Историческое обозрение Ойратов, или Калмыков, с XV столетия до настоящего времени. Сочинено монахом Иакинфом. Санктпетербург, 1835.

2. Подробные сведения о Волжских Калмыках, собранные на месте Н. Нефедовым. Санктпетербург, 1835.

Мы часто сожалеем, читая труды почтенного отца Иакинфа, что он не издает своих сочинений по-Французски или По-Английски. Русский язык до сих пор оставался и всегда останется вне круга ученых Европейских прений о предметах Восточных, и самая запутанность, в которую повергнуты эти предметы ипотезами известных ориенталистов, еще увеличивается от появления нового диспутанта, изъясняющегося на языке, не получившем права гражданства в ориентализме. Весьма ограниченное число людей, довольно смелых и трудолюбивых, чтобы спускаться в эти темные рудники, и притом принадлежащих к различным народам, составляет сословие изыскателей истории, древностей, географии и философии Востока в Европе и Индии: оно давно уже чувствует нужду понимать себя взаимно с одного конца ученого света в другой, без переводчика; оно не столь богато членами, чтобы отделять часть их для растолкования другим того, что кто-нибудь из среды их общества открыл или привел в ясность, и с некоторого времени согласилось писать на двух языках, Французском и Английском, как известных всему сословию. Ни один быть может из нынешних [2] ориенталистов не вынес на свет из хаоса Восточной литературы столько новых фактов, столько любопытных и важных сведений об истории восточной Азии, как наш неутомимый синолог, отец Иакинф, и все это потеряно для науки, потому что писано на языке, который не имеет еще прав на известность в ученом свете. Собранные им данные, из которых многие истинно бесценны, не могут перейти за черту, где начинается прение, критика и переработка сырого материяла открытий, и его приобретения для науки истлевают во мраке безвестности, непонятые публикою, к которой он обращается на природном языке. Даже Критика не может отстоять ни их внутреннего достоинства, ни заслуженной славы автора, потому что ей пришлось бы начать историю ориентальных вопросов от самого потопа, чтобы показать не-ориенталистам, сколько труды его причинились к их решению. Историческая часть «Записок» его о Монголии, его «Описания» Тибета и «История Тибета и Хухунора», важностью своей и богатством новых сведений уступают только его «Описанию Джунгарии и Восточного Туркистана» примечательнейшему сочинению, какое только издано в нынешнем столетии об этой малоизвестной части Востока и которое однако прошло у нас незамеченным. К несчастию, большая часть трудов отца Иакинфа не может даже быть переведена на другой язык, потому что она состоит из переводов с Китайского: это были бы переводы с перевода, и следственно материалы без авторитета в ученом свете. Мы надеемся, что никто не упрекнет нас в недостатке любви к нашему отечественному языку и к Русской литературе; но сколько бы мы ни любили свое, это не помешает нам сказать, что польза наук, а тем самым и наша, требуют, чтобы подобные труды были издаваемы на одном [3] из ученых языков. Отец Иакинф должен писать по-Французски или по-Английски, — не то по-Латыни.

«Историческое обозрение Ойратов», лежащее перед нами и которое мы читали несколько раз с большим вниманием, принадлежит к тому же разряду книг, незанимательных для обыкновенного читателя и чрезвычайно любопытных для ориенталистов. Это — продолжение и дополнение «Описания Джунгарии и Восточного Туркистана». Автор продолжает в нем те самые исторические теории, которые он основал в своих предыдущих сочинениях, развертывает те самые вопросы, ищет применения тем же главным фактам. Изданная по-Французски, эта книга была бы понята и оценена двумя или тремя сотнями читателей: теперь она понятна только двум или трем.

Мы отнюдь не говорим того, чтобы это последнее сочинение отца Иакинфа не заслуживало быть читанным всеми любителями нашей отечественной истории: напротив, тот, кто захочет советоваться с его книгою, найдет в ней очень много полезного для себя и заслуживающего перейти прямо отсюда на страницы Русского бытописания; но все-таки самая важная часть ее, — та, которая относится к происхождению Калмыков и к судьбам их государства, пребудет исключительным уделом ориентализма и не прежде может возвратиться в светские истории, как после критической переработки в восточном мире и когда вопросы о началах Монгольского народа будут окончательно решены между теориями Гг. Шмидта, Клапрота, Ремюза и отца Иакинфа. Нельзя отвергнуть того, чтобы каждая из них не имела некоторой доли действительности, что без сомнения доказывает, что все они вертятся близко около истины, которая должна [4] находиться в середине. Так например Г. Клапрот признает Уйгуров Турками, Г. Шмидт Тангутами, отец Иакинф Монголами, одним из поколений народа Тулэ, и следственно предками Калмыков. Если б сказать, что мы не видим другого средства к соглашению их между собою, — потому что каждый имеет свои доказательства, — как только признать Уйгуров вместе Турками, Тангутами и Монголами, это походило бы на шутку: но, почему знать! старинный лозунг театральных занавесов — Ridendo dicere verum, едва ли не будет со временем полезнее в ориентализме, чем в комедии. Мы предложим спорящим одно замечание, к которому приводит нас текст Абульгазия: этот историк представляет несколько производств слова уйгур, которые все натянуты и ложны; не менее того, намек его на глагол уймак, следовать, нечужд основательности. В самом деле уйгур есть одно из весьма правильных причастий этого глагола, и в восточно-Турецких наречиях значит не только — следующий, приличный, но и — последователь, приверженец, союзник, — совершенно то же, что Монгольское слово ойрот. После этого, не естественно ли принять, что народ Уйгуров, то есть, «Союзников», состоял из поколений Монгольских, Турецких и Тангутских, соединенных под Монгольскою династией Хойхор, возвысившеюся в одном из поколений народа Тулэ? Подобные соединения разнородных племен под одним общим именем династии неоднократно повторялись в Монгольских степях, и самое имя монгол было обще Монголам, Туркам, Тангутам и Мандрурам, пока господствовал над ними род Монгол, из которого вышла династия Чингис-Ханидов. Этим обстоятельством легко можно отдать себе отчет, почему разные писатели давали название Уйгуров [5] попеременно то Туркам, то Монголам, то Тангутам, и в приведенном нами объяснении слова уйгур Г. Шмидт найдет еще оправдание смысла «разбойник», которое он приписывает тому же слову на весьма уважительном авторитете: в самом дел уйгур значить тоже и — разбойник, то есть, приверженец, союзник известного атамана шайки, подобно тому как слово бандит, которое равномерно значит «союзник».

Мы не хотим вести далее наших читателей в лабиринт этих прений, и оставим в покое начала Монголов вообще и Калмыков в особенности. Что касается до последних, то довольно знать, что после переворота, произведенного в степи Чингис-Ханом, когда его потомки овладели Китайским престолом, в Джунгарии кочевали три сильные Монгольские поколения, Чорос, Хошот и Торгот. Около половины XIV столетия, в Китае возникли беспокойства, которые скоро превратились в войну за независимость: Китайцы свергли с себя иго Монгольское. Тогон-Темур, последний их император из рода Чингисханова, видя невозможность удержаться, оставил престол, и из пышных чертогов Пекина, из роскоши и образованности, добровольно перешел в бедную юрту на песчаном берегу озера Дал-нора, где некогда кочевали его предки. Он не мог пережить своего несчастия, и умер в следующем 1368 году. Потомки его, слабые и без уважения, царствовали в степи поименно. Монголия была наполнена раздорами. Наконец она разделилась на три партии, и всегда сильнейшая давала хану из среды себя верховного визиря, который властвовал при нем под именем тайши, и уклонял дела в пользу своей стороны. В конце XIV века таким визирем был, при хане могущественный князь Элютей. Три поколения, жившие в [6] Джунгарии, Чорос, Хошот и Торгот, составили тогда между собою союз, чтобы противопоставить сильный оплот самовластию Элютея: они избрали Чоросского князя, Махмуда, своим главою, и приняли титул ойратов, или «союзников». Вот начало Калмыцкого народа! С того времени Джунгарские поколения взяли решительный верх в Монголии, и они уже налагали ханам своих визирей. Должность эта до половины XV столетия наследственно занимаема была главою Союза, из Чоросского дома. В течение времени этот дом разделился на две линии, — Чорос и Дурбот, и дом Дурботский умножил собою число членов союза, которые обыкновенно назывались в тех странах Дурбень Ойрат, «Четырьмя Союзниками», и распространили свое влияние на всю Монголию. Постоянною их целию было возвращение Китая наследникам Чингис-Хана, и отец Иакинф с большим умением раскрывает коварную, но весьма искусную политику этих степных владетелей. Поводы к открытиям неприязненным вскоре представились.

«Китай искони платил Монголам за спокойствие северных своих пределов; и эта плата, порука мира, производилась не в виде дани, а под другими предлогами, не унижающими достоинства империи. В это время, мир, существовавший между Китаем и Монголиею, имел основанием мену лошадей, то есть, Китайский двор обязан был ежегодно принимать от Монголов известное число лошадей по цене, установленной мирным договором. Такой образ Монгольского Вассальства сопряжен был с большими невыгодами и неудобствами для Китая. Монголы приводили плохих лошадей, и в большем против договора количестве; и несмотря, на то, с дерзостью требовали условленной платы. Число чиновников и пастухов, назначенных для отвода лошадей, иногда [7] ложно показывали от трех до четырех тысяч человек. Китайское правительство с своей стороны уменьшало цену за лошадей; сверх того плата за них производилась шелковыми тканями, самой средственной доброты и обрезанными. Шелковые ткани, доставляемые Китайскому двору с фабрик, вообще бывают лучшей доброты; но при выдаче из кабинета подмениваются чиновниками на средственные, и даже плохие, а низшие чиновники и толмачи от этих подмененных тканей еще отрезывают по половине от каждого куска, и вместо того подвертывают прокладную мягкую бумагу. Этот обычай и нынче существует в Китае не только при дворе, но и в вельможеских домах. Сверх того Китайское правительство старалось выдавать жалованье провожатым только на наличное число людей. От того тайные неудовольствия с обеих сторон год от года возрастали, и наконец достигли такой степени, что одним только оружием можно было положить им конец».

Не от этого ли обыкновения нижних чиновников отрезывать половину подарков, выдаваемых от казны, происходит и у нас название «половинок», сохраненное в торговле даже цельным куском некоторых тканей? Предоставляя решение вопроса тем, которые занимаются решением задачи о влиянии Монгольского владычества на наши старинные нравы и обычаи, мы скажем только, что за эти половинки Монголы жестоко поссорились с Поднебесным государством; Китайцы были разбиты, сам их император взят был в плен, и Ойраты подступили под Пекин. Один случай спас Китай от вторичного Монгольского ига. Монголы возвратились в степь, где глава Союза и верховный визирь хана Эсен, был убит своими изменниками, и с его смертию кончился самый блистательный период Калмыцкого могущества. Ойраты уже не в силах были поддержать своего влияния на Монголию, и союз их, от Эсена до [8] Хара-Хулы, в продолжение полутора века существовал без славы и почти без истории.

В начал XVII столетия глава Союза, Чоросский владетель, Хара-Хула, вознамерившись ввести единодержавие, стал стеснять права своих союзников и хотел сделаться законодателем народа. Многие владетели поколений, довольно сильные сами по себе, не хотели быть под его распоряжениями, и объявили себя независимыми ханами. Некоторые из них даже оставили Джунгарию по случаю этих преобразований, и перешли в Сибирь, уже занятую Русскими. С того времени начинаются наши сношения с ними, и вероятно тогда, по причине оставления ими союза, получили они от Татар и Киргизцев название Калмыков, Калмак, потому что калма, калмак и калмаклык значит в восточно-Турецких наречиях — остаток, отсталой, отставшие. Первое небольшое поколение, которое вошло в соприкосновение с Русскими властями в Сибири, было Теленгутское, предводительствуемое князем Абакою. Скоро потом явилось Урянхайское, с известным Алтын-Ханом, тоже отложившимся от Союза. Но другие начальники поколений держались еще ойратства, и, содействуя видам Хара-Хулы или повинуясь его гению, составили с ним обширный план обложения всей степи своими силами, чтобы восстановить прежнее свое влияние над кочующими в ней народами и опять обратить их на Китай. Сын его, знаменитый Батор-Хон-Тайдзи, особенно старался о приведении в действие этого обширного предначертания, которого не успел выполнить отец, скончавшийся в 1634 году. Автор прекрасно объясняет их замыслы, и средства, употребленные ими.

«В то самое время, как Батор-Хонь-Тайдзи приводил к концу начатое отцом его Хара-Хулою [9] соединение Ойратов под единство власти и законов, Гуши-Хан уходит с частию Хошотов на юго-восток к Хухунору, и основывает там новое царство; потом переходит в Тибет, и, убив Тибетского государя на сражении, получает от Далай-Ламы верховную власть над этим государством. С противоположной стороны Хо-Урлук, с многочисленным поколением Торготов, удаляется с привольных берегов Иртыша к вершинам Эмбы и Тобола, и там действует и против России и против Киргиз-Казаков в связи с Чжуньгарскими Ойратами; потом, покорив Уральских Ногаев и Турецкие поколения на Восточном берегу Каспийского Моря, оцепляет Киргиз-Казачьи орды с тылу. Таким образом Ойраты без кровопролития приобрели господство над обширными странами в Азия от Алтая на запад до Каспийского Моря, на юг до пределов Индии. Из этих обстоятельств очевидно, что Ойраты, размножившись в продолжении сто-пятядесяти-летнего мира от Эсэна до Хара-Хулы, замыслили восстановить древнюю Чингис-Ханову империю в Азии, и начало, увенчанное столь счастливым успехом, много обещало им в будущем, если бы впоследствии домашние междоусобия и хитрая политика Пекинского кабинета не привели дел его в совершенное расстройство».

Мы не последуем за автором до извилинам этой политики в борьбу, возникшую между Ойратами, которая продолжалась почти до конца прошедшего столетия и кончилась совершенным уничтожением не только могущества Калмыков в Джунгарии, но и почти всего их народа. Это самая занимательная часть сочинения, и содержащая в себе наиболее новых фактов, которые доставили б большое удовольствие всем Европейским и Ост-Индским ориенталистам, если б они знали по-Русски. Мы обратимся к Калмыкам, перешедшим в новые пределы России с владетелем своим Хо-Урлуком и к сношениям из с Царским двором. [10]

Хо-Урлук перекочевал в Сибирь с целию, споспешествовать исполинскому предприятию Союза: южные страны губерний Томской и Енисейской издревле принадлежали Джунгарии, и Калмыки хотели удержать за собою эту собственность; сверх того они по-видимому намеревались занять недавно упраздненное царство Кучума. Но Хо-Урлук, оставив для этого Алтай и впоследствии растянув кочевья свои до Урала и Волги, сделался бесполезным для Союза, а неудачи Ойратов против Китайцев отняли наконец у Сибирских Калмыков охоту содействовать их Джунгарским соплеменникам: они сберегли свои силы для приобретения нового отечества в России.

«Что Калмыки, по тесному соседству, часто имели сношения с Русскими, что посольства их одно за другим появлялись в Сибирских городах, и что любили они путешествовать в Москву под самыми пустыми предлогами, это еще не означало их намерения жить в дружбе, а только то, что они имели в виду получать чаще подарки за уверения в ложной их преданности к Российскому престолу. Таким образом, когда таковые их посольства, сопровождаемые часто клятвонарушением и вероломством, уже наскучили Российскому двору, и когда предписано было, чтобы посольств Калмыцких и Урянхайских не пропускать в Москву, а выслушивать их предложения в Сибирских городах, это запрещение, как удар, направленный против их алчности, сильно разразился над пределами Сибири. Калмыки вскипели мщением, и взялись за оружие. В одно время Торготы устремились на западе в уезды Тюменский и Тобольский, Киргизцы и Теленгуты на востоке в уезды Тарский и Томский, и производили своими набегами ужасное опустошение. Города были в беспрерывном страхе впасть в руки кочевых разбойников. В этих трудных обстоятельствах Тюменские воеводы поспешили представить в Москву, что главною причиною неприязненности со стороны [11] Калмыков есть прекращение посольских связей с ними. Такое представление не могло быть не уважено, и по-прежнему предписано принимать посольства, а сверх того ласками убеждать их оставить занятые ими пределы Сибири».

Отец Иакинф представляет весьма любопытные обращики Калмыцкой дипломации и понятий их о роскоши, в которой они, кажется, не знали ничего выше индейки. Впрочем эта птица, по своей редкости, могла еще в то время итти очень удобно за феникса.

«Доселе воеводы Сибирских городов имели дело более с програничными Князьями: с 1635 года вступили они в связь с самим главою Ойратов. Тарский Воевода первый открыл сношение с ним, отправив к нему в знак признательности за запрещение опустошать Русские земли несколько половинок сукна. Батор-Хонь-Тайдзи с удовольствием принял подарок, и обещал все делать по желанию Российского правительства, но вместе с тем намекнул, что за такое усердие и преданность к России он ожидает лучших подарков, и что не преминет сам их назначить. Почти вслед за этим открылось, каких вещей желал от нас верховный глава Калмыцкого Союза, сообразно его склонностям и домашним надобностям. Предметы его желаний, вероятно, казались столь важными, что он почитал приличным сказать об них через посольство в Москве. Но как не задолго перед тем возобновлено было запрещение пропускать туда Калмыцкие посольства, то посланник его Урускай принужден был ранее обнаружить требования своего государя, который хотел непроницаемого пулями панциря, свиней и постельных собачек: лучшего и большого придумать они не умели. В Тобольске тогда не могли найти таких предметов, и посланник отправился в обратный путь в сопровождении казака, который должен был в качестве посланника вручить Батор-Хонь-Тайдзию половинку сукна. Хан, поблагодарив за этот [12] подарок, через три дни отпустил казака, и с ним отправил еще двух посланников, которые повторили Тобольскому воеводе требование своего государи с надбавкою: они просили непроницаемого панцыря, винтовки, свинцу для пуль, двух боровов и десять свиней, двух индеек и десять постельных собачек.

«Ошибется тот, кто умеренность такого требования припишет скромности, которой кочевые народы вовсе не знают. У них, при недостатке образования, хитрость составляет главное качество ума. Батор-Хонь-Тайдзи имел нужду только в предлоге отправить посольство; а он уже уверен был, что Российский двор из учтивости должен подарить что-нибудь посланнику его, а сверх того послать и ему что-нибудь. Но странность его требования подстрекает любопытство покороче узнать этого кочевого государя. Он почитался воином, что видно из данного ему наименования Батор: поэтому панцырь с винтовкою необходим был для его славы. Кочевой его гарем требовал постельных собачек, потому что так водится при Пекинском дворе, где евнухи воспитывают для своих владычиц крохотных болоночек. В городке, который он строил в то время для своего пребывания, должно было завести домоводство в расположении индеек и свиней. Но все эти приготовления делались не без цели. Батор оканчивал тогда свое «Степное Уложение», и хотел блеснуть пышностью своего двора перед прочими владетелями северной Монголии, которые вскоре имели собраться на конгресс в новой его столице для утверждения и принятия составленных им законов.

«В 1643 году Батор-Хонь-Тайдзи отправил в Москву новое посольство с граматою к Царю Михаилу Феодоровичу. Слог и содержание граматы показывают простоту и прямодушие. В подарок Российскому Царю посланы им две рысьи кожи, наручья и две лошади; в соответствие этим вещам он просил прислать панцырь, винтовку, четыре самца и восемь куриц индейских. Это посольство не было пропущено в Москву, и в обратный путь отпущено без посланника с Российской стороны. Хонь-Тайдзи крайне огорчился холодным приемом [13] послов его; и когда в конце года явился к нему посланец из Тобольска, он настоятельно требовал освобождения Киргизцев и Кэрзагалов, угрожая в случае отказа войною. Но страсть к корысти одержала верх над гневом, и Хонь-Тайдзи не преминул с Тобольским посланцем отправить своих послов в Москву с граматою, весьма любопытною по своей простоте и откровенности в изъяснении. Подарки от него для Российского Царя состояли в двух прежних рысях с присовокуплением к ним двух новых рысьих кож. Зато и требование взаимных подарков умножено: кроме панцыря, просил он до десяти больших и пяти малых кур индейских, трех боровов и семи свиней.

«Этому посольству посчастливилось быть в Москве, и в 1646 году возвратилось оно оттуда в Тобольск. Но, несмотря на миролюбивые сношения, спорные дела о Барабинцах, Киргизцах и Кэрзагалах не были приведены к концу.

«В 1650 году Батор-Хонь-Тайдзи еще отправил двух послов в Тобольск. Небольшое количество самых плохих подарков, назначенных для Царского двора, составляли главный и важный предлог проникнуть в Москву, между тем как требования с его стороны были обширнее и выше обыкновенных. Он просил двух плотников, двух каменщиков, двух кузнецов, двух ружейных мастеров, колокол, винтовку, свинцу, шумихи, двадцать свиней, пять боровов и десять куриц индейских. Из этого видно, что подобно предку своему Чингис-Хану, построившему Хара-хоринь Китайскими художниками, Батор-Хонь-Тайдзи хотел Русскими топорами сооружить дворец, достойный столь великого государя и законодателя, каким он представлял сам себя. Но предположение его не сбылось; послам отказано в пропуске в Москву, откуда прислано было только десять фунтов шумихи, а свиней и индеек велено купить в Тобольске. Послы на этот раз были догадливее, и отправились восвояси не дождавшись свиней и индеек. С того времени наши сношения с Ойратами мало-помалу начали [14] уменьшаться, а с смертию Батора-Хонь-Тайдзи, последовавшею в 1654 году, почти совершенно прекратились».

Автор представляет параллельный отчет, по отечественным источникам и по Китайским летописям, в том, что происходило у здешних Калмыков на Волге, у Ойратов в Джунгарии, в Тибете и в Пекине, обнаруживая всюду связь и поводы этих разбросанных происшествий, сношений и переговоров. Аюка-Хан, знаменитый, владетель Волжской Орды и современник Петра Великого, и наследники его Церын-Дондук и Дондук-Омбо сильно обращали на себя внимание Пекинского двора, который будучи не в состоянии управиться с Джунгарией, старался льстивыми обещаниями подвинуть Русских Калмыков к тому, чтобы они шли в помощь Китайцам и ударили вместе с ними на тамошних Ойратов. Это было поводом к частым посольствам из Пекина на Волгу и в Петербург, и Китайское правительство даже явно просило Императрицу Анну Иоанновну о дозволении Калмыкам предпринять этот поход, обещая уступить те части Джунгарии, когда она будет покорена, на которые Россия объявит права свои. Все старания Пекинского двора были безуспешны. Между тем Калмыки, предводительствуемые своим храбрым ханом Дондуком-Омбо, нередко оказывали важные услуги новому своему отечеству.

«В 1736 году, когда Российские войска пошли в Крым для наказания хищников, главному Калмыцкому правителю Дондуку-Омбо предписано было итти на Кубанских Татар, и сверх того прислать значительный отряд Калмыков к главной армии. Дондук-Омбо, исполнив последнее, сам с 20,000 своего войска в апреле пошел на Кубань. Между реками Кубанью и Урупом нашел он до 5,000 кибиток Татар, которые, приготовляясь и сами к набегам, собрались было для препровождения своих [15] семейств в места безопасные от нападения неприятеля. При появлении Калмыков Татары увидели неизбежную свою погибель. Они выбрали выгодное положение и окружили свой табор телегами в три ряда. Галдан-Норма, сын Дондука-Омбо, пошел на них с 10,000 конницы: часть ее спешилась, и он разорвал с ней тележную линию, а с другою произвел стремительное нападение. Татары отчаянно сражались, имея за собою своих жен и детей; но через два часа были совершенно окружены и до единого пали на месте битвы. В этом деле убито до 6000 Кубанцев, в том числе двадцать четыре человека мирз. Калмыки пощадили только жен и детей, которых до 10,000 увели в неволю, и сверх того получили в добычу множество скота.

«Дондук-Омбо, препроводив военную добычу в безопасное место, расположился по реке Егорлыку, чтобы дать роздых войскам и поправить лошадей; но вскоре получил известие, что четыре большие поколения Кубанцев, имевшие в сложности до 30,000 кибиток, заняли теснины в сорока верстах от Калмыцкого стана. Дондук-Омбо двинулся со всем своим войском и запер Татар в тесных проходах, но не осмелился напасть на них, видя против себя превосходство сил и выгодность местоположения. Более тридцати дней Татары находились в осаде, и наконец, когда подошел к Калмыкам большой отряд Донских казаков, Дондук-Омбо сделал распоряжения к нападению. Кубанцы, усмотрев решительность его, не рассудили вверить свою судьбу оружию, и послали к Дондуку-Омбо несколько мирз с предложением, что они добровольно отдаются в Российское подданство. Когда Дондук-Омбо изъявил согласие на это, сам султан с двадцатью мирзами прибыл в лагерь к нему, и, учинив присягу на верность подданства, оставил несколько главных мирз заложниками.

«Этот важный подвиг, произведенный Калмыками на Кубани, и немедленное отправление Калмыцких войск, требованных в Крым, обратили на себя внимание Императрицы Анны Иоанновны. Дондук-Омбо, сверх прежнего годового оклада, получил за свои услуги ежегодной [16] надбавки по 2,500 рублей деньгами, и по 1,000 четвертей ржаной муки; прочим ближайшим родственникам его также положено при сем случае жалованье.

«Хотя Калмыки покорили часть Кубанских Татар, но еще много оставалось там князей, преданных Оттоманской Порте. Российский двор, желая совершенно с этой стороны обезопасить свои пределы, в том же году предписал Дондуку-Омбо вторично итти на Кубань и до основания разорить тамошних Татар, признававших власть Турок. Не нужно говорить, с какою готовностию Калмыки выступили в подобный поход. К ним присоединились полковники Краснощоков и Ефремов с своими Донскими казаками, и соединенный их корпус, простиравшийся до 25,000 человек, 50 ноября был уже на берегах Егорлыка.

«Один Кубанец, пойманный разъездом, объявил, что Жетускульцы, которые в состоянии выставить в поле до 20,000 конницы, кочуют за речкою Кубанкою, и что для безопасности своей они заняли многие теснины, ведущие к ним Калмыков. По этому известию Донцы тотчас пошли вперед для обозрения местоположения, а Дондук-Омбо следовал за ними. В следующую ночь Краснощоков и Ефремов напали на главный стан Кубанцев и овладели им, несмотря на упорную оборону. Из тысячи человек, защищавших стан, в живых остался один только их начальник, которого привели в Калмыцкий стан. Дондук-Омбо, получив от него обстоятельные сведения о положении неприятеля, разделил свое войско на участки, и, ударив на Кубанцев в одно время с разных сторон, одержал полную победу. До пятнадцати тысяч Татар убито на месте сражения; а из тех, которые хотели спастись на противоположный берег Кубани, большая часть потонула в реке, по причине высокой воды и льдистых закраин. Таким образом, искоренив Жетускульцев, одно из сильных Кубанских поколений, Дондук-Омбо прошел по Кубани до самого ее устья; истребил все жилища Кубанцев, лежавшие на пути; наконец приступом взял Копыл, [17] столицу Бахты Гирея, владетеля Кубанского, и разорил этот укрепленный стенами город до основания.

«В этот счастливый поход, совершенный в продолжение двух недель (I-IV декабря), Калмыки и Донцы взяли в плен более 10,000 женщин и детей, а добыча скотом была столь богата, что на часть Калмыков досталось 20,000 лошадей, не считая рогатого скота и овец. Столь славные победы над Кубанцами, по бесчеловечию достойные времен Чингис-Хана, доставили его потомку Дондуку-Омбо ханское достоинство, которого знаки, — знамя, саблю, шубу и шапку собольи, с граматою, он торжественно принял в орде в 1737 году.

«Увенчанный славою на ратном. поле, Дондук-Омбо принял намерение, для спасения души, отправить к Дадай-Ламе посольство для поклонения. На этом набожном основании он, в 1738 году, просил Российский двор назначить его посланнику прямой путь в Тибет, и снабдить подводами. Императрица Аила, Иоанновна оказала свое соизволение, и Джамба-Джамдза, посланник Дондука-Омбо, со свитою, состоявшею из семидесяти человек, отправился из Петербурга в Тибет через Сибирь на иждивении казны. В следующем году он прибыл в Селенгинск, где долго ожидали из Пекина дозволения на проезд через Монголию. Но Китайское правительство, которое назад тому около десяти лет долгом считало всеми мерами поддерживать такую набожность в Волжских Калмыках, на этот раз отказало им в пропуске под предлогом, что Калмыцкий посланник имел при себе десять мальчиков, которых намерен оставить в Хлассе для образования в Буддаическом законе; что при нем находилось четыре человека из Русских, чего прежде не бывало, и что Российский Сенат предварительно не известил об этом Китайскую Палату внешних сношений. Хотя после того послано было отношение из Сената, но Китайцы нашли новые отговорки, и Калмыцкий посланник принужден был возвратиться в улусы, не достигнув цели путешествия».

Жена этого хана, Кабардинка Джан (Душа), по смерти мужа, перевезена была в Петербург, где с [18] детьми своими приняла Христианскую веру. От них происходят князья Дундуковы.

Мы видели в последней выписке нечаянную холодность Китайцев к Волжской орде. В самом деле, Пекинский двор уже об ней не заботился; дела его шли хорошо в Джунгарии; Китайцы преодолевали Союз, и не только не хотели привлекать к себе Русских Калмыков, но охотно отказывались и от своих. Они предлагали нашему правительству, в случае выхода Ойратских поколений из Джунгарии в Россию, выдавать им только начальников, а самих Калмыков оставлять у себя. Поэтому побег значительной части Волжской орды в Джунгарию, случившийся в 1771, не мог быть следствием происков Китайского правительства, как обыкновенно о том думают и пишут, и автор показывает, что поводом к этому происшествию были наущения одного тайдзи, бежавшего оттуда на Волгу от преследования Китайцев. Калмыки отправились туда помогать прежним своим соотечественникам против их притеснителей, а не воевать Ойратов заодно с Китайцами. Но уже место не позволяет нам входить в дальнейшие исторические подробности: мы должны обратиться к сочинению Г. Нефедьева.

Г. Нефедьев написал о нравах, обычаях и нынешнем состоянии Волжских Калмыков, очень занимательную книгу, которой можно было бы воздать безусловную похвалу, если б автор ограничился кругом собственных своих наблюдений и не вдавался в истолкования веры и истории этих Монголов. Во всеобщей истории его Thesaurus historicus и Геркулесовы столбы критики — «История Российского Государства», Карамзина, а в сходстве религии Будды, исповедуемой Калмыками, с верою Браманов, он сам убедился личным наблюдением в [19] Астрахани. Г. Нефедьев начинает свои исследования не ближе как с Гуннов, которых, говорит он «безошибочно» надлежит надлежит принимать родоначальниками Монголов: мы думаем, что автор принимает слово безошибочно в смысл ошибочно, потому что не возможно предположить, чтобы он смешивал Хуннов, Хюн-ну, о которых упоминает отец Иакинф в своем «Историческом обозрении Ойратов», с Гуннами Атиллы. Но мы обойдем рассуждения Г. Нефедьева об истории и вере Калмыков, — рассуждения, которые столь же мало заслуживают быть читанными, сколько напрасно напечатаны им без ученого приготовления в книге, посвященной материальному наблюдению и не чуждой живописных подробностей, и поведем читателей прямо к местам, дающим лучшее понятие о сочинении. Стремясь к этой благонамеренной цели, мы принуждены будем в приводимых выписках несколько исправлять слог, как сделали и с страницами, заимствованными из творения отца Иакинфа, потому что обе книги суть самое полное собрание сих, оных, упомянутых и таковых с братьею, какое только можно видеть в сей юдоли безвкусия.

Автор полагает число Волжских Калмыков до тридцати тысяч кибиток, то есть, около ста тысяч душ, разделенных на девять улусов. Улусы, как известно, подразделяются на аймаки, а те на частные роды. Улусами управляют Ноионы, или владельцы; аймаками Зайсанги. Как те, так и другие наследственны, и составляют поколение, перед которым Калмыки благоговеют и которое называют они цаган ясан, «белыми костями». Все остальное, кроме духовенства, заключается под общим именем хара, «черные», — выражение, известное у всех Монгольских племен, и от которого произошли у нас слова — «черный народ» и «харя». Власть [20] ноионов, или владельцев, в отношении к простому народу, даже после подданства России, была до того неограниченна, что они могли располагать не только собственностью, но и жизнию людей, принадлежащих к их улусам. Права зайсангов состоят в том, что они пользуются от своих аймаков поочередною прислугою и денежными доходами. Они обязаны смотреть за соблюдением порядка по аймакам и в точности исполнять приказания владельцев, которые в случае неудовольствия в праве наказывать их телесно, несмотря на «белые кости».

«Закон ламайский предписывает духовным лицам правила, весьма близкие к монашеским. Все они должны быть безбрачны, жить при хурулах (монастырях) и иметь общий стол; без дозволения ламы или другого старшего, никуда, даже для треб, не отлучаться; соблюдать во всем благочестие, и в особенности, под опасением штрафа, воздерживаться от употребления горячих напитков. Но, к сожалению, некоторые из этих правил вовсе позабыты, а другие исполняются весьма слабо. Ныне при хурулах остается только самое ничтожное число духовных, и то по настоянию улусных приставов; прочие все рассеяны по кочевьям, так, что почти в каждой кибитке встречаются гелюнги (жрецы) или манжи (послушники), подающие собою пример праздности и разврата. Бедные Калмыки и Калмычки, по жалкому своему невежеству и суеверию, благоговея перед этими тунеядцами, слепо исполняют все их желания и дорожат их присутствием, как средством удалять от себя эрликов (чертей). Но, не довольствуясь обманами, доставляющими покойную и веселую жизнь, гелюнги и их сотоварищи позволяют себе гораздо более: по Калмыцкому управлению нет ни одного уголовного дела, где бы не были они замешаны в грабежах, отгонах скота, и прочая. Если ко всем этим преимуществам духовного звания присоединить совершенную независимость его членов от личных повинностей, то неудивительно, что из ста тысяч человек Калмыцкого народа, тридцать тысяч щеголяют в красных кафтанах и желтых шапках». [21]

Мы введем читателей в Калмыцкую кибитку. В этого рода описаниях автор превосходен.

«Внутренность кибиток вообще столько же единообразна, как и наружность. Посреди каждой из них стоит, поддерживаемый таганом, чугунный котел, — единственная кухонная посуда, в которой приготовляется чай и прочая пища; прямо у противоположной дверям стены находится кровать, от земли вышиною на четверть аршина, покрытая кошмами; в левой стороне, на устроенном в виде столика возвышении, помещаются бурханы, или одни молитвы, писанные по-Тангутски; направо расположены различные домашние вещи, как то, деревянные чайные чашки, конические кружки, называемые домбами, кожаные бартоги для вина, архоты, употребляемые вместо кадочек, мешки для собирания аргасуна (сухой помет скота, употребляемый вместо дров), и мешки, привязанные на длинных палках, которыми достают из колодцев воду. К стенам привешаны в разных местах бараньи или лошадиные головы, ноги и другие части мяса, сырые кожи, ружья, и прочая. Зимою, вместе с людьми, помещаются в кибитках молодые и больные овцы, телята, жеребята, и довершают семейственные картины, в которых середину сцены занимают маленькие дети, сидящие на цыпочках около огня, нагие или прикрытые только чем-нибудь сзади, и вооруженные мослами и трубками. Но сколь ни мало в этих картинах приятного и занимательного, я никогда не забуду того удовольствия, какое приносили они мне во время проезда чрез пустые, поглощенные снегами степи, и частию вовсе необитаемые, где по целым суткам и более не имея пристанища, страдая от нестерпимого холода и не видя ни каких дорог, даже один след человеческий надлежало считать большою находкою. Иногда ночью, завидя неожиданно приветный огонек, я с моими спутниками спешил к нему, с такою радостью, какая конечно, не всякому известна и понятна. Тут, полузамерзшими выходя из экипажей и забывая о сне, мы проводили время покоя в дымной кибитке близ тлеющего аргасуна, и хотя согревались более воображением, нежели существенною теплотою, однако были довольны. Между [22] тем, для утоления нашего голода, в растаянной снеговой воде варился перед нами на скорую руку Калмыцкий чай. Надобно знать вкус этого чая, и видеть, как он кипятится в котле, в котором может быть за полчаса прежде приготовлялось какое-нибудь нечистое кушанье, и который хозяева Калмыки при нас из опрятности вытирали отрывком старой запачканой кошмы; надобно быть свидетелем, как кладется в чай молоко, хранящееся в кожаном сосуде, на который нельзя взглянуть без ощущения дурноты, и откуда невозбранно пьют собаки, — и тогда только можно представить себе, как велика была крайность, заставлявшая употреблять сей Калмыцкий нектар...»

Зачем же автор в этот нектар кладет еще сей? Мы думали, что это кусок аргасуна!

«В короткое время, испытав в улусах все невыгоды зимней кочевой жизни, прокоптевши дымом до последней нитки и выкуривши глаза, я терпел много между прочим и от неудобства заниматься письмоводством, которое, по несчастию, было обширно. Сначала я не постигал даже, как можно писать при жестоком морозе в 25° и более, когда нельзя ни на минуту обнажить рук, когда чернила мгновенно замерзают. Где взять столы и стулья, или по крайней мере чем заменить их? Но нужда научает всему. Чернильницу обыкновенно приказывал я ставить близ пылающего аргусуна в чашку с горячею водою, и, разогревая чернила, писал лежа возле огня на ковре. Впрочем и тут, омоченным раз в чернильнице пером, не отогрев его и руки на огне, едва можно было успеть написать одну букву: чернила и на пере и в словах на бумаге, мгновенно замерзали. Таким образом все написанное составляло в прямом смысле мерзлую прозу. Оканчивая дневные занятия, поздно вечером искал я успокоения на холодном, осребренном морозною пеленою ложе, тщательно завернутый в несколько шуб и одеял; и если в продолжение ночи удавалось хотя не много согреться и воспользоваться благодетельным сном, по утру разлука с постелью была всего тягостнее. Почтенный Т***, [23] заслуженный офицер, по обязанности разделявший со мною поездку, неоднократно повторял мне, что ни во всю кампанию 1812 года, ни в последнюю Турецкую войну, за Балканами, он не находил положения своего так неприятным, как в улусах. В самом деле, здесь одни уже болезни, и особенно простуда, по неимению ни малейшей надежды на помощь или возможность выздоровления, подвергают человека всегдашней и самой близкой опасности».

Несмотря на это, Калмыки — народ чрезвычайно здоровый и сильный. Мы постигаем, каково заниматься в холодной юрте канцелярским слогом, для разогрения которого в городе, в зале с двойными рамами и обшитыми дверьми, нужно всей теплоты казенных дров: но почему автор не сжег всех своих сих, оных и упомянутых! Ему было бы гораздо теплее, да и проза его не была б такая мерзлая.

Не должно однако думать, чтобы все кибитки походили на описанную.

«Владельцы имеют по нескольку кибиток, — для себя, для своих семейств, и для прислуги. В кибитке владельческой все отличается опрятностью, даже роскошью. Внутренность обтянута шелковою материею, скрывающею решетки, палки и кошмы; постель на обыкновенном месте, против двери, покрыта одеялами и украшена богатым пологом в виде балдахина; по сторонам возвышаются сундуки, поставленные один на другой и покрытые коврами; среди сундуков, на левой стороне от входа, в особых резных и раскрашенных кумирнях красуются бурханы; земля устлана кошмами и коврами; но всередине все-таки курится огонек, зимою для тепла, а летом для раскуривания трубок. Богатые седла и ружья принадлежат к числу необходимых украшений. Этому домашнему быту владельцев подражают и некоторые зайсанги; но большую часть их нельзя различить от простолюдинов.

«Кому не случалось быть в Калмыцких улусах, тот под словом «улус» может представлять себе соединенное жительство всех Калмыков которого-нибудь [24] владения, в роде одного селения или аула. Но должно знать, что каждый улус раздробляется в кочевье на множество частей, которые называются хотонами и заключают в себе от трех до двенадцати кибиток. Хотоны одного улуса иногда бывают рассеянные на пространстве до трех сот верст и более. Главное место улуса — владельческая ставка: оно называется оргою; при ней обыкновенно находится хурул и базар, и тут же пребывают частный пристав и улусные судьи. В улусах казенных, где нет владельцев, подвижные резиденции называются уже не орга, а куря, то есть, ставка главного хурула.

«Кибитки владельческие располагаются в некотором отдалении от прочих и, кроме лучшей наружности, отличаются тем, что при дверях каждой водружается пика, на длинном черенке, острием вверх. Ночью покой владельца и его семейства охраняют караульные. В хуруле, бурхани-орге, т. е. кибитка вмещающая в себя бурханов, находясь также отдельно от других, осенена одним или двумя флагами, развевающимися на высоких шестах с различными изображениями, и ограждена круглою цепью других кибиток, в которых живут лама, гелюнги и прочее духовенство. Далее особая группа кибиток представляет базар. Кибитки с товарами, для безопасности от похищений, становятся плотно одна подле другой, и соединяются в отдельный круг, имея двери обращенные во внутренность площадки, куда ведет небольшой переулок, оставляемый в одном месте. Здесь занимаются мелочною, но весьма прибыточною, торговлею Армяне и Татары, у которых, кроме разных товаров, вина и витушек, по сношениям их с ближайшими городами и по всегдашнему сбору к ним приезжающих из разных мест Калмыков, можно получать сведения обо всех степных и нестепных новостях: потому кочующий базар имеет в улусе большое значение».

Мы приведем, еще картину перекочевки, — вид улуса, вдруг снимающегося с своего места и переходящего на другие, часто отдаленные пастбища. Это не пышная поэтическая картина перекочевки [25] Бедуинов у Лебида, под ярким небом Аравии, среди блестящих явлений благородной природы и фантасмагории сураба, но и она не чужда живописных эффектов.

«В продолжение весны, лета и осени, начиная с первых чисел февраля до половины ноября, народ Калмыцкий не держится более недели на одних местах, останавливаясь при худуках (колодцах), которыми испещрены степи. Когда травы в окрестностях худука истребляются, владелец, в разговорах с своими приближенными, дает заметить, что скоро надобно будет откочевать на другое место. Весть об этом разносится по всем кибиткам главной ставки, и каждый Калмык, выходя поутру из своего жилища, прежде нежели выгонит на паству скот, всегда проводящий ночи около хозяйской кибитки, смотрит, нет ли сигнала к походу. Между этих ожиданий, в одно какое-нибудь утро, является среди орги воткнутая в землю владельческая пика, — и мигом все приводит в движение. Калмыки и Калмычки ловят верблюдов, разбирают кибитки, укладывают домашний скарб, и не далее как через час огромный караван трогается с места, почти не оставляя признаков обитания.

«За исключением нескольких арб (двухколесных телег), заложенных волами, весь караван состоит из верблюдов, навьюченных разобранными кибитками, сундуками, котлами и другими принадлежностями. Процессия открывается всадником, который везет владельческую пику; за ним следует семейство владельца, окруженное зайсангами и служителями; далее, — в сопровождении ламы и прочего духовенства везутся на белых верблюдах уложенные в ящиках бурханы. Ламы и владельческие дети, для спокойствия, ездят иногда в особенных экипажах, денг-тергин, состоящих из арбы, к оглоблям которой, между заложенным волом и колесами, привешивается на четырех ремнях нечто похожее на колыбель, закрытую со всех сторон войлоками. Дети прочих Калмыков качаются на верблюдах в мешках и коробах, привязанных в числе вьюков и обложенных [26] внутри кошмами или овчинами, из коих видны одни головы. Старики и старухи помещаются также среди вьюков, на самом верху; а молодые люди, мужчины, женщины и девушки, в нарядных платьях, верхами на лучших лошадях, спорят между собою в быстроте бега коней и собственной ловкости, тут-то бог любви расставляет свои сети и обильно ловит кочующие сердца! По сторонам, на всем пространстве, какое взор обнять может, тянутся стада и разъезжают кавалькады охотников с собаками, ястребами и балабанами.

«Таким образом движение главной ставки дает общее направление и всем хотонам, всему улусу. Весною Калмыки проходят в один день от пятнадцати до двадцати верст; летом, в жары, от десяти до пятнадцати, а осенью от двадцати пяти до сорока, останавливаясь после каждого перехода, как сказано выше, только на короткое время. К осени же все улусы занимают для зимовки постоянно одни места».

Говоря о природных и приобретаемых качествах Калмыков, автор очень удивляется быстроте их зрения: они безошибочно объяснят вам все подробности мелькающего в глубокой дали призрака, тогда как обыкновенный глаз едва только его замечает; но это свойство обще им со всеми кочующими племенами, у которых чувство зрения бывает развито почти в такой степени, как обоняние у некоторых животных. Мы уже упомянули, что Калмыки отличаются примечательною телесною силою: Г. Нефедьев присовокупляет:

«В доказательство необыкновенной силы Калмыков можно привести то, что они, нанимаясь в Астраханской губернии для разъездов по Волжским протокам, нередко в продолжение целых дней, без отдохновения и пищи, работают веслами, не чувствуют изнурения, и преодолевают порывы ветров или быстроту течений, будучи притом палимы солнцем и терзаемы бесчисленным множеством комаров. Труды эти возбуждают общее удивление, [27] и многие здесь, чтобы выразить твердость Калмыков, называют их — водяными лошадями.

«Но видя Калмыка идущего пешком, можно подумать, что он только еще учится ходить, — так неловка его походка, затрудняемая кривизною ног и неудобными сапогами. За то верхом на лошади, он гораздо тверже, нежели на ногах, и даже тот из них, кто пьяный не сделает шагу не упавши, никогда не свалится с лошади, если его посадить на нее. Женщины их в наездничестве столь же искусны, как и мужчины.

«Далее, замечательна в Калмыках неимоверная привязанность к своим степям. Удаление от них навсегда, ужаснее для них самой смерти. Мне известны случаи, где два Калмыка, обличенные в воровстве и взятые под арест, желая избавиться от ссылки в Сибирь, решились умертвить себя и самым ужасным образом: каждый распорол себе брюхо и умер таким образом в неизъяснимых муках; орудиями смерти служили одному нож, другому — гвоздь! Видя зимою престарелых людей, страдающих от холода, я представлял им счастливое состояние Русских стариков, которые во время бурь и непогод укрываются в теплых избах и спокойно поваливаются на печках или полатях. Меня слушали с приметным удовольствием, даже с завистию; соглашались в выгодах оседлой жизни; но на вопрос — почему сами они не хотят ими пользоваться и из доброй воли терпят крайности, отвечали, что так жили их предки, и они следуют их примеру.

«Не говоря уже о простолюдинах, которым в настоящем их быту еще простительно оставаться во мраке, — самые владельцы, поставленные судьбою быть примером для подвластных, не хотят ни мало постигать пользы просвещения, и все свои познания ограничивают Калмыцкою грамотою, уступая впрочем простому народу честь и выгоды говорить по-Русски; весьма многие из простых Калмыков довольно хорошо объясняются на нашем языке, тогда как властители их не понимают его. Из владельцев члены одной только фамилии Тюменей знают Русский язык и грамоту. Что касается до зайсангов, то они большею [28] частию совершению безграмотны. Просвещеннейший класс составляет духовенство. Каждый гелюнг, умея хотя несколько читать и писать, пользуется величайшим уважением, как человек ученый, исполненный премудрости, а по сану и вдохновенный. Посредством этих преимуществ, содержа народ в суеверии, владычествуя над его умами и совестию, сочиняя для всех различные бумаги, занимая должности советников и секретарей при владельцах и зайсангах, и таким образом имея на все без изъятия неограниченное влияние, — духовенство всеми своими благами обязано слепому неведению прочих состояний: поэтому не трудно отгадать тайну, которая так сильно препятствует развитию в Калмыцком народе общественного образования».

Впрочем Калмыки — от природы очень смышлены и остроумны. Прискорбно узнать, что лишенные своей народной образованности, из нашей они переняли только — карты и ябеду!

Подробности о нравах и обычаях, как мы уже сказали, очень любопытны, и вообще наблюдение автора было направлено на те точки, которые должно определить верно в описываемом народе. Место не позволяет нам показывать в примерах достоинство этой части его труда: мы выпишем здесь только обращики имен, мужеских и женских, надеясь сделать этим удовольствие и тем, кто намеревается писать Калмыцкий роман или Монгольскую драму и ищет подлинных названий для своих героев. Вот несколько мужских имен: Идиль, Волга; Ноха, Собака; Чоно, Волк; Нохони-кюбень, Собачий сын; Нохони-басын, Собачий помет; Ишиге, Козленок; Мого, Змей; Мекле, Лягушка; Ухур, Ложка; Сюке, Топор; Эмгень, Баба; Мукекень, Дрянная девка; Залу, Молодец, и прочая. Героинь можно назвать — одну лисою, другую кукушкою, третью куницею, а если они должны быть очень милы и интересны, то всего лучше вывести на сцену прекрасную [29] Эрдени, Драгоценность, или Менкё-джиргал, Вечную радость, или Амгулун, Тишину, и так далее. На последней, если имя не лжет, можно и самому жениться.

Хотя мы отнюдь не похвалили части сочинения, относящиеся к вере, справедливость однако повелевает не включать и в ней всего в общее охуждение. Известия о праздниках Калмыков, некоторые их легенды, некоторые набожные обыкновения, примеченные простым наблюдением, не требующим дальних исследований, удовлетворяют любопытству читателя и не вводят его в заблуждение. Многим, занимающимся Механикою, может быть не известно, не известно, что у Калмыков существует машина — для моления. Впрочем это — не их изобретение: она употребляется всеми народами, исповедующими буддизм, и одолжена своим началом вероятно какому-нибудь Тибетскому Ваттсу. Г. Нефедьев очень хорошо ее описывает:

«Гелюнги молятся посредством особой машинки, кюрде, которая, имея сходство с утвержденным на шпиле барабаном, приводится шнуром в движение. Наружность этого вертящегося барабана бывает украшена разными Тибетскими молитвами, писанными краскою, и наполняющими также его внутренность. Калмыки считают, что вертение такой машинки заменяет чтение молитв, и когда один гелюнг действует шнуром, другие вместе с ним повторяют едва слышным голосом слова — Ом ма ни пад ме хум. Подобные машинки приобретаются за большую цену от духовенства и светскими людьми, как редкий способ — молиться не молясь, потому что независимо от шнура, к некоторым кюрде приделываются еще маленькие крылья, и кому лень или некогда дергать за шнур, тот может выставить кюрде на воздух и предоставить ветру приводить молитвы в пользу его в движение».

То, что Г. Нефедьев называет «разными [30] Тибетскими молитвами», заключается в одной священной формуле Ом-ма-ни-патме-хум, повторенной несколько сот, иногда несколько тысяч раз на бумаг, которою выклеен барабан снаружи и внутри (Ом-ма-ни-патме-хум значить — Да будет восхвален цвет патма! — См. об этом цвете Б. д. Ч. № 4 в отделении Смеси.). Набожность поклонников Будды или Шигкямуни состоит в том, чтобы повторить эту таинственную формулу как можно более раз в данное время: отсюда идея колеса, вертящегося с надписью, которой Буддисты приписывают такую силу у божества. Наши Сибирские Буряты вздумали недавно попасть в большую милость у Шигкямуния, чем все прочие народы, следующие его закону, и хотели сделать колоссальное кюрде, которое бы в один поворот повторяло десять миллионов раз Ом-ма-ни-патме-хум. Затея обводилась им дорого, и не удавалась. Барон Шиллинг-фон-Канштадт, любитель восточных редкостей и который сам занимается с успехом Средне-Азийскими языками, в бытность свою в Кяхте вызвался сделать машину, повторяющую эти слова сто миллионов раз в один поворот, и восхищенные Буряты поднесли ему в дар за услугу великолепный экземпляр Ганджура, священной книги, доселе тщательно скрываемой ими от иноверцев. Важнейшая часть машины была сделана здесь, в Петербурге: таинственные слова отпечатаны почти микроскопическими буквами на небольшом числе листов, могущем уместиться на барабан средней величины, и еще отпечатаны красными чернилами, которые имеют вдесятеро более силы против черных чернил, и нынче Буряты взяли решительный перевес в буддаическом небе.

Возвращаясь к Г. Нефедьеву, мы советуем всем читать его книгу.

Текст воспроизведен по изданию: Историческое обозрение ойратов, или калмыков, с XV столетия до настоящего времени // Библиотека для чтения, Том 11. 1835

© текст - ??. 1835
© сетевая версия - Thietmar. 2020
© OCR - Иванов А. 2020
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Библиотека для чтения. 1835