Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:
Ввиду большого объема комментариев их можно посмотреть здесь (открываются в новом окне)

ШИХУА О ТОМ, КАК ТРИПИТАКА ВЕЛИКОЙ ТАН ДОБЫЛ СВЯЩЕННЫЕ КНИГИ

(ДА ТАН САНЬ-ЦЗАН ЦЮЙ ЦЗИН ШИХУА)

ШИХУА КАК ОБРАЗЕЦ БУДДИЙСКОГО НАРОДНОГО ПОВЕСТВОВАНИЯ

ВВЕДЕНИЕ

В средние века Япония много заимствовала из сокровищницы китайской культуры. Теперь, по прошествии столетий, она воздает за это тем, что помогает раскрыть новые пласты в старой китайской культуре, ибо в Японии сохранились старинные китайские сочинения, утерянные или забытые на их родине или сохранившиеся там только в более поздних изданиях или редакциях 1. В Японии, например, были найдены некоторые произведения простонародной китайской литературы, неизвестные китайским ученым. Так, в библиотеке японского Кабинета министров синолог Сионоя Он в 20-е годы нашего века обнаружил утерянную в Китае серию из пяти пинхуа 2 - китайских народных исторических повествований- предшественников китайского истерического романа, изданных в г. Цзяньани (пров. Фуцзянь) в годы Чжи-чжи (1321-1323). Только в Японии сохранилось и повествование о путешествии танского монаха Сюань-цзана, по прозванию Учитель закона Трипитаки, в Индию за буддийским священным каноном - предмет настоящего исследования. История этого сочинения весьма интересна.

Попало оно в Японию, видимо, во второй половине периода Камакура (1192-1333), во времена оживленных контактов с сунским Китаем 3. Его мог доставить туда и монах, и купец, и чиновник; и китаец, и японец- контакты были широкие и разносторонние, но раз сочинение попадает в другую страну, можно предположить, что в свое время оно представляло интерес и было достаточно популярно как на родине, так и за ее пределами. Прошли века, о привезенном сочинении успели уже [8] забыть, а оно снова напомнило о себе - книги, как и люди, имеют свои судьбы В третьем году Кампо (1743) при проветривании хранилища библиотеки монастыря Кодзандзи на горе Тагано близ Киото было найдено «карманное» ксилографическое издание неизвестного китайского сочинения. Нашедший его монах - библиотекарь снял с него рукописную копию и дополнил ее собственным послесловием (датировано первым годом Энке, 1744 г.), в котором указал, что «произвел сверку», отметил дефектность найденного экземпляра сочинения и выразил надежду, что ученым удастся в будущем восполнить лакуны и текст сочинения станет полным 4.

Текст, найденный монахом, - это «Шихуа о том, как Трипитака Великой Тан добыл священные книги» (далее шихуа).

Известно, что в каталоге монастыря Кодзандзи (Кодзандзи сэйке мокуроку), имеющем колофон, помеченный десятым годом Канъэй (1630) 5, зарегистрировано сочинение Сюань-чжуан цюй цзин цзи эрбу - «Записки о том, как Сюань-цзан добыл священные книги, в двух частях» (далее цзи). Полагают, что слова монаха, переписавшего текст шихуа, «произвел сверку» указывают на то, что он сличил найденный теист с текстом цзи, известным теперь под названием Синь дяо да Тан Сань-цзан фаши цюй цзин цзи - «Записки о том, как учитель закона Трипитаки Великой Тан добыл священные книги, [напечатано] с заново вырезанных [досок]». Этот текст был обычным ксилографическим изданием с крупными знаками. Таким образом, к середине XVIII в. в Японии оказались два разных ксилографических издания сочинения 6 и рукописная копия одного из них - шихуа. В какое-то более позднее время с шихуа было сделано еще несколько копий, и все они вместе с оригиналами вышли за пределы монастыря Кодзандзи и стали украшением собраний любителей книжных редкостей 7.

Когда известные китайские ученые Ван Говэй и Ло Чжэньюй оказались после Синьхайской революции (1911) в эмиграции в Японии, им удалось познакомиться с этим сочинением, неизвестным в Китае. В то время оригинал текста цзи находился в коллекции Токутоми Сохо (ныне хранится в библиотеке Оханомидзу в Токио), текста шихуа - в собрании генерала Миура (ныне - в музее Окура). Заинтересованные находкой, они спустя некоторое время издали оба текста факсимиле, снабдив послесловиям» 8. Так в начале XX в забытое в Китае [9] сочинение снова оказалось на родине и привлекло к себе внимание широкого круга образованных читателей и ученых.

Через несколько лет, в 1925 г., издательство Шанъу иньшугуань предприняло массовое издание шихуа подвижным шрифтам. Однако текст содержал много ошибок и пользоваться им, как отмечает Ота Тацуо, было весьма затруднительно 9. Наконец, в 1954 г. издательство Чжунго гудянь вэньсюе чубаньшэ выпустило в свет новое, «сводное» издание текста 10. В его основе лежал текст шихуа, дополненный и несколько исправленный на основе текста цзи 11, что позволило дать наиболее полный вариант текста сочинения (хотя ошибки в нем сохранились). Кроме того, была проведена разбивка на абзацы и введена пунктуация, которая тоже иногда весьма спорна 12. В дополнение к новому наборному тексту издательство Вэньсюе гуцзи каньсиншэ издало в 1954 г. также новое факсимильное издание обоих текстов 13.

Оба сохранившиеся текста - шихуа и цзи - неполные, но степень их сохранности различна. Текст цзи более дефектен: отсутствует первая половина первой цзюани (части) и полностью - вторая. В шихуа лакун значительно меньше, не хватает первого листа первой и двух листов второй цзюани 14. Несмотря на усилия издательства, «сводный» текст (сорок одна страница, набранная крупными знаками) остался все таки неполным: отсутствует начало произведения (вся первая глава) и нет куска в середине (вторая цзюань, конец седьмой и начало восьмой глав) - не хватает приблизительно девятисот иероглифов, т е около трех страниц современного текста 15. [10]

По содержанию тексты совпадают, хотя в них имеется большое количество разночтений 16. Кроме разных названий произведения, в текстах, разделенных каждый на семнадцать глав (имеющих названия) и разбитых на три цзюани, различаются названия цзюаней: в шихуа они обозначены как шан, чжун, ся, в цзи-дии, диэр, дисань. В тексте шихуа в конце третьей цзюани имеется издательская помета: Чжун ва цзы Чжан цзя инь - «Напечатано домом Чжан в Чжун ва-цзы», которую Ван Говэй интерпретировал, как указывающую на книжную лавку Чжана в г. Линьани (совр. Ханчжоу), столице Южной Сун, существовавшую там со времен Чунью (1241-1252) правления императора Ли-цзуна.

Уже японский монах, обнаруживший шихуа, отметил в своем послесловии ценность сочинения как старинного, забытого и неизвестного его современникам. Известие об уникальной находке, видимо, распространилось и вызвало определенный интерес среди отдельных любителей старины. И только после издания текстов в 1916 г. к ним обратились ученые, круг которых постепенно расширялся, и аспекты изучения произведения углублялись. Каковы же результаты исследований за шестьдесят с лишним лет, прошедших после знакомства ученого мира с произведением, повествующим о монахе Сюань-цзане?

Ван Говэй и Ло Чжэньюй в своих послесловиях к текстам, характеризуя произведение, поставили ряд существенных вопросов: о его жанре, времени создания и напечатания, о последовательности появления текстов. По их мнению, сочинение это было создано в период Сун (960-1279) и представляет собою раннюю версию Си ю цзи - будущего знаменитого романа У Чэнъаня в ста главах «Путешествие на Запад» 17. Дошедшие до нас тексты - издания южносунские, шихуа - середины XIII в., цзи - более позднее, конца правления династии Южной Сун. В 20-30-е годы нашего века о шихуа 18 писали такие известные китайские ученые, как Лу Синь 19, Ху Ши 20, Чжэн [11] Чжаньдо 21, Тань Чжэнби 22, Чжао Цзиншэнь 23 и др. Были высказаны соображения о времени создания и напечатания произведения, о его роли и месте в истории китайской литературы, об отходе в изложении событий от исторических фактов, о происхождении образа царя обезьян 24 (впоследствии - Сунь Укун), главного помощника Трипитаки в его путешествии в Индию. Позднее, в 50-е - начале 60-х годов о шихуа тоже писали (главным образом в историях китайской литературы), но никаких новых вопросов и проблем поставлено практически не было; произведение рассматривалось, как правило, в качестве народного источника романа «Путешествие на Запад» 25. Интересные материалы, касающиеся различных аспектов истории сюжета шихуа, можно найти и в работах, посвященных изучению романа «Путешествие на Запад», а также путешествию Сюань-цзана 26.

Большой и серьезный вклад в исследование шихуа внесли японские ученые. Токутоми (Иитиро) Сохо 27, Нагасава Кикуя, Огава Канити, Ота Тацуо 28, Хирано Кенсё 29 и др. 30 уделили в своих работах много внимания времени создания сочинения и [12] последовательности появления его текстов, происхождению некоторых персонажей и мотивов повествования, его языку, вопросам индийского и буддийского влияния на содержание и структуру произведения. Был выполнен и перевод шихуа на японский язык 31.

На Западе одним из первых о шихуа написал известный чешский синолог Я. Прушек, исследовавший китайскую простонародную литературу, в том числе и вопрос о рассказчиках сутр и сунских религиозных повествований 32. Позднее чешская китаистка З. Германова-Новотна исследовала язык шихуа 33. Английский ученый Глен Дадбридж один из разделов своей блестящей монографии «Си-ю-цзи. Исследование предшественников китайского романа XVI в.» посвятил шихуа как самой ранней литературной обработке сюжета о паломничестве за священными книгами 34; обращался к теме шихуа и голландский ученый В. Идема 35.

В русском и советском востоковедении до сих пор отсутствуют исследования об этом интересном памятнике народной литературы. Правда, в некоторых работах последних лет, посвященных изучению таких жанров китайской литературы, как хуабэнь, пинхуа, роман, упоминается и шихуа 36.

Несмотря на долгий и серьезный интерес к шихуа, некоторые аспекты этого памятника остались, как видно из вышеизложенного, или вне поля зрения исследователей, или спорными, или недостаточно изученными. Так, не определено место и роль шихуа в системе жанров простонародной повествовательной литературы, произведение не исследовано как беллетристическое, имеющее самостоятельное литературное значение, не проанализирована его структура и т. д. Поэтому, приступая к данной работе, автор видит свою задачу в том, чтобы, обобщив результаты предшествующих исследований, попытаться сделать на этой основе еще один шаг в изучении, понимании, интерпретации памятника, почти неизвестного в отечественном китаеведении. [13]

О ДАТИРОВКЕ ТЕКСТОВ И ДВУХ НАЗВАНИЯХ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Вопрос о времени создания произведения, датировке текстов и последовательности их появления встал с момента их опубликования. Никаких точных данных на этот счет не сохранилось, поэтому исследователи основывались на различных косвенных соображениях. Так, по издательской помете в шихуа Ван Говэй (и Ло Чжэньюй) датировал тексты и само произведение сунской эпохой 37; Лу Синь указывал на возможное юаньское происхождение текстов, но ничем свое предположение не подтвердил («лавка Чжана продолжала существовать и в период Юань (1280-1367), и тексты могли быть напечатаны в это время») 38; компромиссная точка зрения Тань Чжэнби о сунско-юаньском происхождении текстов 39 не получила, как и мнение Лу Синя, поддержки, и большинство исследователей приняли вывод Ван Говэя и Ло Чжэньюя, подтверждая его новыми материалами.

В настоящее время мы располагаем следующими данными текстологического и лингвистического характера, свидетельствующими в пользу сунского происхождения как самого сочинения, так и сохранившихся текстов:

1. Характер (качество) бумаги, цвет туши, форма иероглифов, а также характерное для сунского времени недописание черт в иероглифе цзин 40.

2. Издательская помета.

3. Упоминание в тексте географического названия Цзиндунлу, употреблявшегося только в период Северной Сун 41.

4. Наличие в тексте ряда выражений X-XI вв., а также рифм, определяемых как типичные для южной поэтической традиции XII-XIII вв., и, наконец, характеристика языка памятника как разговорного среднесунского (вторая половина XI - первая половина XII в.) 42.

К изложенному можно добавить еще одно наблюдение. В тексте сочинения встречаются четыре китайских географических названия: Хэчжунфу, Шэньси, Сичуань и упомянутое выше Цзиндунлу. Название области Хэчжунфу появилось во времена [14] правления Тан (618-906) и просуществовало без изменений до Минской эпохи (1368-1644) 43. Сичуань тоже была учреждена при династии Тан, в годы Чжи-дэ (756-758), сначала как генерал-губернаторство (цзедуши), а позднее, в годы Чжи-дао (995-997) правления династии Северная Сун (960-1126) - как область (лу). В 997 г. были учреждены и две другие области - Шэньси и Цзиндунлу. Последние три области просуществовали недолго: Сичуань была упразднена и разделена на два округа (чжоу) в годы Сян-пин (998-1003) 44 (правильнее Сянь-пин. - OCR); Шэньси - в начале годов Цин-ли (1041-1048), при династии Юань была восстановлена как провинция - шэн 45, а Цзиндунлу в седьмом году Си-нин (1074) была разделена на Восточную и Западную 46.

Из оказанного видно, что все географические названия сунские, причем кроме Цзиндунлу еще два употреблялись в начальный период правления Северной Сун, и официально все эти три названия перестали существовать не позднее третьей четверти XI в. (впрочем, достаточно долго после этого они могли употребляться неофициально). Поэтому на основании имеющихся в настоящее время данных (см. также ниже) представляется возможным заключить, что исследуемое сочинение восходит к сунскому периоду, оно могло быть создано в XI-XII вв. (но не ранее годов Чжи-дао, последнего пятилетия X в.), а дошедшие до нас тексты сочинения были напечатаны позднее.

В вопросе последовательности появления текстов ученые проявляют, пожалуй, меньшее единодушие. Так, Ван Говэй, Огава Канити, Ота Тацуо считают более поздним текст цзи, поскольку его названию предшествуют слова синь дяо - «заново вырезанные» (имеются в виду доски для печатания), в нем крупные, легко читаемые и правильно употребленные иероглифы, что определяется контекстом 47. Нагасава Кикуя и Г. Дадбридж полагают, что текст шихуа появился позднее. Оба они исходят из того, что в шихуа содержится больше ошибочных знаков, и Г. Дадбридж достаточно убедительно доказывает это на примере самого, пожалуй, серьезного разночтения в текстах цзи и шихуа 48.

Разделяя точку зрения двух последних авторов о вторичности текста шихуа, мы предлагаем для ее обоснования [15] следующие дополнительные наблюдения. Первое. В работе Г. Дадбриджа приведены данные о повсеместном соблюдении в цзи правила недописания черт в иероглифе цзин и спорадическом - в шихуа. Знак этот был табуирован в эпоху Сун, так как входил в имя деда основателя династии Чжао Куанъиня, поэтому его или заменяли другим, омонимичным, или не дописывали. В шихуа это правило соблюдено лишь в трех случаях 49, что, по нашему мнению, тоже говорит в пользу его более позднего происхождения - в эпоху, когда издатели и резчики текста могли уже позволить себе отступить от давнего запрета, введенного в начале правления Суй. Второе. С вопросом последовательности появления текстов связан, на наш взгляд, и вопрос о двух названиях произведения, редко затрагиваемый исследователями. «По каким-то причинам у этих двух сунских изданий разные названия» 50, - просто отметил Огава Канити. Первым, кто попытался разрешить этот вопрос, был Ота Тацуо. Он высказал предположение, что при переиздании текста шихуа (по его мнению, более раннего) были вырезаны новые доски с крупными знаками и название произведения изменено на цзи, дабы не путать данное шихуа с произведениями жанра шихуа - критических заметок о стихах, известных начиная с эпохи Тан 51.

Другие исследователи, как правило, безоговорочно принимают название шихуа, отмечая, что в произведении прозаическому повествованию сопутствуют стихи в форме ши, напоминающие гатхи - стихотворные части буддийских сутр. Но вот Г. Дадбридж практически отверг название шихуа - «обычный письменный показатель инкорпорирования стихов в форме ши в повествование» 52 - как случайное, «не имеющее аналога в каких-либо других сравнимых текстах» 53, и отдал предпочтение названию, включающему термин цзи, считая слово цзи «характерной особенностью многих старых повестей на литературном языке» 54. Однако, во-первых, повествование о Трипитаке никак нельзя отнести к числу «старых повестей на литературном языке». На наш взгляд, это типичное суцзян, т. е. повествование для простолюдинов, в котором разговорный язык сочетается с литературным. По мнению же З. Германовой-Новотной, он вообще написан на разговорном языке, который используется не только в диалогах, но и в повествовании и в описаниях 55. [16] Во-вторых, термин цзи употреблялся китайцами на протяжении десятков веков для обозначения весьма разных по содержанию и жанровой принадлежности сочинений. Он входит в названия канонических [например, Ли цзи («Записи установлений»)], исторических [например, Ши цзи («Исторические записки»] Сыма Цяня, У дай ши цзи («Записки по истории Пяти династий») Оуян Сю и др., известные теперь под более поздним названием Синь у дай ши («Новая история Пяти династий») и др.]; географических [например, Да Тан Си юй цзи («Записки о краях, лежащих к западу от Великой Тан) - путевые заметки Сюань-цзана, Си ю цзи («Записки о Путешествии на Запад, записанные Ли Чжичаном со слов Цю Чуцзи, и др.]; литературных сочинений [например, собрание древних рассказов Соу шэнь цзи («Записки о явлении духов»), бяньвэнь Бао энь цзи («Записки о воздаянии за милости»), роман У Чэнъэня Си ю цзи («Путешествие на Запад»), пьеса Ван Шифу Си сян цзи («Западный флигель»), роман Лао Шэ Мао чэн цзи («Записки о кошачьем городе») и др.]. Таким образом, термин цзи встречается в названиях сочинений и «высокой» литературы и «низкой», в заголовках произведений разных литературных жанров, разных эпох (от времени до нашей эры до XX в. включительно), так что аргументация Г. Дадбриджа представляется недостаточно обоснованной.

Наличие разночтений в текстах шихуа и цзи, добавление к названию цзи слов «заново вырезанные», два названия произведения - все это, несомненно, говорит о неоднократных изданиях и переизданиях сочинения. Поэтому вполне естественно предположить, что одно из названий появилось или позднее, или дано другим издателем, исследователь же обязан учитывать оба названия.

Нам представляется, что текст цзи первичен по отношению к шихуа и его следует рассматривать не только как наиболее ранний, но и, возможно, как авторский. Мы имеем дело не с первым его изданием (или редакцией), а как минимум со вторым, о чем говорит начало китайского названия текста (синь дяо) 56. Кроме того, доски для этого текста были вырезаны обычные, с крупными иероглифами, что тоже, по нашему мнению, свидетельствует о более раннем происхождении этого издания, так как «карманные» более дешевые издания с мелкими знаками - это чаще всего перепечатки. И, наконец, иероглиф цзи в названии сочинения может служить своеобразной отсылкой к первоисточнику - путевым заметкам Сюань-цзана, записанным после его возвращения из Индии с его слов [17] монахом Бяньцаи (VII в.) - первому письменному свидетельству о путешествии 57.

Ван Говэй писал: «Эта книга по форме более или менее одинакова с У дай пинхуа, Цзинбэнь сяошо ("Рассказы, изданные в столице") и Сюань-хэ и ши... ("Забытые события годов Сюань-хэ"). Она называется шихуа (повествование со стихами ши. - Л. П.), но это не так называемые шихуа танских и сунских ученых, поскольку в ней содержатся стихи ши и прозаическое повествование (хуа. - Л. П.), она и получила название шихуа; произведения же, в которых имеются стихи цы и прозаическое повествование, называются цыхуа. В каталоге Еши юань шуму зарегистрировано шестнадцать цыхуа сунских авторов, одно из них Сюань-хэ и ши...» 58.

Хотя Ван Говэй сравнивает шихуа с тремя сочинениями, имеющими разное терминологическое обозначение - пинхуа, сяошо и иши, - он, в общем, прав, ибо действительно все эти произведения достаточно близки по форме (прозаический текст перемежается стихами, сходно организовано повествование, литературный язык сочетается с разговорным) и относятся к так называемой простонародной литературе (су). Однако эти произведения имеют и свои особенности, отраженные в терминологических обозначениях - пинхуа, сяошо. С «Забытыми событиями годов Сюань-хэ» дело обстоит сложнее. В каталоге XVII в. Еши юань шуму произведение отнесено к разделу литературы и названо среди цыхуа, поскольку составитель акцентировал внимание на стихотворных фрагментах повествования. Позднее библиографы отнесли его к разделу истории как неофициальное историческое сочинение 59. Б. Л. Рифтин рассматривает «Забытые события годов Сюань-хэ» как «переходное явление от неофициального исторического сочинения к народной книге (пинхуа. - Л. П.)» 60, но и он, следуя уже сложившейся в литературоведении традиции, включает сочинение в ряд пинхуа, как делают это и остальные авторы, учитывая его объем и историческую тематику. Более подробно мысль о схожести произведений при их терминологическом различии высказал Сунь Кайди: «Если исходить из того, кому предназначены повествования, то это суцзян (повествования для простолюдинов. - Л. П.); если исходить из того, что по манере изложения это сюжетный рассказ, то это шохуа (рассказ какого-то сюжета. - Л. П.); если исходить из того, что здесь поются или скандируются цы, то [18] это цыхуа (повествование со стихами цы. - Л. П.); если исходить из оценки излагаемых событий прошлого и настоящего, то это пинхуа (повествование с авторской оценкой. - Л. П.), если исходить из того, что основой авторского изложения являются книги или исторические сочинения, то это шошу (рассказ по книгам. - Л. П.) - названия разные, суть одна» 61. Таким образом, Сунь Кайди подчеркивает, что каждый вновь появляющийся термин нес определенную нагрузку, отражавшую некий общественный или творческий сдвиг в литературном процессе.

Исследуемое сочинение представляет собою повествование о путешествии монаха Трипитаки в Индию за священными книгами. В нем излагаются события, приключившиеся с героем и его спутниками в дороге. Каждая глава - это один или несколько новых пунктов на пути следования, новые событии, опасности, приключения. Такая форма повествования близка форме путевых заметок - цзи - Сюань-цзана. Китайская повествовательная литература всегда отличалась историчностью. Даже самые невероятные события и чудеса авторы изображали как достоверные, указывая точно где, когда и с кем произошли те или иные события, кто их сообщил и т. д. Позднее шошуды - рассказчики по книгам - стали заимствовать для своих повествований форму пересказываемых произведений и вводить в них в подтверждение достоверности рассказываемого и названия сочинений. Так, например, в пинхуа - народных исторических повествованиях - изложение ведется в порядке хронологии событий и названия пересказываемых исторических сочинений входят в названия ряда произведений этого жанра, например, Сань го чжи пинхуа (Пинхуа по «Истории Трех царств»), Цянь Хань илу пинхуа (Пинхуа по «Истории династии Ранняя Хань»), Синь бянь У дай ши пинхуа (Заново составленное пинхуа по «Истории Пяти династий»), хотя повествование в них подчас достаточно далеко отходит от названного исторического источника или, как это установлено для «Заново составленного пинхуа», основывается на другом, не упомянутом в названии, источнике 62. Поэтому нам представляется возможным предположить, что в исследуемом сочинении мы имеем дело с явлением близким названному выше - с заимствованием элементов формы и элемента названия из сочинения Сюань-цзана.

Путешествие Сюань-цзана имело весьма благочестивую цель и, когда оно стало темой литературы, часть названия сочинения Сюань-цзана - цзи - и благочестивая цель его путешествия, не раскрытая в названии его путевых заметок, нашли свое [19] выражение в заглавии народного повествования - «Записки о том, как Трипитака Великой Тан добыл священные книги» 63.

Что касается термина шихуа, то представляется неправильным не учитывать его, тем более что сохранившееся до наших дней произведение с этим обозначением - единственное. О других повествовательных произведениях с таким же жанровым обозначением ничего неизвестно, и, хотя Сунь Кайди отождествил термины шихуа и цыхуа как абсолютно равнозначные 64, нам все - таки хотелось бы установить те особенности текста повествования о Трипитаке, которые позволили обозначить его термином шихуа.

В нашем тексте, как и в произведениях других жанров простонародной литературы, таких, как, например, пинхуа, хуабэнь, роман, - прозаическое повествование перемежается стихами. Но в шихуа стихи однородны (только - ши), их количество, место и функция в повествовании иные, чем в произведениях названных жанров. В шихуа на долю стихов приходится почти пятая часть повествования 65, а в одной из глав, в тринадцатой, стихотворная часть (65 знаков) даже превосходит прозаическую (57 знаков). Вступительных стихов к главам нет, они начинаются с прозаического изложения, но каждая глава (или определенный смысловой период внутри нее) непременно завершаются стихотворением. Стихи сочиняют и произносят (иногда и то и другое коллективно) персонажи повествования 66 (это [20] оговаривается в тексте, например: «Обезьяна - странник сложил стихи: ...», «Учитель закона Трипитака ответил такими стихами: ...» и т. д.), стихи заменяют прямую речь, образуя стихотворные монологи и диалоги. Все стихи семисложные (за исключением двух строк, где в одной вместо семи три слота, в другой - шесть), как правило, это четверостишия или восьмистишия, но имеется по одному стихотворению с десятью (глава 13) и двенадцатью (глава 15) строками. Отметим, что стихи невысокого художественного уровня и написаны довольно небрежно. Они самым тесным образом связаны с содержанием произведения и выполняют в нем различные функции. Больше всего в повествовании стихов, состоящих композиционно как бы из двух частей: в первой непременно пересказывается содержание (главы или ее части), а вторая участвует в развитии сюжета повествования, причем это развитие может быть с переходом или в далекое или в ближайшее будущее. Так, первые строки цикла из трех четверостиший (гл. 8) являются пересказом того, о чем только что говорилось в прозе 67, а последующие непосредственно сдвигают сюжет. Иногда тема, заданная в стихах в середине повествования, разрешается лишь в финале (гл. 8, гл. 17), но порой такого завершения темы не происходит, как, например, в главе десятой.

Примером стихов, в которых вторая часть движет сюжет в ближайшее будущее, могут служить стихи, завершающие главы двенадцатую и четырнадцатую. В их последних строках называются страны, которые путникам предстоит пройти и о которых действительно рассказывается в следующих главах - тринадцатой и пятнадцатой. К этой же категории мы относим и стихи, в которых выражена «сиюминутная» реакция на какое-либо событие, чаще всего в них раскрываются чувства и мысли персонажей. Таковы, например, стихи, которыми обмениваются Трипитака и обезьяна (гл. 10). Трипитака выражает в них радость от встречи с крестьянами в местах, которые казались ему дикими и безлюдными. Обезьяна в ответных стихах рассказывает о жизни в стране, по которой они идут, и призывает не терять веры в успех дела и благополучное возвращение. Этот стихотворный диалог непосредственно проистекает из предшествующего изложения и четко вводит читателя в последующее: «Дальше они не пошли - полетели».

Кроме перечисленных типов стихов, есть и такие, которые дополняют изложенное в прозаических частях. Так, из [21] четверостишия, завершающего десятую главу, мы узнаем неназванное прежде имя правительницы страны Женщин; из стихов, сложенных гостями, присутствовавшими на поминальной трапезе в доме хозяина Вана (гл. 17), становится ясно, что госпожу Мэн (пытавшуюся убить своего пасынка) и ее сына Цзюйна ожидает наказание.

Из всего сказанного видно, что стихи в повествовании несут достаточно большую функциональную нагрузку - в них, как и в прозаических частях, разрабатывается сюжет повествования.

В то же время следует отметить, что небольшая группа стихов является лишь пересказом прозаической части повествования и никакой роли в движении сюжета не играет, как, например, в гл. 7. По-видимому, здесь мы имеем дело с чисто формальным элементом повествования - каждая глава должна завершиться стихами, поэтому они здесь и помещены как поэтическое резюме.

Большинство исследователей отмечает, что стихи в шихуа напоминают гатхи буддийских сутр. Такое сравнение действительно напрашивается, и истоки стихов в шихуа несомненно следует искать в буддийской канонической литературе. Однако представляется, что заимствование здесь является не прямым, а опосредованным - через цзянцзинвэнь и бяньвэнь (произведения, возникшие как результат освоения в Китае буддийского канона и его популяризации в народе). В этих последних, сохранивших от буддийских сочинений принцип сочетания прозы и стихов, обе части повествования строятся на основании собственно китайских приемов, и произведения являются уже целиком китайскими 68.

Поэтические части этих произведений непосредственно связаны с их содержанием, в них мы встречаемся и с повторением (в стихотворной форме) рассказанного в прозе, и с развитием сюжета, и с прямой стихотворной речью и стихотворными диалогами персонажей, и, к/раме того, что особенно важно, в бяньвэнь и цзянцзинвэнь проникли и утвердились формы китайского классического стиха (цзиньтиши - ляньцзюй, цзюецзюй, люйши; гутиши). Даже стихи, в которых сохранилось обозначение «гатха», являются по существу китайскими стихами - ши 69. Таким образом, именно в бяньвэнь (и особенно в цзянцзинвэнь) мы видим те же основные [22] особенности стихов, что и в шихуа 70. Конечно, в шихуа стихотворные части не достигают того формального и тематического разнообразия, но из всех повествовательных жанров простонародной литературы именно в шихуа, представляющем более поздний, по сравнению с цзянцзинвэнь и бяньвэнь, этап развития буддийских повествований, стихи наиболее многофункциональны. Стихи в повествовании, как и в бяньвэнь и цзянцзинвэнь, хотя несомненно и являются украшением, но это прежде всего элемент четко выраженной формы, нарушение которой в пределах данной композиции без потерь в содержании почти невозможно 71.

Это же отличает стихи в шихуа от стихов в хуабэнь или пинхуа - там они несут, прежде всего, идейно-художественную нагрузку и в развитии действия или почти совсем не играют роли (как в хуабэнь) или она менее значительна (в пинхуа) 72. Изъятие большинства из них, с одной стороны, не отразилось бы на содержании и развитии действия произведения, а с другой - они и вне контекста имеют самостоятельную [23] художественную ценность 73, чего нельзя оказать о стихах шихуа - вне данного контекста они просто непонятны (как, в основном, и в бяньвэнь). Представляется, что значительное место и роль стихов в повествовании в сочетании с их четко выраженной формой ши (в отличие от особенно популярных в период Сун стихов цы) позволили акцентировать внимание именно на этом формальном аспекте изложения сюжета и дали возможность в одном из вариантов назвать сочинение шихуа - повествование со стихами ши, чтобы привлечь читателей новым звучанием известного сюжета. Возможно, что это определенная тенденция - подчеркнуть в жанровом обозначении особенности использованных в произведениях поэтических форм, ибо приблизительно в тот же период Сун появляется термин гуцзы-цы («стихи цы под барабан»), обозначающий произведения, в которых стихи по своей функции, как это отмечает Л. Н. Меньшиков, близки к некоторым бяньвэнь (Бяньвэнь «Десять благих знамений») 74 и, добавили бы мы, в какой-то степени к шихуа 75.

Современные исследователи китайской литературы, особенно литературы простонародной, пока еще не могут объяснить то разнообразие терминов, которое являет нам эта литература. Между тем термины указывают на определенный характер произведения и его принадлежность к какому-то жанру. Недостаток материалов не всегда позволяет выявить момент зарождения того или иного термина и проследить его эволюцию. Дошедшие до нас произведения отразили, видимо, какой-то этап развития простонародной литературы для чтения в связи с бурным ростом книгопечатания и развитием образования в эпоху Сун 76. Появление новых терминов - сначала суцзян (в Танскую эпоху), позже пинхуа, хуабэнь, шихуа, цыхуа, еще позже яньи, яньчжуань наряду с уже существовавшими в «высокой» [24] литературе терминами цзи, чжуань и т. д. - говорит о немалых сдвигах в развитии сюжетных повествований, в их оценке, понимании, говорит о литературных исканиях авторов. Поиски нового в рамках китайского традиционализма шли, естественно, наиболее плодотворно в сфере простонародной литературы, дававшей больший простор и свободу для творчества и новшеств и отражавшей как новые литературные тенденции, так и вкусы постоянно растущей широкой аудитории читателей.

Народное повествование о путешествии монаха Трипитаки в Индию сохранилось в двух изданиях под двумя разными жанровыми обозначениями. Этой счастливой случайностью исследователь не может пренебречь, ибо каждое из них отражает определенное отношение к тексту. Термин цзи как бы подчеркивает подлинность, «записанность» сообщаемых фактов и связь их с подлинными «цзи» - Записками о путешествии Сюань-цзана в Индию. Термин шихуа заостряет внимание на художественной форме текста, его «украшенности» стихами, причем именно стихами жанра ши. Таким образом разные названия нашего сочинения отражают различные этапы его создания и бытования.

О КАТЕГОРИЯХ БУДДИЙСКИХ ПОВЕСТВОВАНИИ

В ряде сунских источников, донесших до нас сведения о различных видах народного искусства, особенно процветавшего в столице южносунского Китая, упоминается о том, что среди рассказчиков выделялась группа, специализировавшаяся на буддийской тематике. Называются имена рассказчиков, мужчин и женщин, дающие основание предполагать, что большинство из них были монахи и монахини. Внутри этой группы рассказчиков существовала, видимо, некоторая специализация как по тематике, так и манере исполнения повествований, что нашло свое отражение в тех нескольких терминах, в которых известия о буддийских рассказчиках до нас дошли: 1) шо (или цзян, тань) цзин - «рассказывание канона», (разъясняется как «раскрытие и изложение буддийских книг» (вэй янь шо фо шу); 2) шо цаньцин - «рассказы о посещениях и приглашениях» разъясняются как «рассказы о гостях и хозяевах, медитации, познании пути и других подобных вещах» (вэй бинь-чжу цаньчань у дао дэн ши); 3) хунь цзин (или шо хунь цзин) - «пародирование сутр» и 4) тань чан инь-юань - «пение о карме под струнный аккомпанемент» - никак не разъясняются 77. Считается, что [25] сунских текстов, на основании которых можно было бы судить об этих видах буддийских повествований, не сохранилось, поэтому о них высказывались только предположения.

Как отмечает Я. Прушек, о первой группе шо цзин (термин обычно переводят «рассказывание сутр») можно, видимо, судить по найденным в пещерах Дуньхуана текстам бяньвэнь 78 и, добавили бы мы, особенно по цзянцзинвэнь. Тексты эти, правда, более ранние, в основном, периодов конца Тан-У-дай (907-959), но некоторые, например, «Бяньвэнь о воздаянии за милости», относятся и к более позднему времени (конец X - начало XI в.). Они дают определенное представление о методе «раскрытия и изложения буддийских книг», преимущественно сутр, хотя утверждать с уверенностью, что этот вид повествований не претерпел к концу XIII в. изменений и, быть может, даже весьма значительных, невозможно.

Вторую группу - шо цаньцин - «рассказы о посещениях и приглашениях», - как можно предположить, представляли повествования, в которых толковались некоторые стороны буддийской практики - такие, как, например, созерцание, постижение пути. Еще одна тема повествований этой группы - «гости и хозяева». Что под этим понималось, недостаточно ясно. Имеются ли здесь в виду «религиозные празднества», как это предполагает Я. Прушек, устраиваемые благочестивыми хозяевами для гостей 79, или речь идет о «паломниках и монахах», которые «в благочестивых беседах познают истинное учение...», как это понимает А. Н. Желоховцев 80? Или «гости и хозяева» означают рассказчиков («хозяев») и их слушателей («гостей»)? Как показывает Сунь Кайди, именно этими терминами обозначали при рассказывании сутр тех, кто вел повествование на помосте (фаши, дуцзян) и тех, кто их слушал 81. (Тогда, по - видимому, правильнее будет перевести: «рассказы о посещениях и приглашениях - это рассказы о том, как слушатели и рассказчики [беседовали о] медитации, постижении пути и подобных вещах».)

Мысль о том, что этот вид повествований мог представлять серию вопросов и ответов, была высказана Ху Хуайчэнем, но отвергнута Я. Прушеком, как не имеющая достаточных оснований 82. Мы же склонны разделить точку зрения Ху Хуайчэня и А. Н. Желоховцева, считающих, что повествования этого рода могли иметь форму бесед между слушателями и рассказчиками. И тем более что это могло происходить на религиозных [26] празднествах, где, как правило, присутствовали буддийские монахи, выступавшие там с проповедями 83.

Представляется, что обе точки зрения пока, до обнаружения каких-то новых материалов, приемлемы только в качестве рабочих гипотез.

К этому виду повествований тематически примыкают произведения четвертой группы - о карме. Это были, видимо, особые сочинения, певшиеся под аккомпанемент какого-то струнного инструмента, и, благодаря манере исполнения, выделенные Чжоу Ми в отдельную группу 84.

Труднее решить вопрос о том, что из себя представляли повествования третьей группы - хунь цзин, упоминаемые У Цзыму и Чжоу Ми. Я. Прушек на этот счет высказывает несколько предположений. Одно из них - о том, что в повествованиях хунь цзин имело место разъяснение и толкование сутр, основанное на игре слов (в основе которой лежала омонимичность китайского языка) и подобное в какой-то мере тому, что наблюдалось в хунь хуа 85, представляется вполне вероятным. Однако слово хунь - «забавный, смешной, вышучивать» имеет, по нашему мнению, в терминах хунь хуа и хунь цзин различные оттенки - любая шутка (ирония) по поводу священного текста имеет определенный подтекст и таит в себе десакрализацию.

Начиная с эпохи Сун «буддизм в Китае стал постепенно приходить в упадок» 86. Утверждение неоконфуцианства, борьба его идеологов, особенно Чжу Си (1130-1200) с буддизмом в сфере философской и социально-политической ослабили позиции буддизма как философии и религии 87 и усилили, видимо, критическое отношение к буддизму. Осуждение монахов, насмешка над ними становились темой народной литературы разных жанров, и это направление развивалось и продолжало активно существовать в литературе последующих эпох. Не являются ли повествования хунь цзин реакцией на ослабление позиций [27] буддизма? Не представляют ли они собою пародирование священных текстов канона? 88 Этот вид повествований, видимо, был не самым распространенным и популярным - и У Цзыму и Чжоу Ми называют единственного 89, причем одного и того же рассказчика Дай Синьаня. Как представляется, такое искусство требовало специальной, более образованной и не слишком религиозно настроенной аудитории слушателей, способных понять и оценить зашифрованную насмешку, а также весьма искусного в своем мастерстве рассказчика, хорошо знающего и понимающего тексты сутр 90.

О произведениях сунских рассказчиков, специализировавшихся на буддийской тематике, судить труднее, чем о произведениях тех, кто, например, специализировался на «рассказывании истории» или на изложении «сюжетов новелл» (сяошо) - текстов, которые можно было бы отнести к названным выше видам рассказывания, практически не сохранилось. Случайно это или было вызвано некоторыми сдвигами в идеологии эпохи - судить трудно. Однако определенно можно сказать, что именно эта школа сунских повествований, процветавшая в танскую эпоху и давшая своим появлением могучий и живительный толчок развитию китайской простонародной литературы, не принесла тех блестящих плодов, какие дали школы историческая и новеллистическая 91.

К какой же из этих рассмотренных выше четырех категорий принадлежит шихуа о Трипитаке, которое, безусловно, является повествованием буддийским?

Ни к третьей, ни к четвертой категориям его отнести нельзя: в шихуа нет вышучивания или пародирования; петься оно тоже не могло, так как и написано в основном прозой, и жанр стихов ши, использованных в повествовании, пение исключал.

Исследователи в большинстве относят шихуа к категории шо цзин 92. Однако это мнение, высказанное без каких-либо [28] оговорок 93 или разъяснения содержания термина шо цзин 94, не может считаться вполне обоснованным.

Я. Прушек относит шихуа к категории шо цаньцин (отвергая мнение Чжэн Чжэньдо, считающего, что повествований этой категории не сохранилось 95) на том основании, что в главе семнадцатой повествования содержится небольшой рассказ о том, как Трипитака («гость») на поминальной трапезе («религиозное празднество»), устроенной неким Ваном («хозяин»), чудесным образом вернул Вану его погибшего сына - извлек живым и невредимым из брюха огромной рыбы 96. И хотя Я. Прушек рассматривает этот вставной эпизод как «вероятно, старейший и лучший образец повествований о религиозных празднествах, о гостях и хозяевах» 97, нам его мнение представляется недостаточно убедительным. Прежде всего, это не отдельное самостоятельное повествование, а лишь один из эпизодов большого рассказа о том, как жена благочестивого хозяина Вана после многих попыток сумела избавиться от своего пасынка, столкнув его в воду 98. Этот эпизод имеет большое значение в развитии сюжета шихуа и образа Трипитаки, он введен в повествование с определенной целью - показать святость героя, благодаря которой тот творит чудо. Кроме того, представляется неправильным относить какое-либо произведение к той или иной разновидности, учитывая лишь какой-то один из эпизодов сюжета. Это тем более относится к шихуа - сложному конгломерату религиозных, исторических, фантастических, географических сюжетов. Многие даже известные факты и события излагаются здесь не ортодоксально, а в совершенно новой интерпретации, поэтому определить место данного сочинения в системе буддийских повествований можно, только учитывая по мере сил разные аспекты произведения. Следующие части работы и представляют собой попытку такого рода. [29]

ПУТЕШЕСТВИЕ СЮАНЬ ЦЗАНА И ПУТЕШЕСТВИЕ ТРИПИТАКИ

В первую очередь рассмотрим, как реальные обстоятельства жизни и путешествия Сюань-цзана отразились в шихуа - т. е. попытаемся установить роль исторического фактора в повествовании. Основные факты его жизни таковы.

Сюань-цзан (мирское имя Чэнь Хуэй) родится в 602 г. недалеко от Лояна в уезде Хоушисянь (ныне пров. Хэнань). Он был последнем, четвертым, сыном в семье Чэнь. Мальчик рос смышленым, любознательным, был весьма серьезен и не любил играть и развлекаться с детьми. В совсем раннем возрасте он уже сумел показать свои способности и сообразительность. Когда один из его старших братьев - Чанцзе - ушел в монахи, Сюань-цзан еще ребенком серьезно заинтересовался буддизмом, и этот интерес привел к тому, что в тринадцатилетнем возрасте он ушел из дома в лоянский монастырь Цзинтусы («Чистой земли»), где в то время находится его брат, вместе с которым он и поселился. В монастыре от наставников Цзина и Яна очень быстро он выучил наизусть такие большие и важные сочинения, как Непань цзин (санскр. Маха паранирвана сутра) и Шэ дачэн лунь (санскр. Махаяна сампариграха шастра), которые мог пересказывать без запинки, чем изумил и поразил всех не только в монастыре, но и за его пределами. После этого слава Сюань-цзана стала быстро распространяться. Так, в тринадцатилетнем возрасте произошло первое серьезное знакомство Сюань-цзана с учением школы Махаяна. Шли годы. Сначала в Лояне, затем пять лет в Чэнду (ныне пров. Сычуань), позднее в Чанъани (соврем. Сиань, пров. Шэньси, здесь он изучил и санскрит) Сюань-цзан постигал сущность буддийской доктрины и вскоре стал широко известен благодаря своей огромной начитанности и глубокому знанию буддизма - учения, уже несколько веков известного в Китае и приобретшего там большую популярность. Однако неудовлетворенность своими знаниями, множество сомнений, которые он ни с кем не мог разрешить, и вопросов, на которые он не мог ни у кого найти ответа, привели его к мысли отправиться в Индию - на родину буддизма, чтобы усовершенствоваться в учении, постичь ею глубины и привезти в Китай новые, еще неизвестные, санскритские тексты сутр. Особенно его интересовали учение и тексты одной из школ Махаяны-Йогачары. Сюань-цззан собрал товарищей для путешествия, и они обратились к императорскому двору за разрешением на выезд из Китая, но его не последовало. Это остановило всех, кроме Сюань-цззана, и в 629 г., в возрасте двадцати семи лет, он один отправился в путь. Семнадцать лет Сюань-цззан провел в странствиях. Выехав из Чанъани, он через Аньси (современная пров Ганьсу) добрался до [30] западной пограничной горной заставы Юймэньгуань, миновал ее и оказался за пределами танского Китая. Далее путь его лежал через Кульджу, Ташкент, Самарканд, Бухару, Кабул в северную Индию. Он прошел полуостров Индостан с северо-запада на юго-восток - от Пешавара до Калькутты, спустился по восточному побережью до Мадраса, по западному поднялся до Карачи и оттуда двинулся в обратный путь - через Пенджаб снова в Кабул, затем в Кашгар и дальше по южной границе пустыни Такла-Макан опять в Аньси и далее обратно в Чанъань, куда он прибыл в 645 г. С собою Сюань-цззан привез 657 сочинений буддийского канона, большинство из которых попали в Китай впервые, а также всевозможные предметы буддийского культа, в том числе статуи будд. Очень торжественно встреченный в столице, принятый и обласканный императором Тай-цззуном (правил в 627-649 гг.), Сюань-цззан только теперь, задним числом получил личное разрешение на путешествие, из которого он уже возвратился. Все последующие девятнадцать лет своей жизни Сюань-цззан посвятил переводам буддийских сутр - всего он перевел семьдесят четыре сочинения в 1335 цзюанях. Кроме того, вскоре после возвращения он по совету императора Тай-цззуна - политика, весьма интересовавшегося сопредельными странами, через которые лежал путь Сюань-цззана, надиктовал одному из своих учеников, монаху Бянь-цззи (VII в.), путевые заметки - отчет обо всем, что он видел в пути сам или слышал от других; перевел на санскрит Дао-дэ цзин - основополагающий текст даосизма; по старым китайским переводам восстановил санскритский текст утерянного уже в то время в Индии сочинения Дачэн ци синь лунь (санскр. Махаяна шраддхатпада шастра) и многое другое.

Огромные познания Сюань-цззана и его самоотверженное служение буддизму были высоко оценены - ему был пожалован почетный титул «Учитель закона Трипитаки» (саньцзан фаши) 99, под которым он стал впоследствии наиболее известен. Скончался Сюань-цззан в 664 г., окруженный учениками, в ореоле славы и почета. Император Гао-цззун (правил в 650-683 гг.) выделил на его похороны государственные средства, сказав: «Наша страна лишилась сокровища» 100. [31]

Как же изложены известные нам исторические факты и события в повествовании?

Следует отметить, что сам Сюань-цззан, его жизнь и путешествие сразу же стали темой как буддийской биографической литературы (литературы по своему характеру исторической) 101, так и литературы народной. В народной литературе (в том виде, в каком она до нас дошла) Сюань-цззан выступает прежде всего как путешественник. Именно его знаменитое путешествие в неведомые загадочные страны, лежащие к западу от Китайской империи, привлекали внимание авторов. Путь Сюань-цззана в Индию, полный трудностей, опасностей, лишений, будит воображение и фантазию и становится тем стержнем, на который авторы начинают нанизывать различные сюжеты - китайские и иноземные, разрабатываемые вширь и вглубь. Если в буддийской биографической литературе реальные факты дополнялись легендарным материалом или получали нарочито религиозное осмысление и интерпретацию во имя возвеличения личности Сюань-цззана - это была своего рода религиозная героизация образа, то в народной литературе, хотя в основе своей она тоже исходила из реальных фактов, произошел почти полный отрыв от исторической действительности, а образ Сюань-цззана - человека оказался явно дегероизированным. Акцент полностью переместился с яркой личности Сюань-цззана на его путешествие (получившее новое идейное и социальное обоснование), которое произвело столь сильное впечатление на его современников и потомков. Оно стало популярнейшим сюжетом китайской литературы, развивавшимся в течение многих веков и получившим широкую известность в странах Дальнего Востока за пределами Китая. И шихуа как раз является самым ранним (из известных в настоящее время) произведением, которое дает достаточное представление об этом процессе обработки сюжета в простонародной литературе.

Поскольку первая глава сочинения отсутствует, мы не знаем когда, откуда и при каких обстоятельствах Трипитака уехал в Индию. Однако мы имеем все основания считать, что в шихуа этот отъезд был описан как санкционированный императором, ибо в начале второй главы Трипитака говорит: «Я, бедный монах, удостоен высочайшего указа, повелевающего мне добыть священные книги для живых существ Восточной земли, которые до сих пор не ведают учения Будды» 102. С самого начала [32] повествования мы сталкиваемся с очень интересным традиционно китайским, конфуцианским, переосмыслением исторического факта. Одержимый буддист Сюань-цззан, осмелившийся нарушил во имя своих убеждений запрет императора на выезд из Китая на Запад, превращается на первых же страницах повествования в Трипитаку, претворяющего в жизнь императорское повеление. Не великое дерзание Сюань-цззана - человека, а запоздалая реакция императора, представленная в шихуа в виде якобы имевшего с самого начала место высочайшего указа, оказывается здесь исходным моментом знаменитого путешествия 103. Поэтому автор так свободно и перенес повеление императора на семнадцать лет вперед, сконцентрировав в повествовании историческое время 104. Как следствие императорского повеления, должно, на наш взгляд, рассматривать и тот факт в повествовании, что Трипитака отправляется в путешествие уже не один - с самого начала его сопровождают пять монахов, младших по сану (сяоши), выполняющих роль прислужников, свиты, т. е. опять Сюань-цззан предстает в шихуа не человеком, свершившим свой смелый подвиг в одиночку, а респектабельным Трипитакой, лицом почти сановным - посланцем императора, для услужения которому в пути приданы сопровождающие. Далее, если буддист Сюань-цззан отправился в труднейшее путешествие, одержимый жаждой постичь глубины и тонкости захватившего его учения и привезти в Китай новые буддийские сочинения, которые приобщили бы страну к еще неизвестным сторонам великой доктрины и тем усилили бы позиции буддизма (уже достаточно прочные) и его роль (весьма активную) в государстве 105, и именно это стремление привело в дальнейшем к свершению второго, не менее великого подвига Сюань-цззана - к активнейшей девятнадцатилетней самоотверженной переводческой и творческой деятельности, то Трипитака в шихуа всего лишь исполнитель воли императора, радетеля буддизма, возжелавшего приобщить страну к неведомому учению Будды. Император становится идейным, религиозным инициатором путешествия. Роль императора в шихуа настолько гиперболизирована, что автор практически отступает от исторической действительности и в вопросе проникновения буддизма в Китай. Известно, что учение Будды Шакьямуни проникло в Китай за несколько [33] веков до путешествия Сюань-цззана в Индию. О времени, когда это произошло (но не позже II в.), нет единого мнения, однако совершенно бесспорно, что к VII в буддизм, преимущественно в виде учения школы Махаяна, был в Китае широко известен, распространен и популярен 106. Поэтому неоднократно и в разных вариантах звучащие слова о том, что это учение неведомо в Китае и что Трипитака пришел в Индию «испросить учение Махаяны», следует, по нашему мнению, рассматривать, как один из авторских приемов идейной организации повествования.

Таким образом, в разработке социальной и формальной сторон путешествия сказалось влияние традиционной конфуцианской этики или, во всяком случае, влияние обыденного китайского политического сознания, сформированного конфуцианской этикой и подразумевающего безусловное повиновение всем вышестоящим, и прежде всего императору, поэтому не кто иной, а именно император стал вдохновителем великого путешествия в Индию за сутрами, которые должны были приобщить Китай к великому учению - буддизму, Сюань-цззан же превратился в Трипитаку - физического исполнителя воли и желания государя.

Буддизм, пришедший в Китай из Индии, проделал долгий, многовековой путь трансформации и приспособления к условиям национальной китайской культуры, в результате чего возникло новое самобытное явление - китайский буддизм 107. Активную роль в этом процессе становления китайского буддизма сыграла китайская буддийская простонародная литература, дающая немало интересных примеров приспособления буддизма к китайской духовной традиции 108. В шихуа мы сталкиваемся с еще одним образцом такого приспособления - переосмыслением фактов жизни одного из выдающихся буддистов Китая в установившихся, привычных нормах социальной традиции 109. [34]

Поскольку из биографии Сюань-цззана для повествования заимствовано лишь его путешествие, вполне естественным будет вопрос о том, как же оно изложено в шихуа. Выше мы дали кратное описание пути Сюань-цззана (в современной топонимике). Подробно этот путь изложен в Записках, где названы все 128 больших и малых государств, которые прошел Сюань-цззан по дороге в Индию и обратно, дано описание их местоположения, размеров территории, климата, народов, столиц, обычаев, обрядов, достопримечательностей и т. д.; большое место, кроме того, уделено путешествию и в биографиях Сюань-цззана 110. В каждой цзюани этих сочинений описывается, как правило, несколько стран, названия которых вынесены или в наименование цзюани (от... до...), как, например, в биографии, или подробно перечислены перед началом изложения очередной цзюани (в Записках). В шихуа с первых же страниц повествования мы попадаем за Трипитакой в мир стран и мест, имеющих практически мало отношения и историческому пути Сюань-цззана 111. Путь Трипитаки нередко проходит по неведомым - легендарным и фантастическим странам, он создан воображением автора, заимствовавшего и переработавшего для шихуа как уже известные мотивы (например, страна Женщин, пруд богини Си-ванму, страна Гуйцзы-му - Матери бесов, санскр. Харити), так и создавшего, видимо, новые. В шихуа Трипитака минует страну Лесных людей, лес Львов, хребет Больших змей, пруд Девяти драконов, страну Ананасов, страну Алойных деревьев, страну Синего лотоса (санскр. Утпала) и т. д. Трудно сказать, что из этих названий в шихуа могло быть заимствовано из каких-либо источников (нам, однако, неизвестных), а что взято из легенд и преданий (китайских или буддийских), но представляется, что, во-первых, древнейшее китайское географическое сочинение Шань хай цзин 112 вполне могло служить основой как для авторского вымысла, так и для заимствования (прямого 113 или по аналогии 114) названий тех стран, через которые шел в [35] повествовании Трипитака 115. Большинство названий стран в шихуа соотнесено, так же как в Каталоге, с названиями животных, растений, явлений природы и т. п. 116. Во-вторых, нельзя добывать и того, что в ряде случаев основой для заимствований служили и Записки самого Сюань-цззана 117.

Правда, встречаются в шихуа и подлинные географические названия. Прежде всего, это несколько древних китайских обозначений Индии (Ситянь - Западное небо, Чжуго - страна Бамбука, Чжутянь - небо Бамбука). Однако если Сюань-цззан докладывал императору и писал в своих Записках об Индии 118 (северной, южной, западной, восточной и центральной), включающей более семидесяти государств, то в шихуа Индия предстает в виде некоего города с вывеской на воротах, гласящей «Страна Бамбука», который не поддается локализации в реальном географическом пространстве. Здесь, как и при изложении исторических фактов, мы сталкиваемся с использованием приема концентрации, но уже не исторического времени, а географического пространства. Прием этот, достаточно широко применяемый и в других жанрах простонародной китайской литературы (например, в пинхуа), имеет в шихуа определенную специфику: понятие огромнейшей территории переносится на ограниченный в пространстве пункт - город, что, естественно, превращает реальное историческое и географическое понятие в некую художественную условность. Правда, это ничуть не мешает Трипитаке чудесным образом получить здесь священные книги 119.

Естественно, повторяем, локализовать «Индию» Трипитаки в реальном пространстве невозможно. Однако представляется, [36] что текст шихуа содержит некоторые данные, с помощью которых все-таки можно попытаться определить, что же описывает автор шихуа как «страну Бамбука».

Во-первых, из повествования ясно, что Трипитака получил священные книги в большом монастыре какого-то города: «Через три дня пути увидели городские ворота, на воротах таблица с надписью, гласившей "Страна Бамбука". Вошли, видят на улицах множество башен, клубятся благостные пары, толпы людей, конные повозки снуют туда-сюда. И видят: дым благовонных курений кверху вьется; цветы и плоды свисают рядами, все вещи вокруг невиданные, в мире такое встретишь редко. Затем увидели монастырь, он назывался "Обитель Благословенных святых". Вошли туда, явились [в зал] для приема гостей, - в монастыре оказалось тысяч пять странствующих монахов: затем посетили настоятеля, зашли и к старшему по кухне». Выяснив из беседы с настоятелем, что Будда обитает на горе Цзицзушань, Трипитака совершает по совету обезьяны - странника моление, обратя лицо на запад, в сторону этой горы. После этого он получает сутры и отправляется в обратный путь, «сказав слова прощания монахам страны Бамбука», провожаемый «всем городом». Во-вторых, в заключительной главе повествования место получения книг названо Ваншэчэн («Жилище царя», санскр. Раджагриха, Раджгир) - реальный город в Индии, столица древнего царства Магадха (соврем. Бихар): «Когда учитель закона Трипитаки возвращался из города Ваншэчэна со священными книгами...» И, наконец, в тексте шихуа неоднократно упоминается гора Цзицзушань. С самого начала повествования эта гора - своего рода цель путешествия, ибо именно там следует искать Великое учение. В стихах, завершающих вторую главу, обезьяна-странник, обращаясь к Трипитаке, так об этом и говорит:

Душой возжелавши
        с учением праведным встреч,
К горе Цзицзушань,
        на Запад, мы вместе пошли.

Так может быть, чудо получения книг произошло именно в Ваншэчэне и тогда «страну Бамбука» следует локализовать в этом городе? Однако представляется, что оживленный город с большим монастырем не мог быть Ваншэчэном. Сюань-цззан во время пребывания в Индии действительно посетил Ваншэчэн (другое название Шанмаогунчэн, санскр. Кусагарапура). К тому времени от города остались одни развалины, а процветал Новый Ваншэчэн - Ваншэсиньчэн, расположенный приблизительно в одной миле от старого 120. Там жили в основном [37] вытеснившие буддистов последователи брахманизма (свыше тысячи семей) 121 и Сюань-цззан долго там не задержался. Поэтому трудно предположить, что мертвый старый или же новый город с населением, почитающим Брахму, мог быть изображен в повествовании. Но что же тогда изобразил автор как «страну Бамбука»? Обращает на себя внимание не только упоминание реальных названий, локализуемых в древнем княжестве Магадха, но и весьма реалистические детали описания первых шагов монахов в «стране Бамбука» 122. Не идет ли здесь речь о монастыре Наланда (тоже на территории княжества Магадха, в семи милях северо-западнее Ваншэчэна, вблизи совр. г. Бихара) 123-цзентре индийского буддизма, самого почтенного (вплоть до XII в.) учебного заведения Индии? Здесь провел Сюань-цззан пять лет своей жизни, обучаясь индийским языкам, совершенствуясь в санскрите, постигая сложности и тонкости буддийской философии - ради чего он, собственно, и предпринял свое путешествие.

Крупнейший монастырь центральной Индии (и один из крупнейших монастырей всей Индии), насчитывающий ко времени приезда Сюань-цззана более чем семисотлетнюю историю 124, Наланда был центром учености того времени. В нем обучалось по несколько тысяч монахов 125. Монастырь славился своим огромным собранием книг, включавшим кроме буддийских, сочинения по брахманизму, астрономии, географии, медицине, искусству и другим отраслям знаний. Здесь жил во II в.(?) Нагарджуна (который ввел термин Махаяна для обозначения одной из школ буддизма и сделал этот монастырь базой систематического изучения Махаяны в центральной Индии), а во времена Сюань-цззана еще доживал свои дни известный Шилабхадра (кит. Цзе-сянь, ученик Дхармапалы, ум. в 560 г.), считавшийся вождем мира буддийской учености 126. Насчитывающий более восьми самостоятельных монастырских дворов - юань (построенных в разное время правителями Магадхи - почитателями Будды), которые вместе составляли один большой монастырь, Наланда представлял собой «большой город», в котором [38] было «множество коней, слонов, людей» 127. К западу или к юго-западу от Наланды находилась и гора Куккутапада-цззицзушань (Куриная нога) 128. Таким образом, данные шихуа о «стране Бамбука» как оживленном городе с большим монастырем, основанным «более тысячи лет тому назад», в котором находилось «тысяч пять монахов», куда Трипитака пришел просить «учение Махаяны» и к западу от которого виднелась гора Куриная нога, подтверждают наше предположение о том, что, несмотря на упоминание Ваншэчэна, речь идет не о нем, а скорее о Наланде. Кроме того, в «страну Бамбука» Трипитака попадает из «страны Синего лотоса», благостный дух которой в том, что там «цветы синего лотоса и деревья бодхи повсюду» 129 и от которой близко («три дня пути») 130 до горы Куриная нога. И хотя страна называется страна «Синего лотоса», в тексте описываются не эти цветы, а деревья бодхи. Упоминание деревьев бодхи (санскр. пипал - фикус священный) 131 в стране, расположенной недалеко от горы Цзицзушачь (Куриная нога), наводит на мысль о Записках Сюань-цззана. Там эта гора упоминается на его пути 132 вскоре после посещения одной из святынь буддизма - путишу 133 («дерево бодхи», тоже на территории княжества Магадха; в соврем. Бодх-Гае в Бихаре), под которым, согласно буддийской традиции, обрел духовное прозрение - бодхи - Будда Шакьямуни (и откуда Сюань-цззан впервые на несколько дней попал в Наланду, ибо за ним - знаменитым монахом из Китая, слава о котором докатилась и сюда, - прибыли к путишу четыре почтенных наставника, чтобы пригласить его в монастырь 134). И еще одно - получение разом пяти тысяч сорока восьми свитков священных книг, т. е. всего [39] канона, тоже, по нашему мнению, можно рассматривать как косвенное указание на Наланду с его огромной библиотекой.

Сопоставление данных текста шихуа с историческими данными (Записки, Жизнеописание) дает достаточные основания локализовать «страну Бамбука»: не только более широко (в пределах территории княжества Магадха - родины буддизма, хранящей бесчисленные следы легенд, связанных с именем Будды 135), но и более узко - в Наланде.

Упоминание Ваншэчэна, по-видимому, тоже может получить объяснение на основании текста Жизнеописания. Прибыв в Наланду, Сюань-цззан прожил там первый раз всего несколько дней и отправился оттуда дальше - по святым местам Магадхи, первым из которых на его пути был Ваншэчэн. Возможно, именно этот момент и оказался зафиксированным автором шихуа.

Необходимо также отметить, что согласно шихуа на горе Цзицзушань «обитал Будда» и именно потому она была, как мы указывали выше, целью путешествия Трипитаки. Однако согласно буддийской традиции, Будда обитал на горе Линцзюшань (Линшань, гора Священного орла, Священная гора, санскр. Гридхракута, в двух милях юго-восточнее нового Раджира, тоже в княжестве Магадха), где он произнес большинство своих знаменитых сутр 136, а с горой Цзицзушань традиция связывает имя Кашьяпы, который там жил и достиг состояния нирваны 137. Таким образом, мы наблюдаем не традиционное соотнесение известных мотивов с реальными топонимами. Представляется, что явление это не случайное. В повествовании мы постоянно сталкиваемся с неортодоксальным изложением и соотнесением многих известных мотивов 138, и это позволяет нам высказать предположение о том, что такая нарочитая новизна обработки хорошо знакомого, известного - осознанный творческий прием, использование которого дает, с одной стороны, простор авторской фантазии, а с другой - привлекает читателя популярностью тематики.

Встречаются в шихуа и собственно китайские названия: Сичуань, Шэньси, Хэчжунфу, Цзиндунлу, однако все эти области (кроме Хэчжунфу) были учреждены значительно позднее путешествия Сюань-цззана 139. Во-первых, здесь налицо [40] совершенно явный анахронизм - автор употребляет не танские, а более поздние, привычные и известные ему сунские (точнее северосунские) названия административных районов Китая. Во-вторых, что весьма существенно, все эти названия (кроме Сичуани) употреблены для обозначения этапов обратного пути Трипитаки по территории Китая. Но и этот отрезок пути, оформленный в повествовании в реальных топонимах, оказывается столь же условным, как и путь Трипитаки на запад. Выше отмечалось, что Сюань-цззан возвратился обратно в Чанъань тем же путем, каким он шел из Чанъани. Однако, как явствует из текста шихуа, Трипитака движется обратно не в Чанъань. Путь его проходит намного восточнее (северо-восточнее) Чанъани: через Хэчжунфу (область в междуречье Фэньхэ и Хуанхэ, в юго-западной части современной пров. Шаньси; во времена Северной Сун Хэчжунфу входила в состав Шэньси, здесь автор точен!) и Цзиндунлу в «столицу», т е., конечно, в г. Бяньлян (соврем. Кайфэн, пров. Хэнань), который являлся столицей Северной Сун и одновременно административным центром области Цзиндунлу. «Дозор в Цзиндунлу, узнав, что учитель закона со священными книгами возвращается обратно и уже достиг пределов столичного округа, довел это до сведения [императора]», который «выехал за сто ли встречать [путников]». Таким образом, обратный путь Трипитаки по Китаю (в пределах указанных районов страны) полностью придуман автором. И хотя автор доставил своего героя из путешествия в столицу (как вернулся когда-то в столицу Сюань-цззан), но эта неназванная столица была столицей уже не танского, а сунского Китая.

Однако именно такое обозначение обратного пути Трипитаки по Китаю дает дополнительное основание считать, что текст шихуа сунского происхождения.

В повествовании встречается еще одно китайское название - Сяншань (Ароматная гора). В различных районах Китая имеется несколько гор с таким названием. С одной из них - в провинции Хэнань, южнее Лояна, где жил знаменитый танский поэт Бо Цзюйи (772-846), называвший себя к концу жизни Сяншань цзюйши («Сяншаньский отшельник»), - пытался отождествить гору, упомянутую в шихуа, Ота Тацуо. Эта попытка, по нашему мнению, оказалась безуспешной, поскольку автор не учел направления пути исторического и литературного героев на запад и искал гору в направлении противоположном их движению. Отсюда и его вывод о том, что название - плод авторского вымысла 140. Нам же представляется, что упоминание здесь Сяншани (санскр. Гандхамадана) не вымысел, а скорее буддийская традиция. Название это достаточно распространено и известно в буддийской - канонической и простонародной - [41] литературе 141, и отождествляется оно с горами Куньлунь 142 или с Гималаями 143. Именно такое понимание названия «Сяншань» в шихуа соответствует логике и содержанию произведения, автор которого неуклонно ведет своего героя Трипитаку из Китая на запад.

СЮЖЕТ ШИХУА

Рассмотрев некоторые обстоятельства изложения в шихуа исторических фактов и пути Сюань-цззана, мы остановимся теперь на содержании произведения. Как указывалось выше, какие обстоятельства предшествовали отъезду Трипитаки из Китая, из сохранившегося текста неизвестно. Читатель знакомится с героем и приданными ему людьми - пятью безымянными и бессловесными персонажами, никак в течение всего повествования себя не проявляющими, в момент начала путешествия, в какой-то, возможно и обозначенный в первой главе, день получения императорского указа. «В тот же день шесть монахов-путешественников двинулись в путь», понимая, что «путь дальний - сотни тысяч [ли]», требующий «осмотрительности». Благополучно миновав какую-то неизвестную страну, путники однажды в полдень встречаются с «сюцаем в белой одежде», идущим «как раз с востока» - так появляется еще один персонаж, который сразу же занимает ведущее место в повествовании. После взаимных приветствий выясняется, что это - «царь восьмидесяти четырех тысяч медноголовых и железнолобых обезьян из пещеры Пурпурных облаков на горе Цветов и Плодов», который специально явился, чтобы помочь Трипитаке преодолеть трудный путь через «тридцать шесть стран» и получить сутры. Обезьяне дают прозвание «обезьяна-странник», и группа, теперь уже из семерых путников, отправляется дальше.

По-видимому, первую (отсутствующую) и вторую главы следует рассматривать как экспозицию и завязку сюжета повествования. Из первого же диалога Трипитаки с обезьяной становится известно, что Трипитака уже дважды в прежних жизнях ходил в Индию за «сутрами, но терпел неудачи, что нынешнее, третье путешествие будет хотя и чрезвычайно опасным, но удачным. После этого путешествие, собственно, и начинается.

В следующей, третьей главе, путники оказываются уже на небесах - на трапезе в Хрустальном дворце Пишаманя Дафань тянь-вана. Сюда переносит их впервые продемонстрированная [42] чудесная сила обезьяны - странника, осведомленного о том, что делается «на небесах и под землей». Здесь, в Хрустальном дворце, дополнительно выясняется, что неудачи в получении сутр в прошлых жизнях были результатом того, что Трипитака не овладел в совершенстве законом Будды (поэтому дух Шэньша сумел дважды лишить его жизни), но что теперь он постиг закон в совершенстве и поэтому в третий раз родился на свет. Трипитака демонстрирует перед обитателями дворца - Дафань тянь-ваном, архатами, праведными людьми - свое совершенное знание сутр: он свободно, «словно из бутылки вылил воду», излагает предложенную ему для толкования сутру Цветка закона, чем вызывает восхищение всех присутствующих. Однако, несмотря на совершенное постижение закона Будды, Трипитака, в отличие от обитателей дворца, пока простой смертный («грубая мирская плоть»), потому он не может подняться на предложенный ему вначале хрустальный помост и вынужден излагать сутру на помосте более «низкого ранга» - из алойного дерева, соответствующего пока его статусу человека из бренного мира. Собираясь покинуть Хрустальный дворец, Трипитака, по совету одного из архатов, просит у хозяина дворца средства защиты от опасностей в предстоящем пути. Тот жалует монаху три предмета - шапку-невидимку, патру, оловянный посох с золотыми кольцами - и учит, как обращаться с ними в минуту опасности. Узнав «волшебное слово», с дарами, гарантирующими помощь в беде, Трипитака и его спутники возвращаются на землю, чтобы продолжить свое путешествие на запад. Так к заданной ранее теме преодоления опасного пути, уточненного здесь, кстати, как «места, где нечисть станет чинить преграды», автор в помощь обезьяне (сил которой оказывается недостаточно!) наделяет путников чудесными средствами защиты, которыми, кат мы увидим, прежде всего, будет пользоваться обезьяна. Образ обезьяны-помощника оказывается, как и образ Трипитаки, с самого начала повествования в какой-то мере дегероизированным. Недаром автор шихуа заставил именно Странника после получения даров просить Трипитаку обратиться к Небесному владыке и узнать, как пользоваться ими - способы их применения обезьяне были неведомы. Таким образам, полную свою силу в качестве помощника обезьяна обретает лишь после одаривания Трипитаки на небесах тремя чудесными предметами и объяснения правил пользования имя. Верховным же защитником монаха и покровителем его путешествия в шихуа выступаем Пишамэнь Дафань тянь-ван (санскр. Вайшравана Махабрахма девараджа), соединивший в себе два лица: Вайшравану, повелителя севера - одного из четырех локапала (хранителей стран света) и Махабрахму девараджу (божество, стоящее во главе индуистского пантеона)-цзаря сонма богов, обитающих, согласно буддийской космологии, в области Брахмалока в [43] пределах мира форм 144. Культ Вайшраваны, широко распространенный в мифологии стран Центральной Азии, где божество занимало более высокое, чем в буддийском пантеоне, положение, проник через Тибет в Китай, получил там распространение в период Тан-Сун, но позднее утратил свое значение. В танских бяньвэнь отмечено упоминание имени Вайшраваны 145, однако рассказ о его чудотворных действиях и покровительстве Трипитаке в его путешествии 146 - особенность шихуа. Поэтому произведение это представляется уникальным - здесь отражен определенный этап фиксации культа в народной литературе, когда божество еще полностью сохраняло свои функции высшей власти и покровителя. Известны различные отождествления Вайшраваны 147, однако его идентификация с Махабрахмой - еще одна особенность шихуа.

Эпизод путешествия Трипитаки на небеса в плане выявления истоков сюжета рассмотрен Г. Дадбриджем, который находит ему литературные параллели: как в целом (рассказы о монахе Хун-фане), так и отдельным его мотивам (шапка-невидимка, патра, посох и т. д.) - в мировом фольклоре и в китайских произведениях (легенда о Мулине, например, и ее позднейшие разработки). Все это позволяет ему сделать справедливый, на наш взгляд, вывод о том, что, заимствуя религиозный материал, народная традиция изменяет его ортодоксальный характер, создавая на его основе совершенно новые формы 148.

В четвертой главе путники приходят к горе Сяншань и поднимаются на ее вершину в монастырь, носящий то же название. Несмотря на упоминание горы Сяншань в Записках Сюань-цззана 149, употребление этого названия в шихуа, скорее всего, - дань буддийской традиции. Представляется, что описание горы, данное в этой главе, подтверждает наше предположение: «Это была земля тысячерукого и тысячеглазого бодхисаттвы (Авалокитешвары. - Л. П.), а также место, где бодхисаттва Вэньшу (Маньчжушри) занимался самоусовершенствованием». В традиции гора Сяншань - одно из мест обитания бодхисаттвы [44] милосердия Гуаньинь, имя же бодхисаттвы мудрости Вэньшу в шихуа соотнесено и с горой Сяншань, и с государством Женщин. По-видимому, мы здесь опять сталкиваемся с художественным, а не с ортодоксальным воплощением в народной традиции известных религиозных мотивов. Пребывание путников на горе Сяншань - определенный рубеж в путешествии: здесь заканчивается его первый, спокойный этап и начинаются те опасности, о которых предупреждены и герой и читатели. Именно здесь, в пустынном, полуразрушенном монастыре на вершине горы Трипитака думает об удивительных покое и тишине, окружающих их, но тут же слышит слова обезьяны-странника: «Не удивляйся, мой учитель, что дорога на запад спокойна. Здесь - другое небо. Впереди же у нас все время будут места, где обитают то тигры, то волки, то змеи, то зайцы; мы встретим людей, которые не разговаривают, нас ждут десять тысяч ужасов. Все дымки людских жилищ, которые попадутся нам дальше, - бесовское наваждение».

Представляется, что на композицию шихуа, в которой тема опасностей далекого пути играет значительную роль, оказала влияние биографическая литература о Сюань-цззане, в частности первые пять глав Жизнеописания, посвященные его путешествию. Эта тема звучит в Жизнеописании неоднократно, вложенная в уста разных лиц, уговаривающих Сюань-цззана не идти на запад (см., например, с. 223б, 224а-б, 225а, 226в). Сюань-цззана пугают непреодолимостью трудного далекого пути, встречами с нечистью, обжигающим ветром, страшными непроходимыми песками - Шахэ, над которыми не летают птицы, по которым не ходят звери, где нет воды, и не растет трава (с. 224б). Но ничто не может остановить монаха, уверенность которого в успешном завершении путешествия подкреплена в биографии вещим сном, приснившимся ему перед отъездом (с. 222в), и словами гадателя (см. 223б), предвещавшими удачу.

В шихуа об опасностях, а также об успешном их преодолении говорит и напоминает обезьяна. Причем, если вначале она говорит вообще об опасностях пути, то дальше, по мере развития действия, понятие опасностей постепенно уточняется: это места обитания начисти, страшных зверей, змей и т. д. - т. е. всего необычного, диковинного, грозящего жизни путников. Часть этих удивительных мест - этапов путешествия - обозначена в названиях глав, но иногда содержание главы шире заглавия. Так, четвертая глава «Приходят в монастырь Ароматной горы» посвящена двум темам: обозначенной в заглавии и царству Змей.

Несмотря на то, что обезьяна-странник уведомил Трипитаку о предстоящих испытаниях, перед каждым из них он опять (иногда и неоднократно) предупреждает, например так: «Мой [45] учитель, земля, по которой нам сейчас предстоит идти, называется царством Змей».

Благополучно миновав царство Змей, обезьяна объявляет: «Мой учитель, завтра еще предстоит пройти лес Львов и страну Лесных людей», а начав путь на следующее утро, Трипитака слышит слова: «Мой учитель, перед нами лес Львов», «Мой учитель, теперь впереди у нас еще страна Лесных людей». Таким образом, элемент неожиданного в композиции этого, в общем, приключенческого повествования часто (если автор не ставит специальной задачи) отсутствует, он заменен предварительным объявлением очередного этапа пути.

После царства страшных изрыгающих пламя Змей, путники спокойно проходят лес Львов и вступают в страну Лесных людей, где с ними случается первое происшествие. Пропадает один из пяти безымянных сопровождающих Трипитаки, посланный за провизией, - местный волшебник превращает его в осла. Выяснив это, обезьяна проявляет свою чудесную силу и спасает заколдованного, превратив жену волшебника в пучок травы. Испуганный муж-волшебник расколдовывает пострадавшего и приносит свои извинения обезьяне.

Ота Тацуо находит истоки этого эпизода в буддийской литературе и прослеживает развитие сюжета о превращении гостей в домашних животных в ранних китайских сочинениях 150. Вероятно, названный сюжет, широко распространенный в мировом фольклоре, был известен и в Китае и оказал, по-видимому, влияние на создание данного эпизода.

В главе шестой, завершающей первую цзюань повествования, путники преодолевают ряд преград, только частично обозначенных в заглавии. Здесь впервые начинают «работать» полученные в небесном дворце средства защиты - посох и патра. С их помощью удается пройти через большую страшную яму и погасить столб огня, поднявшийся до небес. Интересно, что это единственный в повествовании случай, когда Трипитака сам пользуется этими средствами, обращаясь к небу со словами «Небесный владыка, помоги беде», в остальных случаях ими пользуется обезьяна. Продолжая свой путь, монахи идут по огнедышащей впадине, в которой «на сорок ли - сухие кости». На вопрос монаха о том, откуда и что это за кости, обезьяна отвечает, что «это место, где Мин-хуан в бытность наследным принцем менял кости». Слова обезьяны не вызывают никакого вопроса или удивления у монаха, он только отвешивает в сторону костей глубокий поклон и продолжает путь. По-видимому, здесь содержится намек на какое-то популярное и достаточно широко известное, а потому и не требующее дополнительных разъяснений предание или на хорошо известное Трипитаке [46] событие. Ота Тацуо пытается связать данный эпизод с преданиями о пробитом яшмовом черепе императора Сюань-цззана (Мин-хуана), извлеченном из его гробницы 151. Однако выражение хуань гу - «менять кости», даосское по своему происхождению, обозначающее «стать святым, бессмертным» (с помощью пилюли бессмертия изменить свою основу), употреблено здесь, видимо, как в прямом, так и в переносном смысле.

Продолжая двигаться дальше, путешественники встречаются с прекрасной женщиной в белом одеянии. Однако обезьяна, заранее предупредившая Трипитаку о том, что на хребте, по которому они идут, обитает дух Белого тигра, пожирающий людей, вступает с ним, принявшим облик страшного зверя, в борьбу. Следует подробное описание борьбы, в которой обезьяна проявляет свое чудесное умение. Она превращает посох с кольцами в якшаса, а сама изощренно расправляется с не желающим покориться духом, вначале заслав к нему в брюхо обезьян, которых тот должен изрыгать, а потом, превратившись в большой камень, который в брюхе Белого тигра стремительна увеличивается и разрывает его. После этого якшас по приказу обезьяны уничтожает всех белых тигров, заполнивших тем временем горы.

Подробно этот эпизод исследован Г. Дадбриджем, который отмечает широко распространенный мотив атаки изнутри живота врага, известный еще по такому древнему источнику, как Рамаяна Вальмики 152, по более позднему тибетскому эпосу о Гэсере и китайской прозе XVI в. 153. По-видимому, использование этого мотива в шихуа - одна из наиболее ранних адаптаций в китайской народной литературе названного мотива западного (индийского, тибетского) фольклора, способствовавшая его закреплению в ней и дальнейшему утверждению 154.

Второй момент, отмеченный в этом эпизоде Г. Дадбриджем, - это описание якшаса: «головой касается неба, ногами в землю уперся, в руках дубины держит - нечисти не устоять; тело, будто индиго сине, волосы, что киноварь, рот пламя на сто чжанов» изрыгает» (с. 12). По мнению английского исследователя, это описание, по манере соответствующее изображению демонов в иконографии северного буддизма (включающей и картины на шелке из Дуньхуана), является тем ранним примером в китайской повествовательной литературе о сверхъестественном, из которого потом создалось хорошо известное [47] стандартное изображение якшасов: синее лицо, красные волосы, торчащие клыки 155.

Следующая, седьмая глава повествования, начинающая вторую цзюань, называется «Приходят к пруду Девяти драконов». В ней рассказывается о том, как обезьяна с помощью всех трех даров небесного владыки одолевает в труднейшей битве коварных, чудовищных драконов, пытавшихся уничтожить монахов. Расправившись с драконами, у каждого из которых были вытянуты из хребта жилы, обладающие чудодейственной силой, обезьяна сплетает из жил поясок для наставника, и тот, подпоясавшись, сразу же «пошел - как полетел». Интересно завершает автор свой рассказ: «Впоследствии, когда Трипитака вернулся в Восточную землю, его поясок чудесным образом вознесся в небесный дворец. По словам же нынешних монахов, это был пояс из шуйцзинь [хуа]». Возможно, здесь представлен неизвестный вариант предания о происхождении монашеского пояса Сюань-цззана.

Обращает на себя внимание название пруда и его описание. Возвращаясь из Индии, Сюань-цззан проходил мимо озера Далунчи - Больших драконов (или Большого дракона). Согласно Запискам, это огромное озеро площадью триста с лишним на пятьдесят с лишним ли (ок. 173 км х 29 км), в котором живут чудовища - драконы и гигантские черепахи и вода в котором на глубине «зелено-черная» (цз. 12, л. 8а-8б. Интересно отметить, что в Жизнеописании указывается только площадь озера, данные о цвете воды и животных, его населяющих, отсутствуют; см. с. 250б). Автор шихуа тоже подчеркивает черноту воды и бескрайние просторы водной глади озера: ху цзянь бо лань мяо-мяо, бай лап ман-ман, цянь ли у цзян, вань чжун хай лан - «вдруг видят: огромные волны без конца и края, белые гребни по всей водной шири, тысяча ли черной воды, десять тысяч черных валов». Именно черный цвет воды, отмеченный знаменитым монахом-путешественником, а вслед за ним и автором шихуа, подчеркнут в одном из названий, под которым озеро известно теперь, - Каракуль (Черное озеро) на Памире.

Конец седьмой главы (заключительное четверостишие) и начало восьмой вместе с названием утрачены. Повествование в восьмой главе начинается с последних трех иероглифов вопросительной фразы, с которой, судя по контексту, к Трипитаке обращается дух Глубоких песков (Шэньша шэнь) - персонаж, о котором герой повествования и читатели уже кое-что слышали в третьей главе: «...что это такое? - Не знаю, - последовал ответ. - Здесь у меня на шее мешок с твоими сухими костями, я два раза съедал тебя, монах, - произнес Шэньша». Но теперь Шэньша шэнь, дважды погубивший Трипитаку в его прежних [48] жизнях во время путешествий за сутрами, устрашенный монахом, помогает путешественникам пройти через страшные пески по золотому мосту, который держит собственными руками.

Восстановить точно события, изложенные в начале этой главы, конечно, невозможно. Однако слова Трипитаки, обращенные к Шэньша шэню («А ты, оказывается, совсем ничего не знаешь! Ведь если ты и на этот раз не изменишь своего поведения, придется тебя уничтожить вместе со всем родом»), позволяют предположить, что вопрос «усмирения» Шэньша шэня в начале главы обсуждался и, по-видимому, Трипитака это не только знал, но и получил полномочия на разговор с духом и угрозу, которая так подействовала. Что произошло с Шэньша шэнем (стал людоедом?) и его родными, тоже неизвестно.

Исследователи, пытаясь найти истоки эпизода с духом Глубоких песков, обращаются к биографиям Сюань-цззана. Так, в Жизнеописании содержится рассказ о том, как, двигаясь по пустыне (западнее Дуньхуана), Сюань-цззан опрокинул посуду с запасом воды. Четверо суток он держался без воды, продолжая свой путь, но на пятые свалился, совершенно обессиленный, в песок. Вдруг в полночь подул холодный ветер, который освежил Сюань-цззана и вернул ему сознание, а лежавшая рядом лошадь поднялась. После этого Сюань-цззан задремал и во сне увидел духа, ростом в несколько чжанов с алебардой в руке, который ему сказал: «Почему ты лежишь, а не спешишь вперед?» Проснувшись, монах поднялся и, собравшись с силами, двинулся в путь. Через десяток ли его лошадь вдруг решительно свернула в сторону, и, вынужденный пойти за нею, Сюань-цззан вскоре увидел зеленую траву, а затем и воду» (с. 224б-в).

Как показывает Г. Дадбридж, духом, явившимся Сюань-цззану в песках, был Шэньша шэнь (другие имена: Шэньша даван, Шэньша дацзян, Шэньша шэньван) - дух Глубоких песков, который является воплощением Вайшраваны 156. Именно в этом качестве в Китае весьма почитали это божество как защитника от всяческих бедствий 157. Однако внешний облик Шэньша шэня скрывает его благожелательную природу за «типично жестокими характерными признаками некоторых тантрических божеств» 158. Но в шихуа Шэньша шэнь представлен не только в страшном внешнем облике (с мешком костей дважды уже съеденного им Трипитаки), здесь он вначале не защитник от бед, а демон песков, пожирающий людей в пустыне. По мнению Г. Дадбриджа, Шэньша шэнь в шихуа, «потеряв свою благотворительную функцию, превратился... в якшаса, свободно [49] поедающего людей в пустыне» 159. А ее является ли версия шихуа, в которой Шэньша шэнь предстает первоначально как демон-людоед, каким-то неизвестным вариантом (народным или, скорее, авторским) легенды о превращении людоеда в духа-защитника и становлении его культа? Ведь как явствует из текста, после угрозы Трипитаки дух не только смиряется и помогает путешественникам, но и просит походатайствовать за него, что Трипитака и обезьяна берутся сделать.

И действительно, в заключительной главе повествования император в ответ на ходатайство Трипитаки приказывает «вылепить фигуру Шэньша шэня и установить ее перед семью Буддами, чтоб охранял храм» 160.

По данным Г. Дадбриджа, культ Шэньша шэня появился в Китае не ранее VIII в. 161 и был уже достаточно распространен в IX в. и позднее. Возможно, что именно популярность культа привела к тому, что дух, явившийся (как об этом сообщает Жизнеописание) Сюань-цззану в песках, был отождествлен с «модным» Шэньша шэнем 162. А автор шихуа, восприняв, с одной стороны, эту распространенную версию, с другой - самостоятельно разработал и интерпретировал ее, привязав к теме путешествия Трипитаки; сначала дал возможность людоеду (правда, после угрозы расправы) проявить себя помощником Трипитаки и только после этого позволил Шэньша шэню получить прощение и занять подобающее ему теперь в храме место защитника, охранителя 163.

В главе девятой рассказывается о том, как после долгого пути по безлюдным, пустынным местам путешественники приходят в некую страну, где с ними никто не разговаривает и вокруг полно одних трехлетних детей. Однако, когда изумленные и напуганные монахи попадают во дворец правителя неизвестной страны, их там сердечно принимают, угощают и щедро [50] одаривают на дорогу (рисом, золотом, жемчугом, шелками). И только после этого Трипитака узнает, что находится в стране Гуйцзы-му.

Это, пожалуй, один из немногих примеров в шихуа, когда автор прибегает к эффекту неожиданного, причем применяет этот прием, несомненно, сознательно, о чем говорит композиция эпизода. Обезьяна ни о чем не предупреждает Трипитаку, не дает никаких разъяснений, жители страны молчат и на вопросы не отвечают, монахи мечутся по городу среди маленьких детей пока не попадают к правителю. Там все говорит о благочестии, путников принимают так, что семеро монахов могут только снова и снова благодарить правителя и выражать ему свою признательность. Сцена не лишена комизма, ибо далее автор на фоне этого благодарственного хора монахов заставляет самого правителя страны задать Трипитаке вопрос, знает ли тот, где находится. «Слыхал ли ты когда-нибудь об этой стране? - Не слыхал, - ответил наставник - Отсюда недалеко до Западного неба, - сказал правитель. Тогда наставник спросил: Почему же детей столько, что и не сосчитать, а родителей с ними нет? - Правитель страны громко рассмеялся: Разве, отправляясь на Запад, почтенный монах не слыхал, как люди говорят, что на свете есть страна Матери бесов? - Услыхав такое, наставник словно оторопел. Как так, значит мы, семеро, беседуем с бесом? - Благополучного вам пути, - произнес правитель, - когда будете возвращаться, мы встретим вас угощеньем» (с. 19) Пристыженные путешественники обещают вернуться, чтобы «воздать за милость сполна».

Гуйцзы-му - персонаж, упоминаемый в Записках Сюань-цззана. В Индии, в княжестве Гандхара (область Пешавара и Равалпинди в соврем. Пакистане) он увидел ступу, установленную на месте, где, как гласит предание, Будда обратил Харити (китайск. Гуйцзы-му), чтобы она не причиняла больше зла людям. Поэтому в этой стране существовал обычай приносить ей жертвоприношения, чтобы иметь детей 164. Согласно легенде, якшиня Харити имела очень много детей. Поскольку питалась она человеческими детьми, Будда, чтобы положить конец страданиям людей, решил обратить ее. Для этого он спрятал младшего, любимого сына Харити под патру. Любящая мать всюду искала его - и на земле, и на небесах - но найти не смогла. Тогда в горе она обратилась к Будде, и тот обещал ей вернуть сына при условии, что она никогда не будет больше есть человеческих детей. Харити дала обещание, за что она не только получила обратно своего сына, но и стала получать ежедневное пропитание для поддержания жизни (так называемая шэн фань - «пища жизни», или чу фань - [51] «вынесенная пища») 165. Именно с этой легендой связывают обряд выноса пищи за ворота монастырей, отсюда и позднейшая функция Харити как богини, дарующей женщинам детей, а также покровительницы детей - ее собственное материнское страдание пробудило в ней сострадание к матерям-жертвам, и она стала восполнять то, что долго забирала 166.

Эта легенда фигурирует и в ряде литературных произведений, а также в настенной живописи 167, однако вариант шихуа опять дает совершенно новую версию сюжета, практически не имеющую отношения к известной легенде (а также к записи Сюань-цззана, в общих чертах эту легенду повторяющей). Гуйцзы-му в шихуа не проявляет себя как страдающая мать, только дважды названное ее имя и бессчетное количество детей мажет вызвать ассоциацию с Харити - покровительницей детей и чадоподательницей. Отход в шихуа от традиционного изложения легенды позволил Ота Тацуо высказать предположение, что в шихуа изображена вообще не Гуйцзы-му 168. Такая точка зрения представляется несколько умозрительной, недостаточно учитывающей контекст повествования и все аспекты легенды об обращении Харити. В тексте ведь говорится о том, что дары Гуйцзы-му были пожалованы монахам «на пропитание в пути» (лу чжун ши юн). Так не являются ли они компенсацией монахам-путешественникам за то, что по повелению Будды именно монахи должны были обеспечивать ее после обращения пропитанием? Представляется, что автор шихуа оставил в стороне драму Гуйцзы-му, а изобразил обращенную - благожелательную и благодарную, воздающую пропитанием Гуйцзы-му. Именно на ее приветливости, гостеприимстве, заботе о путниках акцентируется внимание в эпизоде встречи с нею как в прозаической части, так и в стихах Трипитаки. В ответных стихах Гуйцзы-му, как радушная хозяйка, не говорит о том, что сделала для гостей - она с достоинством уходит от этой темы, а сетует на трудности пути монахов, выражает уверенность в благополучном завершении путешествия, напоминает о необходимости соблюдения в пути буддийских заповедей поведения и сердечно приглашает посетить еще раз ее страну

В противопоставлении характера, поступков загадочного правителя загадочной страны и его имени весь смысл, вся «соль» эпизода.

Следующая, десятая глава является своего рода [52] продолжением девятой: в ней звучат темы пути по диким (горным) местам и обряда подношения еды, связанного с именем Гуйцзы-му, хотя в пространстве это соотнесено уже с другим этапом путешествия и иной темой повествования - страной Женщин.

Страна женщин тоже упоминается в Записках Сюань-цззана. Он сообщает в своем отчете о двух государствах Женщин: Восточном (очерченном границами государств Хотан, Тибет, Брахмапура), названном так потому, что «правителями его из поколения в поколение были женщины» (ши и нюй вэй ван, инь нюй вэй го) 169, и Западном, которое «находится на юго-западе от страны Фулинь, на острове в море. Там все женщины и совсем нет мужчин. У них много всевозможных богатств и товаров. Подчиняются они государству Фулинь, поэтому правитель Фулинь каждый год направляет им в мужья мужчин. Согласно их обычаям, народившихся мальчиков они не растят» 170.

В шихуа монахи оказываются в оживленной стране, обозначенной как «страна Женщин», после долгого пути по неведомым, ненаселенным местам, где бродят дикие звери, после переправы с помощью небесного владыки через вдруг возникший перед ними бурный поток. Они являются засвидетельствовать почтение правительнице страны, а затем попадают на трапезу, устроенную в их честь. Однако там монахи ничего не едят, так как в предложенной пище оказывается много песка. Правительница объясняет, что в ее стране питаются лишь тем, что в Китае выносят с монастырских трапез, а поскольку ставят пищу на землю, то она вся в песке, и просит Трипитаку помочь им. Трипитака обещает, что после его возвращения в Китай там установят «подставки [для пищи] жизни» (шэн тай). Затем правительница приглашает монахов во внутренние покои дворца, там их встречают молодые прекрасные женщины, предлагающие монахам остаться в их стране, в монастыре, который тогда для них возведут, а Трипитаке - стать и государем. Монахи решительно отказываются и покидают страну щедро одаренные, оплакиваемые женщинами, которые во главе с правительницей с цветами в руках провожают уходящих путешественников. В стихах, завершающих главу, раскрывается имя правительницы страны Женщин - ею оказывается существо, воплотившее в своем имени сразу две фигуры китайского буддийского пантеона - бодхисаттв Вэньшу и Пусяня (санскр. Самантабхадра).

Страна Женщин известна и по более ранним, чем сочинение [53] Сюань-цззана, китайским источникам 171. Однако включение этого мотива в шихуа знаменует очень важный этап в его эволюции: до сих пор он звучал в сочинениях неповествовательных как лаконичная информация о «реальном факте». Шихуа, видимо, первое беллетристическое произведение, в котором «страна Женщин» стала мотивом «развлекательным», - прецедент, с блеском утвердивший себя в последующей литературе в двух крупнейших, известнейших романах, посвященных фантастическим путешествиям - «Путешествие на Запад» и «Цветы в зеркале» 172. Представляется, что «страна Женщин» в шихуа - это, скорее всего, свободные вариации на темы записей Сюань-цззана.

Композиционно глава состоит из трех эпизодов 173 (разработанных в прозе и стихах, причем на долю последних приходится около половины текста): 1. Путь из страны Гуйцзы-му в страну Женщин. 2. Трапеза у правительницы. 3. Посещение внутренних покоев дворца.

Первый эпизод - продолжение пути по местам, где не встречается почти никаких признаков обитания людей 174. Такое акцентирование (на протяжении двух глав) диких безлюдных участков пути наводит на мысль об авторской интерпретации исторических сведений о движении Сюань-цззана по малонаселенным участкам в горах северной Индии, путь через которые приводит героя шихуа сначала в страну Женщин 175, а затем [54] логически завершается (в следующей главе) у владений Сиванму - повелительницы Запада, обитающей, согласно традиции, в горах Куньлунь.

Второй эпизод - трапеза у правительницы страны Женщин - волею автора шихуа возвращает нас к теме Гуйцзы-му. Еда, которой питаются обитательницы этой страны и которую предлагают монахам, оказывается той самой «пищей жизни» 176, выносимой с монастырских и других трапез, которую Будда повелел выставлять для Гуйцзы-му (по одной легенде), или для тоже обращенного им духа Гуанъе, питавшегося кровью и мясом пожираемых им людей (по другой). Упоминание здесь «пищи жизни» - повод для объяснения происхождения «помостов жизни» - столиков, на которые ставили пищу - милостыню для нуждающихся. Обещание Трипитаки установить помосты - очередная легенда, которую автор связал с путешествием и именем Трипитаки. Хотя термин шэн тай появился много позднее путешествия Сюань-цззана 177, автор дал весьма убедительную версию истории появления подставок в чисто народном, бытовом плане. «Пища жизни» в шихуа прямо с Гуйцзы-му не связана, однако включение этого мотива в повествование непосредственно за темой Гуйцзы-му представляется вполне осознанным авторским приемом.

Третий эпизод посвящен собственно общению путешественников с женщинами во внутренних покоях дворца. Хотя женщины представлены в шихуа обольстительными красавицами («по восемь дважды лишь минуло, лицом прекрасны, видом грациозны, глаза-звезды, брови-[листики] ивы, алые губки, ровные зубки, персики-лица, прически-крылья цикады; одежда ярка и свежа, речь ласкова и деликатна - в мире целом равных им не отыщешь. Едва женщины увидели входящих монахов путешественников, они, сдерживая улыбки и потупив глазки, выступили с приветственным поклоном»), автор шихуа ограничивает их общение и беседу с монахами словами о том, что в их стране нет мужчин 178 и предложением монахам остаться в монастыре, который они обещают для них возвести, дабы жительницы страны могли ходить туда с целью дальнейшего нравственного совершенствования. Трипитаке предлагают стать государем, и, по-видимому, подразумевается, супругом правительницы. [55] Отказ Трипитаки огорчает женщин («жемчужины - слезы покатились по лицам, в черных бровях затаилась печаль»), однако они принимают его и, полные доброжелательности, провожают уходящих монахов, сделав им богатые подарки. Коллизия «тоскующие без мужчин женщины и попавшие к ним случайно мужчины (монахи)» здесь только намечена и, видимо, совершенно сознательно не развита. В этом эпизоде, как и в предыдущей главе, автор строит свое повествование на приеме противопоставления. Подробное описание прелести и красоты женщин контрастирует с их добродетельным предложением и с той доброжелательностью, которую они проявляют после отказа монахов остаться в их стране. Стихи Трипитаки - прекрасный контраст финальному четверостишию женщин, создающий ситуацию поистине комическую, дающий, как представляется, ключ к пониманию и толкованию эпизода. На фоне поучений, наставлений, предостережений и даже запугивания, с которыми праведный монах (непреклонный и твердый в своем стремлении продолжать путешествие в Индию за священными текстами) обращается к прелестнейшим женщинам, звучат стихи женщин, из которых следует, что они являются бессмертными во главе с двумя (из четырех) великими бодхисаттвами в облике правительницы. Встреча эта в шихуа - не что иное, как искус на пути монаха, достойно выдержавшего испытание нравственных устоев, устроенный, видимо, по повелению свыше 179. Одинаковая композиция эпизодов встречи в этой и предыдущей главе, основанная на приеме противопоставления, контраста облика, поведения, поступков героя и лиц, с которыми он встречается, приводит и к одинаковой развязке - расшифровке анонимного персонажа через неожиданное объявление его имени, которое этот персонаж называет (традиция китайской литературы!) сам.

Следующая, одиннадцатая глава приводит путешественников к пруду Си-ванму. Точно названная обезьяной-странником цифра оставшегося до пруда расстояния вызывает вопрос Трипитаки, бывал ли здесь когда-нибудь странник. И тот рассказывает, что когда ему было восемьсот лет, он, попав сюда, украл и съел десять персиков, за что был по повелению Си-ванму жесточайше избит и заключен на горе Цветов и Плодов в пещеру Пурпурных облаков, после чего двадцать семь тысяч лет сюда не приходил. Трипитака несколько раз предлагает страннику [56] снова украсть и съесть персики, но тот каждый раз решительно отказывается, пока, наконец, три персика не падают в воду. Тогда Трипитака немедленно предлагает обезьяне вытащить их. Обезьяна по очереди извлекает из пруда упавшие «персики» (которые появляются из воды в облике детей разного возраста) и, выбрав самый спелый, предлагает Трипитаке его съесть. Трипитака уходит, а обезьяна, превратив ребенка в жужуб, проглатывает его. Завершается глава так: «Впоследствии, возвратившись в Восточную землю к танскому двору, он выплюнул его в Сичуани (западная часть современной провинции Сычуань). Это и есть жэньшэнь, который поныне произрастает на этой земле». Таким образом весь этот большой, подробный и во многом любопытный рассказ на хорошо известный и популярный в литературе сюжет кражи персиков из садов Си-ванму 180 оказывается в шихуа очередной легендой, на этот раз излагающей историю происхождения «жэньшэня» 181, произрастание которого в Китае автор снова (ср. гл. 9, гл. 10) связал с именем и путешествием Трипитаки.

Ряд исследователей обращали внимание на неоднократные приказания Трипитаки обезьяне украсть персики. Ху Ши первым отметил это, назвав поведение монаха «не слишком порядочным» 182. Лу Синь попытался объяснить такое поведение происхождением автора шихуа - горожанина, человека простого, не слишком щепетильного и снисходительного к человеческим слабостям (в отличие от автора романа - ученого, который не мог себе позволить изобразить героя иначе, чем человеком строгих правил) 183. Ота Тацуо стал трактовать Трипитаку как монаха-обжору 184. Представляется, что текст данной главы, как и всего сочинения, не дает достаточно оснований для такого понимания поведения Трипитаки. Автор шихуа очень точно и логично строит повествование, каждый штрих играет в нем [57] определенную роль 185, и каждый поступок персонажа или сообщенный факт имеют несомненно свой внутренний смысл и подчас не только в пределах какой-то одной главы, ряд деталей «играют» в масштабе всего повествования - будто мимоходом сообщенные, например, в самом начале повествования. Поэтому, истолковывая что-то, необходимо иметь в виду контекст всего сочинения.

Повествование в одиннадцатой главе посвящено собственно обезьяне - она ее главный герой. И если две предыдущие главы быти, по нашему мнению, искусом и испытанием Трипитаки, то эта глава - искус и испытание обезьяны, а монах здесь выполняет роль искусителя. Ведь в результате он, так настоятельно посылавший обезьяну украсть хоть один персик, отказывается есть персик и уходит. А обезьяна, памятуя о заточении и наказании железной палицей за свой прошлый поступок («мои бока до сих пор (двадцать семь тысяч лет!) болят»), ни за что не соглашается идти снова красть персики. Недаром они падают с дерева сами (воздаяние за твердость?) и обезьяна только тогда достает их по настоянию Трипитаки с помощью дара Небесного владыки (посоха с золотыми кольцами). Отказ Трипитаки есть персик, выловленный из озера уже в облике ребенка, приводит к тому, что обезьяна все-таки не удерживается и съедает его, превратив предварительно в жужуб 186. Этот проступок не получает строгого осуждения на небесах, за него не следует наказания, он, возможно, даже входил в «программу» испытания, так как в будущем оборачивается благом Восточной земле. Но он явно замечен, о чем недвусмысленно говорят стихи, завершающие главу способ введения их в повествование, персонаж, произносящий их в воздухе над путешественниками, несомненно небожитель, содержание - все подтверждает такую трактовку событий.

Как представляется, пространство, через которое лежит путь Трипитаки в Индию, композиционно разделено тремя рубежами. Первый из них - гора Сяншань. До нее развертывается начальный этап путешествия (можно сказать, его подготовка и своего рода оснащение силами земли и неба) за ней начинается второй - преодоление опасностей, предсказанных обезьяной герою на его пути на запад, хотя, как совершенно очевидно из изложенного, путь Трипитаки проходил не в реальном [58] пространстве. Большинство из употребленных здесь названий стран, мест, персонажей китайская традиция давно и прочно соотносит с землями, лежащими далеко на западе от Китая. Это можно сказать и об упомянутых выше стране Женщин и горе Сяншань, о лесе Львов - животных, о которых древние китайцы узнали от людей с Запада 187, о духе Глубоких песков (Шэньша шэне), имя которого вызывает ассоциации с пустынями к западу от Дуньхуана и Юймэньгуаня, о духе Белого тигра-хищника, символизировавшего у древних китайцев Запад, о Гуйцзы-му - стране, от которой, как гласит текст шихуа, «недалеко до Западного неба», и, наконец, о Си-ванму - древнейшем персонаже китайской мифологии, хозяйке, повелительнице Запада. Последовательность введения в повествование этих стран и мест произвольна, однако несомненно, что композиционно этот отрезок пути на Западе построен так, что он завершается прудом Си-ванму, как главным символом Запада. Это второй рубеж в путешествии Трипитаки. Только пройдя через испытания и искусы и достойно выдержав их, путники преодолевают этот рубеж, за которым уже нет больше никаких опасностей и начинается следующий этап пути по благостным странам, высшим символом которых в повествовании является страна Бамбука - Индия, конечная цель и третий рубеж в путешествии героя.

Как названия стран, предшествующих пруду Си-ванму, были соотнесены с именами персонажей, так и три страны, лежащие между вторым и третьим рубежом - страной Бамбука, соотнесены, по-видимому, не случайно с названиями растений 188. Оставив позади владения повелительницы Запада, путники вступают словно в другой мир - мир благодати и покоя. Они проходят (глава двенадцатая) покрытые зелеными лесами земли страны Алойных деревьев - благовонных деревьев, с названием которых читатель уже встречался в небесном дворце (только на помост из этого дерева смог подняться пока еще смертный человек Трипитака), проходят (глава тринадцатая) страну Ананасов, люди которой преисполнены достоинства и добродетели, вся обстановка в которой полна такой благости, что даже хищные звери живут там в мире друг с другом, благодушно урча и посапывая. Атмосфера благодати, окружающая теперь путешественников, напоминает им небесный дворец и вызывает ощущение большой радости в связи с явным приближением к заветной цели - Западному небу, где обитает Будда. Далее путники приходят в страну Синего лотоса (глава четырнадцатая, начинающая третью, последнюю цзюань повествования). Хотя страна обозначена названием цветка, о нем практически ничего не [59] говорится, он только упоминается, да и то мимоходом «Благостные пары наполняют страну, цветы синего лотоса и деревья бодхи повсюду», - говорит Трипитаке обезьяна-странник, однако далее он подробно рассказывает лишь о том как необычны и удивительны деревья бодхи. И опять читатель ничего не узнает о той известной по каноническим буддийским источникам легенде, согласно которой именно под деревом бодхи обрел духовное прозрение Будда Шакьямуни. Перед нами снова пример того, как тема, которая должна быта бы вызвать вполне определенный ряд ассоциаций, дается автором совершенно в новом ракурсе - эти деревья оказываются у него как бы символом неба Будды, о котором он далее достаточно подробно рассказывает. Описание неба Будды здесь, по видимому, одно из ранних в китайской повествовательной литературе (не посвященной специально изложению догматов буддизма), перешедшее позднее в другие сочинения и широко варьируемое в них 189. Страна Синего лотоса оказывается в шихуа проекцией неба Будды, и потому она здесь - преддверие страны Бамбука, куда путешественники через три дня и приходят.

В пятнадцатой главе, которая называется «Приходят в страну Бамбука "переправляются через море"», рассказывается о том, что, покинув страну Синего лотоса, путешественники вскоре благополучно приходят в страну Бамбука - город, вступив на улицы которого, монахи быстро попадают в обитель Благословенных Святых 190 (Фусяньсы) - главное место действия этой главы. Совершив визиты в зал для приема гостей и к старшему по кухне, монахи осматривают монастырь и отправляются на трапезу, куда их призывает звук колокольчика. Эти живые, вполне реалистичные детали, достаточно редкие в повествовании, говорят о том, что монастырский быт был, по видимому, хорошо знаком автору. Вечером Трипитаку приглашает к себе настоятель монастыря. Выяснив, что Трипитака пришел просить учение Махаяны, настоятель как бы прощупывает монаха, и, наконец, побежденный настойчивостью и верой Трипитаки, сообщает ему, что Будда обитает на чудесной горе Куриная нога, виднеющейся на западе, до которой «ни человеку не дойти, ни птице не долететь». Поняв, что цель недосягаема, Трипитака в отчаянии обращается за помощью к обезьяне страннику, и тот обещает что-нибудь придумать. На следующее утро по его совету Трипитака со своими спутниками в присутствии [60] монастырских монахов возжигает благовония и совершает моление, обратив взоры в сторону горы, - они просят о ниспослании учения. Весь народ Китая во главе с императором, ощутив в этот день, что происходит необычное, рыдая, молится тоже. Все окутывает мрак, гремит гром, сверкают молнии, раздается звучание медных тарелок и, когда проясняется, оказывается, что на разостланных подстилках лежат священные книги. Пересчитав их и собрав, путешественники не медля выступают в обратный путь, провожаемые всем городом.

Совершенный силою добродетели («Да, этот монах воистину преисполнен добродетели!» - говорят монахи, присутствовавшие при чудесном получении свитков канона) великий подвиг Трипитаки (ради чего он в третий раз родился на свет) завершен, воля высших сил высказана, их благоволение и признание достоинств Трипитаки налицо. Чудесное получение канона здесь несомненно является выражением «спасения», т. е. «переправы через море» (ду хай) в «лодке закона» Будды на тот берег, в нирвану - это акт причисления Трипитаки к лику буддийских святых.

Понятие «учение Будды», которое до сих пор употреблял Трипитака, здесь уточняется как Махаяна 191. Хотя Махаяна, так же как и учение Будды в целом, была в Китае известна и до путешествия Сюань-цззана, эта конкретизация дает версию, несколько более близкую историческим фактам - Сюань-цззана действительно интересовали в Индии тексты Махаяны, правда, главным образом одной из ее школ - Йогачары. Выделив из буддизма Махаяну - учение, в основе которого лежала философия праджня парамиты (высшей мудрости, ведущей к нирване), автор шихуа выделил и один из священных текстов этого учения - сутру Божо боломидо синь цзин («Сущность праджня парамиты») 192. По-видимому, биографические данные и их разработка в последующей апокрифической литературе 193, а также широкая среди китайских буддистов популярность этого текста, известного впоследствии прежде всего по переводу, выполненному самим Сюань-цззаном (в 649 г.), тоже способствовали тому, что автор назвал именно этот текст - кратчайшее изложение [61] сути учения праджня парамиты 194. Чудесному получению сутры До синь цзин и посвящена следующая - шестнадцатая - глава.

В ней рассказывается о том, что через десять месяцев обратного пути путешественники оказались в стране Паньлюйго, в монастыре «лес Благовоний», где Трипитаке во сне некий бессмертный сообщил, что на следующий день он получит недостающую сутру. Действительно, проснувшись, Трипитака вскоре увидел среди благовещих облаков юного монаха с посохом с золотыми кольцами 195 в руках, который объявил, что он будда Дингуанфо (санскр. Дипанкара), и вручил Трипитаке сутру Синь цзин 196; передав затем наставления для танского государя, будда Дингуанфо возвестил, что через три месяца за Трипитакой и его спутниками с небес спустится лодка, на которой все они вознесутся в небесный чертог.

По-видимому, место, которое занимает в шихуа тема получения сутры Синь цзин, было определено в повествовании с самого начала. Допустимо предположить, что о необходимости ее получения говорилось в первой главе и, возможно даже, в указе императора. Недаром, не обнаружив сутры среди ниспосланных свыше 5048-ми свитков 197, Трипитака собирается, вернувшись ко двору, об этом «на приеме особо доложить пред литом дракона»; святой, явившийся монаху во сне, тоже подчеркивает: «Завтра некто милостиво вручит тебе сутру Синь цзин, это поможет возвращению ко двору»; и в словах будды Дингуанфо акцентируется: «Вручаю тебе сутру Синь цзин, возвращаясь ко двору, храни ее хорошенько». А получение сутры императором автор сравнивает с прозрением: «получив сутру..., [62] государь словно обрел свет в очах», т. е. все вынимание оказывается сосредоточенным на этой сутре, обо всех остальных сочинениях канона практически не говорится ничего. Особое место, которое отведено в повествовании сутре и ее роли, определяет, видимо, и ту гиперболизованную характеристику, которая дается ей устами будды Дингуанфо. Эта сутра настолько всемогуща, обладает такой неограниченной властью, что управляет небом и подземным царством, а «ее силы инь и ян неизмеримы». Вручение сутры Трипитаке - акт, который, с одной стороны, поможет ему вернуться ко двору (как чиновнику, выполнившему поручение), а с другой - делает его исполнителем важного поручения: он оказывается посланцем, с которым сила небесная передает вместе с сутрой повеление танскому императору «немедленно возводить в Поднебесной монастыри, увеличивать число монахов и монахинь, распространять и почитать закон Будды». С помощью Трипитаки (посредника) происходит некий обмен ценностями между высшей силой неба и земли. Таким образом, получение сутр вообще и получение сутры Синь цзин - две самостоятельные темы в повествовании. В первом случае естественно предположить, что они были ниспосланы Буддой, обитающим на горе Цзицзушань (Куриная нога), к которому обращали моление Трипитака и его спутники, во втором - буддой Дингуанфо, по мнению Ота Тацуо, очень популярным в сунскую эпоху 198.

Вручение сутры Синь цзин - заключительный аккорд в «спасении» («переправе через море») Трипитаки. Теперь, свершив «добродеяниями трех жизней» до конца свой подвиг, он должен занять место среди небожителей, о чем автор и уведомляет его устами будды Дингуанфо. Время, назначенное для этого - пятнадцатый день седьмой луны - приходится на праздник поминовения усопших Юйланьпэнь (санскр. Улламбана). Ота Тацуо полагает, что в выборе времени вознесения видно желание поднять престиж праздника 199. Это так, но, кроме того, это еще в очередная легенда о смерти Трипитаки, с помощью которой автор связывает с его именем и путешествием и праздник Юй ланьпэнь.

Последняя, семнадцатая глава шихуа - «Приходят в Шэньси, где жена хозяина Вана убивает сына» - самая большая в повествовании, и вынесенной в заглавие теме посвящена значительная ее часть. По мнению ряда исследователей, изложенный здесь рассказ о событиях в семье хозяина Вана с темой путешествия Трипитаки непосредственно почти не связан и был инкорпорирован в повествование позднее 200. Такая точка зрения [63] однако, представляется ошибочной 201, ибо основана она на недостаточной изученности произведения и особенностей его композиции. Рассказ этот для повествования весьма существен, он самым тесным образом связан со всем ходом предшествующего изложения и является своего рода апофеозом в изображении автором Трипитаки. Безусловно, здесь мог быть использован и любой другой близкий по содержанию рассказ, но он тоже должен был бы быть связан с Трипитакой, который завершил бы его «чудом» спасения кого-то - таков принцип построения повествования.

Итак, возвращаясь из страны Бамбука со всеми сутрами, Трипитака и его спутники, дважды отмеченные благоволением высших буддийских божеств, «переправившиеся через море» и уведомленные о своем скором вознесении, оказываются по дороге в столицу в местности Хэчжунфу, что находится в пределах области Шэньси, на поминальной трапезе, устроенной неким торговцем - хозяином Ваном. Погиб сын хозяина от первого брака - Чина. После неоднократных попыток мачехи и ее служанки покончить с ним во время отсутствия хозяина Вана 202 им, наконец, удалось столкнуть его в реку, где мальчик утонул. Вернувшийся из дальних краев хозяин устроил большое молитвенное собрание с трапезой, на которую явились случившиеся здесь путешественники. Отказавшись от предложенной еды и заявив, что он пьян, Трипитака требует для себя рыбного отвара, но только из очень большой рыбы, весом в сто цзиней. Слуга, посланный добродетельным хозяином выполнить пожелание монаха, приносит нужную рыбу, и Трипитака, потребовав теперь нож и объявив о том, что в рыбе находится живой Чина, сам вспарывает ей брюхо и оттуда, как было предсказано, встает Чина. Сцена на трапезе - кульминация этого рассказа. Деяние Трипитаки несколько раз подчеркнуто в прозе и стихах Он опять выступает посредником во взаимодействии сил неба и земли - но теперь он уже сам осуществляет на земле веление судьбы, определенной высшими силами небес. Может он это сделать не раньше, а только сейчас, только тогда, когда он, преодолевший в своей третьей жизни все препятствия в путешествии, заслужил «перевоз через море» в мир обитания будд и бодхисаттв и тем приобрел новую ипостась Трипитака, прежде опиравшийся только на помощь обезьяны и даров Вайшраваны, превращается в результате получения всех сутр в святого, способного теперь творить чудеса сам. Именно поэтому и потребовался автору шихуа этот рассказ в финале [64] повествования - нужно было продемонстрировать новое качество Трипитаки.

Рассказанная здесь история (основанная на использовании широко известного в буддийской литературе сюжета «ребенок в рыбе») 203 является в то же время очередной легендой о происхождении муюй («деревянной рыбы») - ударного инструмента (разной формы и вида), широко применяемого в буддийских храмах для созыва монахов на богослужение, трапезу, чтение сутр, для отбивания такта при чтении сутры и т. д. Здесь же автор, давая, как всегда, не распространенную, а собственную версию легенды, заостряет внимание на конкретном, более узком использовании муюй: «"Эта рыба вернется с нами в Восточную землю, там учредят монастыри, сделают деревянных рыб и всегда с наступлением времени трапезы будут стучать им по брюху", - сказал учитель закона». Таким образом, происхождение муюй и их назначение автор непосредственно связал с именем Трипитаки и его деянием на трапезе у хозяина Вана 204.

Если некоторые исследователи, как отмечалось, обратили внимание на эпизод в саду Си-ванму, то заявление Трипитаки на трапезе о том, что он пьян, осталось незамеченным. Между тем это не демонстрация человеческих слабостей монаха, а определенный авторский прием - своего рода сигнал о чем-то чрезвычайном, и поэтому следующее дальше изложение строится на контрасте с необычностью такого поведения. Не раньше, а именно на трапезе хозяина Вана волею автора демонстрирует добродетельный монах свой пьяный каприз, требуя «вдруг» для себя особую еду - отвар из рыбы, да еще рыбы определенного веса, ибо другой он есть не будет. По-видимому, с точки зрения автора (несомненно, не ученого-конфуцианца) это был единственный способ привлечь внимание гостеприимного устроителя трапезы и заставить его исполнить столь необычное в названной ситуации требование - обернувшееся затем (как и в случае с персиками) благом.

Завершается глава рассказом о том, как путешественники покинув дом Вана, через десять дней прибывают в столицу, встреченные императором, выехавшим приветствовать их за сто ли. Трипитака докладывает императору о назначенном дне вознесения. Император огорчен. Он жалует в благодарность монаху почетное звание. В точно назначенный день и час в облаках появляется будда Дингуанфо, с небес спускается лодка. Трипитака, не мешкая, прощается с императором, вместе со [65] своими спутниками садится в нее и, сопровождаемый благовещими знамениями, возносится к святым.

Любопытна интерпретация почетного звания Сань цзан фаши - «Учителя закона Трипитаки», данная автором шихуа при описании пожалования его Трипитаке. Пожалование такого имени означало прежде всего признание за жалуемым совершенного (в объеме всех трех частей) постижения буддийского учения. В шихуа дается, однако, иное, опять отличное от известного, толкование этого титула 205. В его основе не глубокое знание канона в полном объеме, а трижды предпринятое путешествие за священными книгами и их троекратное получение, в результате чего и оказывается, что Трипитака получил «три полных свода [канона]» 206. Так в финале повествования в новом истолковании прозвания Сань цзан фаши находит свое завершение введенная в самом начале (а затем неоднократно повторенная и уточненная) информация о двух путешествиях Трипитаки в двух его прежних жизнях 207, в результате которых он погибал, а полученные книги дважды не попадали в Китай (остававшийся, согласно тексту шихуа, до его третьего путешествия так и не приобщенным к великому учению). Взяв за основу повествования только факт путешествия за сутрами, автор только с ним и связал всю жизнь и заслуги монаха 208. Вклад Сюань-цззана в развитие буддизма в Китае решен в шихуа однозначно - получение священных книг в Индии рассматривалось в народной литературе как единственное деяние его жизни. И свершение наконец этого деяния, нашедшее свое воплощение даже в новом истолковании известного почетного титула, под которым впоследствии Сюань-цззан был наиболее известен 209, было естественным завершением жизни героя повествования. Такая интерпретация исторических фактов позволила автору на 19 лет ускорить смерть героя.

Завершается повествование сообщением о том, что император Тай-цззун пожаловал почетный титул и обезьяне-страннику. Эта заключительная фраза ставит вопрос о времени путешествия Трипитаки. Как известно, Сюань-цззан совершил свое [66] знаменитое путешествие во время царствования императора Тай-цззуна, поэтому последняя фраза шихуа как бы четко соотносит время повествования с историческим временем. Однако в ходе предшествующего изложения упоминается император Мин-хуан (Сюань-цззун, правил в 712-755 гг.) - он, вопреки фактам истории, инициатор путешествия Трипитаки, ему должен вручить священные книги Трипитака, он встречает вернувшегося с запада монаха-путешественника. Ота Тацуо высказывает в связи с этим предположение, что заключительная фраза была инкорпорирована в повествование позднее 210. Хотя это предположение допустимо, представляется, однако, что возможны и другие толкования факта упоминания в шихуа одного императора под именами двух государей, живших в разные эпохи. В тексте цзи зафиксировано разночтение - [?] цзун Мин-хуан 211. Если восстановить утерянный знак как тай (т. е. Тай-цззун Мин-хуан), становится понятным упоминание имени Тай-цззуна в заключительной фразе. Тогда, по-видимому, здесь налицо контаминация (автор мог сознательно соединить эти два имени, воссоздавая с помощью такого приема некое художественное время повествования, точно так же, как он сознательно воссоздал путь Трипитаки на Запад, который проходит не в реальном, а в художественном пространстве, отмеченном образами - символами Запада, и его обратный путь через неведомую страну, а затем по Китаю в «столицу» государства, локализуемую в Бяньляне), и император, отправивший Трипитаку за буддийским каноном, выступает в шихуа под именами Тай-цззуна или Мин-хуана как одно лицо. Если же, что представляется более допустимым, восстановить утерянный знак как сюань, есть основания предположить, что иероглиф тай в имени Тайцзуна случаен (ошибка переписчика или резчика) и речь в повествовании идет об императоре Сюань-цззуне.

В любом случае обращает на себя внимание факт упоминания Мин-хуана и соотнесение путешествия со временем его правления. Случайно ли это? Может быть, многочисленные предания, связанные с именем Мин-хуана, заставили автора дать свою собственную версию, соединившую путешествие Трипитаки с именем Мин-хуана? Ведь любопытно, что император Сюань-цззун был одним из танских императоров, рьяных почитателей даосизма 212, общеизвестно не только его увлечение даосской практикой, но также и то, что он писал по некоторым вопросам [67] даосизма 213. Не дает ли версия, изложенная в шихуа, основание предположить, что выбор Мин-хуана в качестве инспиратора приобщения Китая к буддизму (через путешествие Трипитаки) - сознательный творческий акт? Не явился ли он реакцией автора - буддиста на усилившиеся, особенно с конца правления династии Тан, позиции даосизма, переживавшего в эпоху Сун свой второй «золотой век»? И может быть, именно поэтому он одного из виднейших (и ближайших ко времени путешествия Сюань-цззана) сторонников даосизма - Сюань-цззуна (Мин-хуана) превратил в повествовании в императора, облагодетельствовавшего Китай великим учением Будды - Махаяной?

В истории китайского буддизма неоднократно отмечалась тенденция соотносить периоды расцвета буддизма в Китае с именами наиболее известных императоров. Возможно, что и в данном случае мы имеем дело с подобным явлением. Тем более, что именно ко времени правления Сюань-цззуна относится появление буддийского канона в 5048 цзюанях (а как отмечено выше, именно это количество цзюаней канона получил Трипитака в стране Бамбука), официально зарегистрированного в «Каталоге буддийских сочинений годов Кай-юань» (Кай-юань ши дзяо лу). Так не является ли версия шихуа своего рода интерпретацией истории появления канона в период царствования Сюань-цззуна? Быть может, именно поэтому автор так смело соединил разновременные события и лица и создал на их основе новый, художественный вариант истории проникновения буддизма в Китай, связав ее со знаменитым путешествием, в которое, однако, автор отправил Трипитаку по личному повелению Сюань-цззуна, повернувшегося к буддизму и пожелавшему познакомить с ним народ своей страны? Видимо, здесь - объяснение не слишком, на первый взгляд, ясной фразы о том, что Мин-хуан «менял кости». Не имеем ли мы здесь дело с иносказанием? Не указывает ли эта фраза на отход Мин-хуана от даосизма? Тогда выражение «менять кости» - т. е. изменять свою основу, свой костяк, следует понимать как замену старого «костяка» - даосизма на новый - буддизм.

СТРУКТУРА ШИХУА

Формально шихуа, кроме обычного деления на цзюани, подразделяется, как уже отмечалось выше, на семнадцать глав, имеющих наименование и обозначенных как чу «место» (2, 6, [68] 7, 9-15 и 17; в главах 3, 5 и 16 знак чу отсутствует (возможно пропущен); был ли он в гл. 1 и 8 - неизвестно, так как названия глав до их порядкового номера утеряны). Часть авторов писавших о шихуа, видит в этом делении и нумерации глав прецедент для будущего подразделения романов на главы 214. Другие считают, что в обозначении глав шихуа видно влияние бяньвэнь и объясняют чу как результат устного истолкования связанного с живописью, рассказом по картинам 215. Ота Тацуо видит в выделении и нумерации глав влияние буддийской канонической литературы и отрицает непосредственную связь шихуа с будущим многоглавым романом 216. Конечно, очень трудно установить истоки термина чу, первоначально применявшегося для обозначения определенной структурной единицы в шихуа. Представляется, однако, что говорить о некотором влиянии буддийской литературы, знающей более дробное, чем цзюани, деление (на пини, например), вполне допустимо.

Следует отметить, что шихуа не единственное произведение разделенное на главы. Чжэн Чжэньдо, например, сравнивал как весьма схожие, названия глав в шихуа и «Чжугундяо о Лю Чжиюане» 217 - песенно - повествовательном произведении, да тируемом эпохой Цзинь (1115-1234) 218, В обоих сочинениям вслед за названием главы идет ее порядковый номер (в чжугундяо их двенадцать), однако какого-либо формального обозначения главы в чжугундяо нет. Обращает на себя внимание и тот фанг, что материал в чжугундяо распределен (в отличие от шихуа) по главам достаточно пропорционально, что, несомненно, приближает чжугундяо к роману больше, чем шихуа 219.

По-видимому, прав Ота Тацуо, утверждающий, что источником деления будущих романов на главы нельзя непосредственно считать шихуа. Шихуа и чжугундяо, пожалуй, единственные произведения, формально разделенные на новые структурные единицы - нумерованные главы, однако следует отметить, что в ряде произведений, близких им по времени создания, таких, например, как некоторые пинхуа, тоже наблюдается членение текста, т. е. выделение в нем определенных единиц повествования, правда, ненумерованных. Так, в ЦГПХ и «Пинхуа по [69] истории Трех царств» 220 текст внутри цзюаней тоже разделен, причем каждая из выделенных единиц повествования имеет свое название 221.

Эта вычлененные единицы, которые мы назовем эпизодами, очень непропорциональны по своим размерам, поэтому замечание Г. Дадбриджа о диспропорции глав в шихуа 222 можно без каких-либо оговорок отнести и к пинхуа 223.

Таким образом, оказывается, что главы в шихуа имеют сходство и с чжугундяо и с пинхуа 224. Выявление для группы произведений простонародной китайской литературы разных по своей жанровой принадлежности и терминологическому обозначению (шихуа, пинхуа, чжугундяо), но близких по времени создания (или напечатания) - XII-XIII вв. - некоторых сходных формально-композиционных признаков дает основание высказать предположение о наметившейся в литературе новой тенденции - членения сочинений на основе их содержания, которое начинает дополнять до сих пор существовавшее, но явно уже недостаточное членение по объему - на цзюани. Развитие Простонародной литературы и ее выход в связи с развитием книгопечатания и образования за пределы массы слушателей к читателям явились, видимо, стимулом к появлению новых формальных приемов организации повествования в книге для чтения, тем более в книге достаточно большого объема и пестрой по содержанию. Возможно, что в закреплении и развитии названной тенденции свою роль сыграли и издатели (владельцы лавок), стремившиеся лучше представить читателям-покупателям то, что они предлагали: членение произведения на главы или эпизоды на основе нового принципа давало простой и [70] верный способ быстрого ознакомления с содержанием приобретаемой книги 225.

Теперь рассмотрим вопрос об организации собственно повествования в шихуа. В произведении этом, так же как в близких ему по композиционной структуре пинхуа, конструирующей основой является последовательность изложения событий, их нанизывание. Но если в пинхуа основой последовательности расположения эпизодов повествования, не связанных подчас между собою ничем, кроме общего героя, является время и имени оно, обозначенное конкретно (летописные даты) или неконкретно, держит всю конструкцию 226, то в шихуа эту функцию выполняет пространство. Главная тема шихуа - путешествие, герои находится в непрерывном движении по пути к намеченной цели обозначенной в заглавии, и произведение состоит из ряда эпизодов - этапов этого путешествия, которые герой преодолевает. Перемещение героя происходит в пространстве, поэтому оно и становится решающим фактором в организации повествования. Однако на освоение пространства требуется время, поэтому автор шихуа использует и его. Следует отметить, что, хотя роль времени здесь второстепенна, отдельные эпизоды повествования построены по временному принципу и, кроме того, время в шихуа выступает в функции «меры» расстояния. Поэтому представляется возможным назвать способ организации повествования в шихуа пространственно-временным.

Несомненно, что здесь сказалось влияние «Жизнеописания», в первых пяти главах которого достаточно подробно изложен путь Сюань-цззана в Индию и обратно. Основным материалом для этих глав служили «Записки» Сюань-цззана. Но разные цели авторов названных сочинений привели к использованию и разных приемов их организации. В «Записках», интересовавших самого императора сведениями о западных соседях, повествование, в котором тема путешествия была главной, строится по пространственному принципу. Путь героя в пространстве четко [71] определен двумя характеристиками - направлением движения до странам света (называются все восемь) и расстоянием (от одной-двух до нескольких сотен ли) между называемыми географическими пунктами. Все записи построены по определенной схеме, которая варьируется лишь в деталях содержания: «на [направление] от [название географического пункта или места], пройдя [количество] ли приходишь в [название]». В таком сочинении, как «Записки», соответственно их первоначальной задаче требовались конкретные, точные и подробные данные. Авторов же «Жизнеописания» интересовала вся жизнь знаменитого монаха, отданная служению буддизму. Путешествие его в Индию (в плане точного описания пройденного пути) для них было лишь одной и, по видимому, далеко не главной страницей его жизни. Кроме того, жанр биографий, в том числе буддийских, имел уже давнюю традицию написания и уровень беллетризации в них был достаточно высок вообще и, конечно, несравненно выше, чем в сочинении, представляющем собою род историко-географического отчета о странах. Поэтому географические сведения, приведенные в «Жизнеописании», не столь уже подробны и обстоятельны 227. Они сильно сокращены и обобщены, но в то же время сюда введено много новых данных, более подробно освещающих сам процесс путешествия - названы места остановок в пути и время, проведенное там, четко обозначена последовательность посещения различных мест, рассказаны дорожные происшествия и приключения, приведены сведения о встречах и беседах с различными людьми и т. д. Таким образом, в «Жизнеописании» дается более широкая картина путешествия Сюань-цззана в целом, но более обобщенная картина пройденного им пути 228. Детали и подробности здесь опущены, выделены более крупные отрезки пути и наиболее важные его этапы, цифры, характеризующие расстояния, укрупняются (называются не менее десятка ли), некоторые просто убираются. Частично исчезают указания на направление движения героя (или местоположения какого либо объекта описания). Вместо них появляется некая обобщающая, разговорная формула, отражающая, несмотря на все зигзаги дороги и отклонения от нее на отдельных участках пути, неуклонное движение Сюань-цззана вперед - на Запада, в Индию, что было для автора «Жизнеописания» наиболее существенным. Так, формула цянь цюй («двигаясь вперед») становится полноправным заменителем [72] ориентации по странам света. Вместо точной цифры расстояния появляется его довольно общая мера (например, «несколько сотен ли» или «что-то около (кэ) ста с лишним ли»). Обращает на себя внимание и введение в повествование наречия ю («снова еще, опять»), частое (иногда по два-три раза в небольшом от рывке) повторение которого перед глаголом движения (в данном случае, преимущественно, так же как и в «Записках», син - «идти, передвигаться») создает впечатление непрерывности и напряженности движения, определенного ритма. Появляется в «Жизнеописании» и измерение расстояния временем нахождения в пути 229.

Хотя для автора шихуа путешествие является (как и в «Записках») главной и практически единственной темой повествования, он строит его, используя приемы не «Записок», а «Жизнеописания». Преодоление трудностей пути во время путешествия становится частью сюжета шихуа (это мы отмечали выше), сам же путь, т. е. движение героя в определенном пространстве и направлении, становится его организующим фактором 230.

Путь Трипитаки в «страну Бамбука» и путь Сюань-цззана в Индию не тождественны. И хотя путь Трипитаки так же далек, труден и опасен, он проходит не в реальном, а в художественном пространстве, включающем к тому же, кроме земли, и небо. Поэтому когда дело касается путешествия на небо, в Хрустальный дворец Вайшраваны, то автор переносит туда своих героев с помощью волшебной силы обезьяны-странника, но когда герои движутся по земле, автор повествует об этом, строя свое повествование на тех же, что и в «Жизнеописании», приемах, расширяя и углубляя их. Так, в шихуа совершенно исчезает обозначение направления движения героя по странам света. Здесь дается только общее направление пути - вперед, формула цянь цюй и ее варианты цянь май, цянь го, цянь син, цянь лай становятся в сочинении постоянными и практически единственными. Направление же этого «вперед» обозначено целым набором образов, заимствованных из китайских и буддийских легенд и преданий, которые символизируют сначала Север (Вайшравана), а затем и далекий, загадочный Запад.

Последовательность передвижения героя от одного этапа пути к другому подчеркивается более частым использованием в повествовании, по сравнению с «Жизнеописанием» 231, такого организующего повествование элемента как наречие цы - «далее, затем» (с. 10, 11, 18, 20, 21, 29, 30) Благодаря этому перед читателем предстает как бы определенная картина [73] расположения стран и мест в пространстве шихуа. Так же широко, как в «Жизнеописании», используется в шихуа и наречие ю - «еще», причем организационная и эмоциональная функция его в обоих сочинениях совпадает 232. Сохранились в шихуа и количественные обозначения пройденного расстояния. Однако число их по сравнению с «Жизнеописанием» резко сократилось, их место заняли новые способы измерения - с помощью общих географических (например, горный хребет, впадина) или административных (например, округ, страна) понятий. Эти абстрактные единицы измерения стали употребляться вместе с неконкретными мерами расстояния, например «прошли уже почти половину [впадины]». Временные единицы (дни, месяцы) тоже становятся мерой расстояния Так, от «страны Синего лотоса» до «страны Бамбука» в пространстве шихуа оказывается «три дня пути», от «Страны Бамбука» до «страны Паньлюйго» - «десять лун», а оттуда до «столицы» Китая расстояние измерено временем от «четвертой луны» до «последней декады шестой», т. е. приблизительно двумя месяцами, причем из Хэчжунфу до столицы оказывается «десять дней» пути (сюнь жи). Следует отметить, что хотя при движении героя в Индию время в ходе повествования практически никак не учитывалось, автор, однако, считает нужным сообщить, что путь, пройденный Трипитакой до «страны Бамбука», занял «три года» 233. Из временных же обозначений отрезков обратного пути складывается некое общее время, затраченное Трипитакой на возвращение в Китай - приблизительно год. Таким образом, путешествие Трипитаки имеет в шихуа и пространственное и временное исчисление Но время выполняет в шихуа и свою обычную функцию. На отдельных этапах повествования (как правило, это остановки, задержки в пути, являющиеся поводом для изложения какого либо события) именно время является конструирующим элементом. Время действия в шихуа датировано очень широко - правлением танского императора Мин-хуана (или Тай-цззуна), но внутри этого конкретно названного временного периода повествование построено в рамках неконкретного времени, обозначенного стандартными, типичными и для других произведений (пинхуа, чжугундяо, сяошо) трафаретами. Это неконкретное время может быть статичным (и жи - «однажды», дан (цы) жи - «в этот (тот) [74] день») или движущимся (мин жи - «на другой день», цзао - «наутро»), оно может содержать какую-то общую меру (цюй цзин бань цзай - «прошло полгода»), может указывать общее направление движения времени (хоу - «впоследствии»), может быть соотнесено с каким-то действием (хуэйлайчжи жи - «в день возвращения»), события могут быть привязаны к какой либо части или времени суток. Хотя в заключительном эпизоде шихуа (возвращение Трипитаки ко двору, пожалование почетного титула, вознесение) повествование развивается в достаточно четко обозначенном временном интервале (от конца шестого месяца до 15-го дня седьмого), время действия по прежнему остается неопределенным (не обозначен год, когда происходили описываемые события) 234, поэтому названные единицы (месяцы дни, часы и даже минуты) дают только общую меру времени. Финал повествования целиком построен по временному принципу. Нарочитое выделение времени и дробление его - здесь чисто художественный прием, с помощью которого решаются определенные художественные задачи. Во-первых, достигается впечатление скрупулезного воспроизведения важнейших событий последних дней пребывания Трипитаки на земле, во-вторых неожиданное введение такой дробной временной сетки, непрерывно фиксирующей небольшие временные интервалы, динамизирует изложение, вносит в него элемент напряженности. Представляется, что сочетание в организации шихуа пространственного и временного принципов создает определенный ритм повествования, темпы которого на разных этапах регулируются тем или иным сочетанием этих приемов. Так, первый этап - далекого, трудного пути - решен в пространстве, время здесь активной роли не играет, действие разворачивается медленно автор всеми доступными ему композиционными и стилистическими средствами, например, постоянным и нарочито частым употреблением глаголов движения (жу, го, цюй, дао, цзин, жудао, синго, цзинго, выступающими здесь наряду с глаголом син, наиболее часто употреблявшимся в «Записках» и «Жизнеописании», преимущественно как его синонимы) самостоятельно или с показателями направления движения (например, цяньцюй, хуэйдао - «возвращаясь, пришли» и т. д.), подчеркивает лишь сам процесс передвижения, его непрерывность и дальность. Затем (второй этап, начиная с гл. 15) картина меняется путники достигают цели путешествия, получают священные книги, и в повествовании начинают работать пространственно-временные отношения, идет уже некий отсчет времени, это ускоряет темп повествования, который наконец, на третьем этапе, [75] переходит в быстрый, ибо заключительные эпизоды (четвертый этап) разворачиваются уже во временной стихии - в очень узкой, разбитой на мелкие ячейки рамке. Снимается этот динамический пик опять с помощью замедления темпа повествования в заключительной фразе. Оставив действие развиваться во времени, автор сумет перевести его в другую систему отсчета - в неопределенное будущее (по отношению ко времени действия повествования). Такая кода очень удачна логически и эмоционально.

Время повествования в шихуа сочетается с авторским временем, т. е. временем создания произведения, обозначенным цзинь (чжи цзинь) - «теперь, ныне». Обозначение времени и способ его введения в повествование в шихуа однотипны с такими произведениями, как например, УДПХ и УВПХ. Время дается в авторском комментарии и построено на противопоставлении нынешнего представления о чем-либо и представления времени повествования. Так, завершая свой рассказ о расправе со страшными драконами, из жил которых обезьяна-странник сплел Трипитаке чудесный поясок, автор говорит. «По словам же нынешних монахов, это был пояс из шуйцзинь [хуа235. Хотя временные напластования в шихуа не столь сложны, как, например, в некоторых пинхуа 236, следует обратить внимание на выделение здесь особого будущего времени, проистекавшего из движения героев в пространстве в направлении «туда обратно». Это будущее время - еще одно проявление присутствия в повествовании автора, который противопоставляет свое время времени повествования и разным его временным птастам Завершая изложение эпизода у пруда Си-ванму рассказом о том, что обезьяна странник съел упавший персик, выловленный им из озера, автор сообщает «Впоследствии, возвратившись в Восточную землю к танскому двору, он выплюнут его в Сичуани» 237.

Шихуа - одно из немногих произведений, в которых повествование организовано без использования традиционных вводных формул (перешедших, как принято считать, в письменную литературу от народных рассказчиков), с помощью которых авторы (например, в рассказах - сяошо, пинхуа или романе) часто переходят в процессе повествования от изложения одной темы к другой, от одного персонажа к другому. По видимому, и здесь сказалось самое непосредственное влияние «Жизнеописания», форма и приемы повествования в котором четко выдержаны в традициях биографической литературы. [76]

ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА

Шихуа - произведение, в котором проза в значительной мере ритмизована. Это относится к речи персонажей, собственно повествованию, описаниям явлений и картин природы, сверхъестественных существ и т. п. Некоторые небольшие главы ритмизованы полностью, в главах большего объема ритм менее ощутим - там ритмически выделяются отдельные отрезки текста, абзацы, фразы. Есть части текста, построенные на каком-либо одном ритмическом рисунке, другие - на сочетании двух-трех, третьи - на непрерывно меняющемся. Основными ритмическими единицами в шихуа являются четырех - , пяти - и шестисложные предложения. Наиболее ритмизованы описания, как правило, целиком составленные из этих единиц, придающих описанию не только ритмический, но и образный характер. Для шихуа типично довольно частое чередование повествовательного периода с описательным, например: ...Цзюй тоу цзянь и сыэ, хао Сяньшань-чжи сы. Фаши юй хоу-синчжэ бу мянь цзинь шан сы мэнь сеси. Цзянь мэнь ся цзо ю цзиньган, цзин шэнь мэн ле, ци сян шэн нин, гу мао лэн цэн, вэй фэн линь ле. Фаши и цзянь, пянь ти хань лю, хань мао чжо шу. Хоу-синчжэ юе: цин во ши жу сы нэй сюань шан и хуэй. Суй юй синчжэ тун жудянь нэй. Сы чжун ду у и жэнь. Чжи цзянь гу дянь вэй э, фан цао лянь мянь, цин фэн са-са. - «...Подняв головы, путники увидели монастырь. Надпись гласила, что это "Монастырь Ароматной горы". Учитель закона и обезьяна-странник не преминули подняться к воротам монастыря, чтобы передохнуть. Видят: у ворот справа и слева стражники-цззиньганы; духом суровы, грозны; обликом страшны, свирепы; на древних лицах - складка на складке, в позе величавой недвижно застыли. Учитель закона лишь взглянул, как пот прошиб его и волосы поднялись дыбом. - Прошу моего учителя войти и осмотреть монастырь, - сказал обезьяна-странник.

Учитель вместе со странником вошли внутрь. В монастыре не было ни души. И только видят: зубцы верхушек храмов древних, сплошной ковер травы пахучей, прохладный ветер веет - дует». Здесь в описании использованы одни четырехсложные предложения. В гл. 114 речь обезьяны, рассказывающей о стране Синего лотоса, разделяется на две части; в одной использованы четырех - , в другой - пятисложные предложения; в полностью ритмизованных гл. 12 и 13 текст организован, соответственно, по схемам: 4 + 4 + 4 + 3; 6 + 4 + 4 + 6; 4 + 4 + 4 и 6 + 6, 4 + 4; 6 + 7; 5 + 5; 6 + 4 + 4 - т. е. ритмический рисунок создается из целого набора с непременным к тому же перебивом ритма (трехсложный и семисложный обороты).

Многим ритмическим частям текста, главным образом описаниям, свойственны параллельные построения. Синтаксический [77] (иногда в сочетании и с лексическим) параллелизм часто является основой ритмического рисунка. Например: Сан тянь бяньцзо хай, шань юе цюечэн си («на месте садов и полей появились моря, на месте гор и холмов потекли ручьи», букв. «туты и поля превратились в моря, горы и холмы стали ручьями»); фо тянь у сы цзи, хун жи бу чэнь си («на небе Будды не существует времен года, солнце красное на западе не тонет», там же); жэнь со бу чжи, няо бу нэн фэй («ни человеку туда не дойти, ни птица долететь не сможет»); тоу дянь тянь, цзяо та ди («головой касается неба, ногами в землю уперся»). Композиционно описания часто построены так, что завершаются они неким обобщением, как бы суммирующим отдельные элементы и дающим основу для сопоставления. Так, например, описывая жену некоего хозяина, заколдовавшего одного из путников, автор говорит: нянь фан эр ба, мэй мао го жэнь, син дун цин ин, Си Ши нань би - «ей минуло дважды по восемь, прелестной наружностью всех превзошла, движения, походка так легки, грациозны, - Си Ши и та не выдержит сравнения». Знаменитая красавица древности Си Ши является эталоном женской красоты для молодой жены хозяина.

Чаще всего переход от повествования к описанию в шихуа, так же как и в произведениях других простонародных жанров, осуществляется с помощью глагола цзянь - «видеть», но иногда описания вводятся и без этой формулы. Описания построены на чисто зрительном восприятии, с использованием многих лексических и стилистических трафаретов (или их модификаций) и образов, повторяющихся не только в шихуа, но и кочующих из одного сочинения в другое. Многие описания построены на самых общих сравнениях, которые очень часто метафоричны: жу дао го чжун, цзинь ши цянь нянь гушу, вань дай шитоу; сунбо жу лун, ваньши сы ху. Ю цзянь шаньчжун ю и цунь сы, бин у цзэн син. Чжи цзянь линьцзи сы фэн, шанцюань жу лун - «Вошли в пределы страны - повсюду тысячелетние деревья, десятитысячелетние валуны; сосны - будто драконы, камни - словно тигры. Еще видят - стоит средь гор деревенский храм, но в нем ни одного монаха, и только видят: на фениксов похожи глухари, подобны драконам шакалы». В этих, а также во многих других случаях сравнения призваны создать впечатление страшного, необычного, поэтому они, как правило, сильно гиперболизированы. В большинстве сравнений сопоставляемые части соединяются с помощью слов сы, жу - «похоже», «точно», «словно», «будто», но некоторые построены без них (см., например, цитированное выше описание женщин).

Кроме сравнений автор шихуа широко пользуется также эпитетами. Наиболее употребительны в этом качестве прилагательные, обозначающие цвет или материал, из которого сделал предмет (золотой, серебряный, железный, [78] хрустальный), встречаются и сложные определения (пятицветный сладкоголосый). Так, описание духа (Белого тигра, представшего перед путешественниками в облике прекрасной женщины построено на использовании прилагательного «белый» «появилась женщина в белых одеждах на ней платье из белого шелка, стан охватывает белая шелковая юбка, в руке цветок белого пиона, лицо, что белый лотос, десять пальцев, словно [белый] нефрит». Иногда эпитет усложняется сравнением, которое дополняет и уточняет его «тело, будто индиго, сине» (шэнь жу ланьдянь цин).

Несмотря на то что понятия китайской системы изобразительных средств не соотносятся точно с европейской и принятой в ней терминологией, представляется, что мы все-таки можем, хотя бы условно, говорить об использовании в шихуа и приемов, близких метонимии и синекдохе. Так, на использовании первого приема построено практически описание пути Трипитаки по землям, лежащим на запад от Китая - кроме общепринятого обозначения Запада как бай ху («белый тигр»), Запад обозначен целым набором стран, мест и персонажей, выступающих как символы, образы Запада Ряд выражений обозначает явления через другие понятия; так, дальность пути передается цифровым сочетанием со значением «множества» - чэнту бай вань, бай вань чэнту - («путь в сто десятков тысяч»), хуэй чэн бай вань («обратный путь в сто десятков тысяч»), понятие бесконечности времени - цянь шэн вань цзэ («тысяча жизней, десять тысяч калп»); весьма почтенный, практически неисчисляемый возраст передается выражением цзю ду цзянь Хуанхэ цин («десять раз видел Хуанхэ прозрачной»), а юность женщины - выражением эр ба («дважды по восемь»), весьма популярным в китайской литературе Примером использования приема близкого синекдохе может служить перенесение понятия страны на один монастырь - как мы показали выше, «страна Бамбука» в шихуа - это город - монастырь Наланда.

Использует автор шихуа и тавтофоны. Он применяет их в описаниях прежде всего явлений и картин природы для усиления эмоциональной окраски, зрительного и слухового впечатления Например, цин фэн са-са («Прохладный ветер веет - дует»), шэньша гунь-гунь, лэйшэн хань-хань («зашуршал, засвистел глубокий песок; загремел - загрохотал гром» бай сюе фэнь-фэнь («белый снег повалил - посыпал»)

О языке шихуа существуют разные мнения З. Германова-Новотна считает, что шихуа написано на разговорном языке 238 с элементами литературного стиля 239. По мнению Ло Чжэньюя, шихуа написано на языке, весьма приближающемся к [79] разговорному Г. Дадбридж отмечает в шихуа «преобладание литературного языка в идиомах» и черты разговорного в диалогах и в наиболее подробных описаниях 240.

По нашем, мнению, шихуа написано на языке, очень близком к разговорному (в нем несомненно преобладают новокитайские служебные слова). Поэтому, разделяя точку зрения З. Германовой-Новотной и Ло Чжэньюя, а также пользуясь классификацией (по языку) типов памятников эпохи Сун, предложенной С. Е. Яхонтовым, мы относим исследуемый памятник к текстам, написанным на разговорном языке.

К ним шихуа ближе всего. Однако необходимо отметить, что в тексте встречаются и некоторые древнекитайские служебные слова (создающие впечатление наличия черт литературного стиля в повествовании), но следует иметь в виду, что, как указывает С. Е. Яхонтов, «древнекитайские служебные слова изредка встречаются и в современном языке» 241.

В лексике шихуа - произведения, написанного на сюжет из истории буддизма в Китае, достаточно широко представлены буддийские термины и понятия, однако они не выходят за рамки наиболее общих и популярных, доступных самому широкому кругу читателей Так, мы встречаем здесь понятие фо цзяо - «учение Будды», чжуншэн - «живые существа», цзиньган - «стражники», фо инь - «причина [которая приведет] к Будде», фо син - «[обладатель] природой, [которая приведет] к Будде», ци бао - «семь драгоценностей», аби - название одного из адов, цзо да фу тянь - «засевать поле (ниву) великой благости», да инь го - «великая [взаимообусловленность] причин и следствий», гун дэ - «творить добро», фа хуэй - «молитвенное собрание», дао чан - «место для богослужений, место, где проповедуют и постигают учение Будды» В этой терминологии часты синонимы так, для обозначения понятия учения Будды - буддизма - в тексте употребляются такие синонимы, как фо фа - «закон Будды», да чэн - «[учение] Махаяны», чжэн цзяо - «праведное учение», цзин цзяо - «учение священных книг», сюань вэй - «сокровенно-потаенное [учение]»; в качестве синонима лохань, алохань (китайская транскрипция слова архат) выступает цзуньчжэ - «достопочтенный»; понятие моления передается синонимами нянь фо - «произносить имя Будды» и дао чжи - «совершать моление» и т. д.

Большое место в шихуа отведено речи персонажей прежде всего их диалогам. На долю последних здесь приходится большая (около 60-70%) часть прозаического текста [80] повествования; в некоторых же главах, например, в 2, 3, 11 и 14, диалоги занимают 85-95% прозаического текста. Потому и функциональная роль диалогов в шихуа чрезвычайно велика - они несут максимум информации и весьма активно движут сюжет повествования, что несколько сближает шихуа с драмой. Количество диалогов и их повышенная роль в повествовании выделяет шихуа среди других, близких ему произведений простонародной литературы, таких, как, например, пинхуа или сяошо, в которых прямой речи персонажей отводится значительно меньшее место и информация передается преимущественно через повествование.

В шихуа, как и в других сочинениях средневековой Китайской литературы, речь персонажей не индивидуализирована (да и автор шихуа говорит на одном языке со своими героями). Подробно вопрос о прямой речи персонажей в пинхуа (прежде всего в СГПХ) исследован Б. Л. Рифтиным 242, выводы которого о месте и роли прямой речи в повествовании, о способах и приемах ее введения почти полностью применимы и к шихуа.

Материал шихуа (а также просмотренных нами в этом плане УДПХ, УВПХ, ЦБЛГП, ЦГЧЦПХ) совпадает в основном с данными Б. Л. Рифтина, но, кроме того, дает и некоторые новые сведения, позволяющие дополнить выводы исследователя СГПХ. Так, в шихуа прямая речь вводится: 1. а) с помощью глаголов «говорения» (сюда относятся и глаголы «вопросов», «ответов»). Кроме уже названных Б. Л. Рифтиным юе, янь, дао, шо, цы («прощаться»), цин («приглашать»), вэнь («спрашивать»), да («отвечать») и их сочетаний с глаголом юе, в шихуа употребляются следующие глаголы «говорения»: юнь, гао, бай, вэй, цзы - «объявлять», «возвещать», се - «благодарить», ин - «соглашаться», а также их сочетания как с глаголом юе, так и, что наиболее интересно, между собою - гаоянь, яньшо, байянь, бай... юе, вэй... юе, цзыбай; (в пинхуа помимо того, что нами отмечено в шихуа, еще встречаются: и - «совещаться», цюань (дао) - «убеждать», юаньи - «советоваться, обсуждать», чжу - «молить»; глаголы «говорения»: яньчэн, гао... юе, яньдао, седао, а также глаголы «ответов» - дадао, даянь, даюнь, дуйюе, хуйюе (янь).

б) с помощью других способов обращения - «позвать», «окликнуть», «крикнуть»: в шихуа - хэ, цзяо; в пинхуа - ху (коуху), хэвэнь - «крича, спросил»; часто со словами, характеризующими действия, выраженные глаголами (например, «громко», «поспешно» и т. д.).

2. С помощью глаголов, выражающих чувства, эмоции, состояние героев: «рассмеялся», «разгневался», «встревожился», «испугался», «заругался» и т. д. [81]

3. Прямая речь сводится после глаголов действия.

4. Безглагольное введение прямой речи.

5. Прямая речь (в диалогах) вводится только с помощью глагола, без указания на говорящего.

6. Перед глаголом «говорения», вводящим прямую речь, используются глаголы, связанные с этикетностью. Кроме отмеченных в СГПХ глаголов цзоу, бао, цзянь, в шихуа употребляются ци - «докладывать», «сообщать» (вышестоящему, в том числе императору), а также цибай, циюе; сюань - «объявлять», «возвещать» (от высшего к низшему), а также сюаньсе - «объявить благодарность», «поблагодарить»; кроме того, в пинхуа употребляются: цзоуянь, цзоудао, цзоуго, цзоучэн, цицзоу, глаголы «повеления» - чуань сюань, чуань лин, лин.

7. Используются выражения, передающие прерванность прямой речи: в шихуа - шо ю вэйляо («не успел договорить»); в пинхуа - янь вэй би, янь вэй цзинь, дао шэн вэйляо.

На основании приведенных выше примеров можно заключить, что такое небольшое по объему произведение как шихуа, дает достаточно большое разнообразие лексических форм ввода прямой речи персонажей. Конечно, некоторую роль здесь играет количество прямой речи в повествовании, однако представляется, что в дополнение к высказанному Б. Л Рифтиным соображению о том, что разнообразие лексических форм введения стимулировалось устной стихией, что языковая природа пинхуа двойственна (сочетание литературного языка - вэньяня и разговорного - байхуа), необходимо отметить и еще одно, на наш взгляд, важное обстоятельство (подкрепленное и данными из пинхуа, приведенными выше). Как пинхуа, так и шихуа - произведения письменной литературы, рассчитанные на чтение. Если рассказчик мог обходиться меньшим набором лексических форм введения прямой речи, так как их количество он восполнял интонацией или жестом, то в сочинении для чтения автор, ограниченный словом, должен был находить новые, только словесные способы организации прямой речи, дабы избежать повторений, монотонности. Поэтому мы и наблюдаем в пинхуа и шихуа уже достаточное разнообразие стилистических, лексических, грамматических приемов и форм введения прямой речи персонажей. Новые задачи новой, письменной, литераторы, широта и разнообразие представленной в ней тематики привели к тому, что оставаясь, в общем, в рамках традиции, авторы стали более гибко и объемно использовать слово, совершенствуя свое стилистическое мастерство и расширяя свою языковую палитру.

В ряде глав шихуа значительную роль играет пейзаж. Он здесь функционален: помимо того, что он воссоздает картины природы, окружавшей Трипитаку в его путешествии, пейзаж подчеркивает настроение героя, созвучное этим картинам. И хотя пейзаж скорее назван, обозначен, чем подробно описан, он [82] в повествовании и его композиции играет свою роль. Каким же предстает мир природы в шихуа? По нашему мнению, этот мир - сплав реальности и фантастики, столь типичный для шихуа. Как уже отмечалось выше, путь Трипитаки в «стран Бамбука» композиционно разделен на этапы, и на каждом этапе, где это нужно, описание природы соответствует поставлен ной автором задаче. Так, на основном этапе пути (гл 4-11) пейзаж мрачен и суров, цель его - подчеркнуть сложности пути Трипитаки, герой постоянно преодолевает дикие неприступные горы и хребты, которые «ни человеку пройти, ни ворон перелететь», впадины, пески, огромные озера, бурные горный потоки - «вода разлилась - берегов не видно», которые, оказывается, возможно пройти только с помощью волшебной силы и волшебных средств, т. е. все то, что действительно преодолел Сюань-цззан по дороге в Индию и обратно. Эти горы и озера заселяют разные звери и птицы - мифические (драконы, цилини) и реально существующие, хорошо известные (тигры, львы змеи, шакалы, глухари), но на западе настолько необычные, что предстают подчас перед читателями в облике страшных чудовищ. В этом мире страшной, дикой природы совсем нет людей - в названных главах автор постоянно подчеркивает безлюдность пути, дорог, отсутствие жилищ, постоялых дворов. С миром природы, изображенной на этом этапе, гармонируют и те чувства которые она называет в Трипитаке - постоянное напряжение беспокойство, страх, стремление к передышке после очередной опасности. Так, миновав «царство Змей», обезьяна объявляет «"Мой учитель, завтра еще предстоит пройти лес Львов и страну Лесных людей" - "Пока об этом говорить не будем, - произнес учитель закона, - ведь удалось же нам пройти благополучно". Семь человек перевели дух, и тут, словно дождь, с них хлынул пот». На подступах к «стране Бамбука», за прудом Си-ванму - на следующем этапе пути, пейзаж резко меняется. Герой попадает в совершенно иной мир, мир ничем не грозящей природы - зеленый мир флоры. Но и здесь описание вполне реальных растений (алойное дерево, синий лотос, фикус священный) на столько гиперболизировано, что предстает явно фантастическим. Например, деревья бодхи описываются так: «С тех пор, как появилось дерево такое, и ствол его, и листья вечны; весной ли летом ли, в осеннею ли пору, иль зимой цветущие ветви его неизменно пышны, цветы же неизменно ароматны; ему неведом ураганный ветер, неведомо сжигающее солнце; и снег, и холод к нему не доходят, оно не знает ночи - здесь вечная весна» (ср. Записки, цз. 8, л. 17б). На этом этапе, так же как и на предыдущем, природа вызывает соответствующее внутреннее состояние героя, гармонирующее с картиной благодати вокруг, - теперь нечего бояться, нет причин для страха и волнений, даже дикие звери здесь мирно соседствуют друг с другом, [83] преисполненные духа всеобщей благодати, и автор заостряет внимание на их мирном, согласном урчании, а Трипитака удивляется, сопоставляет, восхищается, познает. После прихода в «страну Бамбука» и получения сутр природа из повествования совершенно исчезает - ее композиционная и эмоциональная функция оказывается полностью исчерпанной.

Следует отметить, что наряду с пейзажем, автор шихуа отводит место и описанию персонажей. Не давая описания внешности главных героев (обезьяна представлена лишь как «сюцай в белой одежде»; был ли как-то описан Трипитака, из сохранившегося текста неизвестно), автор шихуа дает, однако, описание внешнего облика ряда других персонажей. Выбор этих персонажей, т. е. объекта изображения, и характер этого изображения говорит о том, что автор шихуа не отходил в целом от традиции изображения человека в средневековой китайской литературе вообще и близких ему по времени произведений других жанров простонародной литературы, например, пинхуа 243, в частности. Персонажи, описанные в шихуа, - существа необычные, они или неземного происхождения, или, если земного, являются обитателями загадочных, чудесных стран неведомого Запада.

Специфика тематики произведений накладывает свой отпечаток на выбор изображаемых персонажей. В народно-исторических повествованиях пинхуа, например, даются портреты тех, кому предопределено стать императором (рождение и молодые годы этих персонажей в пинхуа, как правило, необычны); портретную характеристику других героев, прежде всего полководцев, заменяет описание их одеяния и вооружения. В шихуа - произведении, в котором буддийской тематике отведено значительное место, появляются портреты персонажей, связанных с буддизмом. Как отмечалось уже выше, описание якшаса в шихуа является ранним примером в китайской повествовательной литературе. По-видимому, и изображение будды Дингуанфо, который предстает восседающим на облаке в виде «монаха лет пятнадцати - вид торжественный, в реке посох с золотыми кольцами», тоже является одним из самых ранних. Таким образом, появившаяся в бяньвэнь портретная характеристика персонажей, вызванная стремлением создать у слушателя зрительный образ, по мере развития литературы расширяется прежде всего тематически, сохраняя при этом наметившуюся еще в ранней литературной новелле линию краткого описания существ «удивительных, необычных», главным образом пришельцев из других миров, и дополнив ее описаниями необычайного в людях земных. [84]

Портреты в шихуа статичны, иногда в них содержится элемент ситуативности (например, в описании якшаса, который должен сражаться с белыми тиграми, отмечена и такая летать - «в руках дубины держит - нечисти не устоять») и сконструированы они преимущественно с помощью определений и сравнений. Так описываются и встретившиеся в пути женщины - молодая жена колдуна-хозяина и обитательницы дворца в стране. Женщин, и якшас, и дух белого тигра, представший перед путниками в образе женщины в белом одеянии.

Портретные характеристики, как правило, лаконичны, они не конкретны, не несут никакой индивидуальной окраски. Портрет здесь выступает скорее в качестве символа (красавицы, якшаса) и, видимо, поэтому лексически и стилистически он часто строится из готовых формул, выделяющих его в повествовании и создающих к тому же определенный ритмический рисунок портрета (так, портретные характеристики женщин построены на использовании одних четырехсложных предложений) 244. Портрет, как правило, «набирается» из отдельных деталей, совокупность которых (иногда описание внешности завершается неким обобщением, резюмирующим приведенные перечисления) должна создать нужное автору впечатление - зрительное (подчас цветовое) и непременно эмоциональное, т. е. портрет в шихуа функционален.

ТРИПИТАКА И ОБЕЗЬЯНА

Шихуа - произведение, излагающее историю путешествия Трипитаки за священными книгами в Индию, построено так, что почти с самого начала повествования в нем действуют два основных персонажа. По нашему мнению, введение второго персонажа - обезьяны - с четкой декларацией ее функций помощника и защитника в пути, затеняет в определенной степени главного героя повествования Трипитаку, обедняет как-то его образ, однако в то же время дает возможность автору решить некоторые идейно-художественные задачи. Второй персонаж оказывается в повествовании необходим, он функционален - с его помощью автор оттеняет ряд сторон разноплановой фигуры Трипитаки 245.

По нашему мнению, Трипитака в шихуа выступает в двух [85] ипостасях человека земного и потенциального святого. Текст шихуа (в своей сохранившейся части) дает чисто «буддийскую» «биографию Трипитаки - здесь очерчена долгая буддийская эволюция героя по пути нравственного совершенствования, завершающаяся великим актом получения канона, который открывает Трипитаке путь на небеса - в нирвану. Как явствует из текста, появление Трипитаки на свете «целенаправленно», оно предопределено высшими силами. Великим взаимодействием «причин и следствий» герой шихуа трижды родится на свет человеком, чтобы совершить то единственное деяние, которое волею судеб ему определено. Он должен добыть в далекой «стране Бамбука» книги, содержащие учение Будды, и привезти их в Китай, чтобы страна не погрязла в «мирской пыли», а превратилась в «ниву счастья». Но чтобы свершить это, самому Трипитаке необходимо было прежде всего постичь учение Будды 246. Только совершенное владение «законом Будды» (это удостоверяет сам повелитель севера Пишамэнь) позволяет наконец Трипитаке преодолеть путь в Индию и получить буддийские книги. Таким образам, факт совершенного владения учением является в повествовании фундаментом, на котором оказывается возможным успешно завершить предпринятое в третий раз путешествие. Этот момент повествования представляется весьма существенным - автор по-своему (в легендарном духе) отразил в образе Трипитаки одну из черт исторического прообраза героя шихуа - его преданность учению и глубочайшее знание буддизма. Именно благодаря этому качеству - качеству личному - Трипитака получает реальную помощь в своем третьем путешествии: 1) покровительство Пишамэня, выраженное в трех его дарах, и 2) еще одного спутника - волшебную обезьяну, специально явившуюся, чтобы охранять Трипитаку в пути от нечисти и помогать ему.

Совершенство Трипитаки в учении (он «может истолковать все сутры»), его добродетельность - т. е. духовный облик - не соответствуют (до определенного этапа повествования) его поведению во время путешествия. Трипитака - путешественник, в отличие от Трипитаки - буддиста, несомненно, лишен в шихуа тех положительных черт, которые были присущи Сюань-цззану - человеку и путешественнику. Из образа героя шихуа практически ушли смелость, инициатива, умение самому принимать решения и справляться с трудностями. Трипитака в течение всего путешествия никак не проявляет себя в преодолении встречающихся препятствий. Ведет его, рассказывает о пути и отражает все опасности обезьяна, герой же осуществляет лишь [86] процесс передвижения в пространстве, демонстрируя зависимость от обезьяны, растерянность перед возникающими преградами и отсутствие элементарной храбрости (достаточно убедительно выраженное в реакциях Трипитаки, например, «пот прошиб его, и волосы поднялись дыбом»; «в страхе отступил назад»), т. е. качества, в которых нельзя было отказать Сюань-цззану.

Совершенный и неколебимый в буддизме, пассивный как путешественник 247, Трипитака - человек предстает в шихуа прежде всего личностью социальной - как подданный китайского императора, его посол и исполнитель воли. Хотя этого, конфуцианского аспекта мы в какой-то мере уже касались выше, следует заметить, что именно в этом качестве и выступает в процессе путешествия Трипитака: он здесь представительствует, в то время как действует обезьяна. Почти всю информацию о герое автор вкладывает в уста других персонажей повествования, и только о своей роли посланца императора, выполняющего его повеление получить для Китая буддийский канон, неоднократно говорит и повторяет Трипитака. Несмотря на то, что путешествие является в шихуа основой сюжета, в изображении героя происходит своеобразное смещение акцентов: Трипитака - путешественник уступает место Трипитаке - совершенному, добродетельному буддисту и Трипитаке - исполнителю воли государя.

Чудесное получение канона в стране Бамбука - переход к новому качественному состоянию Трипитаки. Ниспослание высшей силой 5048 священных свитков есть, как уже отмечалось, акт «спасения» Трипитаки, акт совершенно очевидного признания его второй ипостаси. С этого момента в повествовании наступает некий перелом. Во-первых, полностью исчезает тема пути (обратного), его трудностей, опасностей, чудес, а вместе с ними пропадает необходимость в помощи и деятельности обезьяны. Если в начале 16-й главы автор еще оставляет на ее долю одну реплику, то дальше обезьяна фигурирует в повествовании чисто номинально - ее функция оказывается полностью исчерпанной, и теперь действует только Трипитака. Вручение ему сутры Синь цзин - финальный штрих в утверждении его ипостаси святого (сразу же после вручения назначается день вознесения в небесный дворец); свою святость он достаточно убедительно демонстрирует в последней главе шихуа (сцене [87] спасения Чина на поминальной трапезе и торжественного отбытия в спустившейся с небес лодке к святым) 248.

Во-вторых, в повествовании остаются только буддийские мотивы, все остальные - исчезают. Лишь тема Трипитаки - посланца императора звучит в финале еще раз, находя тоже (как и буддийская тема) свое завершение. Это весьма существенно, ибо именно с этой гранью образа героя связано новое истолкование его прозвания. Трипитака получает его как пожалование за службу. Таким образом, прозвание Саньцзан фаши, полученное героем шихуа от императора, генетически представляется конфуцианским.

Как явствует из вышеизложенного, образ Трипитаки включает в себя два аспекта - буддийский и конфуцианский, которые здесь соприкасаются самым тесным образом, дополняя друг друга, делая образ более объемным. Внешний рисунок образа, его форма - конфуцианская, содержание - буддийское. В каждом из этих аспектов Трипитака представлен как образец, отмеченный высшей силой (земли и неба), однако преобладание буддийского начала и чрезвычайное религиозное возвеличение Трипитаки несомненны.

Четкий конфуцианский аспект этого образа и трактовка ряда исторических фактов привнесены в шихуа, как представляется, его автором, однако следует иметь в виду и те моменты биографии Сюань-цззана, которые могли дать повод для этого. Так, возвращавшийся из путешествия Сюань-цззан был уже не тем Сюань-цззаном, который, нарушив запрет императора, отправился на Запад. Из Индии возвращался во многом другой человек - осознавший (или вынужденный в целях самосохранения осознать) совершенный им когда-то проступок. В 644 г. из Турфана Сюань-цззан направил императору Тай-цззуну письмо с извинениями за самовольный отъезд из страны. В письме он сообщал также, что, находясь в других странах, он всячески прославлял императора и его добродетели, чем завоевал ему уважение среди иноземцев. Такая деталь в поведении исторического персонажа, встреча, устроенная ему по приказу Тай-цззуна, и последовавший затем императорский указ могли, конечно, дать основание автору шихуа «подправить» своего героя и его поведение, представив образцовым подданным в соответствии с официальными нормами социальной конфуцианской этики (и автор, видимо, недаром иногда как бы полностью отождествляет Трипитаку и Сюань-цззана, называя своего героя обоими этими именами, гл. 3).

Что же касается буддийского аспекта образа, то, по нашему мнению, здесь, наоборот, произошел отход от ортодоксальности. Религиозная героизация Сюань-цззана достаточно четко [88] прослеживается в его биографии (как, впрочем, и в других сочинениях буддийской биографической литературы), включающей материалы из народных преданий, однако «Жизнеописание» построено в целом на реальных фактах. Элемент популярный, народный дополняет и расцвечивает конкретные исторические данные, придавая им религиозное истолкование, возвеличивающее добродетельного монаха 249. Шихуа утрачивает, по существу, исторический характер: отдельные реальные события или факты здесь можно выявить лишь как темы абсолютно свободной импровизации, не ограниченной историческим источником заимствования и допускающей вымысел, домысел и любой, нужный автору, аспект трактовки. Легендарный же материал вводится в повествование максимально широко и интерпретируется совершенно свободно. Все это приводит к гиперболизации образа Трипитаки как буддийского персонажа. Таким образом, по-видимому, представления о знаменитом танском монахе, бытующие в народной среде, т. е. в сфере распространения простонародного буддизма, являются основой религиозной, буддийской гиперболизации образа Трипитаки (недаром с его именем и путешествием в шихуа оказываются связаны такие предметы буддийского культа, как муюй и шэнтай, как поставленная перед храмом для охраны фигура Шэньша шэня и, наконец, день поминовения усопших - Улламбана).

Образ обезьяны имеет в шихуа четкие рамки - это существо необычное. Обезьяна появляется перед путешественниками совершенно неожиданно в начале пути. Она проявляет осведомленность о путешествиях Трипитаки в Индию в прошлых рождениях и объявляет цель своего прихода - помощь монаху...

Из первого же диалога между Трипитакой и обезьяной (гл. 2) следует, что удивительный, чудесный дар проникновения обезьяны в прошлое и будущее объясняется ее сообщением о [89] том, кто она такая. Реакция Трипитаки, идущего в Индию (страну Бамбука) и удовлетворенного словами обезьяны, тоже говорит, видимо, о том, что ответ был ему понятен. Новый персонаж, представивший себя как «царь обезьян с горы Цветов и Плодов», сразу получил доверие героя и был принят им в число спутников в качестве помощника и защитника. Представив новое действующее лицо, автор немедленно начинает демонстрировать как его чудесное умение, так и возможности. Выясняется, что попасть на небо и перенести туда монахов-путешественников царь обезьян может, а вот правило пользования полученными на небесах «средствами [защиты], благословенными Буддой» (фофа - букв. «средства (способы) Будды») ему неведомы. В результате царь обезьян оказывается полностью «оснащенным» для борьбы с нечистью в пути и всесильным, только получив дары буддийского божества Вайшраваны. И в ходе дальнейшего изложения поведение и подвиги обезьяны предстают не чем иным, как демонстрацией могущества буддийского божества и ее собственной волшебной силы (например, способность принимать другое обличье, знание различных приемов колдовства).

Из повествования неизвестно, почему обезьяна явилась помогать Трипитаке: послал ли ее кто-то вслед ему (высшие силы? какие?), или она пришла по собственной воле, но объективно она служит выполнению «буддийской» миссии - приобщению Китая к великому учению - и выступает как сила «добра» в борьбе против сил «зла». Хотя обезьяна - существо волшебное, бессмертное («она девять раз видела чистой Хуанхэ») и участвует в благочестивом деле, прошлое ее небезукоризненно. Известие о том, что царь обезьян уже бывал во владениях Си-ванму, вызывает живой интерес Трипитаки, и обезьяна рассказывает ему историю кражи персиков. В молодости («двадцать семь тысяч лет тому назад»), когда ей было восемьсот лет, она украла и съела персики бессмертия из садов Си-ванму, за что была жестоко наказана железными палками и приговорена богиней к заключению в пещере Пурпурных облаков на горе Цветов и Плодов. Но каким образом она вышла оттуда (была освобождена кем-то?), неизвестно. Кража персиков бессмертия, связанная с именем ханьского сановника Дунфан Шо - знатока даосской магии, - сюжет, хорошо известный в китайской литературе дотанского периода и зафиксированный также в народной литературе 250, оказывается в буддийском повествовании шихуа подключен к новому персонажу - обезьяне и введен в новый контекст - путешествие Трипитаки. Более того, именно кража персиков служит в шихуа причиной трансформации [90] «нравственных» устоев буйной обезьяны, в прошлом пойманной на воровстве в садах богини: наказание послужило причиной ее «исправления», возвращения на праведный путь (может быть, на стезю буддизма?). И еще одно: хотя обезьяна как существо необычное - не новый персонаж в китайской литературе, однако в шихуа она впервые выступает в роли положительной, охраняя главного героя и взяв на себя все функции борьбы с нечистью, чинящей препятствия благочестивым паломникам.

Ученых, занимавшихся исследованием путешествия Трипитаки, заинтересовал вопрос о происхождении образа обезьяны. Одним из первых, кто связал происхождение обезьяны с древнеиндийским сказочным эпосом «Рамаяной» был, как указывает Ота Тацуо, Нампо (Минамиката) Кумакусу, высказавший предположение о том, что царь обезьян Сунь Укун - персонаж романа У Чэнъэня - произошел от Ханумана 251. Ху Ши тоже считал, что обезьяна-странник не китайского, а индийского происхождения и восходит к Хануману 252.

Чжэн Чжэньдо отмечал большое сходство обезьяны-странника и чудесной обезьяны Ханумана 253.

Лу Синь же полагал, что Сунь Укун - персонаж китайского происхождения, восходящий к легендарной фигуре Учжици, и что У Чэнъэнь, создавая своего героя, многое позаимствовал из рассказов танских авторов 254. Со временем вопрос о происхождении обезьяны стал в какой-то мере вопросом «национального престижа». Точка зрения Ху Ши была подвергнута в КНР резкой критике 255, а позиция Лу Синя получила поддержку, наиболее четко сформулированную в статье У Сяолина, которую он сам рассматривал как «комментарий на точку зрения Лу Синя» 256. В статье он писал: «...хотя Сунь Укун и имеет с... Хануманом некоторые черты сходства, однако ни в коем случае нельзя говорить, что он является трансформацией индийской обезьяны. Обезьяны имеют [в нашей литературе] свою собственную длительную историю» 257.

Еще одно объяснение происхождению обезьяны в шихуа попытался дать Ота Тацуо, который искал буддийские корни этого образа. Отрицая связь обезьяны-странника с «Рамаяной» он соотнес его с Шан Увэем, имевшим тот же почетный титул [91] Учителя закона Трипитаки (основываясь на высказанном им предположении, что в шихуа Сюань-цззан был смешан с Шан Увэем). Ему важно не столько то, откуда появилась обезьяна, в почему именно ее выбрали в помощники Трипитаке. Поэтому Ота Тацуо связывает появление обезьяны-помощника в добывании сутр - с легендой об обезьяне - хранительнице пещеры с буддийскими каноническими сочинениями, которая изложена в предисловии Цуй Му к сутре Да жи цзин и посвящена истории создания этой сутры, переведенной Шан Увэем 258. По нашему мнению, упомянутая легенда говорит скорее о положительной функции обезьян в буддийской литературе вообще 259, чем о непосредственной связи с обезьяной-помощником Трипитаки в добывании сутр.

Несомненно, в каждом из приведенных выше мнений содержатся зерна истины, однако, акцентируя какой-либо один аспект образа обезьяны, авторы не всегда учитывали остальные. По нашему мнению, в обезьяне-страннике можно видеть черты как китайские, так и некитайские. Даже У Сяопин, например, разделяя взгляды Лу Синя, отмечает у Сунь Укуна черты сходства с Хануманом. Нужно заметить, что, хотя Сунь Укун несомненно восходит к обезьяне-страннику в шихуа, говорить о полном тождестве этих двух персонажей не следует. По мере развития сюжета путешествия Трипитаки тема обезьяны настолько широко развилась, в нее было включено столько новых мотивов (прежде всего китайских и буддийских, и, возможно, других) 260, что воспринимать однозначно Сунь Укуна и обезьяну-странника невозможно. Сунь Укун, несмотря на многообразие черт, составляющих его фигуру, персонаж более китайский и более тесно связанный с буддийской проблематикой романа. Нечеткость контуров образа обезьяны-странника, недосказанность ее происхождения и появления в шихуа при Трипитаке заставили авторов, позднее разрабатывавших этот сюжет, создать подробную историю обезьяны, буддийскую по своей сути и китайскую в своей основе.

Что касается образа обезьяны в том виде, как он предстает в шихуа, то мы склонны видеть истоки его происхождения прежде всего в «Рамаяне». И хотя Хануман был не царем обезьян, а одним из их вождей, именно он, первый советник царя, сын бога ветра и дыхания Вайю, был наделен теми чудесными способностями и силой, которые помогли Раме в его [92] великом деянии - отыскании похищенной злым ракшасом Раваной жены Ситы; он, а не царь обезьян Сугрива, стал главных помощником Рамы.

Роль и место обезьяны-странника в шихуа равнозначны роли и месту Ханумана в «Рамаяне». Это не главные герои повествований, они появляются там по ходу развития сюжетов только тогда, когда главному герою нужна помощь в решении его основной задачи. Оказав эту помощь, добившись того, чтобы главные герои достигли поставленной цели, Хануман и обезьяна странник исчезают из повествований - их функция чудесны помощников, чьими руками герои обретают желанное, оказывается завершенной.

Китай на протяжении своей долгой, многовековой истории имел разного рода контакты с целым рядом стран, в том числе со страдами Запада, откуда он заимствовал многое для своей культуры. Заимствование бывало и прямым, и опосредованными, кроме того, китайская культура, воспринимая новое, всегда решительно трансформировала его, приспосабливая к традиционным нормам китайской жизни. В Китае при его долгих и тесных связях (торговых, религиозных, культурных) с Индией 261 «Рамаяну», конечно, знали. Известны ранние китайские версии «Сказания о Раме», а именно «Джатака о Безымянном царе» переведенная в III в., и «Нидана о царе Десять услад», переведенная в 472 г. Это переводы, выполненные с оригиналов на санскрите или пали (ныне утерянных), которые входят в состав китайской Трипитаки 262. Известно также, что уже в III в. зафиксирована китайская транскрипция фамилии автора «Рамаяны» - легендарного мудреца Вальмики, а позднее (IV в.) появился и китайский перевод названия «Рамаяны» - Ломаяньшу («Книга - Рамаяна» 263), при этом следует иметь в виду, что «Рамаяна» сложилась и бытовала в Индии на протяжении веков в устной традиции и только III-IV вв. явились периодом ее окончательного оформления и записи 264. У Сяолин приходит к выводу о том, что «в древности китайцы знали "Рамаяну", но знавших ее было немного» 265. Сейчас, конечно, трудно судить о степени знакомства древних китайцев с «Рамаяной», но совершенно очевиден факт, что в буддийских кругах, где родилось шихуа, она была известна. Поэтому неудивительно, что имение в произведении буддийском некий безымянный автор (рассказчик) впервые соединил судьбу одного из выдающихся буддийских паломников Китая с судьбой знаменитой индийской [93] обезьяны. У Сяолин строит свои рассуждения, исследуя упоминания «Рамаяны» в сочинениях китайского буддийского канона, их оказывается не так уж много. Но он упускает из виду, что сюжет путешествия Трипитаки, связанный с образом обезьяны, зародился в сфере простонародного буддизма, повидимому, в среде рассказчиков буддийской тематики, и здесь надо учитывать также возможность устного проникновения «Рамаяны» в Китай 266. Она была широко распространена в странах Азии - в Индонезии, Лаосе, на Филиппинах; известны тибето-монгольские, хотанская (согдийская, IX в.), а также народные индийские версии «Сказания о Раме» 267.

В Китай на протяжении многих веков прибывали не только официальные посольства. Туда шли купцы и монахи, с ними вместе приходили иноземные исполнители - танцоры, музыканты, акробаты, фокусники. В столице танского Китая Чанъани, например, а также в других городах имелись кварталы, где они селились. Это и была та живая, неортодоксальная стихия, через которую «Рамаяна», как и другие сюжеты литературы западных стран или элементы их культуры, тоже могли попасть в Китай 268.

Обезьяна в китайской литературе была известна до шихуа как персонаж отрицательный, а вот роль помощника и защитника, в которой она предстает в шихуа, оказалась новой, до тех пор неизвестной. Представляется возможным предположить, что знакомый образ белой обезьяны 269 - персонаж отрицательный - был как бы дополнен в китайской литературе 270 образом обезьяны-странника - персонажем положительным, помощником, обладающим волшебной силой, который способен справляться с трудностями, чинимыми силами зла главному герою. [94]

Что касается белой одежды обезьяны-странника, то, по-видимому эта деталь образа связана с китайской 271 символикой стран света (ср. дух Белого тигра в облике женщины в белых одеждах). К тому же представляется возможным предположить что здесь мы имеем дело с заимствованием. В «Жизнеописании» рассказывается, что перед тем, как родиться Сюань-цззану, его мать во сне увидела, что ее сын «в белой одежде отправляется на Запад» (бай и си цюй, с. 222в). По нашему мнению, в обоих случаях «белая одежда» - явление одного порядка, это символическое изображение направления движения героев. Однако в шихуа этот символ более активен. Он является своего рода знаком нового персонажа, ибо это единственная черта его внешнего облика, отмеченная автором, поэтому и воспринимать ее мы предлагаем как первый из символов Запада в повествовании (что дополнительно подчеркивается сообщением о том, что новый персонаж «шел как раз с востока»).

Исследователи отмечают в обезьяне-страннике и черты буддийского (индийского) влияния - отсутствие у нее имени (китайские монахи сразу же дают ей прозвание); упоминание цифры «84 тысячи», имеющей в Индии значение множество, положительное отношение к обезьянам, как существам, не приносящим зла 272. Кроме того, необходимо отметить, что включение обезьяны в сюжет добывания сутр приводит к тому, что в шихуа явно намечается аспект «буддизации» персонажа

В образе обезьяны-странника с самого начала несомненно просматриваются и китайский, и буддийский пласты. Еще одним доводом в пользу индийско-буддийских истоков образа является и то, что фигура обезьяны-помощника в китайской литературе появилась не где либо, а в буддийском произведении, сюжет которого непосредственно связан с Индией - родиной обезьяны помощника (Ханумана) и с путешествием туда - к первоистоку буддизма - за священным каноном. Тем более, насколько нам известно, в китайской литературе (кроме произведений, написанных позднее шихуа на сюжет добывания сутр в Индии) обезьяна нигде больше в качестве персонажа, содействующего главному герою в достижении цели, не фигурирует.

Включение в повествование обезьяны, способной благодаря волшебной силе творить всевозможные чудеса и сосредоточившей в себе максимум действия, явилось, по нашему мнению, той причиной, которая вывела сюжет путешествия за узкие чисто буддийские рамки и способствовала его широкой известности. Став темой простонародной письменной литературы, этот сюжет [95] приобрел популярность и как развлекательное чтение 273. У нас нет данных, непосредственно касающихся в этом плане шихуа, но свидетельство такого рода, правда, более позднее по времени и относящееся к другой версии сюжета, благодаря счастливой случайности все-таки сохранилось.

В Корее сохранилось сочинение Пак тхонса онхе - «"Пак тхонса" с пояснениями на родном языке». Этот текст - позднейшая версия (XVI в.) более раннего, относящегося, видимо к XIV в., - представляет собою популярный разговорник китайского языка, построенный в виде диалогов торговцев, едущих в Китай в направлении Пекина 274. Два диалога этого разговорника касаются путешествия танского Трипитаки 275, но один из них нам представляется особенно интересным, так как посвящен покупке книг, среди которых называется Тан Саньцзан си ю цзи - «Записки о путешествии на Запад танского Трипитаки». Этот диалог 276 весьма любопытен, так как в нем не только представлен отрывок из какой-то, распространенной в то время литературной версии путешествия Трипитаки, но он в некоторой степени отображает картину того, что интересовало читателей определенной социальной прослойки и что за книги они покупали. В числе книг, представляющих интерес как чтение в пути, как развлекательное чтение - средство от скуки - и упоминается названное выше сочинение, по мнению Г. Дадбриджа, «очевидно, известное в Корее в конце XIV в. и утвердившееся и популярное, что естественно предположить, по крайней мере в северных районах танской империи» 277. Привлекает здесь также внимание упоминание обезьяны (Сунь синчжэ - «Сунь-странник», с одной стороны, уже с фамилией Сунь, с другой - с прозванием, данным ей впервые в шихуа) вместе с именем Трипитаки. Эти два персонажа, начиная с шихуа, стали неразрывны, и на долю обезьяны, как в шихуа, так и позднее, во всех [96] произведениях, разрабатывавших сюжет путешествия Трипитаки, всегда приходился максимум действия (перевоплощений, схваток, сражений, состязаний в магической силе, хитрости, уме находчивости и т. п.) 278.

Мы затронули только некоторые вопросы, касающиеся происхождения образа обезьяны и его места в шихуа. Не все, как было уже указано, здесь ясно, и много, очень много проблем стоит перед будущими исследователями этого сюжета. Обезьяна - образ синкретичный 279, впитавший в себя, видимо, черты ряда культур и влияний, проникших в Китай из стран, лежавших на запад от его границ, в том числе и из Индии 280. Стихия устной передачи, стихия народной литературы этих стран и Китая - это, по-видимому, та область, изучение которой поможет со временем дать более точный ответ на вопрос о том, откуда, как и почему появилась обезьяна такой, какой мы ее видим первоначально в шихуа 281.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Как уже указывалось выше, большинство исследователей, писавших о шихуа, относили его к категории повествований шо цзин, причем некоторые из них не раскрывали значение этого термина, другие же ограничивали его понимание пересказом. По нашему мнению, термин шо цзин следует трактовать более широко, понимая под цзин не «сутры», а «канон», т. е. весь китайский буддийский свод, т. е. все фо шу - буддийские сочинения (книги), в него входящие. В противном случае шихуа вообще осталось бы не только за рамками шо цзин, но и за пределами всей группы буддийских повествований, что было бы неверно, [97] так как это «произведение буддийское по своему духу и по содержанию.

Представляется, что термин шо цзин (цзян цзин, тань цзин) генетически родствен термину цзян ши (цзян ши шу) - «рассказывание истории», «рассказывание исторических книг», и оба они являются частью шошу - «рассказывания книг», представляя различную тематику последнего. В понятие цзян ши (шу) входило как рассказывание конкретных исторических сочинений (например, Тун цзянь - «Всеобщего зерцала, в управлении помогающего»), так и отдельных исторических сюжетов и разделов истории (биографий выдающихся исторических деятелей, событий определенных эпох, сражений и войн и т. п.). Как показывает исследование пинхуа - произведений, донесших до нас в письменном виде варианты, близкие устным историческим повествованиям - цзян ши, их авторы, заимствуя материал в исторических источниках (степень заимствования была различной: от импровизации до переноса текста истории в пинхуа) 282, подвергали его обработке (композиционной, художественной, идейной), дополняя материалами из других исторических источников, из классической поэзии и фольклора, используя легенды и предания, бытующие в народе. Это был активный творческий процесс, в результате которого синтезировалось новое произведение, историческое в своей основе 283. Художественный уровень пинхуа в целом еще не очень высок, но каждое из них (сохранилось шесть произведений, имеющих в названии это обозначение) имеет свои особенности и специфику, которые говорят и об уровне мастерства автора, и его творческих принципах и пристрастиях, и о некоторых приемах и способах беллетризации китайской истории, т. е. пинхуа раскрывают важнейший этап процесса включения истории в мир (Простонародной повествовательной литературы и являются той основой, на которой впоследствии вырос китайский исторический роман.

Представляется, что близкое этому явление наблюдается и в буддийских повествованиях. По нашему мнению, в понятие шо цзин, известное по источникам XIII в., входило уже не только и не столько изложение и истолкование основополагающих трактатов буддизма, сколько других сюжетов буддийской тематики и проблематики 284 (помимо выделенных особо в подгруппе шо цань-цзин), в том числе описания жизни и чудесных деяний знаменитых монахов, т. е. биографической тематики. И шихуа как раз и представляет среди шо цзин произведение такого [98] рода. В нем повествуется о великом деянии Трипитаки - его путешествии, которое рассматривается народной традицией единственным заслуживающим увековечения фактом его жизни. Это произведение - простонародная буддийская биография знаменитого монаха.

Путешествие Сюань-цззана в Индию - факт, в одинаковой мере принадлежащий китайской истории и истории китайского буддизма, который, попав в народную литературу, обрел новую самостоятельную жизнь. И повествующее об этом факте шихуа оказалось синтезировано из материалов этих стихий: письменной (буддийские исторические источники) и устной, народной (фольклор). И хотя оно написано (при четко выраженной специфике формы и содержания) в традициях простонародной литературы и, как мы показали выше, факты жизни и путешествия Сюань-цззана прошли здесь определенную идейную и художественную обработку, это повествование имеет свои исторические источники. Ими являются: «Записки» самого Сюань-цззана и, видимо, в большей степени «Жизнеописание», составленное Хуэй-ли и Янь-цззуном (сочинения, входящие.в раздел ши чжуань бу - «история и биографии» китайского буддийского свода), хотя, возможно, автор шихуа пользовался некоторыми сведениями и из других сочинений, описывающих страны Запада и в том числе Индию 285. Заимствованный из письменных источников материал автор включил в стихию фольклора (китайского и иноземного) и создал силою своего воображения особый художественный мир - мир реальности и фантастики, - который мы видим в шихуа.

Буддизм, пришедший в Китай из Индии, полностью адаптировался и стал неотъемлемой частью китайской жизни и культуры. Буддийские идеи и образы вошли в китайскую литературу и оказали большое влияние как на ее общее развитие 286, так и на некоторые жанры простонародной литературы. Но буддийская мысль не только влилась в китайскую литературу, она и сама многое почерпнула из китайской культуры. Этот процесс нашел свое выражение и в шихуа - произведении, восходящем к шо цзин, историческом в своей основе и буддийском по содержанию, которое явилось предвестником будущего китайского [99] романа путешествий и, в частности, прообразом романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад».

В шихуа оказалось заложено большинство важнейших проблем, а также идейных, сюжетных, композиционных линий этого романа.

1. Приобщение Китая к буддизму благодаря путешествию Трипитаки, который сумел добыть в Индии и привезти в Китай буддийский канон в 5048 свитках.

2. Путешествие в Индию, предпринятое по указу императора.

3. Свита, сопровождающая монаха.

4. Многоплановая фигура Трипитаки, сочетающая в себе ипостаси простого смертного и святого.

5. Помощник (обезьяна), наделенный волшебной силой, который «действует» в ходе повествования.

6. Тема опасного пути, полного преград, чинимых силами «зла», которые всегда успешно преодолеваются (помощником), благодаря покровительству буддийских божеств - сил «добра».

7. Тема искуса главных персонажей.

8. Как представляется, намечена тема антидаосская, заявленная, по нашему мнению, в шихуа соотнесением путешествия Трипитаки со временем правления почитателя даосизма Мин-хуана, который «сменил кости» и принял для себя и страны буддизм как единственно праведное учение.

Шихуа, народный вариант жизни и путешествия Сюань-цззана (Трипитаки), - интереснейшее явление китайской литературы и культуры, возникшее на стыке истории, китайского буддизма и фольклора (китайского и центральноазиатского), на стыке реальности и фантастики.

О ПЕРЕВОДЕ

Представляемое читателю на русском языке «Шихуа о том, как Трипитака Великой Тан добыл священные книги» - первая попытка полного перевода этого произведения на европейский язык (памятник переводился на японский язык). Наш перевод выполнен по изданию: Да Тан Сань-цззан цюй цзин шихуа (изд-во Чжунго гудянь вэньсюе чубаньшэ, Шанхай, 1959).

Шихуа - буддийское повествование, поэтому буддийским терминам, как правило, дается смысловой перевод, не требующий подробного комментария и более понятный русскому читателю; тем самым, на наш взгляд, делается возможным восприятие памятника как художественного произведения. Текст снабжен только необходимым минимумом примечаний, а также таблицей китайских мер. [100]

При работе над переводом мы пользовались консультациями ныне покойного Б. И. Панкратова. Ценные советы по исследованию и переводу памятника были высказаны Е. И. Кычановым, А. С. Мартыновым, Л. Н. Меньшиковым, О. Л. Фишман. Каждому из них, а также всем, кто прочитал работу и поделился своими замечаниями и предложениями, выражаю сердечную благодарность.

Текст воспроизведен по изданию: Шихуа о том, как Трипитака Великой Тан добыл священные книги. М. Наука. 1987

© текст - Павловская Л. К. 1987
© сетевая версия - Strori. 2017
© OCR - Иванов А. 2017
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Наука. 1987