Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

БАРОН СИГИЗМУНД ГЕРБЕРШТЕЙН

ЗАПИСКИ О МОСКОВИТСКИХ ДЕЛАХ

ДОРОГИ В МОСКВУ.

В M.D.XV году 1081 прибыли в Вену к Цесарю Максимилиану Владислав и сын его Людовик, короли Венгерский и Богемский, и Сигизмунд, Король Польский. Здесь заключены были брачные договоры и союзы их сыновей и внуков, и подтверждена была взаимная дружба. Между прочим Цесарь обещал, что он отправит своих Послов к Князю Московскому Василию для заключения мира между ним и королем Польским. Для этого посольства Цесарь предназначил Христофора, епископа Лайбахского 1082, и Петра Мракси 1083. Но Епископ откладывал исполнение этого поручения, а меж тем секретарь короля Сигизмунда, Иоанн Дантиск, впоследствии епископ Вармский 1084, не вынося замедления, усердно настаивал на возможно скором выезде посольства, поэтому исполнение этой обязанности возложено было на меня, не так давно вернувшегося из Дании. Итак, тотчас по получении распоряжений от Цесаря в Эльзасском городе Гагенау, я отправился в путь.

Сперва я переправился через Рейн и, проехав через владения Маркграфов Баденских и города Раштат, Этлинген и Пфортцах, прибыл в, герцогство Виртембергское, в Конштат, затем в имперский город Эслинген, расположенный на Неккаре, который называется также Никром, а оттуда в Гопинген и Гейслинген.

Затем, переправившись через Дунай в Ульме, я через Гунспург и город Пургау, от которого получило название Маркграфство Бургавское, достиг Аугсбурга на реке Лехе. [220] Здесь ожидал меня — московский гонец, Григорий Загревский, и секретарь Елизаветы, вдовы Иоанна Сфорцы, герцога Миланского и Барийского, Хрисостом Колумн; они сопровождали меня в путешествии 1085.

Покинув Аугсбург в начале М.D.ХVІ года,мы проехали за Лехом через большие и малые города Баварии: Фридберг, Индерсторф, Фрейзинген, то есть Фризингенское епископство на реке Амборе, Ландсгют на р. Изере, Генгкхофн, Пфаркирхен, и Шардинг на Инне. Переправившись через Инн и придерживаясь берегов Дуная, мы добрались до Австрии выше Оназа. Въехав в столицу этой области, город Линц, расположенный на берегу Дуная, и переправившись по устроенному там через Дунай мосту, мы, через города Гальнейкирхен, Прегартн, Пирпах, Кунигсвизн, Арбаспах и Рапольштайн, прибыли в эрцгерцогство Австрию, и именно в города: Светлую долину (Claram vallem), именуемый обычно Тцвельт, Растнфельд, Горн и Ретц.

Затем прямой дорогой по Моравии, за рекою Тейей, которая в большей своей части отделяет Австрию от Моравии, мы достигли города Знаима; здесь я узнал, что товарищ мой, Петр Мракси, скончался. И таким образом я один принял на себя эту должность, как то угодно было Цесарю.

Из Знаима я отправился в Вольферниц, Брунн, затем в местопребывание Епископа Ольмюц, лежащий на реке Мораве; эти три города: Знаим, Брунн и Ольмюц — первые в Маркграфстве. Оттуда Липник,

Граница, по-нем.: Вейссенкирхн;

Итцин, по-нем.: Тишейн;

Острава, по-нем.: город Остра; здесь переправились мы через реку Остравицу, омывающую город и отделяющую Силезию от Моравии.

Затем в Силезии город герцогов Тишинских Фрейштат, расположенный на р. Эльзе.

Струмен, по-нем.: Швартцвассер.

Птцин, по-нем.: княжество Плес; если подвинуться на расстояние двух миль от него, то встречаем мост через Вислу, составляющей границу Богемских владений.

От моста через Вислу начинаются владения Польские, и до княжества Ошвентцин 1086, по-немецки — Аушвитц, где река Сола впадает в Вислу, считается одна миля пути. [221]

За Ошвентцином мы переезжаем по мосту через Вислу и, сделав 8 миль, прибываем в столицу Польского королевства — Краков 1087; здесь мы поставили наши повозки на полозья 1088. На дальнейшем пути от Кракова:

Простовица 1089, 4 мили;

Вислица 1090, 6 миль;

Шидлов 1091, 5 миль;

Оппатов 1092, 6 миль;

Завихост 1093, четыре мили; здесь мы снова переправились через реку Вислу и оставили ее слева;

Уржендов 1094, пять миль;

Люблин, семь миль. Это — Палатинат. В этом месте в известное и положенное время года устраивается знаменитая ярмарка, на которую стекаются люди с разных стран света: Московиты, Литовцы, Татары, Ливонцы, Пруссы, Русины, Немцы, Венгры, Армяне, Валахи и Евреи.

Котцко 1095, 8 миль. Не доезжая этого места, течет в северном направлении река Вепрж (Vuiepers).

Мендзиржиц 1096 (Meseriz), восемь миль. Отъехав немного дальше, встречаем границу Польши.

Литовский город Мельник 1097, на реке Буге, шесть миль.

Бельск 1098, восемь миль.

Нарев 1099, четыре мили. Здесь река того же наименования вытекает, подобно Бугу, из некоего озера и болот и устремляется к Северу.

Из Нарева надо ехать восемь миль лесом, за которым стоит город Гринки 1100, в котором ожидали меня королевские люди. Они же доставляли мне продовольствие (их называют Приставами) и провожали вплоть до Вильны. Затем в

Гродно, шесть миль. Тамошнее княжество довольно плодоносно, сообразно с природой той страны. Крепость с городом находится на реке Немане, называемом по-нем. Мемелем и орошающем Пруссию, которая находилась некогда под управлением верховного магистра Тевтонского ордена. А ныне владеет ею, в качестве наследственного герцогства, Маркграф Бранденбургский, Альберт 1101. Я считаю эту реку за Кронон по сходству с названием города. Тут Иоанн Заверзинский захвачен был Михаилом Глинским в том доме или (как они говорят) дворе, в котором я останавливался. [222] Здесь я оставил Московского гонца, которому король запретил въезжать в Вильну 1102. По выезде отсюда,

Прелай 1103, две мили;

Волконик 1104, пять миль;

Рудники 1105, четыре мили;

Вильна, также четыре мили.

Перед Вильной же ожидали именитые люди, которые, от имени короля, с почетом приняли 1106 меня и посадили в сани, или обширную повозку, устланную подушками и коврами, расшитыми золотом и шелком; при этом с того и другого бока были у меня королевские слуги и услуживали мне, как будто бы ехал сам король 1107. Таким образом проводили меня до самой гостиницы. Вскоре явился туда Петр Томицкий, тогдашний епископ Перемышльский, вице-канцлер Польского королевства, по всеобщему признанию, муж, отличающийся выдающеюся доблестью и чистотою жизни, и равным образом от имени короля весьма любезно приветствовал и принял меня. Немного спустя затем, он, в сопровождении большой толпы придворных, проводил меня к королю, который принял меня с величайшим почетом в присутствии многих знатных мужей и вельмож великого княжества Литовского 1108.

Затем в это время в Вильне, между прочим, состоялся, при содействии Цесаря, представителем которого был я, брачный договор и союз между самим королем и Боной, дочерью Иоанна Галеация Сфорцы, герцога Миланского 1109.

Там находились в тяжком заключении три Московитских вождя, которым, в М. D. XIII. году, вверено было под Оршей главное начальство и даже все Московитское войско; первым между ними был Иоанн Челяднин. Я приветствовал их с позволения короля и старался утешить, насколько у меня хватало сил 1110.

Вильна, столица великого княжества Литовского, расположена в том месте, где соединяются реки Велия и Вильна и впадают в Неман, или Кронон. Оставив в этом городе Хрисостома Колумна 1111, я и сам не долго там пробыл.

Я выехал из Вильны ХІІІІ Марта, причем избрал не большую и обычную дорогу, одна из которых ведет в Москву через Смоленск, а другая через Ливонию, но поехал по средине между этими дорогами и через четыре мили прибыл прямо в Неменчин 1112, а оттуда, через восемь миль и переправившись через реку Шамену, в Свинтраву 1113. [223]

На следующий день я через шесть миль приехал в Дислу 1114, где есть озеро того же названия, и через четыре мили в Дрисвет 1115, где вернулся ко мне Московский гонец, которого я оставил в Гродно.

В четырех милях далее находится Браслав 1116, при озере Навер 1117, простирающемся в длину на одну милю.

Проехав еще пять миль, мы достигли Дедины 1118 и реки Двины, которую Ливонцы (она протекает через их владения) называют Дуною (некоторые утверждают, что это — Турант 1119).

Затем мы поспешно направились в Дриссу 1120, семь миль, и под городом Бетою 1121 снова достигли реки Двины. По ней, скованной льдом, мы ехали 16 миль вверх на повозках, по обычаю того народа, и нам встретились две наезженные дороги. Недоумевая, которую из них избрать, я тотчас послал служителя 1122 за разведками в дом крестьянина, расположенный на берегу. Но так как около полудня лед стал сильно таять, то гонец возле берега провалился в растаявшем и сломавшемся льду, и с трудом только был вытащен. Случилось также, что в одном месте реки лед с обеих сторон совершенно растаял и исчез, и оставалась только та часть его, которая затвердела от непрерывной езды, причем протяжение ее было никак не больше того, сколько захватывали полозья наших повозок; поэтому мы свершили не без сильного страха и опасности свой переезд как бы по некоему мосту. Боязнь наша усиливалась от всеобщей молвы, именно говорили, что незадолго перед этим несколько сот Московитских разбойников все до одного потонули во время перехода через эту самую реку, скованную льдом.

От Дриссы, проехав шесть миль, мы попали в Допороски 1123, а оттуда в княжество Полоцкое, называемое у них Воеводством и лежащее на реке Двине, которую иные называют Рубоном; здесь нам оказан был почетный прием среди огромного количества высыпавших нам на встречу людей; мы получили великолепное и обильное угощение, и, наконец, нас проводили до ближайшей остановки.

Между Вильной и Полоцком находится очень много озер, частые болота и неизмеримо длинные леса, так что они простираются на пятьдесят Нем. миль.

Двинувшись в дальнейший путь, отнюдь небезопасный на границах королевства вследствие частых набегов с той и [224] другой стороны, мы останавливались или в пустых гостиницах, или не встречали их вовсе 1124. Через большие болота и леса, мы прибыли, наконец, к пастушеским хижинам Гарбеле 1125 и Миленки 1126; на этом пути меня покинул Литовский проводник. К неудобству гостиниц присоединялась весьма большая трудность дороги; именно, нам приходилось ехать по таявшему льду и снегу между озерами и болотами, пока мы не прибыли в город Нишу 1127, расположенный у одного одноименного с ним озера, а, через четыре мили оттуда, в Квадассен 1128. В этом месте мы с великим страхом и опасностью переправились через какое то озеро, вода которого стояла поверх льда 1129, и добрались до шалаша какого то поселянина; старанием сопутника моего, Георгия, сюда доставлено было продовольствие из владения Московского государя. Я не мог наблюсти и различить в этом месте границ владений того и другого Государя.

Без всякого противоречия, в Московских владениях находится Корсула 1130. Переправившись здесь через две реки: Великую реку и Дстерницу и сделав еще две мили, мы прибыли к городу Опочке с 1131 крепостью, расположенному 1132 на реке Великой. В этом месте находится плавучий мост, по которому лошади переправляются по большей части по колено в воде. Эту крепость осаждал Польский король, в то время как я в Москве вел переговоры о мире. Хотя в тех местностях, вследствие частых болот, лесов и бесчисленных рек, нельзя, по-видимому, с удобством вести войско ни в какую сторону, тем не менее они все же направляются, куда им только угодно, по прямой дороге. Именно они отправляют вперед множество поселян, которые обязаны удалить всякие препятствия: вырубить деревья и настлать мосты через болота и реки 1133.

Затем в восьми милях находится город Вороничи 1134 (Vuoronecz), расположенный на реке Сорете (Ssoret), которая, приняв в себя реку Воронец, недалеко от города, ниже его, впадает в реку Великую.

Фибург 1135, пять миль.

Володимерец 1136, город с укреплением, почти 1137 3 мили.

Брод 1138, жилище некоего поселянина, также 3 мили, а оттуда, проехав 5 миль и настлав мост через реку Усу, которая вливается в Шелонь, мы прибыли в [225] город Порхов, с крепостью, расположенный на реке Шелони, а через пять миль в некое селение Опоку 1139, под которым река Видоха 1140 впадает в Сухону 1141. Оттуда, переправившись через семь рек, в селение Рейш 1142, находящееся также в расстоянии пяти миль; затем в селение Дверенбутиг 1143, пять миль. В полмили ниже Дверенбутига, Пшега 1144, приняв в себя реку Струпин 1145, вливается в Шелонь; в нее впадают еще четыре реки, через которые мы переправились в тот день.

В 5 милях отсюда находится жилище крестьянина, Сотоки 1146; проехав 4 мили за Сотоки, мы наконец достигли, четвертого Апреля, великого Новгорода. Итак от Полоцка до Новгорода мы переезжали столько болот и рек, что имена и число их не могут даже привести тамошние жители; тем менее может упомнить и описать их кто-либо другой.

В Новгороде я вздохнул несколько свободнее и отдыхал там семь дней; сам наместник в Вербное воскресенье пригласил меня к обеду и также дал мне любезный совет, чтобы оставить там служителей и лошадей и ехать в Москву на расставленных или (как они обычно выражаются) на почтовых лошадях. Послушавшись его совета 1147, я по выезде попал сперва в Беодниц 1148, четыре мили, а затем весь тот день ехал по дороге вдоль реки Меты, которая судоходна и берет начало из озера Замстинского. В этот день, когда мы быстро неслись по лугу, на котором снег уже начал таять, у моего молодого слуги, родом Литовца, упала лошадка, так что со слугою совершенно опрокинулась через голову, но, свернувшись наподобие колеса и упершись на задние ноги 1149, она встала снова, причем как не коснулась земли боком, так и не помяла слугу, свалившегося под нее и распростертого под нею.

Затем по прямой дороге мы проехали шесть миль до Зайцова 1150 (Seitskovu), за рекою Нишею.

Крестцы 1151 (Harosczi), семь миль, за рекою Холовой 1152.

Ореат Рехелвицы 1153 [Яжелбицы], при реке Паламите 1154, 7 миль. В этот день мы переправились через 8 рек и одно озеро, правда замерзшее, но наполненное водою поверх льда.

Наконец, в пятницу пред праздником Пасхи мы прибыли 1155 в почтовый дом и переправились через три озера: первое Валдай 1156, которое простиралось в ширину на одну милю, а в длину на две, второе Лютинец 1157 (Lutinitsch), не очень большое, [226] третье Едровское (Ihedra), к которому прилегает селение того же имени в восьми милях от Ореат. Подлинно, наш путь в тот день по этим озерам, еще замерзшим, но переполненным обильней водою от таявшего снега, был очень труден и опасен, хотя мы следовали по наезженной дороге и не дерзали свернуть с большой дороги как вследствие глубокого снега, так и потому, что не было видно никакого следа какой-либо тропинки, Итак, свершив столь трудный и опасный путь, мы прибыли, проехав семь миль, в

Хотилово 1158 (Choitilovua), ниже которого переправились через две реки — Шлину (Schlingvua) и Цну (Snai) в том месте, где они сливаются и впадают в реку Мету, и достигли Волочка; там в день Пасхи мы отдохнули. Затем, сделав семь миль и переправившись через реку Тверцу, мы прибыли в местечко Выдропуск 1159 (Vuedrapusta), расположенное на берегу, и, спустившись оттуда вниз по реке на 7 миль, достигли города Торжка (Dvuerschack), в 2 милях ниже которого 1160 переправились на рыбачьей лодке через реку Шаногу (Schegima) и приехали в местечко Осугу (Ossoga), где отдыхали один день. На следующий день, проплыв семь миль по реке Тверце, пристали к Медному 1161 (Medina). Отобедав здесь, мы опять сели на наше суденышко и через 7 миль достигли славнейшей реки Волги, а также княжества Тверь. Здесь мы взяли судно побольше и поплыли по Волге; через не очень большой промежуток времени мы прибыли к такому месту реки, где она замерзла и была наполнена кусками льда; с величайшим затруднением и обливаясь потом, пристали мы в одном месте. И так как лед смерзся высокой кучею, то нам едва только удалось взобраться на берег; оттуда сухим путем дошли мы до дома одного поселянина и, найдя там небольших лошадей, сели на них. Таким образом мы прибыли к монастырю святого Илии. Переменив здесь лошадей, мы достигли местечка Городни 1162 (Gerodin), расположенного на Волге, в трех милях от монастыря. Оттуда по прямой дороге прибыли в

Шошу 1163 (Schossa), 3 мили,

Шорново 1164 (Dschorno), почтовый дом, 3 мили,

город Клин, расположенный на реке Януге 1165, 6 миль, [227]

Пешки 1166 (Piessack), почтовый дом, 3 мили,

Черную 1167 (Schorna), расположенную на реке того же имени, 6 миль, и, наконец, восемнадцатого Апреля в

Москву, 3 мили. Как меня здесь приветствовали и принимали, я изложил с достаточной подробностью в настоящей книге, когда говорил о приеме Послов и обхождении с ними 1168.

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Я сказал в начале, что послан был Блаженной памяти Императором Максимилианом в Москву для примирения государей Польского и Московского, но вернулся оттуда без успеха. Ибо, пока я хлопотал в Москве, в присутствии также и Польских Послов, о мире и соглашении, король меж тем с боевым войском осаждал крепость Опочку, однако безуспешно. Поэтому [228] Государь наотрез отказался заключить перемирие с королем. Но, хотя переговоры были прерваны, он все же с почетом 1169 отпустил меня. Итак, покинув Москву, я по прямой дороге прибыл в

Можайск, 18 миль,

Вязьму, 26 миль,

Дорогобуж, 18 миль, потом в

Смоленск, 18 миль. Затем мы отдыхали там две ночи под открытым небом среди глубоких снегов, причем мои провожатые обильно и с почетом угощали меня. Накидав длинные и довольно высокие кучи сена, положив на них древесную кору и постлав скатерти, мы сидели за столом с поджатыми ногами, наподобие Турок или Татар, вкушали таким образом пищу и затягивали ужин несколько более обильным возлиянием. На другую ночь мы подъехали к какой-то реке, тогда еще отнюдь незамерзшей; но после полуночи от сильной стужи она до того скована была льдом, что по нему перевели даже более десяти нагруженных повозок. Лошади же, согнанные вместе, переходили в другом месте, где лед был сломан, и где река текла быстрее и с большею силою. Оставив в том месте, в двенадцати милях от Смоленска, своих провожатых, я отправился в Литву и в восьми милях от границы прибыл к

Дубровне, где имел с собою надлежащий запас всего необходимого, а гостиница была Литовская 1170. Отсюда к

Орше, четыре мили. До этого места с Вязьмы Борисфен был у нас справа, и мы вынуждены были не на дальнем расстоянии переправляться через него выше и ниже Смоленска. Оставив реку около Орши, мы прибыли прямо в

Друцк 1171, 8 миль,

Гродно 1172, 11 миль,

Борисов 1173, 6 миль, на реке Березине, истоки которой Птолемей приписывает Днепру,

Логошак 1174 (Lohoschakh), 8 миль,

Радогостье 1175 (Radochostye), почти 7 миль,

Красное Село 1176, 2 мили,

Модолеш 1177, 2 мили,

местечко Крево 1178 (Creva), с покинутой крепостью, 6 миль,

Медник 1179, равным образом местечко с покинутой крепостью, 7 миль, а оттуда по той же дороге достигли наконец [229] Вильны. После отъезда короля в Польшу, я остался там на несколько дней, ожидая возвращения через Ливонию из Новгорода моих коней и служителей. Встретив их, я вслед затем свернул на четыре мили с дороги в Троки 1180, чтобы посмотреть там на заключенных и загороженных в одном саду Бизонтов, которых иные называют Буйволами, а Немцы Auroxn 1181. Хотя Палатин 1182 был до известной степени оскорблен моим неожиданным и нечаянным прибытием, тем не менее он все же пригласил меня к обеду, на котором присутствовал Татарин, Заволжский царь, Шиг-Ахмет. Его с почетом содержали там, так сказать под свободным караулом, в двух крепостях, обнесенных стенами и выстроенных промеж озер. За обедом он толковал со мною чрез толмача о разных делах. Кроме того, он именовал Цесаря своим братом и говорил, что все государи и цари — братья между собою.

Окончив обед и получив, по Литовскому обыкновению, подарок от Палатина, мы двинулись сперва в город Морошей 1183 (Moroschei), а затем в Гродно, 15 миль,

Гринки 1184, 6 миль. Затем, проехав лес, в

Нарев 1185, 8 миль, и потом

в местечко Бельск 1186. Здесь я застал палатина Виленского 1187, Николая Радзивила 1188, которому уже ранее передал грамоту от Цесаря 1189. Хотя он уже раньше одарил меня конем иноходцем и двумя другими под повозку 1190, однако и на этот раз снова дал мне в дар холощеного и хорошего коня, а, кроме того, навязал несколько 1191 Венгерских золотых, советуя озаботиться сделать из них кольцо, чтобы, надев его и ежедневно смотря на него, тем легче помнить про дарителя, а в особенности у Цесаря. Из Бельска мы направились в крепость Брест с деревянным городом, на реке Буге, в который впадает Мухавец, потом

в город Ламас; оставив здесь Литву, я приехал

в первый город Польши Парчов 1192 (Partzovu), выше которого, не на особенно дальнем расстоянии 1193, течет речка Язоника, отделяющая Литву от Польши. Затем

Люблин, 9 миль,

Рубин,

Уржендоф 1194,

Завихост 1195, при переправе через Вислу,

город Сандомир 1196 с крепостью, расположенный на Висле и отстоящий от Люблина на 18 миль, [230]

Полоница 1197, на реке Черне, в которой ловится превосходнейшая рыба, именуемая у нас Lachs 1198 (лосось), новый город, называемый Корчин 1199, местечко с обнесенною стенами крепостью.

Это место напоминает мне о чудесном и почти невероятном происшествии, опустить которое, по моему мнению, никак нельзя. Когда я возвращался однажды из Литвы через эту страну, я встретился с весьма знатным у Поляков человеком, Мартином Зворовским, который с неотступными просьбами пригласил и проводил меня в свой дом и там устроил весьма обильное угощение. И пока мы, как водится, дружески толковали о многих делах, он мне рассказал, что, когда король Сигизмунд вел войну около Борисфена, некий знатный муж, по прозвищу Перстинский, облеченный до самых колен в тяжелое конное вооружение, между Смоленском и Дубровной въехал в Днепр; там лошадь его взбесилась, унесла его на средину реки и сбросила. Так как он долго не появлялся, то его считали вполне погибшим и оплакивали, но вдруг он вышел из воды на берег на глазах самого короля Сигизмунда и его войска, всего почти трех тысяч человек. Хотя свидетельство этого почтенного человека убеждало меня, однако мне казалось трудным поверить тому, что он говорит. Но случилось, что в тот же самый день, в сопровождения Мартина, мы добрались сюда, в новый город Корчин, где жил тогда человек, пользующийся величайшим почетом у Поляков, Христофор Шидловецкий — кастеллян Краковский и Капитан [воевода] этой местности. Он устроил для меня, вместе со многими другими весьма знатными мужами, блистательнейшее пиршество. Там мне пришел на память слышанный рассказ о Перстинском, и я не мог удержаться, чтобы не упомянуть об этом. Это случилось весьма кстати, ибо это подтвердили не только сами гости, ссылаясь даже на самого короля, как на очевидного свидетеля, но на том же пиршестве присутствовал и сам Перстинский, который изложил это свое приключение так, что оно может считаться за вероятное. Он говорил, что, будучи сброшен лошадью, он трижды выплывал на поверхность воды, и тут ему пришло на мысль поверье, слышанное им раньше, что погибшим надлежит считать того, кто не получает помощи, когда он выплывает в третий раз. Итак он открыл глаза, поднял одну руку, как бы давая [231] знак, чтобы ему помогли, и таким образом вышел. На вопрос, захлебывался ли он, он отвечал, что захлебывался дважды. Я хочу передать это другим в том виде, как слышал сам, а теперь возвращаюсь к продолжению повествования о моем путешествии 1200.

Проствица 1201, где варят отличное пиво. Оттуда мы приехали в Краков, столицу королевства, местопребывание короля. Краков расположен на Висле и отстоит от Сандомира на 18 миль. Я считаю, что этот город славен множеством духовных, студентов и купцов. Получив подарок от самого Короля, которому приятно было мое старание, я с величайшим почетом был отпущен отсюда и по прямой дороге прибыл далее к крепости Липовцу, темнице для священников, провинившихся в чем-нибудь особенно тяжком.

Через 3 мили отсюда находится Освенцин 1202. Хотя это Силезский город, однако он находится во владениях Польши, расположен на Висле. В этом месте впадает в Вислу река Сола, вытекающая из гор, которые отделяют Силезию от Венгрии. Под этим же городом невдалеке находится река Прейсса, разграничивающая с другой стороны Вислы Силезию от Польских и Богемских владений; Прейсса также впадает в Вислу.

Птцина, по-нем.: Плес, княжество в Силезии, но во владении Богемии, 3 мили.

Струмен, по-нем.: Швартцвассер, 2 мили.

Фрейштетль, город герцогов Тешинских, вдоль которого течет река Эльза, изливающаяся в Одер.

Затем город Моравии Острава, который омывает река Остравица и отделяет Силезию от Моравии.

Город Ичин, по-нем.: Титцейн, четыре мили.

Город Граница, по-нем.: Вейссенкирхен, вдоль которого течет река Бехва (Betvuna), 1 миля.

Липник, одна миля. Когда мы двигались по прямой дороге отсюда в Вистрицу, находящуюся в расстоянии 2 миль, то дворянин этой области, Николай Чаплиц, случайно увидел с одного холма, что мы едем ему навстречу и, тотчас схватив пику, стал вместе с двумя сопутниками готовиться как бы к стычке. Я усмотрел в этом обстоятельстве не безрассудство человека, а скорее его опьянение и тотчас отдал [232] распоряжение служителям, чтобы при встрече его с нами они уступили со средины дороги. Но он не обратил никакого внимания на эту вежливую услугу, бросился в глубокий снег и свирепо смотрел, когда мы проезжали мимо. Затем он стал принуждать к услуге такого же рода и низших служителей, следовавших сзади с повозками, но они никоим образом не могли исполнить этого, и он стал грозить им обнаженным мечом. Вследствие этого с той и другой стороны поднялся крик, и слуги, бывшие сзади, сбежались вместе; вслед за тем он был поражен стрелой из самострела, лошадь под ним равным образом была ранена и пала. Затем, продолжая вместе с Московскими послами начатый путь, я прибыл в Ольмюц, куда уже ранее явился раненый Чаплиц. Тотчас, как известный в той стране обитатель, он собрал толпу людей (которые нанимаются для копания и устройства прудов) и хотел отомстить за себя. Однако заблаговременным распоряжением я прекратил и перехватил его начинания. Из Ольмюца я прибыл в городок Бишов, 4 мили, затем в Никольсбург, 4 мили, великолепный замок с городом. Хотя он расположен в одной миле за рекой Тейей, которая во многих местах разграничивает Австрию от Моравии, однако прилегает к Моравии и состоит в ее подданстве.

Отсюда прибыли мы в городок Австрии Мистльбах, 3 мили, затем в Ульрихскирхен, 3 мили, и, наконец, проехав также три мили, в Вену, расположенную на Дунае. Этот город прославлен многими писателями. Вплоть досюда я довез из Москвы в целости две повозки.

Из Вены я через 8 миль приехал в Нейштадт (Nouam ciuitatem). Оттуда, через гору Земринг и между горами Штирии, добрался я до Зальцбурга. Затем в городе Тирольского Графства, Инсбруке, я нашел Цесаря. Его Величеству не только было приятно то, что я исполнил согласно его поручениям, но он с большим удовольствием слушал также об обрядах и обычаях Московитов. По этому также поводу Кардинал Зальцбургский Матвей, очень любимый Цесарем, Князь ловкий и весьма опытный во всякой деятельности, шутливо заявил пред Цесарем, чтобы Цесарь не слушал и не разузнавал от меня про остальные обряды в отсутствие его, Кардинала. [233]

Затем 1203, когда Цесарь выслушал и отпустил Московского Посла, я, будучи назначен около этого времени Послом в Венгрию к королю Людовику, проводил Московита по Инну и Дунаю до Вены. Оставив его там, я сам немедленно сел на Паннонскую повозку, на которой, мчавшейся с тремя лошадями в запряжке, я летел весьма быстро и в небольшое количество часов проехал тридцать две мили до Буды. Причиной такой огромной быстроты служат столь удобный отдых лошадей и перемена их через надлежащий промежуток. Первая перемена лошадей происходит в Бруке, городке, расположенном на реке Лейте, которая разграничивает Австрию от Венгрии и отстоит от Вены на 6 миль. Вторая — через 5 миль в крепости Овар, по-еем.: Альтенбург, имеющей при себе и городок. Третья — в городе Яурине, место пребывании Епископа; это место Венгры называют Юрр, а Немцы — Раб, от реки Рабы, омывающей город и впадающей в Дунай. В этом то месте, отстоящем на 5 миль от Овара, и меняют лошадей. Четвертая — в шести милях ниже Яурина, в селении Котцы, от которого получили название извозчики повозок, доселе именуемые без разбора Котцами. Последняя — в деревне Варк, в пяти милях от Котцев; в этом месте осматривают подковы у лошадей: не шатается или не выпал ли который-либо гвоздь, и чинят повозки и упряжь. Исправив все это, въезжают в местопребывание короля, Буду, находящуюся в расстоянии 5 миль от Варка.

Изложив в местопребывании короля, Буде, причину своего посольства и покончив с ним, я с полным почетом отпущен был королем, по закрытии сейма, который по тому месту, где он собирается, невдалеке от города, называется в народе Ракушем (Rakhusch), и вернулся к Цесарю, который в следующем затем Январе, именно 1519 года по Рождестве Христовом, скончался. Я пожелал прибавить здесь про эту поездку в Венгрию, потому что она соединена с Московской и была окончена почти в одно и притом непрерывное путешествие.

Но раз упомянул я про королевство Венгерское, то не могу не вспомнить со стенанием и сильнейшей скорбью, каким образом это королевство, раньше весьма цветущее и могущественное, до известной степени на виду у всех и столь внезапно пришло в самое плачевное состояние. Конечно, как всему прочему, так и королевствам и империям положен [234] известный предел, но благороднейшее королевство Венгерское во всяком случае доведено было до полной гибели не столько по влечению судеб, сколько вследствие дурного и несправедливого управления. Король Матфий, не рожденный от королевской крови и не славившийся древним происхождением от герцогов или князей, был королем не по имени только, но явил себя таковым и на деле: он не только оказал храброе сопротивление государю Турецкому и непобедимо выдержал весьма тяжкие нападения его, но причинял беспокойство и самому Римскому Императору, а также королям Богемии и Польши, и был наконец грозою для всех своих соседей. Но как, благодаря доблести этого короля и его славным подвигам, Венгерское королевство при жизни его достигло высшего могущества, так с кончиной его начало клониться к падению, как бы изнемогая под собственною тяжестью. Ибо преемник Матфия, Владислав, король Богемский, первородный сын Казимира, короля Польского, был, правда, государем благочестивым, набожным и отличался беспорочною жизнью, однако он был отнюдь не способен к управлению столь воинственным народом, в особенности по соседству с таким сильным врагом. Именно, после стольких счастливых подвигов, Венгры стали гораздо более жестокими и надменными и злоупотребляли добротою и милосердием короля, делаясь своевольными, распутными, ленивыми и высокомерными. Эти пороки распространились, наконец, до такой степени, что даже и сам король стал служить у них предметом презрения. С кончиной Владислава, при сыне его Людовике, эти пороки усиливались все более и более; затем, если ранее и оставалась какая-либо воинская дисциплина, то теперь она совершенно пропала. Отрок король и не мог по своему возрасту излечить эти бедствия, да и вообще не был воспитан для той строгости, которую ему надлежало применить. Королевские вельможи, и в особенности прелаты, предавались почти невероятным излишествам и состязались как бы в известного рода соперничестве то друг с другом, то с баронами, так что одни старались победить других расточительностью и блеском. Эти же лица, отчасти благодеяниями и наградами, отчасти также могуществом и страхом, держали в своем подчинении дворянство, так что имели очень многих приверженцев и в их пристрастных криках находили себе поддержку на общественных собраниях. Надо [235] удивляться тому, с какой пышностью, с каким великолепием и с какими полчищами всадников обоих родов вооружения въезжали они в Буду, предшествуемые трубными звуками, наподобие как бы некоего триумфа.

Затем, когда они отправлялись во дворец или возвращались оттуда, то шествовали окруженные со всех сторон такой огромной свитой провожатых и телохранителей, что улицы и переулки едва могли вместить их толпу. А когда наступало время обедать, то по всему городу у палат каждого из них звучали трубы не иначе, как в лагере; обеды затягивались на многие часы и сменялись сном и отдохновением; а вокруг короля, наоборот, было нечто в роде пустыни, и меж тем границы королевства, лишенные необходимой охраны, подвергались безнаказанному опустошенно со стороны неприятелей. Епископский сан и все главные должности отдавались без разбора и нисколько не сообразуясь с заслугами. И чем более могущества приобретал кто-нибудь, тем более права признавали за ним. Таким образом правосудие страдало, и более слабые подвергались угнетению. При таком уничтожении и низвержении всякого доброго порядка, часто придумывали какую-нибудь меру, которая приносила известное разорение Государству, так как соединялась с уроном для народа. К такого рода мерам принадлежал, например, произвол в обновлении серебряной монеты, в силу которого прежние хорошие деньги сплавляли вместе и чеканили кое-как другие худшие.

Засим и эти в свою очередь были уничтожены, и стали делать другие лучшие. Но эта монета не могла удержать за собою надлежащей стоимости, а ценилась то дороже, то дешевле (смотря по тому, как это угодно было алчности богачей); кроме того, некоторые частные лица почти въявь и безнаказанно подделывали эти деньги. Одним словом, в целой Венгрии был такой упадок, или вернее замешательство в всех делах, что всякий, обладающий даже малейшей долей опыта, мог усмотреть, что это королевство, подверженное стольким бедствиям, вскоре должно погибнуть, хотя бы даже оно и не имело никакого врага в соседстве. Конечно, когда я был в Буде послом от моего Государя, то не усумнился, как бы мимоходом, предостеречь пресветлейшую королеву Венгерскую Марию, чтобы она позаботилась о будущем и приготовила, и устроила себе на всякий случай какую-нибудь защиту, не полагаясь чрезмерно ни на могущество и юность своего [236] государя и мужа, ни на богатства своих братьев, ибо все это подвержено смерти и бесконечному количеству несчастных случайностей. Я предлагал ей вспомнить о старинной пословице, в которой говорится: «Хорошо иметь друзей, но несчастны те, которые вынуждены прибегать к ним». Я говорил дальше, что Венгерский народ — дерзкий, беспокойный, мятежный, буйный и не особенно справедлив и дружествен к пришельцам и иноземцам; Венгрии грозит весьма могущественный враг, который ни к чему так не стремится, как чтобы покорить королевство своей власти. Наконец, я указывал, что таким образом и для самой королевы важно приберечь что-нибудь, чем она могла бы, в случае какого-нибудь несчастия, оказать поддержку себе и своим, так как и вообще королям свойственно скорее помогать другим, чем нуждаться в чужой помощи. Хотя, согласно с королевским обычаем, это предостережение принято было в хорошую сторону, и мне принесена была благодарность, однако, к великому нашему несчастью, добрые и верные наставники и советники ничего не достигли, и случилось то, что мне тогда вещало сердце, и чего я боялся; впрочем эта трагедия еще не окончилась. Двор остался таким, как он был, и, до своего окончательного падения, нисколько не изменил своей пышности, высокомерия, кичливости и распутства. Очень удачно поэтому сказал тогда один придворный, что он никогда не видал и не слыхал, чтобы какое-нибудь королевство погибало среди большей радости и ликования, чем Венгрия.

Хотя дела Венгров находились в совершенно отчаянном положении, однако кичливость их была столь велика, что они не усумнились не только выражать гордое презрение к своему В весьма могущественному врагу и соседу, Туркам, но даже и возбуждать его против себя обидами и поношениями. Именно, когда нынешний властелин Турок, Солиман, по смерти своего отца заявил по обычаю соседям, что он овладел отцовским троном, и врата его государства 1204 открыты для всех, просящих или войны, или мира, то он через своих Послов особенно дал понять это Венграм. И не было недостатка в лицах, внушавших Венграм и Полякам, что они должны, как и ранее, просить мира у Солимана; однако Венгры не только отвергли эти спасительные советы, но даже задержали в плену самых послов Турецкого владыки. Раздраженный этим оскорблением, Солиман произвел [237] вражеское вторжение в Венгрию и прежде всего взял Нандоральбу, сильнейший оплот не только Венгрии, но и всего Христианского мира. Продолжая поход для захвата других местностей, он достиг того, что овладел королевским местопребыванием, Будою, всеми главными и наиболее укрепленными замками и даже наилучшей и наиболее цветущей частью королевства. Отсюда ныне он грозит остаткам королевства в столь сильной степени, что они почти могут считаться побежденными и покоренными. Правда, Венгры воображали, что они имеют некоторый повод к задержанию Послов Солимана, так как отец его задержал присланного к нему Венгерского Посла, Варнаву Беля, и взял его с собою в поход, предпринятый им против Султана, однако, по окончании этой войны, он отпустил Беля с щедрыми подарками. Но Венграм скорее надлежало бы по этому поводу сидеть смирно да молчать, потому что, как гласит пословица, вздорен бессильный гнев, а не призывать на себя гибели, бессильным мщением возбуждая против себя слишком могущественного врага, и не вовлекать соседей в ту же самую опасность. Взяв Буду в первый раз, Солиман отдал ее Иоанну Запольскому; затем он снова разбил наше войско, осаждавшее по смерти Иоанна этот город, снова взял и занял его. Тогда я вместе с сиятельным Графом Николаем фон Сальм явился к нему Послом от имени своего Государя и в интересах мира должен был облобызать десницу тирана. В то время дело шло, казалось, не столько о всей Венгрии, сколько о смежных с нею областях.

Далее, всем очень хорошо известно, с какими неравными силами король Людовик вступил в бой с Солиманом, так что я не вижу необходимости лишний раз повествовать об этом. Юный король, не сведущий в ратной службе и не бывший ни на одной войне, имевший вокруг себя немного людей, по большей части трусов, противопоставлен был врагу весьма хитрому, торжествующему после многих, только что одержанных побед и ведущему за собою сильное войско, с которым он покорил восток и большую часть Европы. Главные силы Венгров, на которые можно было особенно рассчитывать, удержал у себя Трансильванский Воевода, Иоанн Запольский, и не позволил им пойти на помощь своему королю. Этот же Воевода, по смерти короля, захватил и скипетр, которого он давно уже жаждал; мало того, отец [238] его, Стефан Запольский, предназначил ему этот скипетр еще в отрочестве. Помню, я слышал от Иоанна Лацкого, бывшего секретарем Казимира, короля Польского, а впоследствии Архиепископом Гнезненским, что когда, по смерти короля Матфия, зашла речь о выборе нового Короля, то этот Стефан Запольский, пользовавшиеся весьма большим влиянием при покойном короле, обнял своего сына Иоанна, тогда еще ребенка, и сказал: «Сын мой, будь ты хоть крошечку побольше (при этом он показал рост его несколько выше), ты был бы теперь королем Венгерским». И в то время, когда между нами велись переговоры о заключении мира между моим Государем и Иоанном, этот Архиепископ не переставал хвастаться этим, как добрым предзнаменованием и как обстоятельством, имевшим силу, так сказать, некоторого предвидения. Так и вышло, а именно, благодаря Солиману, Иоанн получил Королевский сан и престол, вместе с некоторой частью Венгрии; ныне же того же самого, вопреки всяким правам и договорам, домогается его сын, или вернее те, во власти которых он находится; при этом они нисколько не заботятся и не помышляют, как вероломно обошелся с ними пред этим тиран и выгнал их из Буды. Но умы, ослепленные властолюбием, стремятся к своей гибели, увлекая туда же и соседей.

Если бы Венгрия не представляла никакой защиты для Христианского мира (а что эта защита была весьма велика, о том свидетельствуют ежедневный опыт и поражения, следующие за поражениями), то все же не только самим Венграм, но и всем Христианам надлежало бы потрудиться ради спасения ее, словно общего отечества, по крайней мере из-за одних тех сокровищ, которые всеблагой и всемогущий Бог весьма щедро излил на Венгрию и чрез нее даровал соседним племенам. В самом деле, что может быть почти во всей природе такое хорошее и драгоценное, чего не было бы в Венгрии? Если тебе надо металлов, то какая часть мира более, чем Венгрия, изобилует золотом, серебром, медью, сталью и железом? Свинца в ней мало, а олова, как говорят, нет вовсе; однако если чего не удалось еще найти, то это не значит еще, чтобы того не было вовсе. Мало того, в ней есть самая лучшая и самая чистая каменная соль, которая высекается в каменоломнях наподобие камней.

И, чему ты можешь справедливо подивиться, в некоторых [239] местах ее воды даже изменяют вид металлов и из железа делают медь. Вина, как водится, Венгрия производит различные сообразно различию местностей, но в большинстве случаев, даже помимо Сирмия, который славится обилием и добротой вина, и который мы потеряли, вина настолько благородны и превосходны, что могут сойти за Критские. Я [240] умалчиваю о беспредельном количестве хлеба и отличнейших фруктов всякого рода. Нужно ли далее упоминать про зверей и все то, что добывается охотой или птицеловством? Ведь Венгрия изобилует этим в таком количестве, что запретить крестьянам охотиться или ловить птиц считается за вещь вполне необычную, и у простого народа почти так же, как и у дворян, кушаньем служат зайцы, дикие козы, олени, кабаны, дрозды, куропатки, фазаны, буйволы и все другое тому подобное, чего в иных странах ищут для более изысканного стола. Скота там такое изобилие, что поистине можно подивиться, откуда является столько таких многочисленных стад быков и овец, которые посылает Венгрия в чужие страны: Италию, Германию и Богемию. Не говоря уже о том, что по Моравии, Австрии, Штирии, Славонии и по другим областям, соседним с Венгриею, проложено множество дорог, по которым гонят скот стадами, замечено, что по одной только Венской дороге в один год угнано в Германию более восьмидесяти тысяч быков. А что мне сказать об обилии всякого рода рыбы? Как в Дунае, Драве, Саве и других меньших реках, так в особенности в Тисе, текущей с Северо-востока почти по средине Венгрии, рыба водится в столь огромном количестве, что ее отдают обыкновенно за самую дешевую цену, только что не даром, а часто даже не берут ее, предлагаемой и даром. И эти столь многие богатства имеются в Венгрии не только почти в невероятном изобилии, но и отличаются столь превосходными качествами, что подобные же произведения других местностей никоим образом нельзя сопоставить и сравнять с Венгерскими. Тем большим позором и тем печальнее отмечен будет этот век в памяти потомства за то, что он не приложил всех своих сил для сохранения королевства, столь богатого и столь удобного для удержания главного врага Христовой веры.

ПУТЬ ВТОРОГО ПОСОЛЬСТВА 1205.

По смерти Цесаря Максимилиана, я был отправлен Послом от Штирийцев к королю Испаний и Эрцгерцогу Австрийскому, Карлу, избранному тогда Римск. Императором. К его Величеству впоследствии отправил своих Послов и Государь Московский, чтобы снова скрепить договоры, уже заключенные с [241] Имп. Максимилианом. Желая сделать в свою очередь угодное Московскому Государю, Император дал поручение своему брату, Государю и Эрцгерцогу Фердинанду, склонить Людовика, короля Венгерского, повлиять на своего дядю Сигизмунда, короля Польского, в такой мере, чтобы тот согласился на справедливые условия мира или перемирия с Московским Государем. Итак Граф Леонард Нугарола от имени Римск. Импер. Карла, а я от имени брата его Величества, Фердинанда, Инфанта Испанского, Эрцгерцога Австрийского и пр., сели в Австрийской Вене на Паннонские повозки и поспеишли к Людовику, королю Венгерскому. Приехав в Буду, мы изложили здесь возложенные на нас поручения и, окончив дела согласно своему желанию, получили отпуск. Вернувшись в Вену, мы вскоре выехали с Московскими Послами, которые к тому времени вернулись из Испаний от Цесаря, чрез следующие города:

Мистльбах, 6 миль,

Вистерниц, 4 мили,

Вишау (Vuischa), 5 миль,

Ольмюц, 4 мили,

Штернберг, 2 мили,

Берн (Parn), имеющий железные рудники, 2 мили. В двух милях отсюда мы переправились по мосту, настланному через реку Мораву, и, покинув там Моравию, въехали в город и княжество Силезии

Егерндорф, три мили. Затем мы проезжали через города:

Леобшиц (Lubschiz), 2 мили,

Глогау малое (Glogovia parva), 2 мили,

Краппиц (Crepitza), 2 мили; а затем, за Одером:

Оппельн (Opolia), город с крепостью, расположенный на реке Одере, где имел свое местопребывание последний Князь Опольский, 3 мили,

Олешно, по-нем.: Розенберг, за рекою Малапане (Malpont), которая тогда удивительным образом разлилась от множества воды, 7 миль,

Польский город, Крепицу старую 1206, почти две мили. Здесь мы узнали, что Польский король находится в городе Петрокове (Pietercouiae) (в котором жители Королевства обычно справляют и устраивают сеймы) и тотчас отправили туда служителя. Когда он сообщил по возвращении, что оттуда Король отправится уже прямо в Краков, то и мы равным [242] образом направили туда свой путь из Крепицы и прежде всего прибыли в

Клобуцко 1207, 2 мили, затем в

Ченстохово, монастырь, куда на поклонение образу пресвятой Девы стекается огромное количество народа, в особенности же Русского, 3 мили,

Жарки 1208 (Scharki), 5 миль,

Кромолов 1209, 3 мили,

Олькуш 1210 (Ilkusch), знаменитые свинцовые рудники, 4 мили. Проехав оттуда 5 миль, мы прибыли затем, второго числа Февраля, в Краков. В то время нам не было оказано там никакого почета, и никто нас не встречал; не было также нам указано или назначено гостиниц, и никто из придворных не приветствовал нас, по долгу учтивости, и не принял, как будто бы они совершенно ничего не знали о нашем приезде. Когда мы впоследствии испросили доступ к Королю, то он отнесся с пренебрежением к причине нашего посольства и стал порицать услугу наших Государей как неблаговременную; он подозревал даже, что Московский Государь умышляет что-нибудь, причем руководился особенно тем, что видел возвращавшихся вместе с нами от Цесаря из Испаний Послов Московского Государя. «Какое же это, — спрашивал он, — существует соседство или кровное родство у ваших Государей с Московским, что они добровольно предлагают себя в посредники?» Это казалось Королю тем более странным, что, по его словам, сам он не просил у наших Государей ничего подобного и мог легко принудить своего врага принять справедливые условия мира. Мы же уверяли его в благочестивых и Христианских намерениях наших Государей и их искренности и говорили, что они ничего более не желают от души, как мира и взаимной дружбы и согласия между Христианскими Государями и со всем тщанием стараются об этом. Мы прибавили также: «Если Королю не угодно, чтобы мы исполняли возложенные на нас поручения, то мы или вернемся, не окончив дела, или сообщим про это нашим Государям и будем ждать их ответа по этому поводу». По выслушании этого, с нами стали обращаться несколько поласковее и давать нам в гостиницах более щедрое содержание. В это время мне представился удобный случай попросить тысячу флоринов, которые обещала мне мать Королевы Боны за то, что я давно уже устроил, по поручению Цесаря [243] Максимилиана, настоящий брак ее дочери, и с этой целью дала мне запись. Король милостиво принял от меня эту запись и сохранил ее до моего возвращения, а, когда я впоследствии вернулся, он распорядился удовлетворить меня.

Четырнадцатого числа Февраля мы покинули Краков и на санях или повозках по довольно удобному пути поехали чрез Польские города 1211:

Новый город 1212, Корчин,

Полоницу 1213,

Осек 1214 (Ossek),

Покровицу 1215,

Сандомир,

Завихост,

Уржендов,

Люблин,

Парчов.

Затем, в трех милях от Парчова, достигли мы Литовского города Половицы 1216, где на очень многих дорогах нам пришлось проезжать по мостам, настланным вследствие обилия болот, а оттуда мы проезжали через

Ростовуше 1217 (Rostovusche), 2 мили,

Пессичатец 1218 (Pessiczatez), 3 мили,

Брест 1219, 4 мили, большой город с крепостью, на реке Буге, в который впадает Мухавец,

Каменец 1220, город с каменной башней в деревянному замке, 5 миль; переправившись затем через две реки, Ошну и Бешну, и, сделав 5 миль, мы проехали через

Шерешово 1221, недавно выстроенный город в большом лесу, расположенный на реке Лесне, которая протекает и вдоль Каменца,

Новый Двор 1222, 5 миль,

Поросова 1223, 2 мили,

Волковишки 1224 (Vuolcovuitza), 4 мили; во все путешествие мы не имели гостиницы удобнее здешней.

Пески 1225 (Pieski), город на реке Зельве 1226, которая вытекает уже из Русской области, Волыни, и впадает в Неман.

Мосты 1227, город, расположенный в одной миле далее, на реке Немане; название свое он получил от моста, проложенного через Неман, так как слово Мост соответствует латинскому pons.

Щучин 1228 (Czutzma), 3 мили. [244]

Василишки 1229, 3 мили.

Радунь 1230, 5 миль.

Гестлишками 1231, 2 мили.

Рудники, 5 миль, и, наконец, через 4 мили далее,

Вильна. Впрочем, в то время мы не ехали в Вильну через местности, перечисленные, начиная с Волковишек, а, повернув наш путь вправо к Востоку, проезжали через

Зельву 1232 (Solvua),

Слоним 1233 (Slonin),

Мошад 1234,

Церниг 1235,

Оберно 1236,

Отмут 1237,

Кайданов 1238 (Cadayenovu),

Минск, город, отстоящий от Волковишек на 35 миль; кроме того, начиная отсюда, все реки впадают в Днепр, тогда как другие, оставленные уже нами, текут в Неман.

Борисов, город, расположенный на реке Березине, 18 миль; о нем сказано выше.

Решак 1239, 40 миль. В этих местностях, вследствие величайших пустынь, мы ехали не кратчайшею, а обычною дорогою и, оставив город Могилев, лежащий вправо на расстоянии 4 миль, через

Шклов 1240, 6 миль,

Оршу, 6 миль,

Дубровну, 4 мили, и через другие места, указанные в первом дорожнике, прибыли наконец в Москву. Здесь, несмотря на долгие переговоры 1241, мы не могли добиться ничего другого, кроме следующего: «Если Польский король хочет с нами мира, то пусть, как водится, пришлет к нам своих Послов, и мы желаем мира с ним, но вполне подходящего для нас». Наконец 1242, мы послали своих людей к королю Польскому (который находился тогда в городе Данциге), и, по нашему увещанию, он назначил двух Послов: Петра Гиску, палатина Плоцкого, и Михаила Богуша, казнохранителя Литовского.

Узнав, что Литовские Послы уже недалеко от Москвы, Государь внезапно, под предлогом охоты и отдохновения, хотя время для охоты было вовсе неудобное, отправился в Можайск, где у него имеется огромное изобилие зайцев, и позвал нас к себе может быть для того, чтобы Литовцы [245] не въезжали в город. Добившись там перемирия и скрепив его, мы получили отпуск одиннадцатого Ноября, причем Государь спрашивал нас, какою дорогою собираемся мы вернуться, так как он слышал, что Турки были в Буде; а что они там сделали, того, по его словам, он не знал. Мы возвращались 1243 по той же самой дороге, по которой и приехали, вплоть до Дубровны, получили там нашу поклажу, которую из Вязьмы послали по Борисфену, и, кроме того, нашли ожидавшего нас в том месте Литовского Пристава, от которого впервые тогда услышали про гибель Венгерского короля Лювика.

Через 4 мили от Дубровны мы приехали в Оршу; отсюда тем же самым путем, которым я ехал при первом возвращения, мы достигли Вильны 1244. Здесь мы нашли ласковый прием и обильное угощение у побочного сына Короля, Иоанна, епископа Виленского. Затем мы проезжали через

Рудник, в 4 милях далее,

Волконик, 3 мили,

Мереч 1245, город, получивший имя от текущей здесь реки с тем же названием, семь миль,

Оссе 1246, 6 миль,

Гродно, княжество, расположенное на реке Немане, семь миль,

Гринки, 6 миль. Когда мы направлялись сюда первого Января, то сделался жестокий мороз, и порывистый ветер, наподобие вихря, крутил и разбрасывал снег, так что от этого столь сильного и столь злого холода замерзли и выпали поврежденными шулята у лошадей и отчасти сосцы у собак. Я сам чуть было не лишился носа, да Пристав во время предупредил меня. Именно, войдя в гостиницу, я, по совету Пристава, стал мочить и растирать нос снегом и едва только не без боли начал ощущать его; сперва появилось у меня нечто в роде коросты, а потом это мало-помалу подсохло, и я выздоровел. По Немецкому обычаю, у нас на повозке сидел Московитский петух; он чуть-чуть не умер от холода, но служитель внезапно отрезал ему гребень, который затвердел от мороза, и этим не только спас петуха, но достиг того, что он тотчас вытянул шею и на удивление нам запел.

От Гринков через большей лес в

Нарев, 8 миль,

Бельск, 4 мили, [246]

Миленец 1247, 4 мили,

Мельник 1248, 3 мили,

Лосице 1249 (Loschitzi), 7 миль. А через 8 миль далее мы приехали в

Польский город Луков 1250, расположенный на реке Окси. Начальник этой местности называется Старостой, что значит старейший; говорят, что под его властью состоят три тысячи дворян. Там есть несколько селений и деревень, в которых число дворян размножилось до такой степени, что нет ни одного крестьянина,

Окси 1251, город, расположенный на реке того же имени, 5 миль,

Стешица 1252, город, под которым река Вепрж впадает в Вислу, 5 миль,

Зволин 1253 (Svuolena), город, 5 миль; здесь мы переправились через реку Вепрж,

Сенна 1254, 5 миль,

Полки 1255, 6 миль,

Шидлов, город, окруженный стеною, 6 миль,

Вислица, город, обнесенный стеною и расположенный на некоем озере, 5 миль,

Проствица, 6 миль; через 4 мили отсюда мы, наконец, вернулись в

Краков; здесь я вел переговоры о многом сверх возложенных на меня поручений, но я знал, что эти переговоры не будут неприятны моему Государю, недавно избранному королем Богемским, и принесут ему пользу.

Из Кракова мы направили путь наш на Прагу через

Кобилагору, 5 миль,

Олькуш 1256, свинцовые рудники, 2 мили,

город Бензин 1257, 5 миль, ниже которого, не на дальнем расстоянии, река Пилица (Pieltza) разграничиваем Польшу от Силезии,

Силезский город Пильсковицу, 5 миль,

город Козель (Cosle), обнесенный стеною и расположенный на реке Одере, которую называют Виагром, четыре мили,

Белу, 5 миль,

город Нейссе (Nissam), 6 миль, местопребывание Вратиславских Епископов; здесь весьма любезно принял нас и угостил епископ Иоанн,

Отмахау (Othmachavu), епископский замок, 1 миля, [247]

Баарт, 3 мили,

Богемский город Глац, Графство, 2 мили,

Рейнерц (Ranericz), 5 миль,

Яромирц (Ieromiers), равным образом почти 5 миль,

Бретшау (Bretschavu), 4 мили,

Нимбург (Limburg), 4 мили, город, расположенный на реке Эльбе.

Наконец, через 6 миль далее, прибыл я в Прагу, столицу Богемского королевства, расположенную на реке Молдаве (Moltauam), и нашел там моего Государя, уже избранного Королем Богемским и приглашенного туда для коронации. При этой коронации, происходившей двадцать четвертого Февраля, присутствовал и я. Между тем следовавшие за мною Московские Послы, которым я по обязанности и для почета выезжал навстречу, увидев величие замка и города, говорили, что это не крепость и не город, а, скорее, целое царство, и что приобретение его без крови было весьма великим делом.

А благочестивый и милостивый король, выслушав меня и ознакомившись с моим докладом, изъявил мне, по окончания совещания о неотложных тогда делах, благоволение за то, что я свершил, а именно: как за рачительное исполнение его поручений, так и за то полезное, что сделал я сверх поручений; своими устами обещал он мне милость и за то, что, будучи больным, я предложил свои услуги для исполнения всяких трудностей. Раз всем этим я угодил Королю, то и мне это было весьма приятно. [279]

ГОСПОДИНА СИГИЗМУНДА ВОЛЬНОГО БАРОНА В ГЕРБЕРШТЕЙНЕ, НЕЙПЕРГЕ И ГУТТЕНГАГЕ,
мужа преславной доблести и мудрости, Королевского Советника и главного Казначея в областях Австрии, приветствует Паннонец Сигизмунд Торда Гелойский. (Послание Сигизмуида Торды Гелойского в оригинале написано гексаметрами).

Явившись недавно, по воле судеб, гостем из Авзонийской земли в Австрийские края, я подробно расспрашивал про тебя, здоров ли ты, что поделываешь и пребываешь ли в городе. Но в то время ты ездил с поручениями к Польскому Королю. Когда мне случайно сказали про это и один, и другой, мое сердце тотчас же преисполнилось горестной скорбью от того, что не осуществилось мое желание видеть твое лицо, и мне нельзя было лично переговорить с тобою, как я того хотел.

А почему я так стремился к встрече с тобою, доблестный Сигизмунд, на то была всего одна причина, чтобы я вечно наслаждался преимуществами твоего знакомства. С другой стороны, желание это внушила мне сильная и великая любовь к тебе, которою, признаюсь, я связан с тобою на все время.

Это чувство, укоренившееся в глубине моей души, отнюдь не ново, а весьма старо и усилилось от многих лет. Я начал восхищаться тобою и высоко ценить тебя уже тогда, когда впервые молва о тебе дошла до моих ушей, и притом молва эта вышла не из темных толков народных, но ее разносил ясный голос людей достохвальных.

Поистине, ты один из многих всегда вполне достоин того, чтобы я искренно и чистосердечно любил тебя и, сохраняя в тебя непоколебимую веру, всегда по чувству долга чтил тебя. Это происходит или от того, что мать природа образцово создала тебя, или от того, что твоя душа весьма сильна мудростью, или от того, что ты никому не уступаешь в искусстве красноречия, или от того, что ты славен Кекроповой ученостью. Про твою добродетель свидетельствует суровый образ жизни, редкая последовательность, неподкупность, мягкий характер, умеренность, чистосердечие, кротость и воздержность.

Что мне сказать об издревле известном благородстве твоего происхождения и об твоих предках, особо выдающаяся доблесть и верность которых всегда проявлялась ими и на воине, и в мире? Что сказать про остальные отличия твоего рода, которые приобретены при твоем покровительстве, и которые вечно будут сохраняться во всем твоем потомстве? [280]

К чему чему мне распространяться далее про твою справедливость, про доблестные деяния, про твое старательное стремление оказать многим добрую услугу? Тебя не увлекает в слепом порыве легкомысленное честолюбие, не тревожит злым образом яростная страсть к деньгам. Не распространяюсь уже о том, что продолжительный опыт сделал тебя сведущим в различении истинного от порочного, в отделении полезного от вредного, позорного от прекрасного. Кто не знает, каким красноречием отличается твоя изящная речь, когда ты исполняешь возложенные на тебя дела и поручения, смягчая своими словами лица, души и сердца мужей?

Поэтому преславный Король избрал тебя в совет и священный Сенат и восхотел, чтобы ты находился при нем, всякий раз как этого требует огромное бремя его власти. Одного тебя, и притом одного пред всеми, отправляет он столько раз Послом к народам и верховным Монархам. Этим стяжал ты себе громкую, достохвалную славу, которая не погибнет на погребальном костре или от завистливого рока.

Прежде всего ты хорошо известен во всей той стране, где простираются населенные земли, состоящие под владычеством великого Цесаря. Ты являлся в лагерь тирана Византии и, несмотря на шаткое положение дел, у него, свирепого, среди звуков воинских труб сам собою прояснился в твою честь жестокий лик. Тебя знают и любят все Цари, повелевающие над народами севера; память о твоем имени хранится в возвеличенной счастливыми подвигами стран Борисоенцев, где ты соединяешь мир с миром и утверждаешь союзы.

Изданное тобою сочинение о Московитах свидетельствует, что ты основательно изучил трудные науки, которые изъясняют измерение громадных пространств и звезды, и которые, путем тщательного исследования причин, указуют, почему возникла каждая вещь, почему ничто не остается в последовательности само с собою, а находится в движении и подвергается всегдашнему изменению с каждым уходящим часом. В этом труде своем ты отметил и обычаи людей, и их законы; описал, на какие занятия употребляют тамошние обитатели свое свободное время среди гражданского мира, с какою силою и быстротою стремятся они в ратные бои, как чтут они всевышних и как отправляют богослужение, каким владеют имуществом, какими способами составляют себе состояние, с какими народами ведут торговые сношения, и каким вообще образом привыкли они проводить свою жизнь. Вместе с тем на небольшом и красивом чертеже ты описал, на какие широкие пределы раскинулось владычество Московского царя в обширной Скифии; измерив могущественное и людьми, и оружием царство, ты обозначил нежными изгибами резца его границы, в каком месте обращено оно к крылатому Борею, к Восходящему солнцу, какой стороной обращено оно к Зефирам и бурному Аустру, и на сколько градусов поднимается оно, наконец, к Северному полюсу. Кроме того, чтобы читатель не ощутил какого-либо недостатка, ты, начав с самого основания царства, уместно приводишь вплоть до нашего времени длинный ряд его властелинов. [281]

Плененный этими чарами твоей доблести и твоих похвальных качеств, я решил, доколе буду жить, выражать тебе свое уважение каким только возможно образом.

Этого же требует твой, а вместе и мой почитатель Вернер. Я колеблюсь, как мне назвать его: тестем или отцом, хотя, во всяком случае, за его заслуги в отношении ко мне и за любовь я должен уважать его как отца. Не увлекаясь суетным пристрастием, а угождая твоему желанию, мыслям и приказанию, он объял с похвальной краткостью все то, чем мы восхищаемся в Паннонских водах.

Так как он с превеликим уважением чтит тебя и считает, что нет ничего выше тебя, то мне необходимо тем более ценит тебя, так как этого требуют узы заключенного между нами союза.

Если и ты в свою очередь примешь и обласкаешь меня, то от твоего усмотрения и твоей верховной власти будет зависеть принуждать меня, повелевать мною и, как угодно, распоряжаться мною.

ПОСОЛЬСТВА Г. СИГИЗМУНДА ВОЛЬНОГО БАРОНА В ГЕРБЕРШТЕЙНЕ и пр.

Проехал я на суше, проехал я по морю по западу, полудню, северу и востоку. Передавая государям важные поручения королей, я ездил верхом, в санях или на колесах и на судах. Когда я послан был к королю Людовику и тирану Солиму, то измерил Паннонию на колесах и на судах. В качестве посла Цесаря Максимилиана, ездил я на быстром коне в Данию. Посланный Австрийскою страною, плавал я на судах по суровому морю в царство Гесперии. В одних и тех же санях ездил я неприкосновенным к тем и другим Савроматам по усыпанным снегом дорогам.

И. Л. Брассикан.

(пер. А. И. Малеина)
Текст воспроизведен по изданию: Барон Сигизмунд Герберштейн. Записки о московитских делах. Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПб. 1908

© текст - Малеин А. И. 1908
© сетевая версия - Strori. 2014
© OCR - Андреев-Попович И. 2014
© дизайн - Войтехович А. 2001