Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:
Ввиду большого объема комментариев их можно посмотреть здесь (открываются в новом окне)

БЕРНАЛЬ ДИАС ДЕЛЬ КАСТИЛЬО

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ ЗАВОЕВАНИЯ НОВОЙ ИСПАНИИ

HISTORIA VERDADERA DE LA CONQUISTA DE LA NUEVA ESPANA

ПОСЛЫ ИЗ МЕШИКО

В Святой Великий четверг вся армада прибыла в гавань Сан Хуан де Улуа, пилот Аламинос хорошо знал ее, так как там мы были вместе с Хуаном де Грихальвой, затем приказано было встать на якорь севернее в стороне [у материка], где суда были в безопасности, и на главном судне подняли королевские знамена и вымпелы. Не прошло и получаса, как мы прибыли, появились две очень большие лодки, которые в тех местах называли пирогами, в них мы увидели множество индейцев-мешиков, они держали курс прямо на главный корабль, на котором видели знамена. Без всякой опаски они взошли на палубу и спросили, где tatuan, что по-ихнему значит: сеньор. Донья Марина указала им на Кортеса, они к нему подошли со многими поклонами и иными знаками почтения, как то требует индейский церемониал. Они приветствовали его от имени великого Мотекусомы, своего сеньора, который хочет узнать, кто мы и что мы намерены делать в его стране. Если у нас в чем-либо [62] недостаток, они сейчас же готовы его восполнить. Кортес при помощи двух переводчиков, Агиляра и доньи Марины, со своей стороны, поблагодарил их за учтивость и готовность помочь, велел угостить едой и питьем, а также одарил их синими стеклянными бусами. А потом сообщил, что мы прибыли, чтобы ознакомиться с этой страной и завязать торговый обмен. Дурного мы не помышляем, по сему опасаться нас нечего. Послы уехали удовлетворенные. На другой день, это была Святая Великая пятница Креста 1, мы высадились на берег с лошадьми и артиллерией около больших песчаных дюн, на их вершинах поставили пушки, как указал артиллерист Меса, и возвели алтарь, где и была отслужена месса; и построили хижины и на весы для Кортеса и капитанов, 300 солдат переносили древесину и строили наши хижины, хорошо были помещены и лошади, случилось это в ту Святую Великую пятницу. На другой день, в субботу, канун Пасхи Святого Воскресения, прибыло множество индейцев, которых послал губернатор Мотекусомы. С собой они принесли множество припасов, между прочим, слив, которые как раз поспели, а также они умело и расторопно помогли нам достроить хижины Кортесу они объявили, что завтра прибудет и сам губернатор.

Действительно, на другой день, Пасху Святого Воскресения 2 прибыл с большой свитой сам Тентитль 3, так звали губернатора, и еще один знатный, которого звали Куитлапильток 4. С тремя поклонами на индейский манер приблизились они к Кортесу и затем поклонились и нам, стоявшим подле. Кортес приветствовал их, обнял, а затем, через переводчиков, пригласил отстоять мессу, которую отслужили фрай Бартоломе де Ольмедо, который был выдающимся кантором (певчим), и помогавший ему падре Хуан Диас, после чего была торжественная трапеза. Затем начался разговор. Кортес сообщил, что мы христиане и вассалы величайшего [63] в мире сеньора - императора дона Карлоса; по его велению мы прибыли в эту страну, о которой, как и о ее великом властителе, наш государь уже давно и много слышал; посему он и хочет подружиться с Мотекусомой, и Кортес сообщит ему многое, что, несомненно, сильно ему понравится. Но для всего этого ему, Кортесу, нужно знать, где проживает Мотекусома, чтобы лично его приветствовать. Тентитль ответил довольно высокомерно: "Ты только что прибыл, а посему правильнее было бы не требовать сейчас свидания с нашим повелителем, а сперва принять подарки, какие он посылает, а затем уже передать свои желания мне". При этих словах он из деревянного ларя стал вынимать множество драгоценностей, одну за другой, из прекрасного золота и чудесной работы; и приказал поднести более 10 карг 5 одежды белой из хлопчатобумажной ткани или из очаровательных пестрых птичьих перьев; наконец, еще массу других ценных вещей, не говоря о съестных припасах, нагроможденных горами. Все это Кортес принял с изяществом и веселой простотой и, со своей стороны, одарил пришедших гранеными стеклянными самоцветами и другими блестящими вещами. Предложил он также, чтобы местным жителям было объявлено: стекаться на обмен с нами, ибо у нас есть много вещиц, которые мы охотно уступим за золото. Тут же он велел принести парадное кресло с инкрустацией и росписью, несколько кусков марказита 6, завернутые в дорогие надушенные платки, нитку граненых стеклянных бриллиантов, кармазинную 7 шапку с золотым медальоном и изображением победы конного Сан Хорхе [(Святого Георгия)] с копьем над драконом. На этом, дескать, кресле пусть Мотекусома примет его, Кортеса, обернув волосы бесценной блестящей нитью. Все это - подарки великого нашего государя. И спрашивается лишь, где и когда можно будет предстать пред самим Мотекусомой.

Тентитль принял подарки и ответил, что Мотекусома, сам великий сеньор, несомненно обрадуется вести о нашем великом короле, а посему он немедленно отправит ему подарки и передаст ему ответ.

Тентитль привел с собой ряд искусных художников, каких много в Мешико. Быстро и ловко изобразили они черты, всю фигуру и даже одежду Кортеса и всех капитанов, затем солдат, корабли, лошадей, донью Марину и Агиляра, даже наших двух гончих собак, затем орудия, ядра - словом, все, что они видели у нас. Все эти рисунки были также отправлены к Мотекусоме.

Чтобы дать им надлежащее представление о нашей жизни, Кортес велел палить из пушек, а также устроить кавалерийскую атаку, велев Педро де Альварадо, который был на рыжей кобыле, отличной бегунье и хорошо дрессированной, со всеми конными скакать по двое. Выстрелы очень испугали индейцев, но, оправившись, они велели... зарисовать их! Тут же увидели они на одном из наших солдат шлем с позолотой. Тентитль заявил, что шлем похож на тот древний головной убор, какой надет на их боге войны Уицилопочтли 8, Мотекусома несомненно обрадуется, ежели сможет увидеть эту драгоценность. Кортес немедленно передал шлем, выражая желание узнать, похоже ли их золото на наше: ежели они вернут шлем, наполненный золотым песком, он охотно перешлет его нашему императору. Тентитль откланялся, и Кортес на прощание дружески его обнял. Потом уж узнали мы, что Тентитль не только [64] важный сановник, но и удивительный скороход. С величайшей быстротой прибыл он к Мотектесуме, который был несказанно удивлен и обрадован как рисунками, так и подарками; при виде же шлема такого, как головной убор их Уицилопочтли, он ни минуты более не сомневался, что мы именно тот народ, который, по древнему пророчеству 9, должен прийти с моря и овладеть всей страной.

Тентитль отбыл, а другой сановник, Куитлапильток, остался с нами, чтобы следить, исправно ли нам будут, поставлять провизию. Впрочем, это касалось лишь начальства; мы же, простые солдаты, должны были сами себе промышлять пропитание - собирать ракушки, ловить рыбу. Вскоре появились и индейцы, менявшие нам за стеклянные бусы, которыми мы снабдились в изрядном количестве, всякую живность, фрукты, а также кое-какие безделушки из золота.

Так прошло около недели. Вдруг, утром, показался большой караван тяжело нагруженных носильщиков, не менее сотни, а во главе их Тентитль, и с ним еще другой великий мешикский касик, Кинтальбор. Сразу бросилось в глаза, что он замечательно похож на Кортеса, и это заметил сам великий Мотекусома, когда ему показали рисунки; вот почему его и отрядили к нам. И вот мы все, в отличие от "здешнего" Кортеса стали называть Кинтальбора "Кортесом тамошним". Приблизившись к Кортесу, послы, по индейскому обычаю, преклонились, дотрагиваясь рукой до земли у его ног и целуя ее, затем нас всех окурили из кадильниц, а потом повели учтивую речь, полную приветствий и пожеланий, пока не дошли и до принесенных подарков.

Разостлана была большая циновка, на нее наложили разной хлопчатобумажной материи, а затем стали извлекать чудесные предметы. Прежде всего диск, величиной с обычное колесо повозки с изображением солнца и различными другими изображениями, - из чистейшего золота, удивительной работы, ценностью более [65] 10 000 песо. Во-вторых, серебряный диск, еще больших размеров, с изображением луны с лучами и разными фигурами. Потом наш шлем, до краев наполненный золотым песком, прямо с приисков; ценность превышала 3 000 песо, но нам этот подарок казался бесценным, так как давал уверенность, что в этой стране действительно добывается золото. Далее шли разные изображения, тоже из массивного золота, зверей и птиц, искусно сделанные и очень красивые: 20 золотых уток, несколько фигурок местных собачек и множество фигурок из золота тигров 10, львов 11 и обезьян. Далее - 10 золотых ожерелий с подвесками не менее художественной работы, все из золота, как и великолепный большой лук с 12 стрелами и 2 чудных жезла в 5 пядей длины, литой превосходной работы. Далее - опахала и веера из перьев, больше всего удивительного зеленого цвета, в золотых и серебряных оправах и с такими же ручками. Затем опять множество различных изображений. Словом, такое великое множество ценных диковинок, что всего не упомнишь. Знаю лишь, что было еще более 30 тюков тончайшей материи, сотканной отчасти из перьев удивительных цветов. Передавая все это, послы просили Кортеса принять дары столь же благосклонно, как они были посланы великим Мотекусомой, который искренно рад прибытию чужаков, так как считает их за храбрецов, а про великого императора их знает уже давно и готов ему послать привет из драгоценных камней. Все, что нам нужно, будет доставлено быстро и неукоснительно. Но заботу о поездке Кортеса к самому Мотекусоме придется отложить, ибо это и затруднительно, и излишне 12.

Неоднократно Кортес благодарил послов и наградил их двумя рубашками голландского полотна, синими бусами и другими мелочами. Он просил их, по возвращении к Мотекусоме, сообщить, что велик будет гнев нашего монарха против Кортеса, если он, придя из столь дальних стран, через столько морей, ради одной лишь заботы - увидеть великого Мотекусому, именно этого-то и не исполнит. Вот почему он непременно должен направиться в столицу и добиться личного свидания. Все это послы обещались сообщить со всею точностью, но опять-таки прибавляли, что поездка - излишня. Перед отъездом послов Кортес дал им еще для Мотекусомы бокал флорентийской работы с позолотой и рисунками, три рубашки голландского полотна и разную мелочь - больше от нашей бедности дать было нельзя. Послы отбыли, а Куитлапильток опять остался в лагере, чтобы по-прежнему блюсти доставку припасов из ближайших поселений.

Кортес же отрядил два корабля, под командой капитана Франсиско де Монтехо и при пилоте Аламиносе, которые оба уже были в этих местах с Хуаном де Грихальвой, чтобы они обследовали побережье к северу, не найдется ли где надежная гавань и удобное место для поселения, ибо наш лагерь стал невыносим от жары и москитов. Дошли они до Пануко, где их, как и Хуана де Грихальву, остановили сильные морские течения; ничего подходящего они не нашли и дней через десять - двенадцать вернулись лишь с известием, что в полдня пути от нас находится укрепленное поселение Киауистлан с достаточно защищенной бухтой. [66]

За это время положение наше очень ухудшилось: индеец Куитлапильток что-то очень ослабел в своих заботах о нашем пропитании, сухари наши стали плесневеть, мука кишела червями, и нам часто приходилось голодать, если не удавалось найти ракушек. Индейцы тоже стали появляться все реже, держась с опаской и недоверчиво. С великой заботой поэтому ждали мы возвращения послов из Мехико. Наконец-то они явились. Прибыл лишь Тентитль, ибо великий касик Кинтальбор заболел в дороге. Привел он с собой и караван носильщиков. Опять пошли поклоны, приседания, окуривания; опять извлечены были подарки -10 карг замечательных накидок, сделанных из перьев; затем, 4 редких зеленых камня chalchiuis, подарок нашему государю, более ценный, по уверению Тентитля, чем столько же возов золота; затем изящные золотые вещи, ценностью в 3 000 песо. Из разговоров же было ясно, что дальнейших посольств из Meхико не будет и что личное свидание с Мотекусомой отклоняется совсем. Как ни не приятно это было Кортесу, но он и виду не показал, а самым любезным образом благодарил Тентитля за труды, нам же втихомолку шепнул: "Велик и богат, должно быть, этот Мотекусома! Тем приятнее будет посетить его!" - "Эх, если бы он был тут, рядом," - ответили мы, солдаты.

Случилось так, что как раз зазвонили к вечерне. Сейчас же мы собрались подле высокого креста преклонили колена, а Тентитль и Куитлапильток, видя это, удивлялись, зачем мы так унижаемся перед простым столбом. Тогда Кортес заметил монаху Ольмедо, не пора ли послу и другим кое-что сообщить о нашей святой вере. И вот Ольмедо, при помощи наших переводчиков, произнес удивительную рацею 13, которой не постыдился бы и величайший теолог. Всего не перескажешь, но тут было великое изобилие убедительных и благочестивых указаний: что такое Бог, и кто христиане, и почему здешние идолы - бесы, вредные, бегущие от креста, и кто был Христос, его жизнь и смерть, и искупление, и грех, и страшный суд, и многое другое. Тентитль уверял, что все понял и обо всем сообщит Мотекусоме, а Кортес npибавил, что одной из причин нашего прихода является желание нашего государя, чтобы страна сия отказалась от мерзких своих идолов, уничтожила бы человеческие жертвоприношения и вообще бы воздержалась от разбойного захвата людей. Пусть во всех городах будут воздвигнуты кресты и поставлены изображения Нашей Сеньоры. А пока шли эти речи, наши солдаты начали выгодный обмен с новоприбывшими и на их золото немало потом накупили рыбы у наших моряков. Да и винить их было нельзя - иного способа утешить голод не было. Так полагал и Кортес и втайне радовался обмену, креатуры же и друзья Диего Веласкеса громко выражали свое негодование по поводу недозволенной частной торговли.

Послы уехали, а в нашем лагере дела шли все хуже. Партия сторонников Диего Веласкеса все более наседала на Кортеса, чтоб он запретил солдатам обмен, иначе Диего Веласкесу не будет прибыли, да и контракт этим нарушается. А тут выяснилось еще, что в одну из ночей Куитлапильток и все индейцы тайно покинули лагерь. Говорят, что это произошло по приказанию Мотекусомы, которому жрецы внушили волю их идолов, Уицилопочтли - их божества войны и Тескатлипоки - их божества преисподни, - не слушаться Кортеса и его советов, особенно насчет креста и изображения Нашей Сеньоры Девы Санта Марии, и делать все, чтобы нас погубить. Ежедневно, говорят, Мотекусома приносит в жертву мальчика, чтобы умилостивить своих идолов, и те поведали, что ожидающая нас участь - стать рабами и жертвами.

Ввиду возможных нападений мы стали опять высылать сторожевые посты. Так, я с одним товарищем стояли дозором на дюнах, когда увидели, что идут пятеро индейцев. Они казались миролюбивыми и знаками просили провести их в лагерь. Товарищ остался на посту, я же пошел с ними. Когда мы приблизились к Кортесу, они выказали великое поклонение и часто произносили: Lope luzio, lope luzio, что значило: Сеньор и великий сеньор. По языку и одежде они не походили на мешиков; нижняя губа была проколота в нескольких местах, и туда были вставлены куски цветного камня и золотые пластинки, и также изукрашены были их уши. Ни донья Марина, ни Агиляр не понимали их языка, и только когда двое из них стали говорить по-мешикски, разговор завязался. Кортеса и нас они приветствовали от имени своего владыки, который прислал их сюда, так как думает, что столь отважные люди принесут немало пользы и ему. Пришли бы они и раньше, да опасались людей из Culua, то есть мешиков, которые теперь вот уже три дня, как ушли. Много полезного узнал Кортес от них, особенно о противниках и врагах Мотекусомы. Посему он обращался с ними 14 хорошо и с великой щедростью и просил как можно скорее опять вернуться. [67]

У нас же дела шли все хуже. От мелких, серых москитов нельзя было спать. Хлеб наш, даже червивый, совсем вышел. Неудивительно, что многие, особенно те, которые на Кубе оставили поместья и индейцев, мечтали о возвращении. На этом же настаивали и приверженцы Диего Веласкеса. Тогда вот Кортес и дал приказ готовиться к отплытию в Киауистлан, где добрая земля и хорошая гавань. Как ни настаивала партия Диего Веласкеса, что пора вернуться, что мы от ран, полученных в Табаско, болезней и недоедания потеряли уже тридцать пять человек; как ни указывали, что туземцы многочисленны и сильны и, наверно, вскоре нападут на нас; как ни указывали, что добычи пока довольно, - Кортес неизменно возражал, что потеря людей неизбежна в военном деле, что туземцев стыдно бояться, что страну мы исследовали еще мало.

На время люди замолчали, но Кортес видел, что нужно предпринять что-либо решительное. И вот он сделал так, что войско его избрало главнокомандующим, независимым от Диего Веласкеса. Больше всего помогали ему при этом Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро, Педро де Альварадо и его четыре брата, Кристобаль де Олид, Алонсо де Авила, Хуан де Эскаланте, Франсиско де Луго, я, а также ряд других более видных лиц. Меня, между прочим, так притянули к этому делу. Приходят раз ночью Пуэрто Карреро, Хуан де Эскаланте и Франсиско де Луго, мой земляк и дальний родственник, и зовут меня на обход с Кортесом. Взял я оружие и вышел; отойдя довольно далеко, они начали: "Сеньор Берналь Диас дель Кастильо, есть у нас к Вам дело, но держите его в секрете. Опасаемся мы, как бы войско не вернулось на Кубу. Ведь все мы тогда разорены, а Диего Веласкес преспокойно загребет себе всю добычу, как то было и раньше. Вспомните, что Вы сами участвуете уже в третьей экспедиции и что Вы на них потратили все, до ниточки. Вернуться сейчас - немыслимо. Вот почему мы должны настоять, чтобы Кортес был провозглашен войском главнокомандующим и старшим судьей, чтобы он основал здесь колонию, служа Богу и нашему королю и сеньору".

Так думал и я и согласился с ними быть заодно. Так думали и другие и тоже примкнули. Конечно, приверженцы Диего Веласкеса пронюхали про все, но Кортес, надеясь на нас, их предупредил. Как бы повинуясь инструкции Веласкеса, он велел готовиться к отплытию домой. Но мы, заговорщики, воспротивились, собрали сходку, орали о том, что государю лучше всего можно послужить не возвращением, а основанием колонии, пусть трусы уйдут, если хотят, и тому подобное. Кортес как бы противился, по поговорке "твое настояние - мое давнишнее желание", но, наконец, согласился с нашими доводами, но с условием, чтобы это войско его избрало генерал-капитаном и старшим судьей и, что гораздо хуже, чтобы пятина всякой добычи, за вычетом королевской пятины, шла бы ему. Так тогда и порешили, и королевский эскривано Диего де Годой записал все это в особый акт. Решено, значит, было основать город, и дали ему название Вилья Рика де ла Вера Крус 15, так как, хотя мы прибыли в Святой Великий четверг, но высадились в Святую Великую пятницу Креста, и памятуя разговор Кортеса с Пуэрто Карреро о богатых землях в день прибытия.

Избрали мы управителей города, алькальдов и рехидоров; первыми алькальдами стали Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро и Франсиско де Монтехо, на торговой площади водрузили позорный столб, а за городом построили виселицу. Так положено было начало первому новому городу. Также мы назначили капитаном для разведывательных рейдов Педро де Альварадо, маэстре де кампо - Кристобаля де Олида, старшим альгуасилом -Хуана де Эскаланте, казначеем - Гонсало Мехию, контадором - Алонсо де Авилу, альфересом [(знаменосцем)] - Корраля и королевскими альгуасилами - Очоа, бискайца, и Алонсо Ромеро. [68]

ПЕРВЫЕ ПОДДАННЫЕ

Cторонники Диего Веласкеса скрежетали зубами от злобы, собирались кучками, грозили, указывали на то, что избрание Кортеса было не всеобщим, и лишь заявление Кортеса, что он никого не удерживает силком, внесло успокоение и раскололо наших противников, так что можно было прибегнуть к крутой мере: часть недовольных, между прочим, Хуан Веласкес де Леон, Диего де Ордас, Эскобар - прозывавшийся "Пажем", Педро Эскудеро, то есть все родственники и приближенные Диего Веласкеса, были схвачены и закованы в цепи.

Между тем припасов у нас не было, и было решено отправить Педро де Альварадо за провиантом внутрь страны. Намечено было более ста солдат, между ними 15 арбалетчиков и 6 аркебузников, и половина всех состояла из бывших сторонников Диего Веласкеса. Мы же, наиболее верные, остались с Кортесом, чтобы не было более раздоров и бунта, Альварадо дошел до ряда поселений, которые подчинены были городу, который назывался Коташтла 16, так он назывался на языке Culua. А этот язык - мешикский, и сам Мотекусома говорит на нем.

Людей нигде не было, но алтари нескольких cues [(пирамид храмов)] еще дымились от недавних жертв, и у большинства зарезанных не хватало рук и ног, которые, как мы слышали, съедались во время церемонии их идолов, которым они преподносят кровь и сердца. Все мы были возмущены этим скотством, но что об этом говорить - везде и всюду мы ведь встречали то же самое! Людей нигде не было, но припасов было довольно, и все, нагруженные мешками и обвешанные курами, благополучно вернулись в лагерь. Грабежа нигде не произвели, ибо Кортес, помня случай на острове Косумель, строго-настрого запретил его. [69]

Припасам мы обрадовались, как дети. Что и говорить: коль брюхо сыто, так и половина горя с плеч. Да вот еще золото: им можно горы сдвигать. Так поступил и Кортес со сторонниками Диего Веласкеса. Одних он одарил золотом из нашей добычи, другим надавал обещаний. Всех он освободил, за исключением Хуана Веласкеса де Леона и Диего де Ордаса, да и тех расковал, а скоро и совсем выпустил, сделав их понемногу настоящими своими друзьями, что они не раз и доказали на деле. Конечно, и тут не жалели золота, оно ведь лучший укротитель страстей. Так, соединившись все воедино, мы решили совершить еще одну экспедицию. Двинулись мы по берегу; переправились через большую реку, пользуясь оставленными лодками, а я так и просто переплыл ее; затем увидели ряд поселений, подчиненных большому городу, который назывался Семпоала 17. Тут-то, оказывается, и была родина тех пяти индейцев, которые и приходили к Кортесу в наш лагерь на дюнах. Но жители опять убежали, так как испугались и нас, и особенно наших коней, но в домах осталось все нетронутым, вплоть до каких-то книг из местной бумаги, сложенных так, как у нас складываются штуки кастильского сукна.

Переночевав, мы отправились дальше, не зная пути и идя наобум. Лишь когда появилась дюжина индейцев, доставивших кур и хлеб из маиса и объявивших, что они посланы местным касиком, который всех нас зовет к себе, мы узнали, что находимся в полудне пути от Семпоалы.

Переночевали мы в маленьком поселении, где опять не было ни души, но только что принесено было в жертву множество несчастных... Впрочем, читателю надоело, небось, слушать об этих индейских жертвах, и я не стану более о них распространяться. Зато скажу, что мы отлично наелись и великолепно выспались.

На следующий день, рано утром, мы выступили в Семпоалу, в добром строю, и конные, и пешие, держа наготове пушки, аркебузы и арбалеты, впереди были разведчики, по флангам - цепи дозорных. Навстречу нам попались посланцы от касиков Семпоалы с великолепными ароматными ананасами, они дружелюбно протягивали их нам; так мы прошли одну легуа, и у города нас встретили почтительно 20 индейцев, знатные и касики. Они просили Кортеса извинить самого главного касика, так как он не мог выйти навстречу вследствие своей тучности 18. С облегченным сердцем вступили мы в город. Величина его нас сильно поразила, ибо ничего подобного мы еще не видели в этих странах. Весь город был точно волшебный сад, и улицы полны жителей обоего пола. Возблагодарили мы Бога, что дал нам открыть эти земли. Конный наш авангард намного ушел вперед и раньше нас добрался до большой площади, где нам приготовлены были квартиры. Стены домов только что были вновь оштукатурены - индейцы большие мастера этого дела, - и все сияло на солнце так, что одному из всадников показалось, что это серебро, и он карьером понесся к Кортесу, крича уже издали, что здесь стены из серебра. Конечно, ошибка легко вскрылась, и немало смеялись над доверчивым чудаком.

Когда мы все пришли к отведенным нам квартирам, прибыл сам касик, действительно дородный сверх меры, поклонился, как водится, Кортесу, окурил его и нас и повел нас внутрь, где все было так чисто и просторно и куда сейчас же принесли еду. Очень мы изголодались за последнее время и давно уже не видели такой массы снеди, вот почему мы этот город прозвали Роскошным [(Villaviciosd)], а другие - Севильей. Кортес при этом еще раз напомнил, что жителей обижать нельзя, нигде и ни в каком случае. Когда толстому касику доложили, что мы откушали, он просил Кортеса принять его и вскоре явился в сопровождении индейцев, несших массивные золотые украшения и богатой работы накидки. Кортес вышел [70] ему навстречу, обнял касика, и они направились в зал. Тут-то и были переданы подарки, не слишком все же дорогие. Но толстый касик неоднократно повторял: "Lope luzio, lope luzio, возьми это с благосклонностью! Было бы у нас больше, дали бы и мы больше!". Я уже говорил, что на языке тотонаков: сеньор и великий сеньор - это lope luzio. Кортес же отвечал, с помощью доньи Марины и Агиляра, что благодарить он будет делом и что готов всегда помочь его народу. Наш, дескать, император дон Карлос послал нас - своих вacaлов, чтобы мы везде искореняли зло и обиды, наказывали несправедливых, оберегали угнетенных. И что прежде всего не следует приносить человеческих жертв, а кстати Кортес прибавил немало и насчет нашей святой веры.

Слыша это, толстый касик глубоко вздохнул и горько пожаловался на великого Мотекусому и его губернаторов. Лишь недавно его страна подчинилась Мешико, и отняли они у них все, особенно золото. Гнет так силен, что не куда двинуться, но никто не смеет противиться, зная, что Мотекусома владеет множеством провинций и городов и несметным войском. "И все же, - ответил Кортес, - мы облегчим ваше положение, но не сию минуту, ибо сперва нужно вернуться к нашим acales (так прозвали индейцы наши корабли), построить себе город и хорошенько все обдумать". На следующее утро мы покинули Семпоалу. Толстый касик снабдил нас 400 носильщиками, которых в этих местах называли tamemes, и каждый из нас мог сдать им всю свою поклажу и идти налегке весь путь - 5 легуа. Впервые это с нами случилось, и мы радовались, как дети. А тут нам донья Марина объяснила еще, что, по обычаю этих стран, касики должны всегда в мирное время снабжать проезжих нужным количеством носильщиков - tamemes. Так мы отныне везде и поступали!

Уже на следующий день мы пришли в Киауистлан. Лежал он высоко на горе; идти пришлось по отвесу скал, и если бы эта крепость дала отпор - не взять бы нам ее никогда. Продвигались мы с величайшей опаской, и когда один солдат, Эрнандо Алонсо де Вильянуэва, вышел из строя, капитан Алонсо де Авила, человек горячий и свирепый, ударил его копьем в руку, но удар пришелся по пустому рукаву, так как Эрнандо Алонсо де Вильянуэва был одноруким... Впрочем, скажут, что и я выхожу из строя своего рассказа. Но ведь воспоминания, большие и малые, так сами и напирают! Вошли мы в это укрепленное поселение и - на удивление - долго не встретили ни одного человека. Только на площади, перед большими cues [(пирамидами храмов)] их идолов, появилось человек пятнадцать индейцев, прекрасно одетых, с жаровнями для приветственного окуривания. Они-то и сказали, что население разбежалось из боязни; но Кортес успокоил их и, кстати, как то вошло в наш обычай, поговорил с ними о нашей святой вере и нашем великом императоре доне Карлосе.

Как раз в это время доложили Кортесу, что прибыл в носилках толстый касик из Семпоалы с большой свитой. Он сейчас же возобновил свои жалобы на Мотекусому, а свита и местный касик вторили ему со стонами и слезами, так что все мы растрогались. Оказывается, что недавнее покорение сопровождалось крупными бесчинствами; затем Мотекусома ежегодно требовал большое количество юношей и девушек для жертвоприношений или для рабского услужения, его чиновники тоже не отставали и выбирали себе, кто что хотел. Так поступали по всей стране тотонаков, а в ней ведь более тридцати значительных поселений.

Кортес утешал их сколько мог, давал разные обещания и уверения, но все же не мог избавить их от страха перед Мотекусомой. К тому же не замедлил и подходящий пример. Именно, донесли, что в поселение только что прибыли пять мешикских чиновников для сбора налогов. Касики побледнели и затряслись при этой вести и сейчас же ушли для встречи нежданных гостей, для которых моментально приготовлены были покои и кушанье, особенно какао - весьма вкусный напиток. Прибывшие прошли мимо нас, но так надменно, что не удостоили нас даже взгляда. Одеты они были по-богатому; блестящие волосы были подняты к макушке и скручены узлом, в который воткнута была чудесная роза; в руках у них были посохи с крючками, и за каждым шел раб с опахалом. За ними шла толпа именитых тотонаков, и они же присутствовали при их трапезе. После еды мешики позвали к себе толстого касика и других местных начальников и накинулись на них с угрозами и бранью за то, что они нас впустили в свои поселения; Мотекусома, дескать, этим разгневан, и им придется еще поплатиться, а пока следует дать двадцать юношей и столько же [71] девушек для умилостивления их божества Уицилопочтли, оскорбленного их изменой... Заметив всеобщее замешательство, Кортес через донью Марину и Агиляра узнал о причине и решил наказать дерзких мешиков. Когда он сообщил об этом касикам, те пришли в дикий ужас. Но Кортес ободрял их до тех тор, пока они не решились: они схватили чиновников Мотекусомы и, по своему обычаю, привязали их к крепким столбам, так что те не могли шевельнуться. Затем Кортес велел им объявить, что они отказываются от повиновения Мотекусоме, а также прекращают плату дани. Быстро разнеслась эта неслыханная весть во все стороны, и с тех пор за нами укрепилось название titles, то есть божества, ибо индейцы были уверены, что такие поступки и столь великие дела не могут происходить от простых людей.

Все касики были убеждены, что пленников следует принести в жертву, но Кортес энергично воспротивился и даже приставил к ним нашу стражу, дав ей тайный приказ, чтоб ночью они освободили и привели к нему двух наиболее дюжих. Когда это было сделано, Кортес прикинулся, что ничего не знает об их пленении, а когда они ему все рассказали, заявил, что он очень огорчен случившимся, обласкал и накормил их, а затем велел отправиться к их сеньору Мотекусоме с заверением, что он, Кортес, верный его друг и неизменный благожелатель. Так как они боялись отправиться обычным путем, он велел нескольким матросам отвезти их по морю и высадить в безопасном месте.

Исчезновение двух пленников, конечно, немало изумило касика этого поселения и толстого касика, И они вновь требовали жертвоприношения оставшихся, но Кортес прикинулся разгневанным на плохой присмотр, велел с кораблей принести цепи и объявил, что пленников он отныне будет охранять сам, для чего их и увели на корабли. Там, впрочем, их сейчас же освободили от цепей, и обхождение с ними было самое деликатное. Успокоил Кортес и местных касиков, опасавшихся с часа на час мести великого Мотекусомы. Он объявил, что готов защищать их до последней капли крови, но им нужно примкнуть к нам теснее. В конце концов эскривано Диего де Годой составил формальный акт их подчинения Его Величеству, и так как ни о какой дани пока не было речи, то ликование их было велико. Все тридцать поселений страны тотонаков подчинились дружно и охотно.

Столь благоприятный оборот дела мы решили использовать, чтобы обстроить, наконец, наш новый город Вилья Рика де ла Вера Крус, что был в пол-легуа от того укрепленного поселения Киауистлан, и снабдить его крепостью. Дело продвигалось с величайшим успехом и быстротой. Сам Кортес показал пример, таская землю и камни и копая рвы под фундамент. Столь же рьяно принялись за работу и все остальные, не исключая касиков. Задымились кузни, изготовлялись кирпичи и черепицы, стучали топоры, вереницей шли носильщики с древесным и иным материалами. Индейцы так великолепно помогали, что вскоре закончилась постройка [христианского] храма и нескольких домов, а укрепления росли неимоверно быстро.

Великий Мотекусома между тем собирал войска, так как сразу узнал о захвате своих чиновников и мятеже поселений тотонаков. Когда же двое из них прибыли в Мешико и сообщили о поклонах и заверениях Кортеса, а также о том, что именно он их освободил, то Наш Сеньор Бог еще раз склонил сердце Мотекусомы на милость, и он послал двух своих племянников 19 в сопровождении четырех пожилых важных сановников к нам, чтобы досконально выяснить положение дел.

Принесли они, конечно, и подарки, материи и золото, всего на две тысячи песо. Наказ им был: поблагодарить Кортеса за освобождение мешиков, а насчет местных индейцев сообщить, что великий Мотекусома не уничтожит их только потому, что в своей стране они приютили Кортеса. Послов приняли отменно, причем сейчас же передали им оставшихся трех пленных. Что же касается местных жителей, то Кортес просил [72] их извинить, и что касается их дани, то она, дескать, уже не может быть отправлена в Мешико, так как двум сеньорам и дважды платить одновременно нельзя: тотонаки же только что стали подданными нашего короля и сеньоpa. Впрочем, сам Кортес со своими товарищами вскоре прибудет в Мешико, чтобы лично представиться Мотекусоме, и тогда все вопросы будут разрешены легко и без остатка. Одарив послов обычными мелочами из стекла и показав им очень красивое зрелище конских состязаний, Кортес весьма расположил их к себе, и они спокойно отправились в Мешико.

И в то время Кортес, вместо своего павшего коня, купил, или ему подарили, другого, каракового, которого звали "Погонщик", того, что был у Ордаса "Музыканта" и Бартоломе Гарсии "Рудокопа"; и был он один из лучших коней в войске. Посольство это придало нам новую и великую силу в глазах тотонаков Семпоалы и даже дальних горных поселений, ибо все были уверены, что великий Мотекусома ответит на пленение своих страшным ударом и полным истреблением. А вместо этого - посольство, подарки и поклоны!

Нас и прежде считали за teules, а теперь это мнение еще более укрепилось, и сам Кортес со своей стороны старался его подкрепить. Так, например, явился к нам толстый касик со многими знатными - наши друзья - с великой опаской сообщил, что в двух днях пути от Семпоалы, это в 8 или 9 легуа, в поселении Тисапансинго 20, собралось великое множество мешикских воинов, которые грабят и жгут окрестности. Кортес велел ему тотчас отправиться туда, а для изгнания мешиков дал ему... одного человека, нашего старика Эредию, из Бискайи. Лицом Эредия был ужасен, изранен, и покрыт оспой, со страшной бородой, косящими глазами, телом сутул и прихрамывал - совсем вроде одного из их божеств. Да и хитер был Эредия, недаром он долгое время служил солдатом в Италии, - и сразу вошел в роль, так что изумленный толстый касик и вся его свита по-настоящему уверовали в его нечеловеческую мощь.

Впрочем, Кортес скоро послал, как и было уговорено, гонца, чтобы вернуть и Эредию, и касиков, заявив, что он передумал и вместо Эредия пойдет он сам, чтобы посмотреть местность и тамошних людей. И снаряжен был отряд в 400 человек, с четырнадцатью конными и почти всеми наличными аркебузниками и арбалетчиками. Но случилась небольшая заминка. Кое-кто из приверженцев Диего Веласкеса, видя серьезность приготовлений, заявили, что они не для этого прибыли; что завоевывать страну столь великую и людную - безумие и что они хотят назад, на Кубу, к своим домам и поместьям, тем более что они устали и больны, а Кортес не раз заявлял, что никого не удерживает силком.

Больше всего волновались семеро, и Кортес, после краткого увещания, как бы согласился, велел им приготовить небольшое судно и снабдить их припасами для плавания к Кубе, а один из них - Морон, житель Байямо, имевший искусно выдрессированного чалого коня, продал его Хуану Руано. Но тут собралась войсковая сходка и, во главе с алькальдами и рехидорами нашего нового города Вера Крус, потребовала от Кортеса приказа, что ввиду опасности положения никто бы не смел покидать страны и что каждый, помышляющий о подобной измене службе Богу Нашему Сеньору и Его Величеству, подлежит смертной казни. Так и случилось, Кортес как бы уступил. А сеньорам "уезжающим" прохода не было от насмешек, да один из них - Морон, тот, что продал своего коня, - потребовал его назад, и Хуану Руано, купившему коня, пришлось его вернуть и вновь стать пешим.

Поход на поселение Тисапансинго начался. По дороге мы завернули в Семпоалу, откуда взяли 2000 местных воинов, разделенных нами на четыре [73] отряда, а также нужное количество носильщиков. На третий день мы уже приближались к поселению Тисапансинго, лежащему на большой высоте. О нашем приближении уже знали, и вместо войска к нам вышла депутация знатных людей и papas [(жрецов)], которые с плачем стали умолять Кортеса не губить поселение, так как никакого мешикского гарнизона у них теперь нет, а касики из Семпоалы обманули его, ибо давно между нами и здешними жителями идет борьба за землю и границы. Слышали они, что Кортес всюду хочет установить справедливость; зачем же именно здесь, у них, он поддерживает клевету и неправду.

Узнав это с помощью наших переводчиков доньи Марины и Агиляра, Кортес немедленно послал капитана Педро де Альварадо и маэстре де кампо Кристобаля де Олида, чтобы они остановили отряды из Семпоалы. Но как те ни спешили, все же они опоздали: уже начался грабеж и избиение. С великим трудом удалось восстановить покой, а Кортес под страхом смерти велел касикам и военачальникам Семпоалы вернуть все, до последней курицы; прежде же всего освободить пленных.

Видя столь великую справедливость, жители Тисапансинго охотно подчинились, обещали отстать от своих идолов и жертв, и вскоре и само Тисапансинго, и окрестные поселения формально были присоединены к державе нашего государя. При этом было не мало жалоб на Мотекусому и его чиновников, совсем как в Семпоале и Киауистлане.

Но этого мало, Кортес сумел также помирить жителей Тисапансинго с людьми из Семпоалы, уладить их земельные раздоры, и от прежней вражды ничего не осталось. А когда мы отдыхали, вооруженные, в тени - поскольку было очень жаркое солнце и были очень утомлены, - один солдат, которого звали де Мора, уроженец города Сьюдад Родригес [в Испании], взял двух кур в одном индейском доме этого поселения Тисапансинго, и Кортес, узнав это, так разгневался, что приказал пред тем поселением, где он взял кур, накинуть ему на шею веревку и повесить, но Педро де Альварадо, который был там с Кортесом, перерезал веревку мечом, и полумертвый этот несчастный солдат уцелел. Я привел здесь этот любопытный рассказ по моим записям еще и потому, что мы, свято служа, несли Святые Таинства и [христианское] учение жителям этих мест, а этот солдат, взяв двух кур в мирном поселении, немедленно должен был заплатить за это жизнью, и индейцы теперь знали, что мы не будем расхищать их имущество; солдат же тот потом погиб в бою в провинции Гватемала, у скалы.

Вернемся к нашему рассказу. Когда поэтому мы находились уже на обратном пути, толстый касик и его свита, ушедшие вперед, чтобы приготовить нам место для ночевки, выразили восхищение и величайшую преданность. Ведь вот, индейцы они были, не более, а все же поняли, что справедливость - великое и святое дело и что недаром Кортес пришел из-за моря. Тем теснее они обещали примкнуть к нам и стать нам "братьями". Конечно, боялись они и Мотекусомы, который мог обрушиться на них с войском. Во всяком случае, они сделали все, чтобы слиться с нами, а именно: они привели восемь своих девушек, все дочери касиков, в богатых уборах и с множеством украшений, и передали их нам в жены. Одна из них, племянница толстого касика, богатая наследница, была предназначена самому Кортесу, который принял ее с радостью, но заявил, что прежде всего и девушки, и весь народ должны отказаться от идолов и стать христианами. Все их мерзости, сказал Кортес, должны быть немедленно прекращены; тогда только мы с ними породнимся и впоследствии наградим их многими новыми землями. Но касики, papas и знатные с ужасом возопили, что им невозможно остаться без своих идолов и жертвоприношений, ибо то их божества, которые по сие время давали им и урожаи, и мир, и все необходимое. [74]

Столь неподходящий ответ произвел на всех нас тяжелое впечатление, ибо мы знали и даже видели, как изо дня в день резали людей перед алтарями. Кортес немедленно стал с ними совещаться, и мы решили во славу Бога уничтожить жертвоприношения и идолов, хотя бы это стоило нам жизни, так как туземцы несомненно будут сопротивляться. Мы выстроились в боевой порядок, с нашим вооружением, и Кортес объявил касикам, что поход наш направлен против их идолов. Затем толстый касик и другие их предводители стали призывать множество воинов для защиты своих идолов, а мы стали подниматься по бесконечным ступенькам самого большого их сues [(пирамиды храма)]. И еще раз толстый касик с другими знатными стали умолять Кортеса и угрожать: не губить их божеств, не позорить Семпоалы, иначе погибнем и мы, и они. Но тут не выдержал и Кортес; громовым голосом стал он поносить их за ложь, варварство и глупое упрямство. А донья Марина умело ввернула речь об угрозе со стороны Мотекусомы, и они одумались, отказались от сопротивления, но согласия все же не решались дать. Мы же, человек 50, наконец, забрались наверх, где стояли их идолы. Свалили мы их, разбили и осколки бросили вниз, по ступеням. И были те идолы страшны лицом и уродливы телом, не то люди, не то драконы, величиной то с годовалого быка, то с человека, то не более собаки. Вой и плач наполнили воздух; papas по-своему молились, чтобы повергнутые идолы не мстили им за поношение; кое-где засвистели стрелы. Тогда мы схватили толстого касика, 6 papas и множество знатных, и Кортес объявил им, что их казнят, если они не заставят своих прекратить нападение. Это удалось. Вышла процессия papas в черных накидках, с нечесаными волосами, которые, как и лицо, измазаны были кровью, так что от них шел отвратительный смрад. Вышли они медленным шествием, шатаясь, стали собирать осколки своих демонов и убрали их.

А потом Кортес выступил с нашими переводчиками доньей Мариной и Херонимо де Агиляром со многими поучительными речами о братстве, против Мотекусомы и его мешиков, истинной вере и Великой Сеньоре - Матери Нашего Сеньора Иисуса Христа. Индейцы слушали с большим вниманием и охотно принялись за очистку и переделку одного из cues, что и было закончено к следующему дню. Тогда Кортес велел четырем papas постричься, одеться в чистые белые одежды и заботиться о чистоте и красоте нового храма, ежедневно украшая его свежими зелеными ветвями, и служить святому изображению Нашей Сеньоры [Девы Санта Марии]. А дабы над ними был надзор, он поселил при храме старого хромого инвалида, Хуана де Торреса, из Кордовы. Велено было нашим плотникам сделать крест, решено было также вместо ладана употреблять местные курения, а свечи выделывать из туземного воска, употребления которого индейцы не знали.

На следующий день была торжественная месса, при которой присутствовали все индейцы во главе с касиками и восемью девушками, которые тут же были окрещены, а затем и распределены между нами. Племянница касика, ныне донья Каталина, была очень некрасива, но Кортес принял ее, не морщась; зато другая, донья Франсиска, была очень хороша, и ее получил Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро; имена остальных теперь уже не упомню.

Мир был, таким образом, торжественно скреплен, и мы с великой радостью вернулись в Вера Крус. [75]

ВНУТРЕННИЕ РАСПРИ. УНИЧТОЖЕНИЕ ФЛОТА

В Вера Крусе ожидал нас корабль, прибывший с Кубы. Командовал им Франсиско де Сауседо, которого мы прозвали "Щеголем" [(Pulido)], и с ним вместе прибыли Луис Марин, который был потом капитаном при взятии Мешико, персона очень известная, и десять человек солдат. Главнейшей их новостью было, что Диего Веласкес получил назначение аделантадо Кубы, разрешение торговать где и как угодно, а также по своему усмотрению основывать новые города. Все это, конечно, немало подняло дух его сторонников.

Между тем постройка крепости кончалась, и нам стало тягостно длительное бездействие. Почти единогласно поэтому заявили мы Кортесу, что пора пощупать великого Мотекусому и убедиться, так ли велика его мощь, как говорят. А перед походом следовало бы направить к Его Величеству точную реляцию о всех событиях, послав также в подарок Его Величеству все золото - не только от Мотекусомы, но и то, какое мы выручили от обмена. Кортес вполне согласился с нами, так как и сам давно имел те же мысли. Одно лишь только казалось ему неподходящим: если каждый из нас возьмет приходящуюся ему долю добычи, то для государя не так уж много останется. А посему он предложил Диего де Ордасу и Франсиско де Монтехо, как ловким и оборотистым дельцам, в отдельности переговорить с каждым из солдат, не пожелает ли он отказаться пока от своей доли. Всем, конечно, было ясно, что первый подарок Его Величеству должен был быть значительным, а посему всем и пришлось согласиться на отказ, что они и закрепили своей подписью. Никто не увильнул. Тогда мы выбрали и двух уполномоченных для поездки в Испанию. Выбор пал на Алонсо Эрнандеса Пуэрто Карреро и на Франсиско де Монтехо. Им дали лучший наш корабль, двух пилотов между прочим, и Аламиноса, пятнадцать матросов и достаточное количество припасов. Сам Кортес написал весьма пространное донесение Его Величеству, которое подписали власти нового города и десять солдат, среди них и я, а капитаны и солдаты составили еще и от себя большую, тщательную бумагу, разделенную на множество глав. Все там было описано по порядку, начиная с открытий Франсиско Эрнандеса де Кордовы и Хуана де Грихальвы, а затем о Диего Веласкесе, Кортесе и так далее. Не забыли мы изобразить [76] и громадную величину новых стран, а также здешние нравы и обычаи, верования, одежды и, конечно, и самих жителей, четырех из которых (мы их освободили в Семпоале из клеток, при откармливали для жертвоприношения) мы и послали для образца. Сказали мы и о себе, о четырехстах пятидесяти солдатах, которые, окруженные целыми враждебными мирами, готовы сложить свои кости во славу Бога и королевской короны, лишь бы во главе их был Кортес, самый лучший из генералов. Вышло так складно, что происки Веласкеса и его креатур тоже были выставлены в должном свете. Все мы расписались, притом в двух экземплярах, так как нам это казалось надежнее.

Послание наше прочитал и Кортес и нашел его правдивым и точным; обрадовался он и нашим посулам ему; одно лишь казалось ему лишним - упоминание о пятине золота, идущей прямо в его кассу, и о первых открывателях тоже, пожалуй, можно было умолчать. Действительно, мы впоследствии узнали, что сам Кортес ни слова не сказал о Франсиско Эрнандесе де Кордове или Хуане де Грихальве и честь приписал лишь себе 21.

Но, что сказано, то сказано. Послания были переданы нашим уполномоченным, и настрого им наказано не заходить в Гавану. Затем отслужил мессу падре [Бартоломе де Ольмедо] из [Ордена Нашей Сеньоры] Милостивой, и в 26-й день 22 месяца июля 1519 года они вышли в море. Еще дорогой Франсиско де Монтехо уговорил пилота Аламиноса подойти к Кубе, недалеко от Гаваны, где у него было поместье, чтобы там забрать свежий провиант. Так и сделали, несмотря на возражения Пуэрто Карреро. А ночью во время стоянки, один из матросов тайно уплыл на берег с письмами для Диего Веласкеса!

Губернатор Диего Веласкес был вне себя от полученных новостей, особенно от величины подарка, посылаемого Его Величеству. Он сейчас же снарядил два небольших судна, вооружил их наилучшим образом и дал приказ поймать наш корабль и привести уполномоченных и золотую казну прямо к нему в Гавану.

Но наше судно было уже далеко! И Диего Веласкесу осталась лишь возможность снарядить экспедицию уже прямо против нашего войска, что он и предпринял с лихорадочной энергией. Месяцев через одиннадцать набрал он флот из восемнадцати судов и до тысячи трехсот людей во главе с генерал-капитаном идальго Панфило де Нарваэсом, могучим, голосистым, надменным человеком 23. Впрочем, об этой экспедиции скажу в свое время.

Наши же уполномоченные благополучно прибыли в Севилью, а оттуда, на почтовых, в Валъядолид. Молодой император наш сеньор опять был в отлучке во Фландрии, а президент Королевского Совета по делам Индий, дон Хуан де Фонсека, который был епископом Бургоса и назывался архиепископом де Росано, принял их не только сухо, но и оскорбительно. Письма и подарок государю он также взял.

Оказывается, Бенито Мартин, капеллан Диего Веласкеса, тоже очутился в Вальядолиде и рассказал о нас сущие небылицы, как о бунтарях и смутьянах. Монтехо как-то не умел сопротивляться, зато Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро, имевший знатную родню, не стеснялся и на одно слово отвечал десятью, сильно донимая епископа. Тогда тот вспомнил ему старую историю, как он года три тому назад увез чужую мужнюю жену, и велел его арестовать, а сам, уже не стесняясь, донес Его Величеству во Фландрию о великих заслугах Диего Веласкеса, не упомянув даже о наших реляциях и письмах.

Когда же Алонсо Эрнандес Пуэрто Карреро был освобожден, он, вместе с Мартином Кортесом, отцом нашего вождя, и лиценциатом Нуньесом, тоже родственником Кортесов, послал особого курьера к королю во Фландрию, снабдив его дубликатами всех наших донесений, а также жалобой на действия и слова епископа Фонсеки, как отъявленного сторонника Диего Веласкеса. Так Его Величество узнал, наконец, все дело в настоящем свете, и много дней при дворе только и говорили о Кортесе, нашей храбрости и удаче, и службе Богу Нашему Сеньору и Его Величеству, о великих новых и богатых странах. Оказалось, что Фонсека переслал Его Величеству далеко не весь наш подарок, и вскоре ему пришлось узнать, что за штука немилость и всеобщее презрение. Нашим же посланцам велено было ждать возвращения Его Величества в Испанию, чтобы он лично мог их увидеть и вознаградить. Но это случилось не скоро.

А пока нужно вернуться в наш лагерь к Кортесу, где уже через четыре дня после отплытия корабля с нашими уполномоченными произошли крупные неприятности. А именно; вскрыт был заговор сторонников Диего Веласкеса, приготовивших уже судно для бегства на Кубу, а также мечтавших о поимке наших уполномоченных вместе с золотом. Заговор был вскрыт одним из его участников в самый последний момент, и Кортес еле-еле успел захватить мятежников, а также снять с корабля снасти, компас и руль. Многих лиц они [77] еще оговорили, но Кортес не дал этому хода, зато зачинщиков судил настоящий военный суд, вынесший строгий приговор: повешены были Педро Эскудеро и Хуан Серменьо, пилоту Гонсало де Умбрии отрублена была нога, а другие приговорены к 200 ударам палками; священника Хуана Диаса спас лишь его сан, а то бы пришлось ему плохо. Помню, как Кортес, подписывая приговор, воскликнул: "Какое счастье, если бы я не умел писать!" Но ведь это или подобное говорилось уже не раз, начиная с императора Нерона!

При экзекуции Кортес отсутствовал. Он бросился на коня и помчался в Семпоалу, велев 200 солдатам и всем конным следовать за ним; туда же он велел прибыть и Педро де Альварадо, который с другими 200 солдатами был отправлен Кортесом 3 дня назад в горные поселения. Таким образом, Педро де Альварадо не было ни на суде, ни при казни 24.

В Семпоале Кортес стал подготавливать большой наш поход против Мешико. Мы же, его сторонники, оставшиеся пока в Вера Крусе, на сходке предложили, чтобы все корабли наши были уничтожены, дабы таким образом пресечь возможность новых бунтов, особенно в наше отсутствие. К тому же не мешало воспользоваться матросами - ведь их было около ста человек!

Знаю я, что мысль об уничтожении флота принадлежала самому Кортесу, но не он ее выявил, так как опасался, что впоследствии с него же и потребуют возврата стоимости кораблей.

Предложение было принято, и старший альгуасил Хуан де Эскаланте, храбрейший человек и верный друг Кортеса, получил соответствующий приказ. Все ценное было снято с кораблей, а сами они были посажены, на мели, где прибой их вскоре разрушил окончательно. Оставлены были лишь лодки. Матросы переведены были в армию, а неподходящие - в гарнизон Вера Круса.

Затем Хуан де Эскаланте прибыл к Кортесу в Семпоалу, и тот представил его всем касикам, как брата своего и наместника, который останется в Вера Крусе и защитит их в случае нужды от Мотекусомы. Сам же Кортес надеялся на капитана Хуана де Эскаланте, который был и старшим альгуасилом Новой Испании, как на каменную гору, и лучшего выбора он не мог сделать на случай разных козней со стороны Диего Веласкеса.

Приготовления все были сделаны; носильщики для пушек стояли наготове, а также пятьдесят наиболее отборных индейских воинов; сам Кортес сказал нам замечательную речь, с многими примерами про римских героев, как говорил Юлий Цезарь при Рубиконе, потом - что мы все исполним долг свой, служа Богу и Его Величеству, - вдруг случилась задержка. Прибыл гонец от Хуана де Эскаланте с известием, что в виду Вера Круса показался корабль, который, несмотря на костры, флаги и другие способы призывов, не пожелал пристать к берегу и вновь ушел, и теперь, по наведенным справкам, стоит на побережье на расстоянии трех легуа.

Кортес сейчас же передал командование Педро де Альварадо и Гонсало де Сандовалю - это было первое поручение столь знаменитому потом Сандовалю - а сам вскочил на коня и с еще четырьмя всадниками и пятьюдесятью отборными пехотинцами отправился в Вера Крус, куда мы и прибыли ночью.

Отсюда мы, без отдыха и еды, направились вдоль берега, и вскоре нам удалось изловить четырех испанцев, которые принадлежали к отряду, возглавлял который Алонсо Альварес де Пинеда или Пинедо 25, только что основавшему городок на реке Пануко. Снаряжена же эта экспедиция была губернатором Ямайки Франсиско де Гараем 26, который еще в 1518 году, после известий о многих новых землях, открытых Франсиско Эрнандесом де Кордовой и Хуаном де Грихальвой, со множеством золота, исхлопотал себе в Испании, при содействии епископа Бургоса Хуана де Фонсеки, лиценциата Сапаты и секретаря Кончильоса, послав к ним своего майордома Торральбу, - патент Его Величества на открытие и колонизацию всех земель к северу от реки Сан Педро и Сан Пабло 27 и ныне снарядил экспедицию из трех кораблей и 270 человек, которыми командовал [78] Алонсо Альварес де Пинеда или Пинедо, который и находится ныне в Пануко в трех днях пути.

Кортес дружески обошелся с пленными, стараясь их перетянуть на свою сторону, и, наконец, спросил их: как бы овладеть кораблем? Они предложили хитростью заманить экипаж на берег, но... как они ни звали на помощь, люди с корабля не высаживались, так как, наверно, заметили нас. Поэтому Кортес придумал другую уловку: четверо из нас должны были переодеться в платье наших пленников и остаться на месте, мы же, остальные, якобы совсем ушли, на деле же с наступлением темноты вернулись и засели в засаду вблизи места высадки Но и это не удалось. Правда, утром с корабля отвалила лодка с шестью матросами, так как оставшиеся на берегу четверо наших неистово кричали и махали плащами; но приближалась она осторожно и высадила сперва, вдалеке, лишь двух людей с водой, а те, подойдя к переодетым скоро узнали обман, крикнули своим, и лодка понеслась опять к кораблю! Эх, хотели мы было послать им вдогонку добрую порцию пуль, но Кортес удержал нас.

Так и вернулись мы в Вера Крус ни с чем, с шестью лишь пленными, изнуренные и голодные. А оттуда, не медля, двинулись в Семпоалу, к армии, где все приготовления уже были закончены. На месте, например, было двести здоровенных носильщиков - tamemes для переправки артиллерии, ибо было у нас только наше оружие: копья, аркебузы, арбалеты, щиты и другое, а иного скарба у нас, бедняков, тогда не было - ведь не было даже и настоящей обуви, а лишь альпаргаты. Осталось выбрать лишь путь, и касики из Семпоалы советовали двинуться на Мешико через Тлашкалу, так как жители ее им друзья, а мешикам - лютые враги. [79]

ПОХОД В ТЛАШКАЛУ

В середине августа 28 1519 года мы оставили Семпоалу, соблюдая величайший порядок и возможную осторожность.

В первый же день мы прибыли в городок Шалапу 29, а оттуда в Шикочималько 30, грозную крепость, утопавшую в виноградниках. Везде донья Марина и Агиляр наспех сообщали лишь самое наинеобходимое о нашей святой вере, об императоре доне Карлосе и об отказе от человеческих жертв. Всюду мы ставили также крест. Встречали нас хорошо, так как здешние жители дружили с Семпоалой и не хотели платить дани Мотекусоме.

То же продолжалось и далее, когда мы пришли крутым горным перевалом в Техутлу 31. Но тут-то и начались наши напасти. Дорога становилась все круче, горы все выше и безлюднее; съестного нигде нельзя было найти; со снеговых вершин дул холодный ветер, часто шел град, и мы, привыкшие к теплому климату, шли продрогшие, почти замерзшие. Хорошо еще, что кое-где при дороге находились безлюдные группы домов и большие святилища идолов, которые, как я уже говорил, называются cues [(пирамиды храмов)], и подле них были навалены значительные запасы дров для служения их идолам, которые были в этих святилищах. Но еды и здесь не было. Наконец, мы вступили на землю города Цаоктлана 32, уже в пределах королевства Мотекусомы, как то видно было по иному строению домов, иной одежде и всему укладу здешних жителей. К касику, вперед себя мы послали двух индейцев из Семпоалы, а сами любовались красивым видом опрятного города, блестевшего белизной штукатурки - дворцами касика, высокими cues и святилищами. И вспомнили мы приветливые города нашей Испании и прозвали город "Белая крепость" [(Castil-blanco)] 33, к тому же и несколько солдат-португальцев, что были с нами, сказали, что поселение это похоже на город Белая крепость [(Castil-blапсо)] в Португалии. Между тем прибыл местный касик Олинтетль 34 с наиболее знатными жителями. Отвели они нам наши квартиры, достали припасов, но ясно было, что не очень они к нам благоволили. После еды этот касик [80] по требованию Кортеса через наших переводчиков рассказал о своем сеньоре Мотекусоме, о его великих военных силах, что были во всех провинциях, платящих ему дань, и о других многих войсках на границах и в приграничных провинциях; затем он сообщил о величайшей укрепленности города Мешико, так как все строения его расположены на воде [озера]; перебраться от одного здания к другому можно было только по переносным мостам или на лодках, и у всех зданий были плоские крыши, на каждой плоской крыше могли установить большие щиты, и каждое здание было крепостью; и о том, что для прохода в город есть три дамбы с дорогами, а в каждой дамбе 4 или 5 промежутков, через которые вода из одной части попадает в другую; и на каждом таком промежутке был деревянный мост, и если один из этих мостов поднимался, то никто не мог пройти в Мешико. Также он рассказал об огромном количестве золота, серебра, драгоценных камней - chalchiuis и других богатствах, которые были у Мотекусомы. Немало мы дивились этим рассказам. Но, странно, не страх они нам внушали, а великую жажду поскорее испытать свое счастье вопреки всяким укреплениям и съемным мостам. Таков уж испанский солдат - нет для него невозможного: ведь на деле Мешико оказался куда грознее этих рассказов!

Кортес же в ответ стал произносить свои обычные речи о нашем короле и сеньоре-императоре доне Карлосе и святой вере. Но индейцы молчали. Тогда Кортес обратился к нам: "Теперь, сеньоры, пожалуй, больше нечего делать, как водрузить крест!" "Нет, сеньор, - возразил падре фрай Бартоломе де Ольмедо, - время еще не пришло; сказали Вы им много полезного, но все же еще недостаточно, чтоб они уверовали". Так Кортес и отказался от своего намерения.

Зато индейцы очень интересовались нашими двумя псами, нашими конями да нашей артиллерией. Наши переводчики здорово пустили им пыль в глаза, объявив, что это - наши сотоварищи на войне, что они с яростью набрасываются на врага и дотла уничтожают его. И опять послышались речи, что мы подлинные teules [(божества)] и что следовало бы нас умилостивить подарками. Действительно, касик Олинтетль и его свита вскоре принесли нам подвески, ожерелье, разные фигурки из очень низкопробного золота, а также тюк материй и в придачу дали еще четырех индеанок для печения хлеба.

Не забуду я одного места в этом городе, на площади, где было несколько их святилищ. На большом пространстве, в тщательном порядке, стояли пирамиды черепов, всего не менее 100 000. Знаю хорошо, что обозначает такая цифра, но их действительно было столько! А по другую сторону, огромными грудами, высились остальные части костяков. Все было окружено частоколом с черепами же на остриях. Трое papas [(жрецов)] специально блюли это страшное место. Впоследствии мы видели еще немало таких пирамид, даже в Тлашкале, но нигде их не было столько 35.

На расспросы Кортеса о дальнейшем пути касик рекомендовал дорогу на Чолулу, очень удобную и ровную. Но наши воины из Семпоалы указали, что путь на Тлашкалу все же лучше, так как жители Чолулы - верные подданные Мотекусомы, да и в самом городе стоит большой мешикский гарнизон. Кортес [82] затем потребовал у Олинтетля 20 знатных человек, воинов, которые пошли бы с нами, и нам их тотчас предоставили. А на другой день, рано утром, мы выступили к Тлашкале.

Выйдя из "Белой крепости" [(Castil-blanco)], мы направились далее своей дорогой с еще большими предосторожностями и всегда зажженными фитилям и, как обычно, одетые в доспехи. Из маленького городка Шаласинго, где нас одарили золотом, материей и двумя индеанками, мы послали двух видных людей из Семпоалы послами в Тлашкалу, ибо мы слышали, что по всей Тлашкале собираются несметные полчища 36.

Два дня мы ждали наших послов. Оказалось, их не стали и слушать, так как из присутствия у нас множества наших друзей из Семпоалы, Цаоктлана и других поселений-данников Мешико тлашкальцы заключали, что мы двинулись на них по желанию Мотекусомы! Слышны были поэтому лишь проклятия и угрозы по нашему адресу, обещания нас зарезать и съесть. А послов наших заключили в темницу, откуда они лишь с великим трудом выбрались.

Не ждали мы этого! Но что же делать: мы двинулись дальше, вверив себя Богу, с нашим развернутым знаменем, которое нес альферес [(знаменосец)] Коррал; индейцы, населяющие места, где мы остановились на ночлег, точно так же, как и семпоальцы, предостерегали нас вступать [на землю Тлашкалы]. Таким образом мы шли, а впереди нас выезжали конные, полугалопом, по трое, чтобы могли помочь [83] друг другу; а когда конные в бою рассекали отряды врага, они наносили копьями удары в лица, не давали застревать им в телах врагов и хватать их рукой, если же случалось, что копье схватили рукой, то следовало со всей силой держа его рукой, освободить - повернувшись, сильно пришпорить коня и выдернуть копье или увезти индейца, потащив его за собой.

И таким образом мы прошли около двух легуа. И счастье нам сперва улыбнулось. Без боя прошли мы сквозь пограничное укрепление, которое было столь крепко сложено из камней, извести и битума, что еле поддавалось железной кирке. Будь тут защитники - плохо бы нам пришлось... И Кортес сказал: "Сеньоры, последуем за нашим знаменем, на котором знак святого креста, и вместе с ним мы победим". И мы все как один ответили, что готовы идти, в добрый час! Ибо Бог - истинная сила. Вскоре мы вдали увидели человек 30 воинов с плюмажами и военными знаками в полном вооружении: с двуручными мечами, круглыми щитами и копьями; мечи и копья снабжены были столь остро отточенными кремнями, что могли померяться с нашим оружием. Мы выслали всадников, чтоб захватить их живьем, но индейцы не только не побежали, а мужественно встретили атаку и ранили несколько лошадей. Рассвирепели тогда и наши, и вскоре 5 индейцев пали мертвые. Тогда из засады высыпало не менее 3000 воинов, и конница наша должна была отойти. Подошедшая артиллерия опрокинула врага, который, впрочем, держался молодцом: четверо наших было ранено, а с той стороны оставили 17 убитых. [84]

Хоть было уже поздно, но мы все же двинулись дальше, чтоб выйти из гор и спуститься в долину, изобилующую цветущими полями и садами. На ночлег мы расположились подле веселого ручейка, обмыли раны и смазали их, за неимением масла, жиром, вытопленным из убитого индейца. На ночь покушали мы щенят, оказавшихся здесь во множестве. Жители, убегая, увели и увезли все с собой, но собаки и щенята сами вернулись к ночи на старые пепелища. Всю ночь лошади были не расседланы, и пикеты, секреты и патрули зорко охраняли наш сон.

Наутро мы двинулись дальше и вскоре наткнулись на неприятеля, который шел двумя отрядами всего около 6000 человек. С великим шумом надвигались они на нас, но Кортес отправил к ним трех пленных с предложением прекратить враждебные действия, так как мы пришли в качестве друзей и братьев к ним. Одновременно он приказал Диего де Годою, королевскому эскривано, внимательно занести все дальнейшее в протокол, дабы, если нам когда-либо придется отвечать за урон, мы имели бы доказательство, что не мы начали первые. Но враг не стал слушать никаких речей, а с остервенением бросился на нас. Тогда воскликнул Кортес: "Сантьяго! На них!" И мы ответили тем же, и наши аркебузы произвели немалое опустошение в их густых рядах. Враг отступил и соединился с главными силами, приблизительно 40 000 воинов, со своим командующим, которого звали Шикотенкатль 37, и со своими белыми и красными военными знаками, поскольку такими были и военный знак, и форменное одеяние этого Шикотенкатля.

Местность была пересеченная, с многими обрывами, и конница наша была очень затруднена; к тому же враг стоял выше и бил сверху вниз, метко обстреливая нас не только стрелами и дротиками, но и камнями из пращей. Стало несколько легче, когда бой перешел в ровную долину. Беда была лишь в том, что мы должны были держаться все время вместе, иначе нас бы разъединили и уничтожили в отдельности: ведь против нас было не менее 20 сильных отрядов.

Враг всячески наседал; даже песком осыпал нас, чтоб ослепить и выбить из строя; но больше всего он стремился захватить наших коней. Живьем он никого не захватил, зато был такой печальный случай. Педро де Морон, отличный кавалерист, и еще трое с ним получили приказ врезаться во вражеские ряды; здесь у него вырвали копье, изранили его мечами, а конь, получивший ужасный удар в шею, пал. Не подоспей мы вовремя, пропал бы и сам Морон, подхваченный замертво одним из трех оставшихся всадников. Как ни опасно было отделяться от других, наш взвод ринулся на подмогу, и нам удалось отбить Морона; лошадь же, уже мертвую, уволокли, и нам удалось лишь срезать седло. Десятеро из нас [85] были ранены, но не плоха была работа и наших мечей. Морон, впрочем, скоро скончался от ран; а труп лошади, как мы потом узнали, возили по всей Тлашкале напоказ и в конце концов сбруя, подковы и налобник были принесены в дар идолам. Целый час уже длилась битва. Велик был урон врагов. Изрядно мы бились, так как никогда еще не были столь близки к гибели. Но и неприятель показал себя храбрецом; в полном порядке он отступил, потеряв одних военачальников не менее восьми. О преследовании нечего было думать, ибо от усталости мы еле держались на ногах. Да и местность была мало подходяща из-за обрывов, множества домов, а также странных и опасных ям, в которых жили некоторые туземцы. Произошла эта битва при Теуасинго или Теуакасинго во 2-й день 38 сентября месяца 1519 года. Мы отошли к нескольким большим cues [(пирамидам храмов)] и укрепились там, точно в крепости. Раненых своих, 15 человек, мы опять пользовали человечьим салом, а также ухаживали за 4 ранеными лошадьми; едой нам служили куры и все те же вкусные щенята. Пленных забрали мы с два десятка, между прочим, двух знатных.

Весь следующий день мы отдыхали, исправляли арбалеты, изготовляли для них стрелы. Но затем Кортес сказал: "Смотрите, сеньоры, как бы тлашкальцы не подумали, что с нас довольно и одной битвы! Покажем им, что мы не ослабели. Давайте пойдем на разведку". И семь всадников, несколько аркебузников и арбалетчиков, а всего 200 человек, вместе с нашими союзными индейцами, отправились посмотреть цветущую, густо заселенную равнину. Легко мы при этом изловили несколько десятков туземцев, мужчин и женщин, но не причинили им вреда; зато наши союзники, свирепые по природе, не смогли удержаться от поджогов и грабежей.

Вернувшись в наш лагерь, мы, по повелению Кортеса, развязали пленных и накормили их. Затем наши переводчики, донья Марина и Агиляр, беседовали с ними долго и вразумительно, говоря, [86] что мы им братья и пришли им помогать, а не вредить. Одарили их также цветным бисером и отпустили их, вместе с двумя знатными пленниками, которым было наказано передать письмо главному начальнику.

Но старого Шикотенкатля они не нашли, а сын его велел передать такой ответ: "Пусть-ка сунутся во владения моего отца, там мы и помиримся, но лишь тогда, когда насытимся их мясом, а богов своих почтим кровью их сердец". Помня недавнюю битву, не очень-то обрадовались мы такому ответу, но все же само возвращение обоих посланных было приятно: значит, они нам доверяют, слепой страх исчез. Кортес одарил их поэтому, а кстати и расспросил насчет Шикотенкатля и его военных сил. Оказывается, их не убыло, а прибыло, ибо всего у него теперь было пять отрядов, каждый по 10 000 человек; все они имели особых начальников, особые знамена с общим гербом Тлашкалы - белая птица с распростертыми крыльями, а также полковые знамена и ротные значки, совсем как у нас, в Испании. Не ожидали мы таких порядков, а посему, будучи людьми и помня близость смерти, мы ночью исповедались и причастились; всю ночь, почитай, никто не спал.

В 5-й день 39 сентября 1519 года выступили мы на рассвете, не исключая и раненых. Арбалетчики и аркебузники получили приказ стрелять только залпами, причем одни только заряжали, а другие, лучшие стрелки, только стреляли; конница должна была действовать массой, помогая друг другу, рассекая отряды врага, не ввязываясь в [87] длительную борьбу; пехотинцам с мечами и круглыми щитами, которые кололи и рубили, было рекомендовано биться сомкнутым строем; орудийная прислуга была увеличена. Вместе с альфересом Кораллом у нашего развернутого знамени, для его защиты, было 4 товарища. Итак, мы вышли из нашего лагеря, и, не пройдя и половины четверти легуа, мы увидели, как поля кругом покрылись воинами с большими плюмажами и военными знаками, под сильный шум труб и больших морских раковин. Началась битва, страшная, не поддающаяся описанию. Наша горсточка в 400 человек, среди которых было множество раненых и больных, была как бы вклинена в разъяренное вражеское море, и каждый из нас знал, что без победы он умрет либо на поле битвы, либо под ножом жреца.

В один момент вся земля была усеяна воткнувшимися стрелами и дротиками, но умелая стрельба и ловко рассчитанные действия кавалерии и пехоты не слишком часто позволяли врагу подойти вплотную. И все же мы бы не выдержали напора, если бы само великое множество врагов не явилось спасением: маневрировать они не могли, и многие отряды так и не введены были в бой, а с другой стороны, каждый наш выстрел бил без промаха. Наконец, уже в прошлой битве между Шикотенкатлем и другим военачальником - Чичимекатекутли - возникли пререкания, а теперь они перешли в явный разрыв, и общее командование было разрушено. Так понемногу ослабели атаки, а вскоре некоторые их части совсем воздерживались от боя, что навело уныние и на остальных. Все же отход произведен был в добром порядке, и наша конница лишь слегка могла преследовать врага. Велика была наша благодарность Богу. Ведь только один из нас был убит, хотя более 60 получили ранения; сам я был задет камнем в голову, и стрела врезалась в бедро, но все же я мог продолжать сражаться, как и большинство остальных раненых. Вернулись мы к своим укреплениям с более легким сердцем и в одном из подземных жилищ похоронили нашего убитого, дабы индейцы не заметили, что и мы смертны. Впрочем, нужда была все же не малая. Опять для наших ран не было масла, а для еды... не хватало соли! К тому же со снежных гор вновь потянуло холодом, и мы дрогли всю ночь, хотя и впадали в сон от усталости.

На следующий день Кортес послал трех видных пленных, а также и тех двух, которые уже раз были нами отправлены для переговоров к касикам Тлашкалы. Он еще раз подтверждал наше миролюбие и требовал свободного пропуска в Мешико, не более. Посланцы эти застали как раз Большой Совет, притом в очень дурном настроении; и в первый момент Совет даже не желал выслушать посланцев. Но затем постановили: созвать всех жрецов, прорицателей и колдунов и по их решению действовать. После множества заклинаний, волшебств и гаданий жребием те ответили, что мы не teules [(божества)], а люди, но сила наша идет от солнца, и если напасть на нас ночной порой, то нам несдобровать. Шикотенкатлю поэтому был послан соответственный приказ, и в следующую ночь он направил на нас 10 000 отборных воинов, которые и напали с трех сторон одновременно. Шли они с величайшей уверенностью застать нас врасплох, да еще и в состоянии "слабости". Велико было их изумление, когда они убедились в противном. Ведь мы все время спали одетыми, с оружием в руках, а кони наши были оседланы и взнузданы; не дремали и наши посты и патрули. Немедленно мы открыли убийственный [88] огонь, и наши удары были не хуже "дневных". Враг заколебался, отступил; наша конница далеко его преследовала по ровному полю при полной луне.

Итак, замысел не удался; двух из своих советчиков - жрецов, прорицателей, колдунов они даже принесли в искупительную жертву, как мы впоследствии узнали. Потери тлашкальцев были велики, мы же потеряли лишь одного из наших семпоальских друзей убитым, да двух ранеными.

Впрочем, наутро и мы сильно сдали. Ведь во всем лагере не было ни одного, кто за этот поход не получил бы раны, а 45 человек умерли от ран, болезней или холода; многие неоднократно болели, да и сейчас 12 товарищей лежали пластом; сам Кортес, а также падре Ольмедо сильно страдали лихорадкой. Угнетало и мучило нас также полное отсутствие здесь соли. И невольно вырастали горькие сомнения: не смешно ли нам, больным и ослабевшим, идти походом против великого Мотекусомы с его многими армиями, даже если Тлашкала нас и пропустит? Угнетенность наша росла, тем более что мы вновь отправили пленных с предложением мира, а ответа все еще не получали.

Не унывала лишь донья Марина, родом индеанка, но с великим, бестрепетным сердцем. Всюду и везде она была вместе с нами, будь то днем или ночью; никогда она не выказывала малодушия и даже тревоги, хотя отлично знала, каковы наши дела. Заслуги ее безмерно велики: переговоры вела она, и таким тоном, будто от нас лишь зависит гибель или спасение данной страны! Последним пленникам, например, она поручила сказать, что мы готовы простить все случившееся, даже... убиение нашего товарища-коня, но что терпение наше истощается и гнев наш будет ужасен...

На сей раз Бог внушил знатнейшим тлашкальским касикам - Машишкацину и старому Шикотенкатлю иначе отнестись к нашим посланным. Собрано было Большое Собрание, и взвешены все обстоятельства. Больше всего повлияло, что мы, несомненно, не друзья и союзники Мешико, который вот уж 100 лет враждует с Тлашкалой, уводит людей, разрушает обмен, так что нельзя достать ни соли, ни хлопка. Правильнее поэтому бороться не против нас, а вместе с нами против Мотекусомы, общего врага, а посему послать к нам посольство, продовольствие, женщин. Так и порешили касики. Но молодой Шикотенкатль, не присутствовавший на Собрании, и слышать не хотел о примирении, а, наоборот, готовил новое ночное нападение. Дошло до того, что он отказался от повиновения Совету, а тот, в свою очередь, запретил начальникам отдельных частей исполнять приказы Шикотенкатля-сына. Урезонить его должны были те четыре посла, какие направлялись к нам, но и они, опасаясь молодого сумасброда, пошли кружным путем.

Два дня прошли спокойно, и Кортес, всегда советовавшийся с нами по всем делам, предложил нам небольшую ночную экспедицию в соседний городок Сумпансинго - не для избиения или устрашения, а лишь для провианта. [89] Часа за два до восхода солнца мы вышли; участвовали все более или менее здоровые, между прочим, 6 всадников, 10 арбалетчиков и 8 аркебузников. Команду принял сам Кортес, жестоко еще страдавший от лихорадки.

Было совсем темно, и с гор веял ледяной ветер. Не только люди, но и лошади сильно остудились, и два коня заболели опасно. Вообще было много признаков неудачи, и суеверные люди стали болтать о возможности большого несчастья. Но Кортес нас успокаивал, и мы благополучно подошли к самому городу.

Продвижение наше было замечено, и все население спасалось в поспешном бегстве ввиду диких россказней, что мы убиваем всех, не щадя ни возраста, ни пола, пожираем сердца врагов и тому подобное. Видя весь этот переполох, мы нарочно задержались на обширном дворе при нескольких cues [(пирамидах храмов)], пока не рассвело, и тогда жрецы и старики, наблюдавшие за нами, решились подойти и заговорить. Начали они с извинений, что не оказали нам ни почестей, ни поддержки припасами, но в этом виноват молодой Шикотенкатль, стоявший вблизи и запретивший сношения с нами.

Кортес, через донью Марину, успокоил их и велел им идти к касикам главного города с сообщением обо всем виденном и слышанном и новыми предложениями мира, а пока прислать 20 индейцев с продуктами. Так они и сделали, и вскоре у нас были и хлеб, и куры, и даже две индеанки. Весело вернулись мы в лагерь, который с тех пор неоднократно снабжался припасами из городка Сумпансинго, несмотря на недовольство Шикотенкатля.

И все же в лагере было неблагополучно. Прежнее уныние выросло, особенно за наше ночное отсутствие, в нечто более опасное. Особенно недовольны были лица, имевшие поместья и индейцев на Кубе. Смертельно надоели им шатания по чужим землям, раны, лишения, холод. Выбрали они семь человек - имена их, чести ради, не хочу называть - для переговоров с Кортесом, начали ласково и вкрадчиво, а кончили требованиями и почти угрозами. Мера напастей переполнена! Дальше ждать - испытывать Бога! Безумием было уничтожать корабли, чего не делали ни римляне, ни сам Александр... Кортес отвечал им решительно, порой пространно, да так пристыдил, что им пришлось ретироваться. Конечно, было еще немало ропота, проклятий, косых взглядов и тайных разговоров, но прямое послушание соблюдалось, и в крутых мерах не было нужды.

Нелады были и у врагов. Совет Тлашкалы в четвертый уже раз запрещал молодому Шикотенкатлю враждебные действия против нас, и все же он плохо подчинялся или как бы издевался. Так, от него пришли 40 индейцев со съестными припасами, копалом и перьями попугаев, в сопровождении 4 старух. Как будто пришли с миром, а на деле - с издевкой: "Если вы страшные teules [(божества)], как уверяют жители Семпоалы, то примите в жертву присылаемых женщин и съешьте их; если вы добрые teules, то удовлетворитесь курением копала и перьями; а коли люди - кушайте присланные яства..." Индейцы-носильщики между тем всюду шныряли и вынюхивали, то уходили из лагеря, то приходили, иногда заменяясь другими лицами, и ясно было, что они шпионы. Кортес поэтому велел двух из них, на вид наиболее почтенных, схватить и расспросить, и они быстро сознались, с какой целью их послал Шикотенкатль, стоявший недалеко наготове с войском в 20 000 человек. То же сказали и другие. Тогда Кортес объявил об этом по лагерю; все наличные шпионы были схвачены - числом 17, - и Кортес велел некоторым отрубить большой палец, другим всю кисть и в таком виде вернуть их обратно к Шикотенкатлю. Вид этих несчастных сильно подействовал на Шикотенкатля, который уже готов был дать сигнал к наступлению; он сразу присмирел, тем более что один из крупнейших его соначальников отказал ему в повиновении и ушел со своими отрядами 40.

(пер. Д. Н. Егорова; А. Р. Захарьяна)
Текст воспроизведен по изданию: Берналь Диас де Кастильо. Правдивая история завоевания Новой Испании. М. Форум. 2000

© текст - Егорова Д. Н. 1924; Захарьян А. Р. 2000
© OCR - Ketzalcoatl. 2004
© сетевая версия - Тhietmar. 2004
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Форум. 2000