангутоведения за последние тридцать с лишним лет. Выход в свет капитального труда лауреата Ленинской премии проф. Н. А. Невского «Тангутская филология» (1960 г.) дал новый и мощный толчок тем разрозненным исследованиям, которые велись до того времени в Японии (Нисида Тацуо) и Советском Союзе (З. И. Горбачева, Е. И. Кычанов). Под непосредственным воздействием публикации трудов Н. А. Невского в 1962 г. работы по тангутоведению были возобновлены в Китае 1, где они еще в 20-30-х годах активно велись и ныне здравствующим профессором Ван Цзинжу. Результатом работы трех последних десятилетий явились не только три реконструкции фонетики тангутского языка (Нисида Тацуо, М. В. Софронов-на первом этапе работы М. В. Софронова вся дешифровка тангутских источников реконструкции была проделана Е. И. Кычановым,-Бай Бинь, Ши Цзиньбо, Хуан Чжэнхуа), существенные успехи в освоении его грамматики (Нисида Тацуо, М. В. Софронов, К. Б. Кепинг), уяснение сущности системы «загадочного» тангутского письма (Нисида Тацуо, Е. И. Кычанов, М. В. Софронов, Э. Д. Гринстед, Гон Хуанчерн (Гун Хуачэн), Ли Фаньвэнь, Лук Квантен), написание историй тангутского государства Си Ся с частичным привлечением материалов тангутских источников (Е. И. Кычанов, Р. Даннел, У Тяньчи, Чжун Кань, У Фэньюнь, Ли Фаньвэнь, Линь Люйчжи), завершение инвентаризации тангутской коллекции Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР (Е. И. Кычанов, А. П. Терентьев-Катанский, К. Б. Кепинг) и коллекции Британского музея (Э. Д. Гринстед), издание или подготовка к изданию ряда памятников тангутской письменности (Нисида Тацуо. Э. Д. Гринстед, К. Б. Кепинг, В. С. Колоколов, Е. И. Кычанов, А. П. Терентьев-Катанский), но и то важное обстоятельство, что совместными усилиями всего небольшого [9] международного сообщества тангутоведов был накоплен такой запас дешифрованной тангутской лексики, который позволил сделать качественный скачок в работе с тангутскими текстами-переход от прочтения отдельных отрывков или частей тангутского текста к его сплошному прочтению даже в тех случаях, когда этот текст оригинальный, т. е. не переведен с китайского или тибетского языков, и перевод должен делаться без сопоставления малоизвестного (тангутского) текста с известным (китайским или тибетским) текстом.

Большим вкладом в тангутоведение стали раскопки могил тангутских императоров и исследование китайскими тангутоведами сохранившихся фрагментов текстов надгробий. Это позволило выявить ранее неизвестные специфические (по сравнению с титулами китайских императоров) титулы императоров Си Ся 2.

В настоящее время задача, безусловно, состоит в том, чтобы опубликовать и, таким образом, сделать достоянием для всех желающих работать в тангутоведении как можно больше тангутских текстов. Ленинградские тангутоведы, располагающие этими текстами, как раз и прилагают все усилия для работы именно в этом направлении, исследуя издаваемые тексты в зависимости от их личных научных интересов и квалификации.

«Измененный и заново утвержденный кодекс [девиза царствования] Небесное процветание» занимает особое место среди памятников тангутской письменности. Это не только один из ранних и довольно полно сохранившихся памятников дальневосточного и средневекового права вообще, а такие памятники немногочисленны, но и одновременно важный и, возможно, пока единственный источник расширения знаний о многих сторонах жизни тангутского общества и государства. Прочтение кодекса позволило составить словарь социальных и юридических терминов тангутского языка.

Издатель памятника, начав свою работу в конце 60-х годов, минимум трижды переводил его от начала и до конца, прежде чем решился представить свой перевод на суд читателя. В том, что памятник верно прочитан в целом, нас убеждает то, что нам удалось установить сходство всех основных норм тангутского права с соответствующими китайскими. Начиная работу, издатель надеялся найти в кодексе Си Ся нечто более оригинальное-«свое» право, связанное с давними обычаями, регламентацией кочевого быта и т. п. За исключением отдельных частностей, этим надеждам не дано было осуществиться. Но и то, что получено из кодекса, сторицей воздает за затраченный труд. Надеемся, что коллеги и читатель смогут лично убедиться в этом. [10]

Переводчик допускает, что в переводе могут быть неточности или прямые ошибки, связанные с нашим общим недостаточным на сегодняшний день знанием языка (знание не всех, особенно специально терминологических значений знаков, наличие, пусть и крайне незначительное, знаков, значение которых нам пока неизвестно, незнание отдельных особенностей грамматики языка) и предмета. Но спрашивается: где и когда такие памятники, памятники не только такого объема, но и содержания, были прочтены и переведены сразу без неточностей и ошибок? Без их дальнейшего и тщательного исследования не только другими специалистами, но и учеными не одного поколения? Такова судьба первых переводов и исследований-их начинают исправлять и дополнять 3. Но, не сделав первого шага, нельзя отправиться в путь!

Поэтому, давая «Измененному и заново утвержденному кодексу» путевку в жизнь более чем через семьсот лет после первого его опубликования, представляя свой труд на суд коллег и читателей, издатель вправе рассчитывать на понимание тех трудностей, которые стояли на его пути (некоторые из них он, возможно, и не смог преодолеть), и с готовностью ожидает критических замечаний, за которые заранее благодарен. [11]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«ИЗМЕНЕННЫЙ И ЗАНОВО УТВЕРЖДЕННЫЙ КОДЕКС [ДЕВИЗА ЦАРСТВОВАНИЯ] НЕБЕСНОЕ ПРОЦВЕТАНИЕ (1149-1169)»-ПАМЯТНИК ТАНГУТСКОГО ПРАВА

1. Памятники тангутского законодательства. Краткое описание

Памятники тангутского законодательства, несомненно, относятся к числу текстов, которые заслуживают первоочередной публикации и исследования. Они-важнейший первоисточник информации о тангутском обществе и государстве и вместе с тем принадлежат тому времени, от которого до наших дней дошло не столь уж много памятников права. Поэтому не случайно они почти сразу же обратили на себя внимание тех ученых, которые занимались разбором и каталогизацией тангутских рукописей и ксилографов. Первые упоминания о них мы находим в «Списке работ Си Ся в Азиатском музее Академии наук», составление которого относится ко второй половине 20-х годов 4. В наши дни, когда светская часть тангутской коллекции в целом разобрана и полностью описана, мы можем выделить четыре сочинения тангутского фонда ЛО ИВ АН, относящихся к рубрике «Памятники тангутского законодательства». Это «Измененный и заново утвержденный кодекс [девиза царствования] Небесное процветание [1149-1169]», «Новые законы», «Яшмовое зеркало командования войсками [девиза царствования] Чжэнь-гуань (1101-1113)» и текст без названия, отражающий материалы тех же лет царствования «Небесное процветание», который мы первоначально ошибочно принимали за историческую хронику 5. Первое место среди этих памятников и по значению, и по объему принадлежит «Измененному и заново утвержденному кодексу». Сводный текст его и представлен нами читателю в данной публикации. [12]

«Измененный и заново утвержденный кодекс» сохранился в нескольких десятках фрагментов, первоначально разбросанных по всей коллекции и потому заинвентаризированных под самыми различными номерами. Думается, что виной тому в немалой степени явилась известная, но извинительная по незнанию языка и предмета неаккуратность тех людей, которые раскапывали субурган, а затем сортировали и упаковывали для отправки в Петербург найденные печатные книги и рукописи. Не исключено, что и в самом субургане книги были свалены в беспорядке. Дневник П. К. Козлова, который он вел во время раскопок, позволяет предполагать это, как и то, что П. К. Козлов не следил постоянно за ходом работ. Приведем соответствующую запись: «30 мая. Обойдя работавших монголов, я отправился к моим спутникам, которые исследовали один из самых крупных субурганов, отстоящих на запад от города в 200-х саженях. Исследование показало, что он богат бурханами и китайскими письменами (ни П. К. Козлов, ни его спутники не различали, естественно, тангутских и китайских текстов.-Е. К.), которых к 9 ч. утра столько нанесли на бивуак, что я тотчас же ушел к ним, сортируя, очищая от излишней пыли и приготовляя к упаковке. Подобно тому, как в субургане прошлогоднем, в этом были всевозможные книги, тетради, свитки, иконопись. Попался очень старинный мандал. Надо полагать, что крыша часовни обрушилась и повалила бурханов или же они с самого начала были так брошены, куда бросали и книги, и свитки, и иконопись» 6. Данная запись, произведенная на месте раскопок в Хара-Хото, действительно позволяет предполагать, что книги и рукописи с самого начала еще тангутами могли быть свалены в беспорядке, а дальнейшие, неизбежно неквалифицированные раскопки, разбор и перемещения лишь увеличили путаницу и хаос, разбросав в разные концы коллекции и без того ветхие и рассыпавшиеся на части книги. Но справедливости ради следует упомянуть, что много лет спустя, возможно под влиянием осознания факта научной значимости коллекции, П. К. Козлов писал: «Открыли знаменитый субурган. Он оказался весь набитый сокровищами. Едва сняли его верхушку, как открылись книги, стоящие целыми сотнями на полках, в полном порядке в шелковых переплетах. Более 2000 книг нашли» 7. Поэтому сказать, где истина, если учесть, что П. К. Козлов, возможно, лично и не присутствовал при вскрытии субургана, трудно. Требовать от казаков, спутников П. К. Козлова, и рабочих-монголов научного ведения раскопок было, разумеется, невозможно. В силу всех этих обстоятельств многие книги и оказались разрозненными и [13] распавшимися на отдельные куски не только под губительным воздействием времени.

Фрагменты «Измененного и заново утвержденного кодекса» и разное время были выявлены и занесены в инвентарь Н. А. Невским, А. А. Драгуновым, З. И. Горбачевой, Е. И. Кычановым, А. П. Терентьевым-Катанским. Описание памятника опубликовано в 1963 г. 8, и повторять его подробно еще раз нет необходимости. Укажем только, что оно было сделано до реставрации книг. Ныне 150 с лишним фрагментов, в которых сохранился памятник, собраны по главам и сброшюрованы, правда не без ошибок, что выявило полное прочтение текста.

«Измененный и заново утвержденный кодекс»-ксилограф. Издание книг способом ксилографии имело ряд особенностей. Текст предварительно до вырезания на досках писался от руки. Переписчик при издании таких объемных памятников, как наш, был не один, поэтому почерк в разных главах кодекса неодинаков. С досок, которые тоже резали разные резчики, снимали оттиски на бумажные листы неодинаковых форматов. Представления о стандартизации и унификации восемь веков тому назад отличались от наших. Мы выделяем в публикуемом памятнике два типа оттисков, сделанных соответственно на листы большого и малого форматов. Эти книги и до реставрации отличались по размеру. Но было бы ошибкой думать, что перед нами разные издания. Часть текстов по главам сохранилась в двух и более разноформатных экземплярах. В книгах и большого и малого форматов представлены главы 2, 3, 5, 8 и 9. Прочие главы кодекса сохранились в книгах или большого, или малого формата. Детальное сличение одинаковых листов книги в разноформатных изданиях позволяет установить, что независимо от формата, т. е. величины листа книги, на который производился оттиск, он делался с одних и тех же досок. Размер текста, заключенного в рамки, и в книгах большого, и в книгах малого форматов одинаков, хотя и не абсолютно стандартен от главы к главе, что объяснимо индивидуальностью резчиков и теми небольшими отклонениями, которые происходили из-за размазывания рамки и незначительного смещения листа при снятии отпечатков. Кроме того, следует заметить, что на результатах обмера ксилографов всегда сказывается и брошюровка, ибо разная степень стяжения сложенного вдвое листа с оттиснутым на нем текстом слегка видоизменяет и расстояние от корешка страницы до ее края. Последнее обстоятельство и те производственные отклонения, о которых мы уже говорили ранее, затрудняют и точное определение размеров текста на доске для печати при отсутствии самой доски. По нашим подсчетам, средним стандартом для листа [14] (две страницы) «Измененного и заново утвержденного кодекса» был формат по рамке 30,6*21,8 см. Приведем некоторые данные обмеров размера текста одних и тех же страниц (половина листа) в книгах большого и малого форматов (Б-большой формат, М-малый):

Лист

Б

М

Глава 2



15а

15,3*22,2
15,2*22,4
15,1*21,6

15,3*22,2
15,1*22,2
15,0*21,7

Глава 3

20а
20б
30а
30б

15,3*21,8
15,0*21,8
15,6*21,8
15,4*21,8

15,5*21,8
15,4*21,8
15,7*21,8
15,5*21,9

Глава 5



15,4*21,7
15,5*21,8
15,3*21,4

15,3*21,8
15,5*21,8
15,2*21,4

Глава 8


11б

15,5*21,3
15,3*21,4

15,3*21,3
15.3*21,5

Глава 9

12б
20б

15,3*21,3
15,3*21,9

15,3*21,2
15,3*21,9

Приведенные данные позволяют утверждать совпадение размеров текста в книгах большого и малого форматов, т. е. мы можем считать, что эти книги отпечатаны с одних и тех же досок.

Размеры листов книги (формат бумаги) по каждому из инвентарных номеров указаны в упомянутом выше описании. Здесь тоже нет абсолютного единства. Для книг большого формата был характерен размер листа в среднем 19*30 см, для книг малого формата- 18*23 см, с незначительными отклонениями, вызванными даже неровной нарезкой листов.

Опубликованное ранее описание дает представление и о степени сохранности книг до реставрации.

Текст каждого листа был ограничен рамкой, двойной справа и слева, одинарной сверху и снизу. В «байкоу» (просвете между двумя половинами листа) всегда в верхней половине помещено краткое название памятника в четыре знака («Законы, [глава] 1» и т. д.), а в нижней-пагинация, как правило, по-китайски, хотя встречаются и тангутские цифры. Употребление китайской пагинации обычно считают подтверждением того, что доски резали китайские резчики, хотя у нас для данного памятника [15] никаких свидетельств этому нет. И краткое название памятника с указанием порядкового номера главы, и порядковый номер листа были отграничены короткими горизонтальными линиями, соединяющими внутренние рамки двух страниц текста одного листа, образующие просвет «байкоу». Текст в зависимости от содержания, о чем будет сказано далее, не занимает часто всей страницы от верхней рамки до нижней, и пустоты нередко заполнены узорами в виде цветов, ромбиков, крестиков из четырех трилистников или двулистников, кружков и т. п. По нашему мнению, данные узоры, возможно, были призваны не только украшать книгу, но и служить препятствием для приписок и припечаток в таком важном тексте, как свод законов.

Законы печатались на сероватой, возможно первоначально почти белой, прочной бумаге, достаточно пористой, чтобы хорошо впитывать тушь и давать четкие оттиски.

Каждая глава издавалась отдельной книгой, всего таких книг было 21: 20 глав собственно текста законов и книга с оглавлением-кратким указателем содержания каждой статьи, как это было и в китайских кодексах, например в кодексе династии Тан «Тан люй шу и». В «Измененном и заново утвержденном кодексе» было 1460 статей. Это устанавливается абсолютно надежно по сохранившимся текстам и оглавлению, где указано, опять же по китайскому образцу, число статей в каждой главе кодекса. Назвать точный объем памятника в количестве страниц пока невозможно, но допустимо произвести предположительный подсчет его. Опираясь на сохранившуюся пагинацию, мы можем установить, что три главы-13, 17, 19-я- имели по 100 страниц и более, пять глав-5, 9, 11, 15, 20-я-по 90 страниц и более, три главы-3, 4 и 10-я-по 80 страниц и более, две главы-6 и 12-я- по 70 страниц и более, прочие (исключая ввиду отсутствия главы 14 и 16)-по 60 страниц и более. Принимая во внимание, что при таком распределении объема текста кодекса по главам на одну главу в среднем должно было приходиться по 40 листов в пагинации оригинала, или по 80 наших страниц, мы приходим к выводу, что общий объем памятника был приблизительно около 1600 страниц, или 800 листов. При этом пагинация была не сплошной, а поглавной.

Составленный нами сводный текст кодекса без оглавления насчитывает 1266 страниц, т. е. памятник, насколько это нам удалось установить, сохранился на 78-80%. Глава 16 кодекса не сохранилась, от главы 14 остались лишь несколько листов.

Предлагаемый нами читателю сводный текст, как это уже очевидно, не является критическим текстом, восстановленным издателем с разных списков или изданий. Мы уже не раз подчеркивали, что имеем дело с фрагментами нескольких экземпляров оттисков, сделанных с одних и тех же досок, с аутентичным текстом. Наша задача состояла в том, чтобы свести эти [16] фрагменты воедино, собрать по возможности наиболее полный текст кодекса от начала до конца. Такая работа не была чисто механической. Даже распределение фрагментов и кусков текста по главам нередко оказывалось очень затруднительным. Внутри глав, там, где это позволяла пагинация, мы руководствовались ею; когда же таковая отсутствовала-то содержанием статей в сопоставлении его с тем порядком, который изложен в оглавлении. Все это, естественно, стало возможным только после перевода текста. При выборе листов для фотовоспроизведения листы, сохранившиеся в единственном экземпляре, естественно, фотографировались в том виде, как они есть, а из числа листов, имеющихся в двух, трех и более экземплярах, выбирались такие, текст которых наиболее разборчив. Время, а также пыль и вода, все-таки проникавшие в субурган, попортили текст, и без того иногда отпечатанный нечетко или с помарками. Тем не менее можно надеяться, что читатель получит достаточно хорошее воспроизведение, чтобы иметь возможность сравнить оригинальный текст с переводом. За исключением цветовых оттенков, фотокопии дают полное представление о ксилографической печати, о достоинствах и недостатках издания. Имеющиеся в тексте лакуны каждый раз специально оговорены в примечаниях.

О тираже издания «Измененного и заново утвержденного кодекса» мы никакими сведениями не располагаем.

Три следующих памятника не публикуются нами, но играют существенную вспомогательную роль при исследовании содержания кодекса, поэтому есть необходимость дать и о них некоторые пояснения.

«Новые законы» описаны достаточно подробно в том же каталоге «Тангутские рукописи и ксилографы» 9. Принятое в данном каталоге разделение памятника на «Новые законы» и «Новые законы года свиньи» ошибочно. Это один и тот же памятник, о чем подробнее будет сказано ниже. Все это рукописи с текстом, в дубликатах идентичным по содержанию. Поскольку «Новые законы»-это дополнения к «Измененному и заново утвержденному кодексу», главы в них маленькие по объему, а отсутствие глав 1, 10, 14, 18-20 не означает, что данные главы не сохранились до наших дней. Их просто не было с самого начала в связи с тем, что потребность сделать дополнения к соответствующим главам «Измененного и заново утвержденного кодекса» не возникала.

Описано в вышеупомянутом каталоге и «Яшмовое зеркало командования войсками [девиза царствования] Чжэнь-гуань (1101-1113)» 10. Подробная характеристика памятника [17] опубликована также и в нашей специальной статье о нем 11. Как и кодекс, «Яшмовое зеркало» издавалось ксилографически, тоже в книгах большого и малого форматов. Такое сходство обращает на себя внимание. Случайно ли оно, т. е. было ли оно вызвано употреблением листов бумаги разных размеров, и только, или не случайно, т. е. в самом факте печатания текста на больших или малых листах был какой-то смысл, мы не знаем и объяснить это явление пока не в состоянии. «Яшмовое зеркало» было опубликовано на пятьдесят с лишним лет раньше кодекса, и сходство типов публикации указывает на наличие в тангутском государстве определенной традиции в издании текстов законов.

Описание рукописи № 4189 также опубликовано 12. Уже упоминалось выше, что наличие последовательно перечисляемых дат девиза царствования Небесное процветание навело первоначально на мысль, что это какая-то хроника, погодные записи. Прочтение текста показало ошибочность такого предположения. Содержание книги имеет прямое отношение к издаваемому «Измененному и заново утвержденному кодексу», к истории появления на свет которого мы и перейдем.

2. История составления «Измененного и заново утвержденного кодекса» и имеющих к нему отношение памятников тангутского законодательства

Предки тангутов-дансяны, сведения о которых мы черпаем из китайских источников, по общему уверению последних, не имели законов, а в решении разных тяжб полагались на обычай. В сообщениях, относящихся к VI-VIII вв., говорится, что «в обычаях [своих тангуты] ставят превыше всего воинскую доблесть и не знают законов» 13. «По своим обычаям [они] очень почитают войну, не имеют законов, налогов и трудовых повинностей» 14; «уважают воинскую силу, не знают законов и указов» 15. Однако тангутские племена, как любой человеческий коллектив, не могли обойтись без мер принуждения в отношении лиц, нарушавших условия его существования. Без этого были [18] невозможны производство и распределение материальных благ, удовлетворение иных социальных нужд людей 16. Порядок поддерживался такими социальными нормами, как авторитет вождя-военачальника (источники единодушно говорят об уважении тангутами воинской доблести), религиозными запретами и общественным мнением, полагавшимся на обычаи, оставшиеся от предков. Ф. Энгельс писал: «В ней (в родовой организации.-Е. К.) не было никаких других средств принуждения, кроме общественного мнения» 17. Обычаи детально регламентировали поведение индивида. Для обычая была характерна высокая степень императивности его предписаний. Исследователи первобытно-общинного строя часто подчеркивают усвоение индивидуумом в первобытном обществе социальных норм вплоть до превращения их во внутреннюю потребность индивидуума 18.

Одной из форм принуждения в доклассовом обществе являлась кровная месть. «Чужой был враг, он не охранялся ни обычаем, ни религиозным запретом... Чужой охранялся лишь кровной местью членов его племени» 19. Месть была не только правом, но и обязанностью родственников и близких потерпевшего. Предки тангутов Си Ся не составляли в этом отношении исключения, тем более что ограбление соседа, угон его скота были в древнем тангутском обществе обычным явлением. Китайский источник сообщает об этом так: «Очень мстительны. Если кто не отомстил, то обязательно растреплет волосы на голове, вымажет грязью лицо, ходит босой и питается только овощами. Когда же обезглавит врага, то после этого вновь возвращается к обычному образу жизни» 20. По другим сведениям, мститель давал клятву: «Пока я не отомщу, я не буду есть хлеба, пусть мужчины и женщины [в моем роде] покроются паршой и облысеют, пусть подохнет скот, пусть змея заползет в мое жилище» 21. Если мститель сам не был в состоянии отомстить, он призывал на помощь сородичей, угощая их при этом мясом и вином. Когда долг мести был исполнен, отомстивший пил из чаши, сделанной из человеческого черепа, кровь курицы, свиньи или собаки, смешанную с вином. В случае ношения траура по погибшему родственнику мстящий временно не нападал на обидчика, но носил на одежде особый отличительный знак, [19] свидетельствующий о том, что на нем лежит обязанность кровной мести 22.

Кровная месть не применялась внутри племени или рода.. Ее место здесь занимало изгнание, избавляющее общество от опасного для нее лица. Было ли изгнание у древних тангутов-нам неизвестно. Как вид санкционированного кодексом наказания оно бытовало в современном древним тангутам танском Китае (VII-X вв.) 23.

Нет у нас сведений и об использовании среди тангутских племен принципа талиона-наказания, также возникшего в недрах доклассового общества и применявшегося первоначально прежде всего среди соплеменников. Суть его состояла в наказании виновного по правилу «око за око, зуб за зуб» или путем лишения его того органа, которым было совершено преступление.

Из мести и талиона развился институт композиции-уплаты выкупа за преступление, совершенное против личности. Институт композиции был известен тангутам в X-XI вв. В «Ляо ши» сообщается: «Подают жалобы чиновникам. Чиновник подбирает справедливого человека, умелого оратора, и просит его примирить враждующих. Чиновник узнает, кто прав, а кто виноват, и убийца платит выкуп в сумме 120 тысяч» 24. Сунский чиновник Цао Вэй (973-1030) докладывал, что тангуты, совершив убийство, откупаются от наказания скотом 25. Институт композиции нашел отражение и в исследуемом нами кодексе, о чем будет сказано ниже.

В конце X -начале XI в. у тангутских племен, как подчиненных Китаю, так и самостоятельных, господствовало еще обычное право. При возникновении конфликтов между тангутами, подчиненными Сун, китайские власти высылали на место чиновника «примирить их по их собственным законам и обычаям» 26.

Новый этап в истории тангутского права был связан со становлением тангутского государства. Тангутская родовая знать 27, [20] сформировавшаяся в господствующий класс тангутского общества, еще со второй половины IX в. была вовлечена в сферу китайской администрации, а значит, была хорошо знакома с китайским правом. За сто лет действительной и формальной службы китайским династиям правосознание верхушки тангутского общества, ее представления о том, каким должно быть право, а также и правовая психология части тангутских племен, уже несколько лет до этого подчиненных Китаю (так называемые «шу ху»), были ориентированы на китайское право. Борьба за независимость в конце X-начале XI в., реальные социальные отличия тангутов от китайцев, намеренное обращение к своим обычаям, стремление подчеркнуть свою самобытность в значительной мере воспрепятствовали некритической рецепции тангутами китайского права. Становление тангутского права в XI в. вследствие этого определялось двумя тенденциями: с одной стороны, принятием и приспособлением к своим нуждам норм китайского права, с другой-возведением в правовые нормы ряда обычаев тангутских племен.

Марксистская юридическая наука исходит из того, что до появления государства права не существовало. «После того, как возникло государство, весьма важным регулятором поведения людей стало право, т. е. правила поведения (нормы), исходящие от государства или в том или ином виде санкционированные им... Правовая норма-определенный масштаб, мера должного или возможного поведения, гарантированного государством» 28. Таким образом, тангутское право складывалось параллельно с формированием независимого тангутского государства. Можно только сожалеть, что об этом процессе мы имеем лишь отрывочные сведения из китайских источников. С 985 г. Тоба Цзицянь, основатель тангутской династии Нгвеми (Вэймин), начал создавать свой аппарат управления, что, очевидно, было связано и с зарождением тангутского права. Существование тангутской армии привело к разработке норм военного права, роль которого в жизни тангутского общества была немаловажной. В 1016 г. сын Цзицяня, Тоба Дэмин, ввел в действие свое уложение («дянь») 29, о содержании которого мы ничего не знаем.

Преемник Дэмина-Тоба Юаньхао в 1032 г. с целью окончательной ликвидации племенной раздробленности издал в стране строгие военные законы («бин фа») 30, остающиеся для нас также неизвестными. Военными законами («цзюнь фа») руководствовались в своей деятельности и первые киданьские императоры Ляо. В 939 г. император Тай-цзун действовал, «следуя [21] военным законам». В 945 г. был издан указ, предписывавший «наказывать по военным законам тех, кто повредит посевы зерновых» 31. Конкретное содержание военных законов киданей также неизвестно. Можно только предполагать, что законы 1016 и 1036 гг. имели своим источником как обычное право тангутских племен, так и китайское законодательство. В «Лунпин цзи» сообщается, что Юаньхао «знал китайский язык и всякий раз в ходе ведения дел постоянно обращался к книгам с текстами законов ("люй фа шу")» 32. И в «Ляо ши» подчеркивается, что Юаньхао «знал законы» («фа люй тун») 33.

По-видимому, тангутские законы совершенствовались в период с 1033 по 1039 г., во время реформ Юаньхао, когда в основном окончательно сформировался административный аппарат Си Ся. В императорском титуле, принятом в 1038 г., Юаньхао именуется «учредителем законов и создателем церемониала» 34. Это тем более вероятно, что, по мнению такого авторитета в области средневекового дальневосточного права, как К. Бюнгер, рецепция китайского права странами Дальнего Востока всегда осуществлялась путем проведения реформ и заимствования кодекса 35. 13 числе законодательных актов, изданных Юаньхао, следует упомянуть «туфа лин», «предписание о [ношении прически] туфа» 36. Упоминание предписаний-«лин» может свидетельствовать о том, что тангутами было воспринято китайское деление законов на четыре группы-«люй», «лин», «кэ» и «ши».

После смерти Юаньхао в 1048 г. вся вторая половина XI в. была для тангутского государства трудным временем внутренних неурядиц и изнурительных войн. О каких-либо событиях, связанных с историей тангутского права в этот период, сведений нет.

К началу XII в. относится первый дошедший до нас в оригинале, т. е. на тангутском языке и в тангутском издании, свод тангутских законов «Яшмовое зеркало командования войсками [девиза царствования] Чжэнь-гуань (1101-1113)». Несомненно, что издание данного кодекса связано с реформами тангутского государя Цяньшуня. Объявляя девизом царствования Чжэнь-гуань, Цяньшунь намекал на сходство своего правления с правлением годов царствования Чжэнь-гуань (627-649) танского императора Тай-цзуна. Эти годы позднее рассматривались как образцовое время спокойствия и порядка. Символическим было и наименование кодекса-«Яшмовое зеркало». Зеркало из яшмы [22] в древнем Китае почиталось как символ пути чистоты и света, пути порядка и управления, основанного на законе и справедливости.

«Яшмовое зеркало» было сводом военных законов тангутского государства. Упоминаемые в нем потенциальные противники Си Ся-китайцы и кидане. Это подтверждает составление кодекса до 1124 г.-года гибели киданьского государства Ляо. Нами сделан полный перевод сохранившейся части кодекса, который готовится к печати.

В годы под девизом царствования Небесное процветание (кит. Тянь-шэн) при сыне Цяньшуня, тангутском государе Жэньсяо, появился «Измененный и заново утвержденный кодекс», являющийся предметом нашего исследования. Время правления Жэньсяо (1139-1193) оказалось в истории тангутского государства периодом его наивысшего расцвета.

Внешние, прежде всего китайские, источники не содержат никакой информации о создании кодекса тангутами. В какой-то мере об истории появления на свет издаваемого нами памятника рассказывается в предисловии к нему. Не повторяя здесь текста предисловия, который читатель найдет полностью в переводе памятника, отметим лишь следующие моменты. Кодекс был создан по инициативе императора Жэньсяо, который «выразил пожелание исправить смысл великих законов». Повинуясь этому приказу, сановники «отредактировали и сопоставили одни с другими старые и новые кодексы, рассмотрели неясное, сомнительное и непригодное и... составили двадцать глав [нового кодекса]. По высочайшему повелению [он] назван "Измененный и заново утвержденный кодекс [девиза царствования] Небесное процветание"». Затем кодекс был отпечатан способом ксилографии и введен в действие также по императорскому указу. Далее в предисловии перечислены все лица, принимавшие участие в его составлении. Обратимся к анализу этого перечня.

Кодекс был составлен специальной комиссией из 23 человек, в числе которых, судя по именам и фамилиям, было семнадцать тангутов и шесть китайцев. Из семнадцати тангутов семь были членами правящего императорского рода Нгвеми. Таким образом, «авторство» в составлении кодекса, хотя бы чисто формально, было на три четверти тангутским и внушительно подтверждает, что хозяином страны, законодателем в ней, является род Нгвеми. Очевидно, возглавлял работу комиссии названный первым Нгвеми Тхиндзиву, глава Главного императорского секретариата по управлению гражданскими делами, т. е. высшего органа гражданского управления страной. Он же единственный из составителей имел титул вана, по значимости второй после императорского. Напрасно было бы думать, что в составе комиссии по подготовке гражданского кодекса гражданские чиновники преобладали над военными. Из шестнадцати высших сановников [23] ровно восемь служили в Главном императорском секретариате по управлению гражданскими делами и ровно восемь-в Главном управлении военных дел. Данное равенство, думается, не было случайным. Цензорат («юйшитай») был представлен в комиссии одним чиновником, финансы- двумя, управление ревизии и контроля-одним. Остальные составители служили лично при императоре в управлении внутренних спальных покоев, в императорской гвардии, управлении петиций и переписки двора, в императорском ямыне, управлении столичного департамента и даже при императорской кухне. Кроме упомянутого выше Нгвеми Тхиндзиву еще семь составителей кодекса имели княжеские титулы. Лишь один из двадцати трех членов комиссии, Сучжилие, известен нам также и по упоминанию его имени в китайских источниках 37. Имена и должности всех остальных упоминаются в кодексе впервые.

Мы не можем представить себе реально участие каждого члена комиссии в составлении кодекса. Возможно, некоторые из них были лишь почетными наблюдателями и присутствовали на заседаниях комиссии, но важно указать, что ряд членов ее могли быть непосредственными исполнителями дела или руководителями соответствующих служб, что даже вернее. В первую очередь в числе таковых следует назвать тангута Пхалие Киуцу. «дипломированного» юриста, имевшего звание «составитель кодекса». Он же был официальным переводчиком с китайского и имел ученую степень «магистра китайской словесности». Кроме него ученую степень «магистра китайской словесности» имели еще тангут Гхомэ Рушэ и китаец Чжао Цзы. Степень магистра-не указано, по какой специальности, может быть, по тангутской словесности-имел упоминавшийся ранее Сучжилие. В составе комиссии работали три наставника из высшей школы китайской словесности (Ян Бичжун, Ян Ту, Мэн Ин) и один из высшей школы тангутской словесности, Сучжилие, почему мы и предполагаем, что он имел степень магистра именно тангутской словесности. Три тангута-Гхомэ Рушэ, Пхалие Киуцу и Сучжилие-занимали официальные должности переводчиков с китайского. Ян Бичжун являлся «сопоставителем китайских текстов».

Таким образом, тангутский «Измененный и заново утвержденный кодекс» был составлен не только людьми именитыми и занимающими высокие должности, но людьми образованными, знавшими как китайскую, в том числе и правовую, так и тангутскую культурную традицию. Думается, что особо следует выделить трех вышеупомянутых тангутов-Пхалие Киуцу, Гхомэ Рушэ и Сучжилие- как наиболее вероятных непосредственных руководителей и исполнителей порученного им дела. [24] Комиссия работала по заданию императора, который, как сказано в предисловии, «выразил пожелание исправить смысл великих законов». Труд членов комиссии и, безусловно, большой группы приданных им лиц явился результатом изучения и переосмысления применительно к тогдашним тангутским условиям имевшихся ранее кодексов и других типов законодательства, как тангутских, так и китайских.

Имея кое-какие сведения об истории тангутского права, сообщенные выше, мы должны отметить, что в XII в. мы встречаемся у тангутов уже только с кодифицированным правом, т. е. правом развитым. Кодификация или пересмотр законов представляет собой везде высокую и новую ступень развития права, она всегда отражает важные перемены, происшедшие в обществе 38.

Именно такие перемены переживало и тангутское общество в середине XII в. Император Жэньсяо поощрял образование, прежде всего конфуцианское, и с 1146 г. официально ввел в Си Ся культ Конфуция. Он укрепил школы, создал Тангутскую академию, была развернута работа над составлением истории тангутского государства. Середина XII в. была и временем экономического подъема Си Ся. Пересмотры, переиздания кодексов имели конфуцианскую традицию, заключенную, как полагают историки китайского права, в тезисе «вэнь гу эр чжи синь»- «с любовью относиться к древности, но и знать новое» 39.

Источниками права при составлении «Измененного и заново утвержденного кодекса», как это ясно из предисловия, служили старые кодексы и собрания законов, тангутские и китайские. Из тангутских мы можем назвать кодекс, предшествовавший «Измененному и заново утвержденному», и «Яшмовое зеркало командования войсками». Кодекс, который предшествовал «Измененному и заново утвержденному кодексу», очевидно, действовал в государстве Си Ся в XI в. и, возможно, был составлен даже при Юаньхао или Дэмине. Упоминание о нем нам удалось обнаружить совсем недавно при полном переводе «Яшмового зеркала командования войсками». В главе III этого памятника (инв. № 3481, л. 14б) военного права в одной из статей говорится: «Если у врага захвачены в качестве трофеев конные и пешие, живые и мертвые, имущество, то [все захваченное] должно стать общим достоянием воинской части и может быть поделено. Тем, кто захватил трофеи, прятать их не разрешается. Если таковые скроют трофеи, то приговор им выносится на основании (курсив мой.-Е. К.) указанных в "Кодексе" правил [25] о наказаниях пособников при получении взятки, а [сокрытое] имущество должно быть поделено». Это явная ссылка на существовавший до «Яшмового зеркала» и параллельный с ним кодекс-собрание уголовных, гражданских и т. д. законов, -вероятно, именно тот, который предшествовал издаваемому памятнику и был «изменен» и «дополнен».

Из китайских кодексов это были танский уголовный кодекс «Тан люй шу и» (составление завершено в 653 г., обнародован в 737 г.) и сунский уголовный кодекс «Сун син тун», созданный на основе танского (составление завершено в 959 г., опубликован в 963 г.). В средневековом Китае с династии Тан собрания законов различной степени важности и силы делились на четыре категории -«люй», «лин», «кэ» и «ши». «Люй»-это уголовные законы по преимуществу. Хотя в кодексах «люй», как писал К. Бюнгер, почти все «нормы на деле формально имеют уголовно-правовую оболочку, они также, в европейском понимании права, в известной мере включают в себя и другие области права, например семейное право, процессуальное право, административное право и т. д.» 40. Рассматривать «люй» как уголовные кодексы с включением в них ряда других областей права согласны все европейские исследователи последних лет.

Основное отличие «люй» от трех других типов законодательства -«лин», «кэ» и «ши»-состояло в том, что законы «люй» за правонарушения указывали точную меру наказания. В «Тан лю дянь» (739 г.) различие между этими четырьмя типами законов объяснено так: «Люй фиксируют преступления с указанием точных мер наказания. Лин утверждают административную систему путем создания образцов. Кэ исправляют сделанное неправильно, путем запрещения нарушений, ши устанавливают нормы для ведения дел посредством указания правил» 41. «Лины», таким образом, являлись предписаниями, о которых крупнейший историк дальневосточного права Ниида Нобору писал, что «они предполагают неоформленный запрет» 42. «Лины» «устанавливали правила и имевшие место прецеденты во взаимоотношениях между благородными и презираемыми, знатными и низкорожденными и обеспечивали административную систему государства» 43. «Лины» издавались и в Си Ся, примером может служить знаменитый «туфа лин»-предписание императора Юаньхао о ношении всеми жителями Си Ся унифицированных причесок «туфа». Таким образом, «лины» были предписаниями, правилами высшего, общегосударственного [26] порядка. Они вводились указами, распоряжениями («лин»-букв. «указ», «приказ») и были обязательны для всех. Собрания таких указов-предписаний издавались отдельно.

«Кэ» и «ши» являлись в основном видами административного законодательства, но уже не общегосударственного, а ведомственного значения. «Кэ»-правила деятельности администрации-носили по сравнению с «ши» более общий характер: например, «шан кэ», «правила о награждениях», «фу чжи кэ», «правила о субординации» и т. п., т. е. они являлись, по заключению Д. Твичета, правилами, которые «должны были поддерживать деятельность сотен управлений» 44, или, по мнению Чэнь Гуюаня, были «схожи с современными административными законами» 45. Собрания «кэ» также регулярно издавались. Если предписания, законы типа «лин», имели общегосударственное значение и были обязательными для всех граждан, а «кэ» служили правилами для всех органов управления и были общеобязательными для всех чиновников, то законы типа «ши» представляли собой ведомственное законодательство, инструкции или правила внутреннего распорядка в нашем понимании, которыми должно было руководствоваться то или иное ведомство и его чиновники. Примером могут служить «ши»-инструкции «департамента водных путей», найденные в Дуньхуане и опубликованные Д. Твичетом. Мы ничего не знаем о существовании законов типа «кэ» и типа «ши» у тангутов до «Измененного и заново утвержденного кодекса», а ниже попытаемся показать, что тангуты включили часть таких законов в данный кодекс, объединив под одной обложкой все четыре вида законов, известных в средневековом китайском праве.

Надо еще отметить, что в современном тангутскому государству сунском Китае в дополнение к четырем вышеназванным типам законодательства постепенно первенствующую роль стали играть собрания императорских указов, «чи». Вначале «чи» только дополняли «люй», «лин», «кэ» и «ши» и сосуществовали с ними 46. Император Шэнь-цзун (1068-1085) счел «люй» недостаточными и рассредоточил собрание законов по «чи», «лин», «кэ» и «ши», и традиционная формула «люй-лин-кэ-ши» была как бы заменена другой: «чи-лин-кэ-ши». Сборники законов типа «чи» при династии Сун издавались много раз, они подразделялись на 12 разделов и по структуре совпадали с [27] уголовными кодексами «Тан люй шу и» и «Сун син тун». До появления в свет «Измененного и заново утвержденного кодекса» можно назвать издания «чи» 963, 998-1003, 1068-1077, 1078-1085 гг. Все они не сохранились. Сейчас известно только собрание последних сунских «чи»- «Цинь-юань тяо фа ши лэй» (1195-1200), и то из 80 глав данного издания 44 потеряны. «Чи» никогда не отменяли «люй», уголовных кодексов, а значит, для сунской эпохи и действенности «Сун син тун». Встречающееся иногда утверждение, что сунская династия практически жила без уголовного кодекса, неверно. «Между "люй" и "чи",-писал Ниида Нобору,-противоречие не слишком большое. "Люй" также имели применение, но в тех случаях, когда между ними было все-таки противоречие, следовало руководствоваться "чи"» 47. Чэнь Гуюань считал: «В целом законодательство Сун следовало танским "люй-лин-кэ-ши", но временами производились сокращения и добавления и поэтому уважались собрания указов (чи)» 48. Наконец, Миядзаки Итисада пишет, что при Сун, когда указы-«чи» приобрели силу, собрания их стали рассматриваться как новые уголовные законы. При решении дел, особенно в Южной Сун, судья прежде смотрел в сборник указов, а затем уже в кодекс. Кодекс Сун из основного собрания законов был низведен до вспомогательного, но «действия его никто никогда не отменял» 49.

«Измененный и заново утвержденный кодекс» относится к дальневосточной системе права, основу которой составляло право китайское и в которую в средние века входили также право японское, корейское, вьетнамское, киданьское, чжурчжэньское. «Понятие правовой семьи предполагает, главным образом, сходство структуры права» 50, и в этом, главном, как мы попытаемся показать всем текстом нашего исследования в дальнейшем, тангутское право было схоже с китайским, что не мешало ему иметь собственные особенности, ибо «каждое национальное право представляет... известную оригинальность, проявляющуюся в наличии только ему свойственных институтов» 51.

В многовековой истории китайского права, начиная с полулегендарного «Фа цзин» («Канона законов») Ли Куя и до сунского законодательства, реальными источниками тангутского права могли быть только вышеупомянутые «Тан люй шу и», «Сун син тун» и текущее, законодательство Сун. Наряду с этим комиссия использовала тангутские законы, а также изданные к [28] этому времени указы тангутских императоров, особенно те, которые отражали судебную практику предшествовавших лет. На работу комиссии не могли не оказать влияние и учение о праве, правовые теории тех лет. Использование обычая в XII в., судя по тексту кодекса, почти не имело место. Итак, китайские уголовные кодексы, тангутские законы, судебный прецедент могли быть главными источниками права, которыми пользовалась комиссия при составлении «Измененного и заново утвержденного кодекса». Правотворчество-определенная форма деятельности государства, оно «охватывает также и специальную деятельность государства по внесению изменений в действующие правовые нормы, по отмене устаревших правовых норм, а также по упорядочению уже принятых ранее правовых актов, приведение их в определенную систему-систематизацию законодательства» 52. Такого рода правотворческая деятельность составляла суть работы комиссии. Ее работа прошла все этапы принятия правотворческого решения- создание проекта кодекса, его обсуждение, внесение на рассмотрение правотворческого органа (императора), принятие императором решения и обнародование кодекса (публикация и введение в силу). Роль единственного правотворческого органа, единственного законодателя в тангутском государстве и в Китае выполнял император. «Император предстает перед нами из источников,- пишет К. Бюнгер,-как высший, единственный, центральный законодатель. В области законодательства он не ограничен ничем, кроме своей совести, разума, интересов государства и известными традициями, т. е. всеми факторами, которые вообще лежат вне государственно-правовых соображений. Его чиновники консультируют его в делах законодательства, но нет никакого института, который мог бы наложить абсолютное вето» 53. Понятие «фа», «закона», заключало в себе прочные связи с традиционным законодательством и обладало «внутренним присущим ему качеством непрерывности», но соблюдение традиций было для императора обязательством «по своей природе скорее моральным, чем государственно-правовым» 54.

Император был не только единственным и абсолютным законодателем, хотя разработка и пересмотр законов, как мы видим на примере «Измененного и заново утвержденного кодекса», конечно, были делом чиновников и император сам не мог заниматься техническими подробностями дела, но и верховным судьей, конечной судебной инстанцией. «Та большая степень внимания, которую государь уделял не только общей правовой политике, но и отдельным проблемам законодательства и отдельным случаям судебных решений, в особенности уголовных, [29] являлась достопримечательностью системы китайского права» 55. Выполнение императором функций верховного судьи придавало особое правотворческое значение выносимым или одобряемым им судебным приговорам. Решение императора нередко обнародовалось в форме указа, и такие указы становились законодательными предписаниями. Это, как справедливо полагает К. Бюнгер, в значительной степени делало китайское право правом, основанным на прецеденте 56.

Данная особенность являлась особенностью не только китайского права, но и дальневосточного права в целом. В частности, на нашем тангутском материале мы имеем хорошее подтверждение высказанному К. Бюнгером мнению. Рукопись № 4189 как раз является конспективными записями содержания императорских указов и решений высших инстанций (то, что при Тан называлось «чи цзе вэнь» или «чи лю вэнь»-«кратким изложением содержания указа»), судебных решений по разным делам за 1163-1168 гг., приобретших силу закона. По-видимому, эти изложения сути указов рассылались по всем инстанциям из столицы на места. Поскольку в дальнейшем мы уже не будем специально возвращаться к подробной характеристике этой важной рукописи, то следует именно сейчас привести основные сведения о тех проблемах, которые затронуты в кратких записях важных решений высших инстанций Си Ся.

15-й год девиза царствования Небесное процветание, 8-й месяц (2-31 августа 1163 г.). Законспектировано решение Главного императорского секретариата по управлению гражданскими делами о порядке выкупа заложенных людей, земли и построек в тех случаях, когда они были отданы в залог до 10-го месяца 9-го года девиза царствования Небесное процветание (4 ноября-4 декабря 1157 г.), и о порядке обложения налогом доходов, получаемых с закладов, выкупаемых владельцами заложенного имущества или другими лицами вместо них.

Запись, датированная 7-м днем 6-го месяца 16-го года девиза царствования Небесное процветание (27 июня 1164 г.). Изложение доклада на высочайшее имя с сообщением о том, что в Северном военном комиссариате («цзинлюе») два-три года подряд были очень дождливыми. Хлеба вымокали и гибли. Народ бедствует. Многие люди, главы семей, чтобы как-то поправить дела, продают своих жен, дочерей, сыновей и прочих родственников чужим людям в пхинга и нини (лично несвободные люди в Си Ся, подробно о них будет сказано ниже). Много бывших свободных людей теперь стали рабами («нджеу») или слугами («мбие-йиу»). Отныне предписывалось предоставить право лицам, продавшим родственника, возвращать полученные [30] за продажу родственника деньги и забирать проданных людей обратно. Продавшим родственников людям объявлялась амнистия, так как по действующему законодательству продажа в неволю родственника рассматривалась как преступное деяние.

На основании доклада, представленного ведомством по подаче докладов («цзиньцзоуюань»), решением от 3-го дня 6-го месяца 18-го года девиза царствования Небесное процветание (1 июня 1166 г.) устанавливалось следующее: по действующему законодательству если пхинга обкрадет хозяина, то он и получает наказание от хозяина, если хозяин не заявит на него властям. Если же хозяин заявит на него властям, то мера наказания пхинга, обокравшему своего хозяина, выносится государственной властью в соответствии с законом. Дополнительно было постановлено, что если пхинга обкрадет не хозяина, а другого, постороннего человека, то запрещается передавать его для наказания хозяину и приговор ему может быть вынесен только в соответствии с законом.

В том же, 1166 г. местные власти извещались о наказании командира сотни («дуфу») Йон Ниелди, который, будучи отправленным на подавление восстания тибетцев, вместо того чтобы сурово покарать восставших, взял с них взятку.

В 11-м месяце 16-го года девиза царствования Небесное процветание (16 ноября-16 декабря 1164 г.) цзиньцзоуюань доложило государю, что чиновники отдают во временное пользование разным людям для верховой езды вверенных им под надзор государственных коней. Было постановлено, что чиновники, ссужавшие государевых коней, получают по закону наказание за взятку, в зависимости от того срока, на который была отдана государева лошадь, и стоимости одного дня работы данной лошади: за использование государева коня не по назначению на срок от одного до двух дней виновному в том полагался год каторжных работ, донесшему об этом определялась награда за донос в 20 связок монет. За использование государева коня не по назначению на срок свыше месяца полагалось 10 лет каторги, и устанавливалась награда доносчику в сумме 100 связок монет. То лицо, за которым государев конь был закреплен непосредственно, наказывалось как пособник.

В донесении от 17-го года девиза царствования Небесное процветание (1165 г.) разбирался вопрос о некой нини Кхви-ма-вией-шие-нджеу-«рабе [по имени] Сука, ставшей человеком», которая была соучастницей банды грабителей, за что была осуждена на каторжные работы и отправлена в Эдзина (Хара-Хото) отбывать наказание. Возник вопрос, кто должен был одевать и кормить ее. Было предложено решить этот вопрос при участии ее хозяина, некоего чиновника.

Постановлением от последнего зимнего месяца 19-го года девиза царствования Небесное процветание (12 января-11 [31] февраля 1168 г.) предписывалось разрешить пхинга, которые, получив от хозяина вольную, служили во вспомогательных войсках, до их желанию переходить на службу в регулярную армию, с тем чтобы при ней выполнять тяжелые работы.

И наконец, последняя запись, датированная 20-м годом девиза царствования Небесное процветание (1168 г.), содержала высочайшее решение по делу некоего чиновника Жэнь Ахоу, одного из старших начальников управления, ведавшего перепиской двора («гуйсясы»). Суть дела состояла в том, что указанный чиновник прижил детей от своей нини по имени Нанджике и решил объявить ее своей законной женой, а прижитых от нее детей-своими законными детьми. Он публично объявил о своем решении, но не совершил предварительно обряда принесения жертв духу-хранителю семьи. Брак Шэнь Ахоу с Нанджике был признан государем незаконным, во-первых, потому, что Шэнь Ахоу не принес жертв духу-хранителю семьи, а во-вторых, потому, что этот брак нарушал существующие нормы общественной морали. Этот брак вел к смешению «благородных» и «подлых». Он ставил в двусмысленное положение детей, у которых отец оказывался «благородным», а мать-из «подлых» людей, а ведь дети в семье должны почитать мать. В неловком положении оказывались и родственники Жэнь Ахоу, которые в результате его брака становились родней «подлого человека» 57. Таково краткое содержание этого важного памятника тангутского права, позволяющего нам конкретно оценить роль прецедента в дальневосточном праве и, что крайне важно, точно датировать «Измененный и заново утвержденный кодекс». Дело в том, что некоторые из вышеперечисленных решений вошли в «Измененный и заново утвержденный кодекс». Известная нам дата его составления- годы царствования Небесное процветание-охватывает 20 лет (1149-1169). Соответственно получается, что кодекс мог быть введен в действие и в 1149, и в 1169 гг. или где-то посередине. Определить точную дату нам как раз и помогают сведения, почерпнутые из рукописи № 4189. В издаваемом кодексе отражен указ 1166 г. о порядке наказания пхинга за совершение кражи у хозяина или у постороннего человека. В статье 109 кодекса говорится, что если пхинга или нини обкрадут хозяина, то хозяин докладывает о краже в управление. Управление проводило расследование дела, и если оказывалось, что похищенное имущество действительно было хозяйское, то дело передавали на усмотрение хозяина и виновных в краже пхинга наказывали по закону только по его просьбе. Следовательно, кодекс, по крайней мере в этой своей части, был составлен после 1166 г. В кодексе отражены и решения от 1168 г. о праве пхинга по получении вольной от хозяина [32] служить во вспомогательных войсках (ст. 377) и по делу Жэнь Ахоу. Кодекс допускал считать нини женой, а детей от нее-законными детьми, если при вступлении в брак будут принесены специальные жертвы духам-хранителям (ст. 1421), чего не сделал Жэнь Ахоу. На основании этих аналогий мы высказываем мнение, что работа комиссии была завершена не раньше 1168 г., а то и в 1169 г., и «Измененный и заново утвержденный кодекс [девиза царствования] Небесное процветание» следует датировать 1169 г.

Вместе с тем на этих трех примерах мы видим, что прецедент судебного решения императора, императорский указ учитывался при составлении кодекса.

Итак, можно предполагать, что «Измененный и заново утвержденный кодекс», этот центральный по своей роли и значимости из сохранившихся памятников тангутского права памятник, был завершен в 1169 г. За ним стояла и длительная традиция развития китайского права, и те нормы и положения собственно тангутского права, которые сложились и развивались за полуторавековой период государственности у тангутов. И хотя этот громадный кодекс, казалось бы, обнимал все стороны жизни тангутского общества, вскоре выяснилось, что жизнь все-таки многообразнее предусмотренных в нем случаев. Потребовались дополнения и изменения. Судебная практика с императорскими решениями по ряду дел создала новые прецеденты, ставшие общеобязательными при рассмотрении подобных преступлений. Уже через 40 лет возникла потребность в обобщении нововведений, о чем мы, по счастливому стечению обстоятельств, тоже имеем достаточно подробную информацию.

В общих описаниях тангутского собрания рукописей и ксилографов ЛО ИВ АН не раз уже упоминались «Новые законы», «Новые законы года свиньи (или вепря)», «Новые законы года обезьяны эпохи Гуан-дин» 58. И до недавнего времени оставалось неясным: идет ли речь о разных памятниках или об одном и том же памятнике под разными названиями? Каково содержание памятника? Сейчас мы в состоянии дать ответ на эти вопросы.

Объективные причины разнообразия наименования памятника состоят в том, что у подавляющего большинства рукописных книг не сохранились или плохо сохранились титульные листы. Книги разноформатны, а тексты переписаны разными почерками. Количество глав памятника, включенных в одну книгу, также неодинаково. Сохранившиеся названия глав-«Новые законы» и «Новые законы года свиньи»-вынуждали длительное время предполагать, что перед нами, возможно, два разных [33] памятника. Нужны были детальное обследование текстов и тщательная их сверка, чтобы убедиться, что это один и тот же памятник под разными названиями. При этом обнаружилось и то, чего не замечали ранее. Рукопись № 2842 имеет на обложке заглавие «Новые законы года свиньи, глава XII», а на обороте листа, перед началом текста-«Новые законы, глава XII». Рукопись № 5591 на обложке имеет рядом сразу два заглавия: «Новые законы, глава XVI» и «Новые законы года свиньи, глава XVI». Экземпляры памятника под инв. № 8183 и 2622 имеют заглавие «Новые законы года свиньи», а под инв. № 749-«Новые законы». Сверка содержания этих книг убеждает нас в том, что перед нами один и тот же памятник. То же полное совпадение текстов при различном их наименовании мы обнаруживаем и в рукописях № 5591 и 2819. Следовательно, перед нами один и тот же памятник, фигурировавший под двумя различными наименованиями, одно из которых-«Новые законы года свиньи»,-возможно, было более полным его названием.

Логично предположить, что «Новые законы», раз они «новые» и не упоминаются в «Измененном и заново утвержденном кодексе», были составлены после него. После 1169 г. год свиньи по двенадцатилетнему животному циклу приходился на 1179, 1191, 1203, 1215, 1226 и 1237 гг., и любой из них, кроме 1237 г.. так как тангутское государство погибло в 1227 г., мог предположительно быть годом завершения составления или обнародования «Новых законов». Сделать необходимые уточнения нам помогают имеющиеся на некоторых рукописях даты переписки. Все они относятся к девизу царствования Гуан-дин и ко времени после 1215 г. Рукопись № 827 имеет дату «год мыши, 1-й месяц», «Гуан-дин, год мыши, 1-й месяц», что соответствует 21 января-18 февраля 1216 г. Рукопись № 2819 имеет дату переписки «Гуан-дин, год змеи, 5-й месяц, 9-й день», т. е. 31 мая 1221 г. Рукопись № 2842 датирована «Гуан-дин, год змеи, 7-й месяц, 14-й день», т. е. 30 июля 1221 г. Следовательно, год свиньи, в котором были составлены или опубликованы «Новые законы», несомненно, приходился на 1215 г. В Эдзина (Хара-Хото) «Новые законы» поступили с запозданием и начали переписываться, насколько нам пока известно, с 1216 г. Что касается упоминаемых Н. А. Невским «Новых законов», датированных годом обезьяны девиза царствования Гуан-дин (1212 г.), то рукописи с этой датой ни в известных нам списках памятника, ни в записях в инвентарной книге Тангутского фонда ЛО ИВ АН, сделанных в 30-х годах лично Н. А. Невским, не обнаружено. Однако откуда же взялась эта дата?

Год обезьяны девиза царствования Гуан-дин несколько раз упоминается в тексте главы VIII «Новых законов». «В год обезьяны девиза царствования Гуан-дин (1212 г.) в предместье [столицы] вспыхнул сильный пожар. Обнародованные ранее [34] государевы указы были отменены, и значительно были увеличены награды за донос [о виновниках возникновения пожаров] и наказания [таковым]» 59. Все меры наказания были увеличены на одну степень. И далее: «Если до вступления в силу "Новых законов", до 23-го дня 3-го месяца года обезьяны [девиза царствования] Гуан-дин (26 апреля 1212 г.), женщина еще не вошла в семью мужа, то претендовать [на возвращение средств], выделенных [женихом] на угощение, [в случае, если брачный: контракт не состоялся], а [должностным лицам] принимать такие претензии запрещается» 60.

Итак, значит, «Новые законы» вступили в силу с 26 апреля 1212 г., года обезьяны. Следовательно, Н. А. Невский читал текст этой главы и потому указал на эту дату, правда без каких-либо пояснений. Введение каких-то изменений в тангутское законодательство в 1212 г. после очередного вторжения монголов, едва не овладевших столицей Си Ся, вряд ли случайно. Летом 1211 г. у тангутов сменился государь. Место Аньцюаня занял Цзуньсян, начавший, по-видимому, свою деятельность с каких-то нововведений, одним из которых и явилось введение в силу «Новых законов». Можно думать, что «Новые законы» были введены в силу с 26 апреля 1212 г., а обнародованы в 1215 г., году свиньи по двенадцатилетнему животному циклу,. и потому названы «Новыми законами года свиньи». Только так мы пока в состоянии объяснить трехлетнее расхождение в датах между тем днем, с которого следовало руководствоваться «Новыми законами», и датой их наименования. Возможно, по «Новым законам» рекомендовалось наказывать за те преступления, которые были совершены после 26 апреля 1212 г., хотя они и были обнародованы в 1215 г. и позднее.

Были ли «Новые законы года свиньи» самостоятельным новым кодексом тангутского государства, каковым, например, был «Измененный и заново утвержденный кодекс», или только дополнениями и изменениями к последнему? Прочтение текста «Новых законов» показывает, что перед нами не самостоятельный кодекс, пришедший на смену старому, а дополнения и изменения к старому кодексу, накопившиеся за 40 лет после того. Деление на главы в «Измененном и заново утвержденном кодексе» и «Новых законах» совпадает. Совпадает и рубрикация разделов в главах. Те разделы в кодексе, к которым нет изменений и дополнений, в «Новых законах» отсутствуют. И наконец, это подтверждается содержанием статей «Новых законов». Например, в статье 1 главы III «Новых законов» говорится: «В кодексе указано, что [лицу], не участвовавшему в сговоре об ограблении, но принявшему [краденое] в заклад, на [35] хранение взявшему [его] в долг, продавшему [краденое] или получившему долю из краденого имущества и [при этом] знавшему, что [оно] краденое, наказание выносится на одну степень меньшее, чем пособнику при ограблении с применением или без применения насилия. Однако в кодексе не указано, как поступать с теми, кто знал, что имеет дело с краденым имуществом, захваченным бандой грабителей». И соответственно в «Новых законах» содержится дополнение: «Тот, кто знал, что это имущество похищено бандой грабителей, и участвовал в [его] дележе, а также продавал (его), брал в долг, на хранение или принимал в заклад, наказывается пожизненными каторжными работами сроком на 12 лет без права возвращения после отбытия срока каторги в свой гвон или 8 годами каторжных работ» 61.

Изменения и дополнения к «Измененному и заново утвержденному кодексу», закрепленные в «Новых законах», отражали изменение условий в жизни страны. Например, в главе I закон увеличивал возможности откупа от наказаний за уголовные преступления, причем откуп железом, допускаемый ранее по кодексу, был заменен откупом деньгами из расчета сто медных монет за один цзинь (около 600 г.) железа 62, что отражало, с одной стороны, рост денежного хозяйства в Си Ся, с другой- нехватку денег у казны. Изменения учитывали прецедент. В статье 4 главы VIII изложена суть дела, судебное решение по которому в дальнейшем предписывалось принять за норму вынесения мер наказания в подобных случаях. Некие Шан Асики и Чжан Асыго пригласили Лижэ Лэцзинь, жену некоего Шибура, купили вина, выпили, дали женщине четыре связки монет, после чего Шан Асики силою овладел Лижэ Лэцзинь. По указу императора Шан Асики получил 5 лет каторжных работ, а Асыго за пособничество- один год. «После этого,-говорится в "Новых законах",-в тех случаях, когда будет совершено преступление, подобное тому, которое совершил Асики, следует поступать на основании этого закона» 63.

Итак, «Новые законы», «Новые законы года свиньи» и упоминаемые Н. А. Невским «Новые законы года обезьяны эпохи Гуан-дин»-один и тот же памятник, представляющий собой имеющие силу с 26 апреля 1212 г. и, вероятно, обнародованные в 1215 г. дополнения и изменения к «Измененному и заново Утвержденному кодексу законов». Возможно, эти дополнения и изменения никогда не издавались ксилографически, а были разосланы на места, в управления в виде серии рукописных книг, которые на местах и размножались переписчиками, в Хара-Хото [36] начиная с 1216 г. и далее. «Теоретически,-писал историк китайского права Люис Жэнь,-объявленный в начале каждой династии закон оставался неизменным на все время ее правления. Но практически через каждые пять или десять лет при новых обстоятельствах появлялись и новые правила, которые, получив санкцию императора, собирались воедино, классифицировались и немедленно вводились в силу помимо относящихся к делу статей в книгах законов. Они имели ту же силу, что и основные статьи» 64. Таковыми являлись и тангутские «Новые законы»

«Новые законы» существенно отличались от безымянной рукописи № 4189. Они были не просто хронологической фиксацией решений императора или каких-то иных высших инстанций по разным делам, а представляли собой систематизированные дополнения и исправления к действующему кодексу династии. Собственно, они были хорошей заготовкой для нового, более усовершенствованного издания кодекса, т. е. кодекса, в очередной раз «измененного и заново утвержденного».

Несколько слов о наименовании «измененный и заново утвержденный». В тангутском оригинале та часть названия кодекса, которую принято так переводить со времен Н. А. Невского, буквально значит: «старое изменить, новое утвердить». Такой заголовок предполагает существование в тангутском государстве уголовного кодекса до издаваемого нами, что недавно нашло подтверждение в тексте «Яшмового зеркала» 65. Подобные названия кодексов мы встречаем у киданей и у чжурчжэней 66.

История изучения памятников тангутского законодательства предельно кратка. Ими интересовался только Н. А. Невский, готовя свой общий обзор тангутской коллекции ЛО ИВ АН «Тангутская письменность и ее фонды». Этот обзор, вначале доклад, прочитанный Н. А. Невским на сессии Академии наук СССР 20 марта 1935 г., содержал следующую информацию о памятниках тангутского законодательства: «Далее, в нашей коллекции имеется весьма интересный труд, исследование которого должно осветить как государственный строй тангутского государства, так и социальные взаимоотношения в нем. Я имею в виду "Измененный кодекс законов эпохи Небесного Процветания (1149-1171)", состоящий из 20 книг. Кодекс этот был составлен целой комиссией ученых. Упоминание нескольких переводчиков с китайского языка заставляет предположить, что данный кодекс был переводом сунского уложения, приноровленным к тангутской специфике. Кроме этого ксилографированного труда, имеющегося в коллекции почти полностью, мы находим рукописные книги [37] другого кодекса, носящего название "Новые законы года обезьяны эпохи Гуан-дин (1212 г.)"» 67. Н. А. Невский не ошибся в том что «Измененный и заново утвержденный кодекс»-источник первостепенной важности для изучения тангутского общества и тангутского государства. Однако его предположение, что перед нами перевод сунского уложения даже «приноровленный к тангутской специфике», не оправдалось.

Свои соображения по истории тангутского законодательства, порой очень ценные, на основе изучения китайских источников вначале в виде отдельной статьи, а затем специальной главы в монографии «Изучение древней истории тангутов» высказал видный японский историк Окадзаки Сэйро. Он, в частности, предполагает, что на составление «Измененного и заново утвержденного кодекса» Си Ся могло повлиять создание чжурчжэнями в государстве Цзинь их кодекса «Хуан тун синь чжи» (1145 г.) по китайским образцам, не включавшего «старых обычаев» чжурчжэней, а на составление «Новых законов»-следующего цзиньского кодекса, «Тай-хэ люй» (1201 г.) 68. Данные чжурчжэньские кодексы не сохранились. О тангутском праве пишут и современные китайские авторы 69.

Таким образом, памятники тангутского законодательства еще предстоит изучать. Мы надеемся, что публикация сводного текста «Измененного и заново утвержденного кодекса», его перевода на русский язык, первого и потому неизбежно не лишенного некоторых недостатков, дадут необходимый материал в руки исследователей и будут с интересом восприняты всеми, кто интересуется средневековым дальневосточным правом.

3. Структура памятника

«Измененный и заново утвержденный кодекс» еще и потому не был переводом сунского уложения, что авторитетная комиссия, руководившая работой, юристы Си Ся, уже при выборе формы изложения и определении структуры памятника отказались слепо следовать китайским образцам.

Кодекс открывается оглавлением, точнее, оглавлением- указателем, где помимо перечня глав, указания количества статей в каждой главе и наименования разделов приводились краткие сведения о содержании статьи, думается полностью понятные [38] практикам, подыскивающим статью для вынесения приговора, администраторам, выполнявшим роль судей и хорошо знакомым, с содержанием кодекса. В принципе это оглавление ничем не отличается от оглавлений-указателей к «Тан люй шу и» и «Сун син тун».

Собственно корпус кодекса подразделялся на двадцать глав. В каждой главе также имелось свое указание на количество статей, изложенных в ней, и давался перечень разделов. Количество статей в главах было неодинаково- от 37 в главе 5 до 116 в главе 13 (во вступлении к главе указано, что в ней 115 статей). В отличие от китайских кодексов, мы не находим в тангутском кодексе традиционных двенадцать разделов 70.

В тангутском кодексе в каждой главе также разрабатывались один или несколько считавшихся, видимо, родственными разделов законодательства, хотя тематический принцип и не всегда строго выдерживался.

Собственно текст кодекса делился на статьи. В данном случае тангутские юристы отступили от китайского образца. Как известно, статья формулирует определенное правило поведения, норму права. «Всякое правило поведения, всякая социальная норма-это не только веление, но и суждение, построенное по формуле: "если-то-иначе"» 71. Существуют теории двучленного и трехчленного построения статьи. Двучленное построение предполагает членение статьи на два элемента-диспозицию и санкцию, трехчленное на три-гипотезу, диспозицию и санкцию. В последние годы большинство исследователей принимают деление статьи, нормы права на три части. «Норма права имеет три элемента (или три составные части)-гипотезу, указывающую на условия, предпосылки, при наличии которых действует правило, диспозицию, содержащую это правило, и санкцию, указывающую на невыгодные последствия, наступающие для лица, нарушившего данное правило» 72.

Статья тангутского кодекса отвечала всем предъявляемым к таковым в наши дни правилам и не отличалась по структуре от статей современных кодексов. Приведем в качестве примера статью 127 из главы 3: «Если человек, не участвовавший в сговоре о краже и в похищении скота и имущества (гипотеза), знал о разговорах о краже и участвовал в дележе и увозе [краденого] имущества, покупал, брал в долг, укрывал или брал в заклад [краденое имущество], (диспозиция), то [он] должен получить наказание на одну степень меньшее, чем наказание, определенное пособнику совершения данной кражи, с учетом того, как эта [39] кража была произведена-с применением или без применения насилия (санкция)».

Большие статьи делились на параграфы (так, в статье 1 девять параграфов), а очень большие еще и на несколько частей, чаще всего на две. Начало статьи обычно писалось в полную строку, прямо от верхней рамки, отграничивающей текст от верхнего поля, и обозначалось знаком *** «если, если кто-либо». В том случае, когда статья делилась на две части, каждая следующая часть также начиналась тем же знаком, но отступая на один знак от верхней рамки, т. е. через просвет величиной в один стандартный знак. В нашем переводе части статей обозначены заглавными буквами «А» и «Б». Статья 606 делится даже на три части-«А», «Б» и «В». Параграфы выделялись знаком *** «один» и отступлением на два знака от края верхней рамки. В переводе они обозначены у нас цифрами, заключенными в квадратные скобки. Например, в статье 785 13 параграфов. Если издатели находили нужным выделить еще и более дробные части статьи-части какого-то параграфа, то делали это уже без обозначения специальными знаками, а просто путем еще большего отступа начала строки-на три-четыре знака и более от края верхней рамки. Пустоты заполняли виньетками. Некоторые статьи были очень большими, самой большой статьей в кодексе, вероятно, была статья 1256 о допустимых нормах потерь сырья.

Таким образом, статья в «Измененном и заново утвержденном кодексе» совершенно непохожа на таковую в китайских кодексах. Статья китайского кодекса вначале формулировалась в сжатом виде, а затем дополнялась комментариями «шу», разъяснениями «и» (отсюда полное наименование танского кодекса «Тан люй шу и»-«Танский уголовный кодекс с комментариями и разъяснениями»), а также задаваемыми по поводу данной статьи вопросами «вэнь» и ответами на них «да». В сунском кодексе еще дополнительно встречаются «ссылки на постановления с разрешениями»-«чжунь». Приведем краткий пример из сунского кодекса «Сун син тун»: «Всякий, кто похитит казенных или принадлежащих частному лицу коня или быка и убьет, подлежит наказанию двумя с половиной годами каторжных работ». В комментарии и разъяснениях говорится: «Кони и быки используются в армии. Поэтому они отличаются от других животных. Если кто-то украдет и убьет [коня или быка], то наказывается двумя с половиной годами каторжных работ. Если же речь будет идти о присвоении, заслуживающем наказания большего, чем два с половиной года каторжных работ, то следует рассматривать его как простую кражу и мера наказания [виновному] увеличивается на одну степень. Если же в числе таковых [40] будет похищен и убит як, обычно не используемый для пахоты и работ, то такое хищение рассматривается как простая кража» 73. Совершенно очевидно, что тангутские юристы допустили существенные отступления от китайского образца, расширив и упорядочив текст статьи и рассредоточив все учитываемые кодексом частные случаи приложения данной нормы права на параграфы. Пожалуй, было бы затруднительно ответить на вопрос, почему они так поступили. Отражало ли это знакомство с иной традицией, или ими двигало стремление к проявлению самостоятельности и желание добиться более целесообразного способа изложения-мы не знаем. Но то, что они сделали, находилось непосредственно в русле общечеловеческого прогресса в данной специальной области правовой культуры и свидетельствует о высоком уровне развития правового мышления в тангутском государстве Си Ся.

В нашем переводе все статьи кодекса пронумерованы по порядку. Нумерации статей в тексте оригинала не содержится, она введена нами для удобства пользования переводом.

Традиционная китайская теория права, воспринятая тангутами, рассмотрена нами в отдельной монографии 74. [41]

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТАНГУТСКОЕ ПРАВО

I. ЛИЦА

Понятия «лицо физическое» и «лицо юридическое»-это понятия, касающиеся субъектов права: индивидуумов (физические лица) и коллективных образований (юридические лица).

Физические лица-это, как правило, все индивидуумы, все люди, все граждане данного государства, которые являются субъектами действия данного права и с которыми связано право субъективное-охраняемая государством возможность какого-либо лица, субъекта, требовать известного поведения от других лиц и определенным образом, как управомочено данное лицо, вести себя. С физическим лицом связано представление о его правоспособности и дееспособности.

Средневековое китайское право как основа дальневосточной семьи права, в которую входило и право тангутское, не содержит, насколько нам известно, какого-либо теоретического определения физического лица, не находим мы его и в тангутском кодексе. Однако если оно не было вычленено теоретически, общественной и правовой мыслью той эпохи, то это не значит, что оно не существовало объективно. Каждый член общества обладал известным правовым статусом, совокупностью прав и обязанностей, предоставленных ему и возложенных на него законами государства. Средневековое китайское право и дочернее по отношению к нему тангутское не знали членов общества, не знали лиц, которые не обладали бы абсолютно никакой правоспособностью или дееспособностью, т. е. не являлись бы субъектами права, стояли вне права.

Судя по содержанию исследуемого кодекса, физическое лицо существовало во времени с момента рождения человека до его смерти, никаких прав не возникало до рождения и все права прекращались со смертью, всякий человек в тангутском государстве в силу рождения человеком обретал качества субъекта права.

То, что все жители тангутского государства Си Ся обретали качества субъекта права и в тангутском государстве не было совершенно бесправных личностей, отнюдь не означало равенства прав, равенства правоспособностей и дееспособностей членов [42] общества. Объем прав у разных членов общества, их правовой статус значительно различался, и при наличии колоссальных прав у одних другие обладали такими минимальными правами, что только наличие этого минимума, этих отдельных прав (например, для лично несвободного право донести на своего хозяина в случае совершения им государственной измены) позволяет говорить и о наличии правоспособности у данных лиц, а не об их полном, абсолютном бесправии. В средневековых сословно-классовых обществах ограничение правоспособности физических, лиц, принадлежавших к эксплуатируемым сословиям, было правилом, а не исключением. Человек чаще всего с рождения принадлежал к той или иной социальной категории и фактом своего рождения приобретал тот объем прав, который был закреплен законом за данной социальной ячейкой. В последующих разделах исследования подробно написано о «категориях»-группах лиц, наделенных одинаковым правовым статусом (ср. кит. «сэ»). Общим принципом средневекового китайского права был тезис «гэ цун бэнь сэ», который в развернутом виде может быть переведен так: «каждый обязан жить в соответствии со своим исконным, приобретенным от рождения социальным и правовым статусом». Лично несвободные члены тангутского общества-пхинга (несвободные мужчины) и нини (несвободные женщины), родившись пхинга и нини, обладали в силу рождения одним правовым статусом, а так называемые «родственники [государя]», члены императорской фамилии-другим. Правоспособность первых была минимальной, близкой к нулю, правоспособность вторых-максимальной, приближающейся к абсолюту, государю-непосредственному источнику права. Таким образом, для тангутского общества, как и для всякого средневекового общества, было характерно то, что члены его приобретали свой правовой статус, свою правоспособность в том или ином объеме в силу своего рождения в определенном сословии.

Объем правоспособности лица определялся с рождения не только фактом принадлежности к тому или иному сословию, но и тем местом в системе родственных отношений, которое данное лицо с момента рождения занимало, а также его полом. Но объем правоспособности по параметрам родственных отношений, возникающий с момента рождения, естественно, не был постоянным и менялся в течение жизни лица. Некоторые аспекты дееспособности возникали или прекращались с достижением определенного возраста (например, право вступать в брак, обязанность служить в армии и т. п.). Обо всем этом подробно будет сказано ниже при описании соответствующих разделов тангутского права. Наконец, объем правоспособности изменялся в ходе службы прямо пропорционально величине ранга состоявшего на службе лица. Последнее обстоятельство было прямо связано с дееспособностью физического лица, способностью его своими действиями [43] приобретать права и создавать для себя обязанности. Дееспособность физического лица могла зависеть от его здоровья-тангутский кодекс постоянно подчеркивает, что ту или иную должность могут занимать только сильные, физически крепкие люди.

Для тангутского общества было характерно сословное деление. Сословия являлись «социально-правовыми группами, каждая из которых отличалась своим юридическим положением, определенными правами и обязанностями» 75. В. И. Ленин указывал, что в сословном делении общества фиксировалось и классовое различие: «Известно, что в рабском и феодальном обществе различие классов фиксировалось и в сословном делении населения, сопровождалось установлением особого юридического места в государстве для каждого класса. Поэтому классы рабского и феодального (а также и крепостного) общества были также и особыми сословиями» 76. «Сословия,-писал В. И. Ленин, -предполагают деление общества на классы, будучи одной из форм классовых различий» 77.

Проблема классово-сословного анализа таких обществ, как тангутское, далеко не проста. Четко и определенно в нем лишь противопоставление людей лично свободных и лично несвободных. Лично несвободные пхинга и нини, казенные и принадлежавшие частным лицам, образовывали низший и самый эксплуатируемый класс тангутского общества. Деление общества на лично свободных и лично несвободных было главным социальным, зафиксированным в общественном сознании и праве делением общества на противостоящие друг другу классы. Дать строгое, четкое определение формационной принадлежности тангутского общества затруднительно. В свое время, основываясь на материалах китайских источников, мы характеризовали тангутское общество «как общество феодальное, с сильными патриархально-родовыми пережитками» 78. Руководствуясь этими же материалами, авторы многотомной «Всеобщей истории Китая» определяют тангутское государство как «дансянское рабовладельческое государство Си Ся» 79. И снова на тех же материалах в современной китайской литературе о Си Ся высказаны и иные мнения. У Тяньчи расценивает тангутское общество как перешедшее от патриархально-рабовладельческого строя к раннефеодальному 80, а Ли Фаньвэнь делает вывод, что тангутское общество-это [44] общество, перешедшее от родового строя к феодальному, «минуя рабовладельческий строй» 81.

Сейчас, когда нам стали доступны материалы тангутского права, можно обоснованно утверждать, что с позиций правосознания тангутского общества, его права, это общество, сделав основным общественным различием деление людей на лично свободных и лично несвободных, было обществом рабовладельческим.

Определить же классовый характер той части тангутского общества, которая располагала личной свободой, не являлась собственностью частного лица или казны, довольно затруднительно. Лично свободные люди по своим правомочиям делились на лиц, имеющих ранги, простых людей и «родственников [императора]»-членов правящего рода и их близких свойственников. Деление на эти три сословия было закреплено законом. Но данное деление общества не соответствовало его подлинному классовому делению, неявному и недостаточно ясному для нас. «Классы,-указывал В. И. Ленин,-отличаются один от другого не юридическими привилегиями, а фактическими условиями» 82. Выявление же этих «фактических условий» крайне затруднительно. Если мы достаточно смело можем отнести к господствующему эксплуататорскому классу родственников государя -членов правящего рода Нгвеми и лиц, состоящих с ними в родстве (хотя и в данном случае могли быть исключения, когда родство, особенно отдаленное и возникшее в прошлом, не обязательно было связано с материальным богатством, с присвоением себе плодов труда других).-советников, высших чиновников- носителей высоких рангов, то мы отнюдь не можем утверждать, что все люди, состоявшие на службе и имевшие ранги, непременно были в составе эксплуататорского господствующего класса. Нам думается, что правовая привилегия мелкого чиновника, имеющего ранг простого клерка, еще совсем не означала его безусловную принадлежность к господствующему классу, хотя с известной натяжкой мы можем и даже, очевидно, в целях исследования должны считать всех лиц, относившихся к сословию чиновников, имевших ранг, составной частью господствующего класса.

Очень трудно определить границы основного производящего класса-крестьянства. Можно предполагать, что эксплуатируемой частью общества и частью крестьянства (для тангутского общества понимая под последним и землепашцев и пастухов) были лица, лишенные или почти лишенные земли и скота, те, кто пахал в основном чужую землю и пас чужой скот. Но отношения аренды в Си Ся нам по-настоящему неизвестны. [45] Сохранившиеся части кодекса не выделяют арендаторов в особое сословие, как в современном Си Ся сунском Китае было выделено сословие «кэху», являвшееся составной частью крестьянства. Все собственники земли, будь то бедные, среднего достатка, зажиточные (по масштабам тех лет) крестьяне и те землевладельцы, которых нам хотелось бы именовать помещиками, образовывали одну социальную и сословную группу «хозяев» (включая и скотовладельцев). В число хозяев входили и лично несвободные собственники земли, и собственники земли, имевшие ранги. В силу личной несвободы или наличия ранга одни вычленялись из сословия хозяев в класс лично несвободных, другие-в господствующий класс, а прочая масса землевладельцев, частью которой были и крестьяне, составляла сословие простых людей. В это же сословие входили ремесленники и торговцы, если они не имели ранга. Самостоятельных сословий они не образовывали. Где проходила та грань, которая определяла различие между бедностью и богатством, указывала на классовое различие, выделяла «такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства» 83, сказать трудно. Вряд ли всегда четкой гранью будут даже такие признаки, как сдача земли в аренду или обработка ее трудом лично несвободных людей, принадлежащих данному хозяину, хотя это, безусловно, известная степень бедности и богатства, эксплуатации чужого труда. Для надежного пребывания в среде господствующего класса недостаточно было материального богатства. Необходимо было состоять на военной или гражданской службе и приобретать ранги, с которыми и были связаны особые права и привилегии, особая повышенная правоспособность и дееспособность физических лиц.

Тангутское право не дает определения физического лица, оно не содержит и понятия лица юридического. По мнению ряда юристов, имущество или определенная цель сами группируют около себя юридические отношения, и тогда тангутские органы управления фактически могли выступать как юридические лица, управляя земельной собственностью и скотом, представляя собой казенные ломбарды или ссужая в долг имущество лицам. Однако есть два момента, затрудняющие считать тангутские учреждения юридическими лицами: во-первых, поскольку государственная собственность не была отделена от государевой, владел ею, брал в залог под проценты имущество и давал в долг государь-особа, не ограниченная нормами действующего права; во-вторых, у нас нет свидетельств о существовании обоюдных юридических отношений между, например, заемщиком и государственным учреждением-заимодавцем в плане взаимных обязательств и [46] вытекающей из них ответственности для органа управления, юридического лица, хотя и нет уверенности в том, что никаких взаимных обязательств не было. Так, управление земледелия, как видно из оглавления к несохранившейся главе XVI, обязано было давать арендаторам казенной земли вола, соху, семена. Определенные обязательства были у местных органов власти по отношению к земледельцам всех категорий в областях орошаемого земледелия. Мы склоняемся к тому, что в некоторых случаях у органов управления тангутского государства были с известным допущением отдельные функции юридических лиц. Однако ответственность по обязательствам всегда была строго персонифицирована: отвечало не управление, а конкретное должностное лицо или группа лиц, ни о какой материальной ответственности казны по отношению к отдельным лицам или другим учреждениям государства речи в кодексе нет, да и не могло быть. Кодекс не упоминает никаких товариществ-купцов, ремесленников и т. п. Ремесленное производство на промышленной основе, как будет показано ниже, было в основном казенным и базировалось прежде всего на труде лично несвободных казенных людей.

II. УЧЕНИЕ О ПРЕСТУПЛЕНИИ

Среди европейских, да и не только европейских, китаеведов распространено убеждение, что китайские законы-законы уголовные. Такое убеждение верно лишь отчасти. Конечно, приоритет уголовных законов в старом Китае был неоспорим. «Когда произносилось слово "закон", "фа", или говорилось о своде законов, "люй",-пишет Дай Яньхуэй,-то обычно речь шла об уголовных законах. [В Китае] развитие уголовного законодательства далеко превосходило законодательство гражданское» 84. Однако старые китайские кодексы, как это и вообще было характерно для древнего и средневекового права, включали в себя широкий круг гражданских, военных и административных законов. «Во всех законодательствах древнего Китая,-писал историк китайского права У Гуйсин,-всегда царило смешение гражданского и уголовного права, точно так же как смешение морали и закона» 85. А Карл Бюнгер, например, полагает даже, что «административное право составляет основную часть китайских законов и является для нас, вероятно, их важнейшим и интереснейшим разделом» 86. Не будем взвешивать на точных весах различные части старого китайского права. Важно [47] подчеркнуть, что имеющее еще хождение мнение о старых китайских законах как об исключительно уголовных ошибочно. Приоритет уголовных законов не означал их безраздельного господства. Тангутский кодекс- не исключение. Доля статей неуголовного права в нем велика-это гражданские, военные, административные законы, законы, относящиеся к ведению судебного процесса, и т. п. И если мы начинаем описание тангутского права с законов уголовных, то только для того, чтобы подчеркнуть их приоритет в дальневосточном праве, но не исключительность.

1. Преступление и его участники

Преступление- общественно опасное действие или бездействие. Имеющиеся у нас материалы недостаточны, чтобы охарактеризовать полно тангутские представления о преступлении. То, что тангуты рассматривали преступление не только как общественно опасное действие, действие, запрещенное законом под страхом наказания, но и бездействие тоже, подтверждается теми положениями «Измененного и заново утвержденного кодекса», которые предусматривали наказание за бездействие, неисполнение своих служебных обязанностей должностными лицами, военнослужащими и т. д.

Тангутское право принимало во внимание мотив преступления, те побуждения, которыми руководствовалось данное лицо при совершении преступления,-стремление к наживе (корысть), чувства мести, ненависти, лицеприятные действия и т. п.

Мы не находим в тангутском кодексе прямого описания понятия «состав преступления», но преступные деяния, описанные в статьях кодекса, содержат все современные положения учения о составе преступления-характеристику объекта преступления, объективной стороны состава преступления, субъекта преступления и субъективной стороны состава преступления. Тангутское право, право докапиталистического, классового общества, «право-привилегия», подчеркивает социальный статус лица, ставшего объектом преступления, и выделяет особое положение вещи, ее сакральный характер, могущий быть объектом преступления (могилы предков, вещи личного пользования императора и т. п.). Точно так же большое значение имел и социальный статус лица-субъекта преступления. Тангутское право различает объективные стороны состава преступления, например делит хищение имущества на тайную кражу и грабеж (с применением насилия или без такового, с использованием оружия или без такового), о чем подробно будет сказано ниже.

Учитывается место совершения преступления (например, на посту или не на посту, в храме или не в храме), время караульная служба) и т. д. В случае причинения ранения или [48] убийства характеристика объективной стороны преступления по тангутскому праву требует наличия наступления определенного последствия, преступного результата для определения меры виновности-принцип «бао гу» китайского права, согласно которому законом был установлен срок, за который, скажем, причинение травмы или ранения может квалифицироваться как убийство, если эти травма и ранение явятся причиной смерти. Тангутское право уделяло большое внимание социальному статусу и положению в системе родственных отношений как объекта, так и субъекта преступления. Субъектами преступления были физические лица (так называемые «естественные люди», «цзыжань жэнь» 87) в возрасте от 7 до 90 лет. Тангутское право не знает абсолютной невменяемости (душевнобольные и т. п.) и признавало за такими субъектами преступления ограниченную ответственность.

Субъективная сторона состава преступления представляет собой вину лица в виде умысла или неосторожности. Тангутское право четко фиксировало наличие умысла, умышленного или неумышленного действия, различало небрежность, ошибку и т. п. Умысел, неосторожность, ошибка в тангутском праве были связаны с понятием вины как необходимого условия для привлечения к уголовной ответственности, вины, выражающейся в умысле или неосторожности лица по отношению к совершенному им общественно опасному деянию. Вряд ли можно согласиться с авторами учебного пособия «История государства и права стран Азии и Африки», что в китайском (равно дальневосточном) праве «все же понятие вины не было разработано» 88. Их смутило в данном плане необычное для нас применение принципа общесемейной ответственности («юань цзо»). Но по понятиям древних китайцев, понятиям, общим для многих древних обществ, члены семьи преступника были виновны, если он совершил преступление, особенно государственное, виновны в том, что проявили бездействие, не отговаривали преступника от совершения преступного деяния, не увещевали, наконец, в определенных ситуациях, не донесли на него и т. п. Для древности личность еще не отделена от коллектива (рода), поэтому ее проступок есть проступок всего рода (даже если остальные ничего не подозревали), а ущерб, причиненный личности, есть ущерб, причиненный всему роду. Именно отсюда проистекал обычай кровной мести, именно поэтому можно было мстить не самому убийце, а любому члену его рода. Отсюда же произошли и коллективные наказания. Просто понятие вины было иным, чем современное, так же как и иные способы установления ее (например, ордалии могли стать достаточными для доказательства вины). [49]

Китайское и вслед за ним тангутское право уделяли большое внимание намерению, желанию совершить преступление, умыслу. В государственных преступлениях, особенно первых из числа «десяти зол», умысел имел не менее решающее значение, чем действие. «Виновной воли» 89, намерения, умысла (кит. «моу») было достаточно, чтобы понести тягчайшее уголовное наказание. Это же касалось умысла убить старшего по поколению кровного родственника или умысла со стороны раба убить хозяина. Здесь умысел фактически был приравнен к действию. Приравнивание умысла к действию связано с магическими представлениями. Желание зла кому-либо уже само по себе, по поверьям древних, могло причинить зло. Поэтому для древних умысел-тоже действие. Китайское средневековое право основательно разработало выявление наличия умысла при совершении убийства, выделив умышленное убийство («моу ша»), когда два и более человека задумывали и разрабатывали план убийства, и преднамеренное (мотивированное) убийство («гу ша»), когда «виновная воля», умысел убить возникли не заранее, а только именно в процессе ссоры, драки. Здесь мы имеем то различение, которое близко к различению в европейском уголовном праве умысла заранее обдуманного и умысла внезапного. Ниида Нобору считал, что в различении преднамеренности («гуи») и ошибки («гоши») китайское право с глубокой древности на первое место ставило наличие или отсутствие преступного умысла («фань и») 90.

Как и китайское право, тангутское при совершении преступного действия различало преднамеренность (умысел, умышленное действие) и ошибку. Мы, естественно, не знаем тангутского определения ошибки (неправильного представления лица о юридических или фактических свойствах и последствиях совершаемых действий), но имеем таковое в кодексе Тан: совершившим ошибку «считается тот, кто с самого начала в помыслах и чувствах своих не имел намерения [совершить преступное деяние]» 91, «убивший по ошибке... есть тот, кто не имел злого умысла» 92, наконец, совершивший ошибку-это тот, кто не видел, не слышал что-либо и не мог подумать о том, к чему приведет его действие 93. Китайское право включало понятие «ошибки» со времени династии Хань 94. Но кажется, что китайское, [50] а вслед за ним и тангутское право не различали фактическую и юридическую ошибку (незнание закона), неосторожность и ошибку.

Тангутское право имело четкое представление об оконченном или неоконченном преступлении и этапах его развития. Мы встречаемся в «Измененном и заново утвержденном кодексе» с умыслом (например, с умыслом совершить убийство) и со сговором как частью умысла, причем при сговоре также различались случаи, когда «сговор еще не состоялся» и «сговор уже состоялся». Покушение на преступление и этапы совершения преступного действия в кодексе фиксировались в следующих выражениях: «преступление замышлялось, а совершить его не удалось», «руки еще не приложил» или «руку уже приложил» 95, «еще не сделал шаг на пути к совершению преступления» или: «уже сделал шаг на пути к совершению преступления», преступное деяние «не достигло цели», «имущество еще не попало в руки преступников» (при оконченном преступлении преступное деяние «уже достигло цели», «имущество уже попало в руки преступников» и т. д.).

Вот, например, как разные возможные этапы совершения преступления описаны в статье 13: «[а.] Если дочь или сын убьет своего прадеда или деда, бабку, отца, мать, супруга, родную тетку по матери, а также если невестка убьет кого-либо из этих [лиц], то не устанавливают главаря и пособников. Все виновные подлежат смертной казни путем обезглавливания... [б.] Если нападение имело место, но [пострадавший] не умер, то независимо от того, достиг удар цели или нет, ранен [пострадавший] или не ранен, и зачинщик и участники сговора подлежат смертной казни путем обезглавливания... [в.] Если убийство замышлялось, но осуществить его не удалось-[пострадавший] дрался с этим [преступником]... то зачинщик подлежит смертной казни...» Таким образом, текст статьи различает: а) законченное преступление, б) незаконченное преступление, в) покушение на совершение преступления.

Из кодекса неясно, выделялось ли в тангутском праве приготовление к совершению преступления. В танском кодексе приготовление («юйбэй») было наказуемо по крайней мере в двух случаях: когда кто-то купил или продал яд, но его не использовали или подготовил инструмент для производства фальшивой монеты, но монету не отливал 96.

Текст воспроизведен по изданию: Измененный и заново утвержденный кодекс девиза царствования: Небесное процветание (1149-1169). В 4 книгах. Книга 1. М. Наука. 1988

© текст - Кычанов Е. И. 1988
© сетевая версия - Strori. 2015
© OCR - Karaiskender. 2015
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Наука. 1988