Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

БАРОН СИГИЗМУНД ГЕРБЕРШТЕЙН

ЗАПИСКИ О МОСКОВИТСКИХ ДЕЛАХ

ПЛАВАНИЕ ПО ЛЕДОВИТОМУ МОРЮ 910.

В то время, когда я нес службу Посла Пресветлейшего моего Государя у великого Князя Московского, там был случайно толмач этого Государя, Григорий Истома, человек дельный 911 и научившийся Латинскому языку при дворе Иоанна, короля Датского. В 1496 году по Рождестве Христове, его Государь послал его к королю Дании вместе с магистром Давидом, уроженцем Шотландии и тогдашним Послом короля Датского; с этим Давидом я познакомился там еще в первое мое посольство. Так вот этот Истома и изложил нам вкратце порядок всего своего путешествия. Так как этот путь, в виду особых трудностей, представляемых тамошними местами, кажется нам тяжелым и чересчур затруднительным, то я пожелал описать его вкратце в том виде, как узнал от него. Прежде всего он рассказывал, что отпущенные его Государем, он и названный уже посол Давид, прибыли в Новгород великий. А так как в то время королевство Шведское отложилось от короля Дании, и, сверх того, у Московского владыки были несогласия со Шведами, то поэтому, вследствие воинских смут, они не могли держаться общедоступного и обычного пути 912, а избрали другой, правда более длинный, но и более безопасный. Именно прежде всего они довольно трудной дорогой добрались из Новгорода к устьям Двины и Потивуло 913 (Potivulo?). Он говорил, что эта дорога, для которой, по ее тягостям и затруднениям, он не мог никогда найти достаточного количества проклятий, имеет протяжение в триста миль. Затем они сели в устьях Двины на четыре суденышка и, держась в плавании правого берега Океана, видели там [186] высокие и неприступный горы; наконец, проехав XVI миль и переправившись через какой то залив, они приплыли к левому берегу. Оставив справа обширное море, заимствующее, подобно прилегающим горам, название от реки Печоры, они добрались до народов Финлаппии; хотя они живут разбросанно 914 вдоль моря в низких хижинах 915 и ведут почти звериную жизнь, однако они гораздо более кротки 916, чем дикие Лопари (Lappi). Он называл их данниками Московского владыки. Оставив затем землю Лопарей и проплыв восемьдесят миль, достигли они страны Нортподен, подвластной королю Шведскому. Русские называют ее Каянской Землею, а народонаселение Каянцами. Отсюда, объехав с трудом излучистый берег, который тянулся вправо, они прибыли, по его словам, к одному мысу 917, который называется Святым Нос 918. Этот Святой Нос есть огромная скала, выдающаяся в море наподобие носа 919. Под этой скалой видна преисполненная водоворотами пещера, которая каждые шесть часов поглощает море и попеременно с большим шумом возвращает эту пучину, извергая ее обратно. Одни называли это пупом моря, а другие Харибдою 920. Сила же этой пучины настолько велика, что она притягивает корабли и другие предметы поблизости, крутит их и поглощает; по словам толмача, он никогда не находился в большей опасности. Ибо, когда эта пучина стала внезапно и сильно притягивать к себе корабль, на котором они ехали, то они едва спаслись оттуда, оказав с великим трудом сопротивление веслами. Пройдя мимо Св. Носа, они прибыли к какой-то скалистой горе, которую надлежало обогнуть. Когда они были там на несколько дней задержаны противными ветрами, то корабельщик сказал им: «Эта скала, которую вы видите, называется Семь 921, и если мы не умилостивим ее каким-нибудь даром, то нам нелегко будет пройти мимо нее». Истома, по его словам, упрекнул корабельщика за пустое суеверие. Тот после этих упреков замолчал, и сила бури задержала их там на целых четыре дня, а затем ветры успокоились, и они отплыли. Когда они ехали уже при попутном ветре, то хозяин судов сказал: «Вы издевались над моим предложением умилостивить скалу Семь, как над пустым суеверием, но если бы я ночью не взобрался тайно на утес и не умилостивил бы Семи, то нам никоим образом не позволено было бы пройти». На вопросу что поднес он Семи, он отвечал, что насыпал на выступ [187] камня, который мы видели, овсяной муки, смешанной с маслом. При дальнейшем плавании им попался на встречу другой огромный мыс, в виде полуострова, по имени Мотка 922, на оконечности которого находится крепость Вардэгуз 923(Barthus), что значит караульный дом, ибо короли Норвегии имеют там воинский караул для охраны границ. По словам Истомы, этот мыс настолько далеко вдается в море, что его едва можно обогнуть в восемь дней. Чтобы не замедлять этим препятствием своего пути, они с великим трудом перетащили на плечах через Перешеек, в полмили расстояния, и свои суденышки, и поклажу. Затем приплыли они в страну Дикилоппов, которые суть не что иное, как дикие Лопари 924, к месту, называемому Дронт 925 и отстоящему от Двины на двести миль к Северу. По их рассказам, Государь Московии обыкновенно взыскивает подать вплоть до сих мест. Далее, там они покинули свои лодки и остальную часть пути проехали по суше на санях. Кроме того, он рассказывал, что там водятся 926 целые стада оленей, как у нас быков; они [188] называются на Норвежском языке Rhen и несколько крупнее наших оленей. Лопари пользуются ими в качестве вьючных животных следующим образом. Они впрягают оленей в повожу, сделанную наподобие рыбачьей лодки 927; человека, чтобы он при быстром беге оленей не выпал из этой повозки, привязывают за ноги. Вожжи, которыми он направляет бег оленей, он держит в левой руке, а в правой у него — палка, чтобы удержать ею падение повозки, если случайно она более надлежащего наклонится на одну какую-либо сторону. И, по словам Истомы, при таком способе езды он сделал в один день двадцать миль и, наконец, отпустил оленя, который сам собою вернулся к своему господину и обычным становищам. Окончив, наконец, этот путь, они прибыли к Норвежскому городу 928 Бергену, лежащему прямо на Север между горами, а оттуда на конях в Данию. Говорят 929, что у Дронта и Бергена в летнее солнцестояние день имеет двадцать два часа. Власий, другой толмач Государя, который несколько лет тому назад послан был своим Государем к Цесарю в Испанию, изложил нам другой, более сокращенный порядок своего путешествия. Именно, по его словам, будучи послан из Москвы к Иоанну, королю Датскому, он вплоть до Ростова шел пешком. Сев на суда в Переяславле, он от Переяславля по Волге добрался до Костромы, а оттуда прошел сухим путем семь верст до какой-то речки, по которой приплыл сперва в Вологду, а затем, по Сухоне и Двине, к самому Норвежскому городу Бергену и перенес все труды и опасности, про которые выше излагал Истома; наконец, прямою дорогою прибыл он в Гафнию, столицу Дании, называемую Германцами Копенгаген. На обратном пути, по словам обоих, они возвращались в Московию через Ливонию и совершили этот путь в годичный срок, хотя один из них, Григорий Истома, говорил, что половину этого времени 930 он был задержан и замедлен бурями в очень многих местах 931. Но оба они неизменно утверждали, что сделали во время этого путешествия тысячу семьсот верст, то есть 340 миль. Точно также и тот 932 Димитрий, который весьма недавно исполнял обязанности Посла в Риме у верховного Первосвященника, и по рассказам которого Павел Иовий написал свою Московию, был посылаем ранее в Норвегию и Данию тем же самым путем; и он подтвердил справедливость всего выше сказанного 933. Но все те, кого я спрашивал о замерзшем [189] или ледовитом море, не отвечали ничего иного, как то, что они видели в приморских местах очень много весьма больших рек, сильным и полноводным течением которых море прогоняется на далекий промежуток от своих берегов, и что эти реки замерзают вместе с морем на известных расстояниях от берегов, как это бывает в Ливонии и иных частях Швеции 934. Ибо, хотя от напора противоположных ветров лед в море ломается, в реках все же это бывает редко, или даже никогда, если не случится какого-нибудь наводнения; тогда собравшийся в кучу лед поднимается или ломается. Ибо куски льдин, снесенные силою рек в море, плавают по его поверхности почти весь год и от силы холода смерзаются снова до такой степени 935, что иногда там можно видеть лед нескольких лет, смерзшийся воедино. Это можно легко узнать по кускам, которые ветром выкидывает на берег. Я слышал также от людей, достойных доверия, что и Балтийское море замерзает в весьма многих местах 936 и очень часто. Говорили также, что в той области, которая заселена дикими Лопарями, во время летнего солнцестояния Солнце не заходит в течение сорока дней, но 937 в продолжение трех часов ночи тело солнца представляется окутанным каким-то туманом, так что лучей его не видно; тем не менее оно дает столько света, что всякий без помехи от тьмы может заниматься своею работою 938. Московиты хвастаются, что они получают подать с этих диких Лопарей. Хотя это невероятно, однако тут нет и ничего удивительного, так как у Лопарей нет других соседей, требующих с них подати 939. В качестве же подати они платят меха и рыбу, так как другого не имеют. Заплатив же годовую подать, они хвалятся, что никому ничего не должны, и что они независимы. Хотя у Лопарей нет ни хлеба, ни соли, ни других приправ для возбуждения вкуса, и они употребляют в пищу только рыбу да зверей, однако, как говорят, они весьма склонны к сладострастию. Далее, они все весьма искусные стрелки, так что, если находят на охоте каких-нибудь более благородных зверей, умерщвляют их стрелою, пущенною в морду, чтобы получить таким образом шкуру целую и неповрежденную. Отправляясь на охоту, они оставляют дома с женою купцов 940 и других иноземных гостей. Если, по возвращении, они найдут жену веселой от обращения гостя и радостнее обыкновенного, то награждают его каким-нибудь подарком; если же напротив, то с [190] позором выгоняют. От общения с иноземными людьми, которые ездят туда ради наживы, они начинают уже покидать врожденное зверство и становятся ручнее. Они охотно допускают купцов, которые привозят им платье из толстого сукна, а также топоры, иглы, ложки, ножи, кубки, муку, горшки и другое в том же роде, так что едят уже вареную пищу и приняли более человеческие обычаи. Они носят платье, которое шьют сами из шкур различных зверей, и в таком одеянии иногда являются в Московию 941; весьма немногие, однако, из них носят обувь и шапки, сделанные из оленьей кожи. Золотой и серебряной монеты они не употребляют вовсе, а довольствуются только обменом предметов 942. Так как они не разумеют других языков, то кажутся иноземцам почти немыми. Свои шалаши прикрывают они древесной корою и нигде не имеют определенных жилищ, но, истребив на одном месте зверей и рыб, переселяются в другое. Вышеупомянутые Послы Московского Государя рассказывали также, что в тех же местах они видели высочайшие горы, наподобие Этны 943, всегда изрыгающие пламя, и что в самой Норвегии многие горы обрушились от непрерывного горения. На основании этого некоторые баснословят, что там находится огонь чистилища 944. Почти то же самое об этих горах слышал и я, исполняя обязанности посла у Христиерна, короля Датского, от Правителей Норвегии, которые тогда случайно там находились 945. Говорят, что около устьев реки Печоры, находящихся вправо от устьев Двины, в Океане водятся большие и разнообразные животные, и между ними некое животное, величиною с быка, называемое тамошними жителями Моржом (Mors). Ноги у него коротки, как у бобров, грудь, по сравнению с размерами прочего туловища, несколько выше и шире 946, а два верхние зуба выдаются в длину. Это животное ради размножения и отдыха покидает с другими однородными с ним животными Океан и стадами стремится на горы. Здесь прежде чем предаться слишком крепкому сну, дарованному ему природою 947, оно назначает из своей среды сторожа, подобно журавлям 948. Если этот сторож заснет или случайно будет убит охотником, то в таком случае остальных животных можно легко захватить; если же он, по обычаю, подаст сигнал ревом, то остальное стадо тотчас пробуждается и, прижав задние ноги к зубам, с величайшею скоростью, как в санях, скатывается с горы и устремляется в Океан, где [191] они обыкновенно отдыхают и по временам даже на плавающих на поверхности обломках льдин. Охотники гоняются за этими животными из-за одних только зубов их, из которых Московиты, Татары, а главным образом Турки искусно приготовляют рукоятки мечей и кинжалов и пользуются ими скорее в качестве украшения, чем для нанесения особенно тяжелых ударов (как баснословил некто 949). Затем у Турок, Московитов и Татар эти зубы продаются на вес и называются рыбьими зубами.

Ледовитое море простирается на далекое пространство за Двину вплоть до устьев Печоры и Оби 950. За ними, как говорят, находится страна Енгронеландт. Я слышал, что она отделена от сношений или торговли с людьми наших стран как по причине высоких гор, которые твердеют, покрытые вечными снегами, так и по причине плавающего в море вечного льда (так что он затрудняет плавание и делает его опасным) и потому неизвестна 951. [192]

ОБ ОБЫЧАЯХ ПРИ ПРИЕМЕ ПОСЛОВ И ОБХОЖДЕНИИ С НИМИ.

Отправляющийся в Московию Посол, приближаясь к ее границам, посылает в ближайший город вестника 952 сообщить Начальнику этого города, что вот он, Посол такого-то Владыки, собирается вступить в пределы Государя. Вслед затем Начальник тщательно исследует не только то, каким Государем отправлен Посол, но и какое у него самого положение и достоинство, и точно также, сколько лиц его сопровождает. Разузнав это, он посылает для приема и сопровождения посла какое-нибудь лицо со свитою, причем сообразуется как с достоинством Государя, отправившего Посла, так и с положением самого Посла. Между тем он тотчас дает также знать 953великому Князю, откуда и от какого Государя является Посол. Отправленное лицо также посылает с пути вперед кого-нибудь из своей свиты, чтобы дать знать Послу, что приближается Большой человек для приема его в определенном месте (обозначая место). Они потому прибегают к титулу Большого человека, что это определение Большой прилагается ко всем более важным особам, ибо они не называют никого ни храбрым (strenuum, Рыцарем?), ни благородным, ни Бароном, ни высокородным, ни именитым и не украшают их другими какими-либо титулами в таком роде. Но при встрече это посланное лицо не двигается с места, так что, например, в зимнее время велит даже размести или растоптать снег там, где он остановился, чтобы Посол мог проехать туда, а сам меж тем не двигается с наезженной или большой дороги. Кроме того, при встрече у них обычно соблюдается и следующее: они отправляют вестника к Послу внушить ему, чтобы он слез с лошади или с повозки. Если же кто-нибудь станет отговариваться или усталостью, или недомоганием, то они отвечают, что ни произносить, ни слушать слов Государя нельзя иначе, как стоя. Мало того, посланное лицо тщательно остерегается, чтобы не слезть первому с лошади или с повозки, дабы не оказаться чрез это обстоятельство умаляющим достоинство своего государя. Поэтому как скоро лицо это заметит, что Посол слезает с лошади, то тогда только сходит и само. [193]

В первое мое посольство 954 я сообщил встретившему меня пред Москвою 955, что я устал от дороги, и предложил ему исполнить то, что надлежало, на лошадях. Но он (приведя предшествующее основание) никоим образом не считал возможным согласиться на это. Толмачи 956 и другие лица уже слезли, советуя и мне также слезть. Я отвечал им, что, как только слезет Московит, так слезу и я. Видя, что они так высоко ценят это обстоятельство, я также не захотел и сам выдавать своего Государя и умалять его значение. Но так как он отказывался слезть первым, и вследствие этого высокомерия дело затянулось на некоторое время, то, желая положить этому конец, я вынул ногу из опоры стремени, как бы желая слезть. Заметив это, посланный мне навстречу тотчас слез с лошади, я же медленно сошел с лошади, так что он был недоволен мною за этот обман 957.

Засим, приближаясь с открытою головою, он 958 говорит: «Великого государя Василия, Божиею милостию 959 царя и государя всей Руссии, и великого князя и пр. (вычитывая главнейшие княжества), Наместник и Воевода такой то области и пр., велел тебе указать. Узнав, что ты, Посол такого-то государя, едешь к великому государю нашему, он послал нас тебе навстречу, чтобы мы проводили тебя к нему (повторяя титул Государя и Наместника). Кроме того, нам поручено спросить тебя, по здорову ли ты ехал» (ибо таково там обычное приветствие: «По здорову ли ты ехал?»). Затем посланный протягивает Послу правую руку и снова не оказывает первый почтения, если видит, что Посол не обнажает головы. После этого, вероятно движимый долгом учтивости, он первым обращается к Послу лично от себя, спрашивая его, по здорову ли тот ехал. Напоследок он дает знак рукою 960, указуя, что, мол, садись и поезжай. Когда они в конце концов сядут на лошадей или на повозки, то он останавливается на месте вместе с своими и не уступает дороги Послу, но следует издалека сзади за ним, тщательно наблюдая, чтобы никто не отставал или не слишком приближался. Во время дальнейшего путешествия Посла, он тотчас узнает прежде всего имя Посла и отдельных служителей его, равно как имена их родителей, из какой кто области родом, какой кто знает язык и какое кто занимает положение: служит ли он у какого-нибудь государя, не родственник ли он или свойственник Посла, и был ли он и прежде в их области. Обо всем [194] этом в отдельности они тотчас доносят письмами великому князю. Затем, когда Посол отъедет немного вперед, ему попадается человек, сообщающий, что Наместник поручил ему заботиться о всем необходимом для Посла 961.

Итак, выехав из Литовского городка 962 Дубровны, лежащего на Днепре, и сделав в тот день восемь миль, мы достигли границ Московии и переночевали 963 под открытым небом. Мы настлали мост чрез небольшую речку, переполненную водой, рассчитывая выехать отсюда после полуночи и добраться до Смоленска. Ибо от въезда в княжество Московии, или от его рубежа, город Смоленск отстоит только на двенадцать Немецких миль. Рано утром, когда мы проехали почти одну Нем. милю, мы встречаем почетный прием; проехав затем едва с полмили оттуда 964, мы терпеливо 965 переночевали на назначенном нам месте под открытым небом. На следующий день, когда мы опять подвинулись на две мили, нам назначено было место для ночлега, где наш провожатый устроил нам обильное и великолепное угощение. На следующий день (это было Вербное Воскресенье 966), хотя мы и наказали нашим служителям нигде не останавливаться, а направляться с поклажей прямо в Смоленск, все же, проехав едва две Нем. мили, мы нашли их задержанными на месте, назначенном для ночлега. Так как Московиты видели, что мы направляемся далее, то стали умолять нас, чтобы мы по крайней мере там отобедали; и их надо было послушаться. Ибо в этот день наш провожатый пригласил возвращавшихся от Цесаря из Испании и ехавших вместе с нами Послов своего государя, Князя Иоанна Посечня Ярославского и секретаря [дьяка] Симеона Трофимова. Зная причину, почему нас так долго задерживали в этих пустынях (именно, они послали из Смоленска к великому Князю с уведомлением о нашем приезде и ждали ответа, можно ли нас впустить в крепость, или нет), я хотел испытать их мысли и отправляюсь в путь в направлении к Смоленску. Когда другие пристава (procuratores) заметили это, они немедленно бегут к провожатому 967 и извещают его о нашем выезде; вслед затем они вернулись и начинают просить нас, присоединяя к просьбам даже и угрозы, чтобы мы остались. Но пока они бегали то туда то сюда, мы почти прибыли к третьему месту нашего ночлега 968, и мой пристав сказал мне: «Сигизмунд, что ты делаешь? Зачем ты подвигаешься вперед в чужих владениях по своему усмотрению [195] и вопреки распоряжению государя?» Я отвечал ему: «Я не привык жить в лесах наподобие зверей, но под крышей и среди людей. Послы вашего государя проезжали через царство моего государя по своему усмотрению, и их провожали через большие и малые города и селения. Это же самое да будет позволено и мне. Ибо на то нет поручения вашего государя, да я и не вижу причины и необходимости такого промедления». После этого они сказали, что свернут немного в сторону 969, ссылаясь на то, что уже надвигается ночь, и, кроме того, отнюдь не приличествует поздно въезжать в крепость. Но мы, оспаривая выставленные ими доводы, направились прямо к Смоленску, где нас приняли вдали от крепости и в таких тесных хижинах, что мы не могли ввести лошадей, не выломав предварительно дверей. На следующий день мы снова переправились через Борисфен и ночевали у реки почти напротив крепости 970. Наконец Наместник принимает нас через своих людей и в знак уважения присылает почти пять сортов напитков, именно: Мальвазию и Греческое вино, остальное были различные меда, точно также хлеб и некоторые кушанья. Мы оставались в Смоленске десять дней, ожидая ответа великого Князя. Затем от великого Князя приехали два дворянина, чтобы иметь о нас попечение и проводить нас в Москву 971. Нарядившись в соответствующее платье, они вошли в жилища каждого из нас обоих, при чем отнюдь не обнажали головы, полагая, что мы должны сделать это первые, но мы оставили это без внимания. Впоследствии, когда той и другой стороне надлежало изложить и выслушать поручение Государя, то, при произнесении имени Государя, мы оказали этот почет. Как нас задерживали в разных местах, и мы прибыли в Смоленск позже обыкновенного, так и здесь нас задержали долее, чем следовало бы. А чтобы мы не обижались очень сильно на слишком долгое промедление и чтобы показать, что и они до известной степени не относятся пренебрежительно к нашему желанию ехать, они неоднократно являлись к нам со словами: «Завтра рано утром мы выедем». Сообразно с этим, мы ранним утром приготовляли лошадей и, снарядившись сами, ждали их целый день. Наконец, вечером они являются с известной степенью торжественности и отвечают, что в этот день они никак не могли справиться. Впрочем, при этом они снова, как и прежде, обещают пуститься в путь завтра [196] ранним утром; но и на этот раз они отложили отъезд, ибо мы выехали только на третий день спустя, около полудня, и весь тот день постились. И на следующий день они назначили путь длиннее того, чем куда могли добраться наши повозки. Тем временем зимние снега стаяли, и все реки изобиловали множеством воды. Далее и ручейки, не сдерживаемые никакими берегами, катили огромное количество воды, так что через них нельзя было переправляться безопасно и без великих трудностей, ибо мосты, сделанные за час, за два или за три раньше 972, уплывали от разлива вод. Поэтому Цесарский Посол, Граф Леонард фон Нугарола, чуть было не утонул на второй день после выезда из Смоленска. Именно, когда я стоял на мосту, вот-вот готовом уплыть, и заботился о переправе поклажи, лошадь под графом упала и оставила его на берегу, которого не было видно. Два пристава, находившиеся тогда очень близко к Графу, не шевельнули даже и ногой для того, чтобы подать ему помощь, так что, если бы другие не прибежали издалека и не подали ему помощи, он непременно должен был бы погибнуть. В тот день мы добрались до одного моста, чрез который Граф и его приближенные переправились с величайшею опасностью 973. Зная, что повозки не последуют за нами, я остался по сю сторону моста и вошел в дом одного поселянина. Видя, что пристав слишком нерадиво заботится о нашем пропитании, так как, по его словам, он отправил съестные припасы вперед, я сам стал добывать у хозяйки пищи 974, которую она охотно давала мне и за надлежащую цену. Как только пристав узнал про это, он тотчас запретил женщине продавать мне что бы то ни было. Заметив это, я позвал его гонца и поручил ему пере дать приставу, чтобы тот или сам заблаговременно заботился о пропитании, или предоставлял мне возможность покупать его; если же он не станет этого делать, то я собираюсь размозжить ему голову. «Я знаю, — прибавил я, — ваш обычай: вы набираете много по повелению государя и притом на наше имя, а нам этого, однако, не даете. Сверх того вы не позволяете нам жить на свои средства». Я пригрозил сказать об этом Государю. Этими словами я убавил ему спеси 975, так что впоследствии он не только остерегался Меня, но даже до известной степени стал благоговеть предо мною. Затем мы прибыли к слиянию рек Вопи и Борисфена и там, на Борисфене, нагрузили на суда нашу поклажу, которую повезли вверх по [197]реке до Можайска, а мы, переправившись через Борисфен, ночевали в одном монастыре. На следующий день наши лошади принуждены были не без опасности переплыть, на расстоянии Нем. полумили, три разлившиеся реки и еще очень много ручейков. Мы объехали эти реки по Борисфену, причем нас вез 976 на рыбачьих лодках один монах 977, и наконец XXVI Апреля достигли Москвы. Когда мы находились в расстоянии полмили от нее, к нам навстречу выехал, спеша и обливаясь потом, тот старый секретарь 978, который был послом в Испаниях, с извещением, что его государь посылает нам навстречу больших людей — при этом он назвал их по имени — дабы они ожидали и приняли нас. К этому он прибавил, что при встрече с ними нам подобает слезть с коней и стоя выслушать слова государя. Затем, подав друг другу руки, мы стали разговаривать. Когда я между прочим спросил его о причине столь обильного пота, он тотчас ответил мне громким голосом: «Сигизмунд, у нашего государя иной обычай службы, чем у твоего». Когда мы подвигались таким образом вперед, то увидели лиц, стоящих длинным рядом, словно какое-нибудь войско. Тотчас при нашем приближении они слезли с лошадей, что сделали в свою очередь и мы сами. При самой встрече один из них 979 повел речь, начав ее так: «Великий Государь Василий, Божиею милостью 980царь и государь всея Руссии и пр. (вычитывая весь титул), узнал, что прибыли вы, Послы брата его Карла, избранного Римск. Имп. и наивысшего короля, и брата его Фердинанда, послал нас, советников своих, и препоручил нам спросить у вас, как здоров брат его Карл 981, Римск. Имп. и наивысший король». После этого подобным же образом спросил он о Фердинанде. Второй сказал Графу: «Граф Леонард, Великий Государь (перечисляя весь титул) препоручил мне выехать тебе навстречу, проводить тебя до самой гостиницы и заботиться о всем для тебя необходимом». Третий сказал то же самое мне. Когда это было сказано и выслушано с той и другой стороны с открытой головою, первый снова сказал: «Великий Государь (вычитывая титул) повелел спросить у тебя, Граф Леонард, по здорову ли ты ехал». То же самое было сказано и мне. Согласно их обычаю, мы отвечали им: «Да пошлет Бог здоровья великому Государю. По благости же Божией и милости Великого князя мы ехали поздоров у». То же лицо снова сказало следующее: [198] «Великий князь и пр. (всякий раз повторяя титул) послал тебе, Леонард, иноходца с седлом, а также и другого коня из своей конюшни». Это же самое было сказано и мне. Когда мы воздали за это благодарность, они подают нам руки, и тот и другой спрашивают по порядку того и другого из нас, по здорову ли мы ехали. Наконец они сказали, что нам подобает почтить их государя и сесть на подаренных коней, что мы и сделали. Переправившись через реку Москву и отправив вперед всех других, мы следуем за ними. На берегу находится монастырь; отсюда по равнине 982 и посреди куч народа, сбегавшихся со всех сторон, проводили нас в город и затем даже в самые назначенные нам жилища, расположенные напротив одно от другого. Эти дома 983 не имели никаких других жильцов, ни утвари 984. Но каждый пристав объявлял своему Послу, что он вместе с теми приставами, которые прибыли с нами из Смоленска, имеет от Государя распоряжение заботиться о всем для нас необходимом. Они приставили также к нам писаря, говоря, что он назначен для того, чтобы ежедневно доставлять нам пищу и другое необходимое. Наконец, они советуют нам, чтобы если мы в чем-либо будем нуждаться, то им на то указывали. После этого они каждый почти день навещали нас, всегда осведомляясь о наших нехватках. Способ содержания Послов у них назначен различный: один для Германцев, другой для Литовцев и третий для других стран. Я хочу сказать, что назначенные пристава имеют определенное и при том предписанное выше количество, в каком выдавать хлеб, напитки, мясо, овес, сено и все остальные предметы, по числу отдельных лиц. Они знают, сколько должны они выдавать В на каждый день поленьев дров для кухни и для топки бани, сколько соли, перцу, масла, луку и других самых ничтожных предметов. Тот же самый порядок соблюдают пристава, провожающие Послов в Москву и из Москвы. Но хотя они обычно доставляли достаточно и даже с избытком как пищи, так и питья, однако почти все, чего мы просили сверх того, они давали в обмен на прежде данное 985. Они всегда приносили 986 напитки пяти родов, три рода меду и два рода пива. Иногда я посылал на рынок купить некоторые предметы на свои деньги, преимущественно же живую рыбу. Они оскорблялись на это, говоря, что чрез это их государю причиняется великая обида. Я указывал также приставу, что хочу позаботиться [199] о кроватях для дворян, которых было со мною пятеро 987. Но он тотчас стал отвечать, что у них нет обычая доставлять кому-либо кровати. Я ответил ему, что я не прошу, а хочу купить, и потому сообщаю ему, чтобы он не гневался потом, как раньше. Вернувшись на следующий день, он сказал мне: «Я докладывал советникам моего государя, о чем мы вчера говорили. Они препоручили мне сказать тебе, чтобы ты не тратил денег на кровати, ибо они обещают содержать вас точно так же, как вы содержали наших людей в ваших странах». Отдохнув два дня в гостинице, мы спросили у наших приставов, в какой день угодно Государю принять и выслушать нас. «Когда пожелаете, — отвечают они, — мы доложим советникам государя». Мы вскоре попросили об этом. Нам был назначен срок, но переложен на другой день. Накануне же этого дня явился сам пристав, говоря: «Советники нашего государя поручили мне известить тебя, что ты завтра отправишься к нашему Государю». Всякий раз, как они звали нас, у них постоянно были с собою толмачи. В тот же вечер возвращается толмач и говорит: «Приготовься, так как ты будешь позван пред очи государевы». Точно также он возвращается и ранним утром, снова напоминая: «Сегодня ты будешь пред очами государя». Потом, по прошествии едва одной четверти часа 988, являются равным образом приставы каждого из нас со словами: «Вот-вот сейчас явятся за вами большие люди, и потому вам надлежит собраться в один и тот же дом». Итак когда я пришел к Цесарскому послу, тотчас прилетает толмач 989 и говорит, что теперь близко большие люди и притом именитые мужи Государевы, которые должны сопровождать нас во дворец. Это был некий князь Василий Ярославский, соединенный узами кровного родства с великим Князем 990, а другой — один из тех, которые принимали нас от имени Государя; их сопровождало очень много дворян 991. Между тем наши приставы внушали нам оказать почет тем большим людям и пойти им навстречу. Мы отвечали им, что знаем лежащие на нас должные обязанности и поступим сообразно с ними. Когда они уже слезли с лошадей и входили в гостиницу, где остановился граф, приставы неоднократно настаивали выйти им навстречу и до известной степени предпочесть, в оказании почета, их Государя нашим владыкам. Мы же тем временем, пока они поднимались, выдумывали то одну [200] задержку, то другую и, замедлив таким образом встречу, вышли к ним как раз на средних 992 ступенях. Мы хотели проводить их в свое помещение, чтобы они несколько отдохнули, но они отказались это сделать. При этом Князь сам сказал: «Великий Государь (вычитывая титул полностью) повелел вам явиться к нему». Вслед затем мы сели на лошадей и двинулись в сопровождении большой толпы; около крепости 993 мы встретили такие огромные толпы народа, что едва с великими трудами и стараниями телохранителей могли пробраться сквозь них. Ибо у Московитов существует такое обыкновение: всякий раз как надо провожать во дворец именитых Послов иностранных государей и королей, по приказу Государеву созывают из окрестных и соседних областей низшие чины дворян 994 (vulgus nobilium), служилых людей и воинов 995, запирают к тому времени в городе все лавки и мастерские, прогоняют с рынка продавцов и покупателей, и, наконец, сюда же отовсюду собираются граждане. Это делается для того, чтобы через это столь неизмеримое количество народа и толпу подданных выказать иностранцам могущество Государя, а чрез столь важные посольства иностранных государей явить всем его величие. При въезде в крепость мы видели расставленных в различных местах или участках людей различного звания. Возле ворот стояли граждане, а солдаты и служилые люди занимали площадь; они сопровождали нас пешком, шли впереди и, остановившись, препятствовали нам добраться до дворцовых ступеней и там слезть с коней 996, ибо сойти с коня вблизи ступеней не дозволяется никому, кроме Государя. Это делается также потому, чтобы казалось, что Государю оказано более почета. Как только мы поднялись на средину ступеней, встречают нас некоторые советники Государевы, подают нам руку, целуются с нами и ведут дальше. Затем, когда мы поднялись по ступеням, встречают нас другие более важные советники и, когда первые удалились (ибо у них существует обычай, чтобы первые уступали следующим и всем ближайшим по порядку и оставались на своем месте, как в назначенном им отделении), подают нам в знак приветствия правую руку. Затем при входе во дворец, где стояли кругом низшие чины дворян 997, нас равным образом встречают самые первые советники и приветствуют вышеуказанным способом и порядком 998. Наконец нас проводили в другую палату, обставленную кругом Князьями и [201] другими более благородными 999, из разряда и числа которых выбираются советники, а оттуда к покою Государя (перед которым стояли благородные 1000, несущие ежедневную службу при Государе); при нашем прохождении решительно никто из стоявших кругом не оказал нам даже самого ничтожного почета. Мало того, если мы, проходя мимо, случайно приветствовали кого-нибудь, близко нам известного, или заговаривали с ним, то он не только ничего не отвечал нам, но вел себя вообще так, как если бы он нигде не знал никого из нас и не получал от нас приветствия 1001. И только тогда, когда мы входили к Государю, Советники 1002 вставали перед нами (если тут случайно присутствуют братья Государевы, то они не встают, но все же сидят с непокрытой головою). И один из самых первых советников 1003, обратившись к Государю, произнес по своему обычаю, без просьбы, от нашего имени, следующие слова: «Великий Государь 1004, Граф Леонард бьет челом» и снова: «Великий Государь, Граф Леонард бьет челом на великой твоей милости». Точно также и о Сигизмунде. Первое значит, что он как бы кланяется или выражает почтение, второе, — что он приносит благодарность за полученную милость 1005. Ибо бить челом они принимают в качестве приветствия, принесения благодарности и другого тому подобного. Именно всякий раз как кто-нибудь просит чего-нибудь или приносит благодарность, он обычно наклоняет голову; если он старается сделать это усерднее, то он в таком случае опускается так низко, что касается рукою земли. Если они хотят воздать благодарность великому Князю за какое-нибудь очень важное дело или попросить чего-нибудь у него же, то кланяются и опускаются до такой степени, что касаются челом земли. Государь сидел с непокрытой головою на более возвышенном и почетном месте 1006 у стены, блиставшей изображением какого-то святого 1007, и имел справа от себя на скамейке шапку Колпак, а слева палку с крестом 1008 — Посох и таз с двумя рукомойниками, поверх которых, кроме того, было положено полотенце. Говорят, что, протягивая руку Послу Римской веры, Государь считает, что протягивает ее человеку оскверненному и нечистому, а потому, отпустив его, тотчас моет руки. Там стояла также, против Государя, но на низшем месте, скамья, приготовленная для Послов 1009. Государь, когда ему оказан был предварительно почет (как у же сказано выше), сам пригласил нас туда мановением и [202] словом, указуя рукой на скамью. Когда мы с того места по чину приветствовали Государя, то при этом находился толмач, который передавал нашу речь слово в слово. Услышав же между прочим имя Карла и Фердинанда, Государь вставал и сходил со скамеечки, а, выслушав приветствие до самого конца, он спросил: «Брат наш Карл, избранный Римск. Имп. и наивысший Король, здоров ли?» Пока Граф отвечал 1010: «Здоров», Государь меж тем взошел на скамеечку и сел 1011. Это же самое, по окончании моего приветствия, спрашивал он у меня про Фердинанда 1012. Затем он подзывал по порядку того и другого из нас к себе и говорил: «Дай мне руку». Взяв ее, он прибавлял: «По здорову ли ты ехал?» На это тот и другой из нас, согласно их обычаю, отвечали: «Дай Бог тебе здравия на многие лета. Я же по благости Божией и твоей милости здоров». После этого он повелел нам сесть. Мы же, прежде чем сделать это, согласно с их обыкновением 1013, воздали наклонением головы на обе стороны благодарность прежде всего Государю, а затем советникам и Князьям, которые стояли ради оказания нам почета. Кроме того, Послы других Государей, в особенности те, которые присылаются из Литвы, Ливонии, Швеции и пр., будучи допущены пред очи Государевы, обычно, вместе со своими провожатыми и служителями, подносят каждый особые дары.

При поднесении даров соблюдается такой обычай. Вслед за выслушанием и изложением цели посольства, тот советник, который 1014 ввел Послов к Государю, встает и ясным и громким, слышным всем голосом говорит так: «Великий Государь, такой-то Посол бьет челом таким-то даром», и это же самое повторяет он о втором и третьем [лицах посольства]. Затем таким же образом произносит он имена и дары отдельных дворян и служителей. Наконец, ряом с ним становится Секретарь, который также указует поименно имена и дары как Послов, так и каждого по порядку из приносящих. Сами же они называют подобные дары Поминками, т. е. как бы некий Знак Памяти. Они напоминали про дары и нашим людям, но мы ответили, что это не согласно с нашим обычаем 1015. Но возвращаюсь к предмету изложения 1016.

После изложения приветствий, когда мы на короткое время присели, Государь пригласил того и другого из нас 1017 по порядку в следующих словах: «Ты отобедаешь со мною». [203] Позволю себе прибавить, что в первое мое посольство, согласно их обыкновению, он пригласил меня следующим образом: «Сигизмунд, ты откушаешь с нами нашего хлеба-соли». Вслед затем, подозвав к себе наших приставов, он сказал им что-то тихим голосом, и толмачи, получив, в [204] свою очередь, указание от приставов, говорят: «Вставайте, пойдем в другой покой». Пока мы там излагали некоторым назначенным Государем советникам и секретарям остальные поручения, лежавшие на нашем посольстве, тем временем приготовляли столы. Затем, когда приготовления к обеду были закончены, и Государь, его братья и советники уже сели 1018, нас провели в столовую, и тотчас советники и все прочие встали перед нами по чину; зная их обычай, мы, прежде чем они сели, в свою очередь воздали им благодарность, наклоняя голову во все стороны, а затем заняли место за столом, которое указал нам рукою сам Государь. Столы же были расставлены в столовой кругом и кольцом. Посредине комнаты стояла горка (abacus), сплошь заставленная различными золотыми и серебряными кубками. На столе, за которым сидел Государь, с той и другой стороны оставлено было столько расстояния, сколько пространства мог бы он захватить, если бы протянул руки. Ниже этого сидят братья Государевы, если они случайно присутствуют: по правую руку старший, по левую младший. Затем в несколько превышавшем обычное расстоянии за братом сидели старейшие Князья и советники, причем соблюдались их чины и степени милости, которой каждый пользовался у Государя. Против Государя, за другим столом, сидели мы, а затем, отделенные от нас небольшим промежутком 1019, наши близкие и служители. Против них на другой стороне сидели по чину те, кто провожал нас из гостиницы во дворец. За задними же взаимно противоположными столами сидели 1020 те, кого Государь пригласил в знак особой милости; к ним присоединяются иногда служилые люди 1021. На столах расставлены были небольшие сосуды, одни из которых были наполнены уксусом, другие перцем, третьи солью; каждый из них был расставлен и размещен вдоль стола с таким расчетом, что всегда четыре по числу гости имели для себя по одному из трех этих сосудов. Затем вошли разносители кушаний (dapiferi, стольники?), наряженные в блестящее платье, и, обойдя кругом горки и не оказывая никакого почета, остановились против Государя 1022, пока все приглашенные гости не сели, и стольникам не было приказано принести кушанья. Меж тем, когда все сели, Государь позвал одного из своих служителей и дал ему два длинных ломтя 1023 хлеба со словами: «Дай Графу Леонарду и Сигизмунду этот хлеб 1024». Служитель, взяв с собою толмача 1025, по порядку поднес этот [205] хлеб тому и другому из нас с такими словами: «Граф Леонард, Великий Государь Василий, Божиею милостию Царь и Государь всея Руссии и Великий Князь, являет тебе свою милость и посылает тебе хлеб со своего стола». Толмач отчетливым голосом переводил эти слова. Мы стоя слушали милость Государеву. Ради нашего почета встали и другие, кроме братьев 1026 Государевых. Но за подобную милость и почет не надо никакого другого ответа, кроме того, чтобы принять предложенный хлеб, положить его на стол и воздать благодарность Государю 1027 наклонением головы, а затем точно также и остальным — советникам его, — поводя кругом во все стороны головою и наклоняя ее. Этим самым хлебом Государь выражает свою милость кому-нибудь, а солью любовь. И он не может оказать кому-либо высшего почета на своем пиру, как посылая кому-либо соль со своего стола. Кроме того, хлебы, имеющие вид лошадиного хомута, знаменуют, по моему мнению, для всех, их вкушающих, тяжелое иго и вечное рабство. Наконец стольники вышли за кушаньем, не оказав снова почета Государю, и принесли водку, которую они всегда пьют в начале обеда, а затем жареных лебедей, которых они обычно почти всегда, когда им не запрещено вкушать мяса, подают гостям в качестве первого блюда. Трех 1028 из этих лебедей, поставленных пред Государем, он прокалывал ножиком, исследуя, который из них лучше и должен быть предпочтен другим; тотчас затем он велел их унести. Немедленно все вышли в таком же порядке, в каком вошли 1029, и положили разрезанных и разделенных на части лебедей на меньшие блюда, по четыре отдельных куска на каждое. Войдя они поставили пред Государем пять блюд 1030, остальные они распределили по чину между его братьями, советниками, Послами и другими. При Государе стоит одно лицо, которое подает ему чашу; через него также Государь посылает отдельным лицам хлеб и другие кушанья. Государь, обыкновенно, дает отведать предварительно частицу разносителю кушаний, затем отрезает с различных сторон и кушает, после чего он посылает брату или какому-нибудь советнику или Послам одно блюдо, от которого кушал сам. Послам подобные яства посылаются всегда с гораздо большею торжественностью, как это сказано о хлебе; при получении их надлежит встать не только тому, кому они посылаются, но и каждому из остальных, так что, при неоднократном оказании Государевой милости, иной [206] может немало утомиться от вставания, стояния, принесения благодарности и частого наклонения головы во все стороны. В первое посольство, когда я нес звание Посла Цесаря Максимилиана и был приглашен на пиршество, я несколько раз вставал в знак уважения к братьям Государевым, но, видя, что 1031 они с своей стороны не выражали мне никакой благодарности и ничем мне взаимно не отплачивали, я затем, всякий раз как замечал, что им назначается милость от Государя, тотчас заводил разговор с кем-нибудь, притворяясь, будто я ничего не вижу; и хотя некоторые из сидевших напротив кивали мне и звали меня при вставании братьев Государевых, я все же до такой степени притворялся ничего невидящим, что едва только после третьего напоминания спрашивал у них, чего они от меня хотят. А когда они отвечали, что братья Государевы стоят, то, прежде чем я успевал осмотреться и встать, обряды почти уже оканчивались. Затем, когда я несколько раз вставал позже, чем следовало бы, и тотчас садился снова, а сидевшие напротив начинали над этим смеяться, то я, как бы занятый другим делом, начинал спрашивать их, чему они смеялись. Но когда никто не хотел мне открывать причины, то в конце концов, как бы догадавшись о причине и приняв важный вид, я говорил: «Я присутствую здесь не как частное лицо, и во всяком случае, если кто пренебрегает моим господином, то и я тем буду пренебрегать». Кроме того, если Государь посылал кушанье кому-нибудь из младших, то я, даже и предупрежденный, чтобы не вставать, отвечал: «Кто чтит моего Государя, того и я буду чтить» 1032. Когда мы начали затем есть жареных лебедей, то они прибавляли к ним уксуса, присоединяя к нему соль и перец; это употребляют они в качестве подливки или приправы. Кроме того, кислое молоко, поставленное для того же употребления, точно также соленые огурцы и, кроме них, сливы, приготовленные таким же способом 1033, во время обеда не снимаются со стола. Тот же самый порядок наблюдается и при принесении других кушаний, за исключением того, что они не выносятся обратно, как жаркое. Подают разные напитки: мальвазию, Греческое вино и также разные меды. Государь вообще велит подавать себе чашу один или два раза и, когда пьет из нее, подзывает к себе по порядку Послов (говоря): «Леонард, Сигизмунд, ты прибыл от великого государя к великому государю, сделал большой [207] путь; и после того как ты видел нашу милость и наши ясные очи, добро тебе будет. Пей и выпивай и ешь хорошенько до сытости, а потом отдохнешь, чтобы ты мог наконец вернуться к своему государю». Все в отдельности сосуды, в которых мы видели поданными кушанья, напитки, уксус, перец, соль и другое, по их словам, сделаны из чистого золота, и, судя по весу, это казалось истинным 1034. Есть четыре лица, каждое из которых стоит с одной из сторон горки и держит по одной чаше. Из них обычно пьет Государь и очень часто обращается к Послам, внушая им, чтобы они ели. Иногда да же он спрашивает у них что-нибудь, выказывая себя сочень вежливым и обходительным. Между прочим он спрашивал меня, брил ли я бороду, что выражается одним только словом, а именно Брил (Brill). Когда я сознался в этом, он сказал: «И это по-нашему», то есть как бы желая сказать: «И мы брили». Именно, когда он женился на другой жене, то сбрил всю бороду, чего, как они утверждали, не делал никогда ни один Государь. Раньше прислужники за столом одевались в далматики наподобие Левитов, прислуживающих при богослужении 1035, но только были подпоясаны; ныне же они имеют различные платья 1036, называемые Терлик, тяжелые от драгоценных камней и жемчугов 1037. Государь обедает иногда три или четыре часа. В первое мое посольство мы обедали даже вплоть до первого часа ночи. Ибо, как на совещания о сомнительных делах они тратят часто целый день и расходятся только тогда, когда зрело обсудят и решат дело, точно также и на пиршества или попойки они употребляют иногда целый день и, наконец, расходятся только с наступлением тьмы. Государь часто чтит пирующих и кушаньями, и напитком. После обеда он не занимается никакими более важными делами; мало того 1038, по окончании обеда, он обычно говорит послам: «Теперь ступайте!» После отпуска Послов, те самые, которые сопровождали их во дворец, снова отводят их обратно в гостиницы, говоря, что они имеют поручение остаться там и повеселить Послов. Приносят серебряные чаши и много сосудов, каждый с определенным напитком, и все стараются о том, чтобы сделать Послов пьяными 1039. А они прекрасно умеют приглашать людей к попойке, и, когда у них нет другого повода к выпивке, они начинают, наконец, пить за здоровье Цесаря, брата его, Государя и, напоследок, за благополучие тех, кто, по их мнению, обладает [208] каким-нибудь достоинством и почетом. Они думают, что при произнесении имени таких лиц никто не должен отказываться от чаши и даже не может 1040. Пьют же таким образом. Тот, кто начинает, берет чашу и выходит на середину жилища; стоя с непокрытой головой, он излагает в торжественной речи, за чье здоровье пьет и чего ему желает. Затем, осушив и опрокинув чашу, он касается ею макушки, чтобы все видели из этого, что он выпил и желает здоровья тому господину, чье имя он назвал при питье 1041. Затем он идет на высшее место, велит наполнить несколько чаш, вслед затем подает каждому его чашу и присоединяете имя того лица, за чье здоровье надлежит пить. И каждый бывает принужден таким образом выйти на середину покоя и, осушив чашу, вернуться на свое место. Тот же, кто желает избегнуть более продолжительной выпивки, должен, по необходимости, притвориться пьяным или заснувшим, или пусть он напоит их самих, или, по крайней мере, осушив много кубков, пусть уверяет, что он никоим образом не может больше пить, ибо они не верят, что гости получили хороший прием и обильное угощение, если их не сделать пьяными. Этот обычай наблюдается вообще у дворян и у тех, кому позволено пить мед и пиво. В первое посольство, когда по окончании дел Государь отпускал меня, после обеда, на который я был позван (ибо у них в обычае угощать обедом как отъезжающих, так и прибывающих послов), он встал и, стоя у стола, велел подать себе чашу со словами: «Сигизмунд, я хочу выпить эту чашу в знак любви, которую питаю к брату нашему Максимилиану, избранному Римскому Императору и наивысшему Королю, и за его здоровье; ее выпьешь и ты, и все другие по порядку, чтобы ты видел нашу любовь к брату нашему Максимилиану и пр., и изложил ему, что ты видел». Затем он подает мне чашу и говорит: «Выпей за здоровье брата нашего Максимилиана, Избр. Римск. Императора и наивысшего Короля». Он подавал ее и всем другим участникам обеда или стоявшим там по какому-либо иному случаю, и каждому говорил те же самые слова. Получив чаши, мы отступали немного назад и, преклонив голову пред Государем, выпивали. По окончании этого он призывает меня к себе, протягивает руку и говорит: «Теперь ступай». Кроме того, у Государя есть обыкновение, по рассмотрении и решении некоторой части дел с Послами, [209] приглашать их на охоту и забаву. Вблизи Москвы есть место, поросшее кустарниками и очень удобное для зайцев; в нем, как будто в заячьем питомнике, разводится великое множество зайцев, причем, под страхом величайшего наказания, никто не дерзает их ловить, а также рубить там кустарники. Огромное количество зайцев разводит Государь также в звериных загонах и других местах. И всякий раз как он пожелает насладиться такой забавой, он велит свозить зайцев из различных местностей, ибо, чем больше он поймает зайцев, тем с большими, по его мнению, забавой и почетом прикончил он дело. Точно также, когда он прибудет на поле, то отправляет за Послами некоторых из своих советников, вместе с некоторыми придворными или рыцарями, и велит им проводить к нему Послов. Когда их проведут, и они станут приближаться к Государю, то принуждены бывают, по внушению советников, сойти с коней и сделать к Государю несколько шагов пешком. Точно таким же образом провожали на охоте к нему и нас, и он ласково принял нас, причем сидел на разукрашенном коне, одет был в блестящее одеяние, без рукавиц, но с покрытою головою. Он протянул нам голую руку и стал говорить через толмача: «Мы выехали для своей забавы и позвали вас принять участие в нашей забаве и получить от этого какое-нибудь удовольствие. Поэтому садитесь на коней и следуйте за нами». Головным убором его служил так называемый у них Колпак 1042. Этот Колпак с обеих сторон, и сзади, и спереди, имел как бы ожерелья (monilia), из которых золотые пластинки направлялись в высь, наподобие перьев, и, сгибаясь, развевались вверх и вниз. Платье его было наподобие Терлика и расшито золотыми нитями. На поясе, по обычаю их родины, висели у него два продолговатые ножика и также продолговатый кинжал; на спине под поясом он имел особый вид оружия, напоминающий древнеримский цест; этим оружием они обычно пользуются на войне. Это — палка, несколько длиннее локтя 1043, к которой прибит кожаный ремень длиною в две пяди; на краю ремня находится или железная, или медная булава, в виде какого-то обрубка. Но у Государя этот обрубок был со всех сторон украшен золотом. С правого боку его ехал изгнанный Казанский царь, Татарин, по имени Шиг-Алей, а с левого — два молодые Князя. Один из них держал в правой руке [210] секиру из слоновой кости, называемую ими Топором (Topor) и имеющую почти такой же вид, как изображаемый на Венгерских золотых; у другого же была булава, также подобная Венгерской 1044, которую они называют Шестопером, то есть имеющею шесть перьев. Царь Шиг-Алей был опоясан двойным колчаном: в одном были спрятаны стрелы, а в другом, так сказать, заключен лук 1045. В поле находилось более трехсот всадников. Когда мы таким образом подвигались по полю, то Государь несколько раз повелевал нам останавливаться то на одном, то на другом месте, и иногда ближе подъезжать к нему. Затем, когда нас препроводили на место охоты, Государь обратился к нам, говоря, что всякий раз как он находится на охоте и забаве своей, у них существует обыкновение, по которому сам он и другие знатные люди собственноручно ведут охотничьих собак 1046; то же самое советовал он сделать и нам. Затем он приставил к каждому из нас двух людей, каждый из которых вел собаку, чтобы мы пользовались ими для своей забавы. На это мы отвечали, что с благодарностью принимаем настоящую его милость, и что тот же самый обычай существует и у наших земляков. К оговорке же этой он прибег потому, что собака считается у них животным нечистым, и касаться ее голой рукою позорно 1047. Меж тем в длинном ряду стояли почти сто человек, половина которых была одета в черный, другая в желтый цвет. Невдалеке от них остановились все другие всадники, препятствуя зайцам перебегать по той дороге и ускользать. В начале никому не дозволялось спустить охотничью собаку, кроме царя Шиг-Алея и нас. Государь первый закричал охотнику, повелевая начинать; тот немедленно самым быстрым бегом мчится на коне к прочим охотникам, число которых было велико. Вслед затем они кричат все в один голос и спускают меделянских и ищейных собак 1048. И подлинно, весьма приятно было слышать столько собак с их весьма разнообразным лаем. У Государя имеется огромное множество собак и притом отличных. Одни, по имени Курцы 1049 (Kurtzos), употребляются только для травли зайцев, очень красивые, с мохнатыми хвостами и ушами, вообще смелые, но не пригодные к преследованию и бегу на более дальнее расстояние. Когда появляется заяц, то выпускают трех, четырех, пять или более собак, и те отовсюду нападают на него. Когда собаки схватят зайца, то[211] охотники поднимают крик и громко рукоплещут 1050, как если бы пойман большой зверь. Если иногда зайцы выбегают не слишком скоро, то Государь обычно тотчас же зовет кого-нибудь, кого он заметит среди кустарников с зайцем в мешке, и кричит ему: «Гуй, гуй»; этим возгласом он указует, что надлежит выпустить зайца. Поэтому иногда зайцы выходят как будто сонные и прыгают среди собак, словно козлята и ягнята среди стад 1051. Чья собака поймает больше, тот считается в тот день как бы свершившим выдающийся воинский подвиг. Равным образом сам Государь открыто приветствует Посла, собака которого схватила большее количество зайцев. Наконец, по окончании охоты, все собрались и снесли вместе зайцев; затем их стали считать, а всего насчитано было около ССС. Там были тогда лошади Государя, но не в очень большом количестве и недостаточно красивые. Ибо, когда я участвовал в подобной забаве в первое посольство, я видел лошадей гораздо больше и красивее, в особенности из той породы, которую мы называем Турецкими 1052, а они Аргамаками. Было там также очень большое количество соколов, белого и пунцового цветов, и отличавшихся своею величиною; наши Girofalcones называются у них Кречетами; при помощи их они обычно охотятся на лебедей, журавлей и других тому подобных птиц. Кречеты, правда, — птицы очень дерзкие, но они не настолько ужасны и нападают не так страшно, чтобы другие птицы, хотя бы даже и хищные, падали и издыхали при их полете или виде (как баснословил некто, писавший о двух Сарматиях 1053). Правда, непосредственным опытом дознано, что если кто охотится с ястребом, коршуном или другими птицами из породы соколов, и меж тем прилетит Кречет (полет которого они тотчас чувствуют издали), то соколы отнюдь не преследуют далее добычи, но в страхе останавливаются. Достойные доверия и именитые мужи сообщали нам, что, когда Кречетов везут из тех стран, где они устраивают гнезда, то их запирают вместе иногда по ІІІІ, по V или по VI в особую повожу, нарочито для того устроенную. И подаваемую им пищу эти птицы принимают, соблюдая некий определенный порядок старшинства. Неизвестно, делают ли они это на разумном основании, или в силу дарованных им природных свойств, или по каким другим соображениям. Кроме того, насколько враждебно нападают Кречеты на других [212] птиц и насколько они хищны, тем ручнее оказываются они в своей среде и отнюдь не терзают друг друга взаимными укусами. Они никогда не моются водою, подобно прочим птицам, но употребляют один только песок, при помощи которого вытряхивают вшей 1054. Холод любят до такой степени, что обычно стоят всегда или на льду, или на камне. Но возвращаюсь к начатому. С охоты Государь отправился к одной деревянной башне, отстоящей от Москвы на пять тысяч шагов 1055. Там разбиты были несколько шатров: первый, великий и обширный, наподобие дома, для Государя, второй для царя Шиг-Алея, третий для нас, затем другие для других лиц и вещей 1056. Когда нас проводили туда по чину, и равным образом Государь вошел в свой шатер, он переменил платье и тотчас позвал нас к себе. При нашем появлении он сидел на седалище из слоновой кости; с правой стороны его был царь Шиг-Алей, а мы сели напротив, на месте, и в другое время назначенном для Послов, когда их выслушивают или ведут с ними переговоры о делах. Ниже царя сидели известные Князья и советники, а с левой стороны его младшие Князья 1057, которым Государь выражает особое благоволение и милость. Итак, когда все расселись по местам, нам прежде всего поставили варенья (как они называют) из кишнеца, аниса и миндалей, затем орехи 1058, миндаль и целую пирамиду 1059сахару; служители держали это и подавали Государю, царю и нам, преклонив колена. Равным образом по обычаю давали и напитки, и Государь изъявлял свою милость (как он обычно делает это на обедах). В первое мое посольство мы на том месте и обедали. И когда среди обеда шатер случайно пошатнулся, и упал на землю хлеб, который они именуют хлебом Пресвятой Девы 1060, и который они обычно чтут и даже вкушают как бы до известной степени священный, храня его, наконец, вообще в жилищах с почетом и на более возвышенном месте, то Государь и все другие были весьма сильно поражены этим случаем и стояли в ужасе. Тогда немедленно позван был священник и с величайшим тщанием и благоговением 1061 стал собирать этот хлеб из травы. По окончании небольшого угощения и после принятия напитков, которые предложил нам Государь, он отпустил нас со словами: «Теперь ступайте». После отпуска нас с почетом проводили до самых наших гостиниц 1062. Есть у Государя и другой род забавы, на который (как я узнал) он обычно [213] приглашает других Послов. Откармливают медведей, посаженных в некоем весьма обширном и нарочито для того устроенном доме; в этом помещении Государь, взяв с собою Послов, обычно устрояет игры. У него есть несколько людей самого нижнего звания, которые, по приказу и на глазах Государя, приступают с деревянными вилами к медведям и вызывают их на бой. Наконец они сходятся, и если случайно раздразненные и разъяренные медведи поцарапают их, то эти люди бегут к Государю с криком: «Государь, вот мы ранены 1063!» На это Государь отвечает: «Уходите, я окажу вам милость». Затем он велит лечить их и, кроме того, выдать им платья и несколько мер хлеба.

А когда надлежало уже нас отправить и отпустить, то нас, как и ранее, с почетом пригласили к обеду и проводили во дворец. Кроме того, обоим нам пожаловано было почетное платье, подбитое собольими мехами 1064. Когда мы [214] облеклись в него и вошли в покой Государя, то Маршал 1065 тотчас стал говорить 1066 по чину от имени нас обоих: «Великий Государь, Леонард и [потом] Сигизмунд бьет челом на великой твоей милости», то есть приносит благодарность за полученный дар 1067. К почетному платью Государь присоединил по два сорока собольих мехов, а горностаевых по 300 и беличьих по 1500. В первое посольство он прибавил мне повозку, или сани, с превосходной лошадью, белым медвежьим мехом и другим удобным покрывалом. Наконец, он дал мне много кусков рыб: Белуги, Осетра и Стерляди, вяленых на воздухе, но посоленных, и отпустил меня весьма ласково. Что же касается остальных обрядов, которые применяет Государь при отпуске Послов, а равно и того, как принимают Послов, въехавших в границы его владения, и как обращаются с ними после их отпуска, когда они снова возвращаются к границам, и как их содержат, я подробно объяснил выше при описании отпуска Литовских Послов.

Впрочем, так как Цесарь КАРЛ и брат его ФЕРДИНАНД, Эрцгерцог Австрийский, послали нас для переговоров о вечном мире или по крайней мере о заключении перемирия между государем Московским и Королем Польским, то 1068 я считаю нужным присоединить те обряды, которые были тогда в употреблении у государя Московии при утверждении перемирия 1069. Итак, по заключении перемирия с Королем Польским Сигизмундом и по приведении договора в надлежащий вид, нас позвали во дворец Государя. Нас проводили в некий покой, где находились уже Литовские Послы; туда являются также и советники Государевы, которые заключили перемирие вместе с нами, и, обратив свою речь к Литовцам, произносят слова следующего содержания: «Подлинно, Государь наш, в знак особой милости и просьбы великих государей, желал заключить с королем вашим Сигизмундом вечный мир. Но раз он не может ныне состояться ни на каких условиях, то Государь, по увещанию тех же государей, пожелал заключить перемирие. Для установления и законного утверждения его, Государь повелел позвать вас сюда и пожелал вашего здесь присутствия». Кроме того, они держали приготовленную грамоту, которую Государь собирался отправить королю Польскому; грамота эта снабжена была привешенной к ней печатью, небольшой и красной. На передней стороне этой печати было изображение нагого человека, сидящего на коне [216] без седла и поражающего копьем дракона, на задней же стороне виден был двуглавый орел, обе головы которого были в венцах. Кроме того, у них была перемирная грамота, составленная по определенному чину; подобную ей и по такому же точно образцу, только с изменением имен и титулов, король в свою очередь должен был послать Государю. В ней не было совершенно никаких изменений, за исключением следующей заключительной статьи, присоединенной к концу грамоты: «Мы, Петр Гиска, Палатин Полоцкий и воевода Дрогичинский, и Михаил Богуш Богутинович, казначей великого княжества Литовского и Воевода Стовиненский 1070 и Каменецкий, Послы короля Польского и Великого Князя Литовского, свидетельствуем и от его имени даже поцеловали изображение креста и обязались, а именно в том, что и Король наш подтвердит равным образом эту грамоту целованием креста; для вящей верности сего дела мы снабдили эту грамоту нашими печатями (signetis)». Итак, когда мы это прослушали и увидели, нас всех вместе зовут к Государю. Когда мы вошли к нему, то он тотчас повелел нам сесть на определенном месте и стал говорить в следующих словах: «Иоанн Франц 1071, Граф Леонард, Сигизмунд! вы убеждали нас от имени Папы Климента Седьмого, брата нашего Карла и его брата Фердинанда заключить вечный мир с Сигизмундом, королем Польским; но так как мы не могли никоим образом свершить его на выгодных для обеих сторон условиях, то вы просили, чтобы мы по крайней мере постановили перемирие. Его-то мы и свершаем и принимаем ныне по нашей любви к вашим государям; мы желаем, чтобы вы находились при том, как мы по этому поводу оказываем нашу справедливость Королю 1072 и подтверждаем перемирие, дабы вы могли донести вашим государям, что вы присутствовали при свершении и у же законном скреплении перемирия, видели это, и что мы сделали все это по любви к ним 1073». По окончании этой речи он призывает советника Михаила Георгиевича 1074 и велит ему взять со стены напротив позолоченный крест, висевший на шелковом шнурке. Советник тотчас взял чистое полотенце, лежавшее на рукомойном кувшине, поставленном в тазу, достал с великим благоговением крест и держал его в правой руке. Равным образом 1075 секретарь держал обеими руками сложенные перемирные грамоты и притом так, что грамота Литовцев, подложенная под другую, выдавалась на столько, по скольку [217] могла быть видна заключительная статья, которая содержала обязательство Литовцев. Лишь только Михаил положил на эти грамоты правую руку, которой он держал крест, как Государь встал и, обратя свою беседу к Литовским Послам, в длинной речи стал излагать им, что он не уклонялся от мира, в знак особой просьбы и увещания столь великих Государей, послы которых, как видят Литовцы, присланы к нему с этою именно целью, если бы этот мир мог свершиться на каких-либо выгодных для него условиях; и раз он не может заключить с их королем вечного мира, то, во внимание к ходатайству присутствующих здесь Послов, он, в силу грамоты (при чем он указал пальцем на грамоту), заключил с ними пятилетнее 1076 перемирие. «Будем соблюдать его, — прибавил он, — пока угодно будет Богу, и будем [218] оказывать нашу справедливость брату нашему королю Сигизмунду, под тем, однако, условием, чтобы король дал нам одинаковую во всем грамоту, написанную по тому же самому образцу, и утвердил ее в присутствия наших Послов, чтобы он оказал нам свою справедливость и, наконец, озаботился переслать эту грамоту к нам через наших Послов, Меж тем вы также обяжетесь клятвою, что ваш король исполнит и соблюдет все это и каждое в отдельности». Потом он взирает на крест и трижды осеняет себя знамением креста 1077, столько же раз наклоняя голову и опуская руку почти до земли; затем, подойдя ближе и шевеля губами, как будто бы он произносил молитву, он вытирает уста полотенцем, плюет на землю и, поцеловав наконец крест, прикасается к нему сперва челом, а потом тем и другим глазом. Отступив назад, он снова осеняет себя крестом, наклоняя голову. После этого он предлагает Литовцам подойти и сделать то же самое. Прежде чем Послы исполнили это, один из них, по имени Богуш, Русский по вере, читал запись, которой они давали обязательство; запись эта была составлена и сочинена очень многословно, но не содержала, однако, ничего или очень мало сверх высказанных выше мыслей. Каждое слово Богуша повторял его товарищ Петр, который был Римской веры. Равным образом толмач Государя передавал то же самое слово в слово и нам 1078. Затем, по прочтении и переводе записи, Петр и Богуш целуют по порядку тот же самый крест, причем Государь стоял 1079. По окончании этого, Государь стал, сидя, говорить в следующих словах: «Вы видели, что, по особой просьбе Климента, Карла и Фердинанда, мы оказали нашу справедливость брату нашему Сигизмунду, Королю Польскому. Итак скажите вашим Государям: ты, Иоанн Франц, — Папе, ты, Граф Леонард, — Карлу и ты, Сигизмунд, — Фердинанду, что мы сделали это по любви к ним, и чтобы Христианская кровь не проливалась во взаимных войнах». Когда он высказал это в длинной речи с прибавкой обычных титулов, то мы, в свою очередь, принесли ему благодарность за его особое уважение к нашим государям и обещали со тщанием исполнить его поручения. Затем он призывает к себе двух из своих главных советников и секретарей и указует Литовцам, что эти люди уже назначены Послами к королю Польскому. Наконец, по его приказу, принесено было много чаш, и он собственноручно подавал их [219] нам, Литовцам и даже всем и каждому как из наших, так и из Литовских дворян 1080. Наконец, назвав поименно Литовских Послов, он сказал им: «Вы изложите брату нашему, Королю Сигизмунду, о том, что мы ныне сделали и что вы узнали в другое время от наших советников». Сказав это, он встал и прибавил еще: «Петр и ты, Богуш, вы поклонитесь от нашего имени (при этом он слегка шевельну л головою) брату нашему Сигизмунду, Королю Польскому и великому князю Литовскому». Вслед за тем он сел, подозвал того и другого из них и, протянув по порядку правую руку им и даже дворянам их, сказал им: «Теперь ступайте» и таким образом отпустил их.

(пер. А. И. Малеина)
Текст воспроизведен по изданию: Барон Сигизмунд Герберштейн. Записки о московитских делах. Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПб. 1908

© текст - Малеин А. И. 1908
© сетевая версия - Strori. 2014
© OCR - Андреев-Попович И. 2014
© дизайн - Войтехович А. 2001