Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ЛЕТОПИСЬ БАРГУЗИНСКИХ БУРЯТ

ВВЕДЕНИЕ

История бурят-монголов начала по настоящему разрабатываться только после Октябрьской революции. Прежние официальные российские историки не снисходили до изучения исторического процесса в далеких “инородческих окраинах” и в лучшем случае лишь уделяли внимание истории покорения “туземцев” российским оружием. Правда с конца XIX века, в связи с империалистическими планами России в Центральной Азии интерес к Бурят-Монголии в научной среде несколько возрос, но между этим интересом и действительным анализом исторического развития народа лежит огромная дистанция. Первые серьезные попытки действительного и полного изучения бурят-монгольской истории и национальной культуры принесло лишь национально-освободительное движение бурят-монголов, выдвинувшее из среды самих бурят-монголов целый ряд исследователей своей родной культуры. Но это были только попытки. Подлинно всестороннее изучение национальной истории, национальной культуры, а вместе с тем, что всего важнее, новое, небывалое творчество этой культуры началось лишь после Октябрьской революции.

Исполнившееся в 1933 году десятилетие Советской Бурят-Монголии показало, каких огромных успехов трудящиеся бурят-монголы под руководством пролетариата Союза и его коммунистической партии достигли в деле превращения своей страны, бывшей одной из самых отсталых и забитых окраин царской России, в одну из передовых аграрно-индустриальных республик Советского Союза. Мощный размах строительства социализма, общий подъем национальной культуры, знаменующие это десятилетие и подтверждающие правильность ленинской национальной политики, пробудили в самих массах трудящихся Бурят-Монголии живой интерес к своему прошлому, к своей истории. Потому что история в руках трудящихся, вскрывая истоки и формы классового гнета и эксплуатации в прошлом, служит сильнейшим оружием в борьбе за социализм, в борьбе против пережитков эксплуататорских классов в экономике и в сознании людей. [6]

Но молодой еще, в сущности, науке истории бурят-монголов приходится, как и всякому, впрочем, новому начинанию, преодолевать на своем пути немало затруднений; и первое из них заключается в остром не; остатке опубликованных материалов. Пренебрежение, оказывавшееся официальной русской исторической наукой изучению вопросов истории Бурят-Монголии, сказалось здесь в полной мере. Практически, запас известных нам печатных материалов исторического значения исчерпывается очень ценными, но далеко недостаточными донесениями и сообщениями русских завоевателей Сибири XVII века и показаниями путешественников XVIII века, некоторыми, очень неполными русскими архивными данными и, наконец, материалами различных этнографических обследований и разысканий. Собственно бурятские исторические материалы оставались никому неизвестными и многие из них уже сейчас можно считать пропавшими. Изучение бурят-монгольской истории приходится начинать в значительной мере с самых азов, с издания исторических материалов собственной бурят-монгольской истории, с издания и обработки архивных документов и актов, потому что только овладение фактическим материалом даст нам возможность как следует представить себе процесс исторического развития бурят-монголов, еще и сейчас рисующийся многим исследователям в весьма смутном виде.

Среди памятников, безусловно, достойных самого внимательного изучения и опубликования, далеко не последнее место занимают летописи самих бурят-монголов. Таких летописей, особенно среди хоринских бурят, имелось немало, хотя некоторая часть их, по-видимому, безвозвратно утеряна. Нисколько не переоценивая значения этих летописей, считая, напротив, что сообщаемые ими данные a priori нуждаются во многих и многих исправлениях и дополнениях, необходимо все же признать за ними неотъемлемое преимущество хронологически последовательного изложения хоть некоторых событий собственно бурят-монгольской истории, о значительной части которых мы сейчас даже понятия не имеем.

Заведомая недостаточность имеющихся материалов по истории Бурят-Монголии, несомненная важность изучения летописных данных для этой истории, побудили Институт востоковедения взять на себя труд издания и перевода бурят-монгольских летописей.

Первым шагом в этом направлении и является настоящая работа, представляющая летопись баргузинских бурят. [7]

Когда впервые бурят-монголы появились в Забайкалье и, в частности, в районе р. Баргузин точно неизвестно. 1 Во всяком случае отдельные племенные названия, очень похожие на названия исторически известных нам бурят-монгольских племен, Фигурируют еще в памятниках XIII века.

В своей “Истории монголов” Рашид-эд-дин перечисляет целый ряд племен, названия которых близко напоминают названия бурятских племен позднейшей истории. Описывая местопребывание этих племен, “которых”, как оговаривается Рашид-эд-дин, “ныне называют монгольскими, но которых имя в сущности не было Монгол, так как это название они предъявили после эпохи их”, 2 он пишет: “Племя Баргут, Хори и Тулас. Племя Тумэт также от них ответвилось. Эти племена близки одни с другими. Жилище и обиталище их находится по ту сторону Селенги на краю места и земель, занимаемых монголами: его называют Баргуджин Тукум. В тех пределах обитало множество других племен, каковы Ойраты, Булагачин, Керемучин, и другое племя, которое называют Оин-урянха, также было близко к тем пределам”. 3 Ниже он дает несколько более подробное описание населенной этими племенами земли, “которая находится близ границы отдаленнейшей обитаемости и которую называют Баргу, а также Баргуджин Тукум”, указывая на сильные холода, частые грозы и множество шаманов в этой земле 4. [8]

Отдельные племенные названия, напоминающие названия бурятских племен, упоминаются также и в Юань-чао-ми-ши; напр.: Хоритумад, Икиресы, Хатагинь и т.п. Равным образом, в Юань-чао-ми-ши упоминается и о стране Баргуджин. В рассказе о совместном походе Чингиса, Чжамухи и Ванхана, которые собравшись у вершины р. Онона (Онань), двинулись оттуда на р. Хилок (Килха) и, перейдя через Хилок, напали на обитавших там меркитов, говорится, что спасаясь от гибели, вожди меркитов: “Тохтоа и Дайир-усу с несколькими спутниками бежали вниз по реке Селянгэ в Бархучжинь”. 5

О стране Баргу (в других редакциях Бангу, Бурги и т.д.) сообщает и Марко Поло, который помещает ее “на север от Каракорума (Каракорона) и от Алтая”. 6

Любопытно, что собственные предания бурят-монголов тоже говорят о Баргу, причем связывают с этим именем свое происхождение, производя родственные друг другу племена ойрат (или олот), бурят и хори от трех сыновей Баргу-батора, а именно от Оледая, Бурядая и Хоредая соответственно. 7

При всей своей соблазнительности, прямое отожествление страны Баргу или Баргуджин Рашид-эд-дина и других источников с районом р. Баргузин безусловно невозможно, хотя бы по одному тому, что эта страна, судя по всем сообщаемым о ней сведениям, представляется обширнее, чем сравнительно небольшая площадь, занимаемая бассейном р. Баргузин; не говоря уже о том, что самое название Баргу (от которого форма Баргуджин = Баргузин, является, очевидно, просто женским образованием) встречается и в качестве названия других местностей, не имеющих прямого отношения к р. Баргузин.

Не вдаваясь здесь в детальное рассмотрение того, какие представления в самом начале, в отдаленнейшем прошлом, связывались со словом [9] Баргу — Баргузин, с которым так тесно сплетены собственные предания бурят-монголов о своем происхождении, можно считать несомненным заключение акад. В.В. Бартольда, что под названием страны Баргу или Баргуджин, писателям XIII века было известно Забайкалье.

Входил ли в пределы этой страны и район р. Баргузин или этот район был за ее северным пределом, решить окончательно на основании тех крайне скудных сведений, которые имеются об этой стране, трудно. По сказаниям нынешних баргузинских бурят, переселившихся на р. Баргузин в середине XVIII в., до них в Баргузинском районе жили тунгусы, завладевшие этой землей после монгольского племени баргутов или хорчинов, занимавшихся сравнительно развитым скотоводством и земледелием. 8 Аналогичные предания сохранили и местные тунгусы, называющие своих монгольских предшественников “korcihol”. Поэтому нет ничего невероятного в том, что уже в XIII в. обитавшие в Забайкалье племена, близкие к монголам, но первоначально, как говорит Рашид-эд-дин, монголами не называвшиеся, жили также и в пределах гак называемой Баргузинской степи. В пользу такого предположения говорит, некоторым образом, и самое название р. Баргузин и собственные предания бурят и их соседей о прежних обитателях этой земли — баргутах и, наконец, разительное совпадение этих преданий о баргутах с сообщениями Рашид-эд-дина о баргутах и других родственных им племенах, обитавших в стране Баргу или Баргуджин-Тукум. И хотя такому предположению, построенному, в сущности, на смутных преданиях и на сходстве ряда племенных названий, известных писателям XIII в., с племенными названиями бурят исторической эпохи, далеко до полной достоверности, тем более, что это сходство может оказаться простым совпадением, все же количество этих совпадений, одинаковое, примерно, территориальное размещение сходно называемых племен в памятниках XIII в. и в преданиях, а отчасти и в позднейшей истории, придают этому заключению известную вероятность и позволяют думать, что уже в XIII в. в Забайкалье вообще и у р. Баргузин в частности обитали отдаленные предки позднейших бурят-монгольских племен. Разумеется, такой вывод нельзя принимать совершенно буквально в смысле непрерывной преемственности. Общий низкий уровень экономического развития, обусловливавший вообще сравнительно большую подвижность бурят-монгольских кочевых и бродячих племен, занимавшихся, в подавляющем большинстве, охотой и экстенсивным кочевым скотоводством, частые войны, набеги и грабежи, ставшие с разложением родового [10] строя, с развитием обмена и с возникновением частной собственности, постоянным промыслом, средством наживы и обогащения, все это приводило к тому, что на протяжении столетий разные племена, монгольские и немонгольские, сменяли не раз друг друга на территории Забайкалья. Одни племена вытесняли другие, отдельные племена истреблялись вовсе, иные откочевывали с насиженных мест, рассеивались, попадали в рабство, соединялись в коалиции или просто смешивались с другими путем разноплеменных браков. Поэтому, допуская, что бурят-монголы могли обитать в районе р. Баргузин уже в XIII в., мы отнюдь не предполагаем, что они были с тех пор его постоянными и единственными обитателями. История перемещений бурят-монгольских племен слишком плохо изучена для того чтобы отваживаться на какие-либо определенные выводы.

К XVII в., ко времени появления русских завоевателей в Забайкалье, в районе рек В. Ангары и Баргузина жили преимущественно тунгусы, но вместе с тем жили и буряты, причем последние, видимо, располагались ближе к Байкалу. Посланный 18 января 1641 г. “зимою, нартеным ходом” вверх по р. Чае Иван Осипов с 10 товарищами узнал от встреченных им в верховьях р. Чаи тунгусов, что “житье де их тунгусское на Ангаре реке, которая устьем пала в Ламу... а подле Ламы живут брацкие люди, а по Ангаре живут тунгусы киндигирцы и иные роды тунгусские”. 9 О бурятах, живущих на о. Ольхоне и по ту сторону Байкала, показали при расспросах в 1640—1641 гг. и верхоленские тунгусы: “а на Ламе остров именем Ойхон... а люди на том острову живут брацкие многие, лошадей и всякого скота много, а хлеб у них родится просо... а на другой стороне Ламы живут брацкие ж люди конные, а тунгусы оленные”. 10

При приближении русских завоевателей значительная часть бурят, обитавших в районе рек В. Ангары и Баргузина, по-видимому, откочевала на юг, в Монголию. Погромы и грабежи, характеризующие весь ход завоевания русскими добайкальской Бурят-Монголии, погром, учиненный Курбатом Ивановым в 1643 г. на о. Ольхоне и т.д., служили для этого достаточной причиной. Посылая в 1653 г. служилых людей вверх по [11] Селенге искать данников, Петр Бекетов “велел им сказать государево жалованное слово, чтоб они братцкие и тунгусские люди и мунгалские люди были под государевою царскою высокою рукою и жили бы по своим урочищам по Селенге реке и на Байкале озере и по Килке реке бесстрашно, от государевых бы служилых людей не бегали”. 11 О бегстве своих предшественников говорят и предания современных баргузинских бурят. 12

Основанным в 1647 г. Верхне-Ангарскому и в 1648 г. Баргузинскому острогам приходится иметь дело почти исключительно с тунгусским населением района. В дошедших до нас исторических актах того времени буряты в этом районе почти не упоминаются. Однако некоторая часть бурят, очевидно, продолжала оставаться на своих родных землях по р. Баргузину и вместе с тамошними тунгусами признала русское владычество. Монгольский “царевич Култуцин”, к которому обратились за содействием в деле привлечения данников российской державе посланные П. Бекетовым служилые люди, отказываясь поступиться своими подданными, заявил: “и так мы своих ясачных людей государю вашему, братцких и тунгусских людей поступились, которые живут около Байкала озера и в Баргузинском острожке и по верхней Ангаре и по нижней Ангаре и он де нонеча государь ваш с тех братцких и с тунгусских людей пусть свой государев ясак на себя сбирает”. 13 Но, в конце концов, видимо и та часть баргузинских бурят-монголов, которых русские завоеватели успели обратить в данников, не смогла вынести непосильного гнета и разорения и бежала в Монголию. В 1675 г. нерчинский приказный человек Павел Шульгин сообщал енисейскому воеводе, что “в прошлых годех от Баргузинского острогу изменили великим государем баргузинские ясачные брацкие люди и отъехали к мунгалским тайшам”. 14

В результате от прежнего бурят-монгольского населения Баргузина если и остались, то, должно быть, только самые ничтожные остатки, поглощенные массой тунгусского населения.

Какие именно бурят-монгольские племена и роды обитали до прихода русских в районе Баргузина, нам пока совершенно неизвестно. Но все же думается, не следует ли искать их растворенные остатки среди так называемых монгольских тунгусов Баргузина, родовые имена которых близко напоминают имена бурят-монгольских родов, как напр. цонголир и т.п.? [12]

Феодальные усобицы, потрясавшие Монголию в XVII в. и закончившиеся подчинением манчжурам Халхи, вызвали обратный поток откочевавших бурят-монгольских племен на свои “породные земли”. Упомянутый выше Шульгин доносил в 1675 г. о том, что “вышли... к Нерчинскому острогу в вечное ясачное холопство, из Мунгал брацкие люди человек с тысячу и болши” и что вожди их “били челом... чтоб великий государь их брацких людей пожаловал, велел из Нерчинского острогу отпустить на прежнюю их породную землю, к Байкаловскому морю и на Олхон остров” 15. Но, как сообщал Богдан Несвитаев в донесении енисейскому воеводе, “в Баргузинской [острог] и к Байкалу морю тех брацких людей не пропустили”. 16 Напротив, из-за притеснений, насилия и лихоимства того же Шульгина люди эти откочевали обратно в Монголию.

В 1680 г. вновь под Нерчинском появились буряты — выходцы из Монголии, которые затем около 1683 г. раскинули свои кочевья вокруг Баргузинского острога, но иркутский воевода Иван Власов “велел свесть тех брацких людей юрт с полтараста на Байкал озеро на Олхон остров для того, чтобы от них шатости и дурна никакова не было ..., потому что они в ясачном платеже не укрепились и аманатов в Нерчинском с них не взято”. 17 Сохранилось известие, что эти буряты с о. Ольхона перешли в добайкальскую Бурят-Монголию на р. Бугульдейку, где они сговаривались с тамошними бурятами о совместном бегстве обратно в Монголию. 18

С тех пор и до половины XVIII в. бурят-монголов в пределах Баргузина не было вовсе или же их было так мало, что они потерялись среди основной массы тунгусского населения. Когда в половине XVIII в. в Баргузин переселилась часть верхоленских бурят, то переселенцы нашли территорию, занятую исключительно тунгусами и русскими.

Представление о том, что в районе Баргузина бурят не имеется, было настолько сильно, что путешественники 70-х годов XVIII в. Паллас и Георги, приводя данные о численности бурят-монгольских родов по материалам 3-й ревизии (бывшей в 1766 г.), ничего не говорят о наличии бурят в том районе, хотя к тому времени там уже были новые переселенцы — буряты, и в 1772 г. сам Георги останавливался в Баргузинской степи у одного крупного скотовладельца бурята. 19 [18]

Первое известие в научной литературе о баргузинских бурятах появляется только после 4-й ревизии, бывшей в 1783 г. Именно в 1787 г. в “Новых ежемесячных сочинениях”, издававшихся Академией Наук, появилась статья “О баргузинских подгородных братских”, сообщающая ряд интересных сведений об их быте, обычаях, верованиях и т.д. Число баргузинских бурят о ту пору составляло 597 душ мужского пола. 20 Эти буряты, переселившиеся, как указывает сама эта статья, из-под Верхоленска, положили начало новому бурятскому населению района и получили по месту своего жительства собирательное название баргузинских, название, под которым они фигурируют затем во всей дальнейшей истории вплоть до последнего времени.

Изложению некоторых внешних событий истории этих новых бурят-монгольских обитателей Баргузинского округа и посвящена издаваемая ниже летопись. О прежних же монгольских насельниках Баргузинского округа сохранились лишь глухие воспоминания, да скудные указания русских служилых людей XVII в., приведенные выше.

Какие причины побудили часть верхоленских бурят переселиться в середине XVIII в. на р. Баргузин, летопись не указывает. О них можно только догадываться. По-видимому, основной причиной этого переселения было земельное стеснение бурят, вызванное русской колонизацией добайкальской Бурят-Монголии, колонизацией, последовательно захватывавшей под русских поселенцев лучшие пахотные и сенокосные угодья бурят и оттеснявшей самих бурят на земли, менее пригодные в хозяйственном отношении.

Уже в 1640—1641 гг., когда завоевание добайкальской Бурят-Монголии собственно только что начиналось, 21 Петр Головин и Матвей [14] Глебов, назначенные воеводами в Якутск на новое воеводство Ленское, представляли московскому правительству подробную роспись рек, впадающих в Лену от ее верховьев до устья р. Куты, с указанием размеров пахотных и сенокосных угодий, расположенных по Лене при впадении этих рек. 22 Вместе с тем, воеводы сообщали царю и свои соображения о целесообразном размещении русских земледельцев вокруг ленского волока и по Лене для обеспечения местным хлебом ленских острогов и в первую очередь самого Якутска, ибо там, как писали тогда со слов служилых людей воеводы, “хлебной пашни не чаять, земля-де, государь, и середи лета вся не ростаивает”. 23 Поселив несколько человек пашенных крестьян на Лене, Головин и Глебов, судя по их донесению царю, писали енисейскому воеводе, “что б он велел в Енисейском остроге на торгу и в деревнях прокликать непоодиножды: кто похочет из гулящих и из промышленых людей в твою государеву пашню садитца” по pp. Илиму и Лене, причем желающим предоставлялась льгота или подмога. 24 Московское правительство со своей стороны усиленно наказывало заводить пашни в завоеванных областях и предлагало “называти на пашню крестьян, волных, всяких гулящих людей из подмоги и из лготы” для того, чтобы избежать далекого и дорого стоившего подвоза продовольствия на Лену из Тобольска и Енисейска. 25 Сами по себе эти мероприятия непосредственного отношения к колонизации бурят-монгольских земель еще не имели, поскольку завоевание Бурят-Монголии тогда фактически только что начиналось. В основном они были направлены на разрешение вопроса о снабжении местным хлебом ленских острогов и касались Бурят-Монголии только в части предварительного собирания сведений о возможности хлебопашества в верхнем течении Лены. Но они подготовили почву для дальнейшего быстрого развития колонизации этого района. Наряду с правительственной колонизацией и даже опережая ее, шла вольная колонизация земель русскими торговыми, промышленными и гулящими людьми, которую правительство всячески стремилось поддержать, но, вместе с тем и использовать в своих интересах, превращая вольных поселенцев в государственных крестьян. Почти что вслед за постройкой в 1641 г. Верхоленского острога, вокруг него и в особенности за ним, как за Форпостом, ниже по Лене располагались на поселение русские пашенные крестьяне, оттесняя “инородцев” вглубь страны. Уже в начале сороковых годов XVII в. русские пашенные люди [15] продвинулись вверх по Лене до р. Тутуры. Исторические акты о восстании бурят 1645 г. сообщают о том, что буряты “пришод на Тутуру реку ленского пашенного крестьянина Оверку Елизарьева, который было поселился вновь, раззорили и работников русских пять человек убили до смерти и лошади и скот отгонили и пашенный завод развезли, и хлеб его пахоты рассыпали и двор и сено прижгли”. 26 Сообщая о новой попытке бурят свергнуть русское владычество в 1648 г. и об ее подавлении, якутский воевода Францбеков писал царю, что буряты “на Тутуру войною приходили, служилых людей пашенных крестьян разорили и хлеб твой государев на полях и сена пожгли, и скот, лошади и коровы отогнали” и, если бы он, воевода, не послал против них отряд Нефедьева, то буряты взяли бы Верхоленский острог “и по заимкам бы на Тутуре и на Орленге пашенных крестьян побили и розорили до основания”. 27 В конце 40-х годов крестьянские поселения появляются уже около самого Верхоленского острога.

Почти одновременное продвижение русских завоевателей, вооруженных огнестрельным оружием, с трех сторон — с Ленского волока вверх по Лене, из Енисейска вверх по Ангаре и из Красноярска и Канска сухим путем на р. Уду и Оку, продвижение, сопровождавшееся строительством целого ряда острогов, сломило, в конце концов, дружное и упорное сопротивление бурят. С 1655 г. буряты перестали, в общем, оказывать вооруженное сопротивление и с постройкой в 1661 г. Иркутского острога, превращенного вскоре в город, завоевание добайкальской Бурят-Монголии было в основном закончено. 28 Вместе с тем чрезвычайно возросло и число русских поселенцев. В 1679 г. в верховьях Лены было уже 6 крестьянских пашенных волостей, причем одна из них Ангинская — на бурятских землях. Дальнейшее заселение русскими завоеванной страны пошло еще быстрее. В 1688 г. было переселено 500 крестьянских семей из Западной Сибири, через три года еще 160. В 1697 г. поселено 500 хлебопашцев из Верхотурья и т. д. К концу XVII века в добайкальской Бурят-Монголии вообще и в Верхоленском районе в частности появляется целый ряд русских селений. 29 [16]

В результате бурят-монголы оказывались вынужденными не только уплачивать царскому правительству определенную дань пушниной, но и отдавать русским поселенцам свои лучшие земли. Захват поселенцами лучших угодий, порубка и выжигание лесов под пашню, производившиеся ими во все возраставших размерах, не могли не отражаться губительно на бурят-монгольском хозяйстве. Заинтересованное в получении от бурят в виде обязательной дани ценной пушнины, центральное правительство уже в 1696 г. наказывало иркутским воеводам отводить ссыльным и вольным поселенцам земли в степных местах “для того, чтобы они крестьяне лесов не высекали и не жгли и от того зверь не водился и вдаль не бежал, и великого государя в ясачном сбору недобор не был, а буде в которых острогах на деревнях степных мест нет, опричь лесных мест селить негде, и в тех острогах и деревнях отнюдь крестьян и никого русских людей не селить и под пашню лесных мест никому не давать и заказ учинить накрепко, чтобы никто лесов не секли и не жгли, чтоб однолично оттого великому государю ясачному сбору недобор не был”. 30

Но этот и ему подобные указы мало помогали и, по существу вели лишь к дальнейшему земельному утеснению бурят-монголов, отнимая у них степные, пастбищные угодья. Между тем, самому правительству было не безызвестно, что основным занятием бурят еще к приходу русских было скотоводство и, частично, земледелие, и что буряты сами выменивали у тунгусов пушнину “на животину и просо”. Однако мудрое фискальное соображение, что “соболи и прочие звери не без прибыли в торг употребляются”, побуждало русское правительство вплоть до второй половины XVIII в. взыскивать с бурят дань соболями даже и тогда, когда заведомо было известно, что они живут в таких местах, где “звериного промысла” нет, 31 и, вместе с тем, стимулировало вытеснение бурят в лесные районы. В условиях все большего земельного стеснения и падения своего скотоводческого хозяйства часть бурят-монголов вынуждена была уходить со своих мест. Первоначальные попытки массового переселения в Монголию успехом не увенчались. Феодальные усобицы в Монголии и притеснения со стороны монголов, которые обрушились на новых пришельцев, побудили значительную массу последних возвратиться обратно. Но все же [17] стеснения были столь велики, что часть бурят-монголов вновь вынуждена была уйти, на этот раз в Забайкалье, где большие земельные просторы и сравнительно меньший в ту пору нажим со стороны русских властей, напуганных поголовным бегством бурят в Монголию, открывали перспективы несколько лучших возможностей существования. В 1704 г. перекочевали на Селенгу Ашебагаты, причем шуленга их Боскол Немнеев прямо показал при расспросе, что они перешли из добайкальской Бурят-Монголии “для того, что на старых их кочевьях скоту кормиться нечем, и явилось черного зверя и волков многое число, и тот де их скот стали убивать и заедать на смерть и оттого де они оскудели и перешли на Селенгинскую сторону”. 32

Очевидно, эти же или подобные обстоятельства вызвали и переселение на р. Баргузин части верхоленских, а затем и ольхонских бурят, 33 положивших начало особому Баргузинскому бурятскому ведомству, летопись которого ныне издается.

Публикуемая летопись баргузинских бурят охватывает около 150 лет — от 1740-х годов, когда предки баргузинских бурят перешли из-под Верхоленского острога на р. Баргузин, и до 1887 г., — даты составления летописи.

Летопись начинается с указания на время первого появления верхоленских бурят на р. Баргузин, подтвержденного ссылкой на указ селенгинского воеводы В.В. Якобия от 18 апреля 1746 г. об отводе бурятским переселенцам земли. К сожалению, этот указ нами пока не найден. Далее следует длинное введение, занимающее примерно половину всего текста и последовательно излагающее: 1) предание о переходе верхоленских бурят в русское подданство, предание, отголосок которого нашел видимо свое отражение в упомянутой выше первой статье о баргузинских подгородных братских 1787 г.; 2) краткий генеалогический экскурс, доказывающий происхождение баргузинских тайшей от князьца Чепчугуя, упоминаемого Фишером; 3) предание о фактически происходившей борьбе между баргузинскими бурятами и тунгусами из-за земельного вопроса, о длинной городьбе, которой буряты должны были отгородить свои пастбища и о тунгусском предводителе Жугуе, особенно досаждавшем бурятам; 4) предание о прежних обитателях Баргузинской степи — баргутах, или абохорчинах; 5) сообщения об археологических находках на р. [18] Баргузин; 6) объяснение названия озера Байкал и предание об его происхождении совпадающее в общих чертах с сообщением Хоринской летописи Хобитуева, написанной в том же 1887 г.; 34 7) экскурс об этническом родстве различных монгольских племен и в частности баргузинских бурят с джунгарами; 8) сообщение об облавных охотах, производившихся в Баргузине и о былом значении г. Баргузина. Затем только следует собственно летопись, открывающаяся датой первого оспопрививания в 1770-х гг. и излагающая в хронологической последовательности отдельные исторические события вплоть до 1886 г. Заканчивается летопись обозрением современного автору состояния баргузинского бурятского ведомства со стороны административного устройства, численности населения, размеров податей, образа жизни, вероисповедания, земельной площади, общего поголовья различных видов скота и т.д.

Дата составления летописи указывается в ее заключении, которое, начинается словами: “В настоящее время, именно в 1887 г...”. Что же касается автора летописи, то о нем, к сожалению, приходится лишь догадываться, потому что ни в заглавии, ни в тексте летописи, ни в ее заключении автор не упоминается.

В нашем распоряжении находились три рукописи баргузинской летописи, причем две из них на русском и одна на монгольском языке. Некоторые особенности русского текста и обстоятельства, с ним связанные, дают известное право, если и не окончательно, то хотя бы предположительно установить авторство самой летописи.

Первая русская рукопись принадлежит Ленинградскому отделению Центрального Исторического архива и находится в “Приложениях к отчету кн. Э.Э. Ухтомского по командированию его в Восточную Сибирь” в 1886 г. 35

Писана она четким крупным старательным почерком со многими погрешностями против орфографии и в особенности против строя русского языка, которые ясно указывают на нерусскую национальность писца. Рукопись носит заглавие: “Перевод: выписки с монгольского. Летопись: о баргузинских бурятах”. Всего в рукописи 8 листов прежнего писчего формата, исписанных с обеих сторон, кроме последнего, т.е. 15 страниц. [19]

В конце рукописи другим, размашистым почерком, — собственноручная роспись: “С монголо-бурятской летописи на русский язык перевел Главный Тайша баргузинских бурят Цыдэб Джаб Сахаров”.

Даты перевода не имеется, но установить ее нетрудно. Рукопись эта приложена к отчету кн. Ухтомского и помечена в списке приложений, который присоединен к отчету. Отчет же Ухтомского совершенно точно датирован — апрель 1888 г. 36 Таким образом, рукопись эта написана, очевидно, раньше и во всяком случае не позднее 1887 г., потому что Ухтомский, который привез ее из Забайкалья, возвращался оттуда кружным путем через Ургу и Пекин, где пробыл некоторое время, затем в Тяньцзине сел на пароход и морем через Цейлон приехал в Европу и в апреле уже был в С.-Петербурге. 37

Но, как уже упоминалось выше, сама летопись составлена только в 1887 г., о чем прямо говорится в ее заключении и на что указывает доведение самой летописи до 1886 г. включительно.

Таким образом, оказывается, что составление самой летописи и ее перевод почти совпадают по времени — и то и другое было закончено в одном и том же 1887 г. до отъезда Ухтомского из Забайкалья. Это обстоятельство проливает некоторый свет на повод, послуживший к составлению летописи, и, вместе с тем, помогает определить ее вероятного автора.

Выехавший в июле 1886 г. в Восточную Сибирь по поручению Министерства внутренних дел кп. Э.Э. Ухтомский, в то время чиновник Департамента иностранных исповеданий этого министерства, должен был выяснить на месте, выполняется ли ламами и бурятским населением утвержденное в 1853 г. “Положение о ламайском духовенстве в Восточной Сибири”, поскольку православная миссия утверждала, что это положение не выполняется, выяснить экономический ущерб, который ламаизм, по мнению миссии, наносил бурятскому хозяйству, определить целесообразность и осуществимость мероприятий, предложенных миссией для пресечения ламаизма, и представить свои соображения о том, какие изменения или дополнения надлежит внести в устарелое положение 1853 г. К разрешению поставленных перед ним задач Ухтомский подошел очень широко, замыслив дать целый “очерк развития ламаизма на восточно-сибирской окраине и наиболее целесообразное средство борьбы с ним” и т.д. 38 и здесь он сразу же [20] столкнулся с отсутствием сколько-нибудь разработанных материалов по истории Бурят-Монголии. Разбор одних только русских архивных материалов, за который он взялся сразу же по приезде, не давал и не мог ему дать последовательного и связного изложения бурят-монгольской истории, особенно в части, касающейся распространения среди бурят ламаизма, а существование бурят-монгольских летописей хоринских и селенгинских бурят вряд ли ему было в ту пору известно, тем более, что монгольский язык он не знал. Равным образом, из-за незнания языка ему был недоступен и богатейший архивный материал Степных Дум. Поэтому, находясь в Забайкалье, Ухтомский, невидимому, просто обратился в Степные Думы хоринских, селенгинских и баргузинских бурят с просьбой дать ему исторические сводки, так же как и данные о современном состоянии этих ведомств.

Самой этой просьбы в наших руках не имеется, но результаты попыток Ухтомского собрать необходимый исторический материал о бурят-монголах — налицо. Ширабнинбо Хобитуев, зайсан Галзутского рода хоринских бурят, человек бывалый и хорошо осведомленный в истории хоринцев, составил на основе использования прежних хоринских летописей, 39 архивов Степной Думы и монгольских исторических сочинений, подробную летопись хоринских бурят. При этом Хобитуев, написавший свою летопись на монгольском языке за время с декабря 1886 по март 1887 г. сам заявляет в заключении, что он написал эту “летопись по заказу сиятельного князя Эспера Эсперовича Ухтомского, командированного Департаментом иностранных исповеданий Министерства внутренних дел для изучения вопроса о буддистах Восточной Сибири”. 40

Сайнцок Юмов, главный тайша селенгинских бурят, представил, в марте же месяце 1887 г. краткую историческую справку на русском языке о селенгинских бурятах. 41

И, наконец, Цыдэб Джаб Сахаров, главный тайша баргузинских бурят в том же 1887 г. представил свой перевод Баргузинской летописи. Но, как уже известно, сама эта летопись составлена в 1887 г. и, очевидно, по тем же мотивам, что и летописи Хобитуева и Юмова, поскольку одновременное составление летописей сразу в трех бурятских ведомствах слишком [21] разительно для того, чтобы быть случайным совпадением. По-видимому, все три летописи были вызваны одинаково запросом Ухтомского, о котором прямо говорит только Хобитуев, но который, косвенно, по крайней мере, подтверждается самым фактом представления тому же Ухтомскому обоих других одновременных произведений. Это бесспорно.

Но Ухтомскому представлен был только перевод Баргузинской хроники, причем перевод, собственноручно подписанный главным тайшей баргузинских бурят и сделанный в год составления самой летописи. Это обстоятельство позволяет сделать кое-какие предположения.

Прежде всего, трудно допустить, чтобы Ухтомский, желавший получить более или менее точные и документальные сведения об историческом прошлом и о современном ему положении бурят-монголов, сведения, которые ему могли доставить только лица, стоявшие во главе бурятских родовых учреждений и имевшие доступ к их архивам, чтобы он мог при этих условиях обращаться за такими сведениями к частным лицам, минуя официальные бурятские учреждения. Не говоря уже о том, что он, как чиновник, не мог полагаться на частные, неофициальные рассказы об историческом прошлом бурят-монголов, Ухтомский, за короткий срок своего пребывания среди бурят, да еще при незнании им бурятского языка, просто не имел никакой возможности узнать или разыскать местных историографов. Об этом достаточно свидетельствует хотя бы такой факт, что Ухтомскому остались неизвестны уже существовавшие в то время хоринские и селенгинские летописи. Несомненно, Ухтомский просто разослал соответствующие запросы по интересовавшим его бурятским ведомствам, и ответом на эти запросы явились упомянутые выше три летописи. Это подтверждается до некоторой степени еще и тем, что Ухтомский, по собственным его словам, только в ноябре 1886 г. фактически приступил к обследованию Бурят-Монголии, а уже в декабре Хобитуев начал писать свою летопись. 42

Но если вообще трудно допустить, чтобы чиновник Ухтомский мог частным образом заказывать исторические сводки, то тем более трудно допустить, чтобы он мог сначала частным порядком заказать какому-то неизвестному лицу летопись баргузинских бурят на монгольском языке, а затем заказать баргузинскому главному тайше сделать ее русский перевод, хотя, без сомнения, переводчиков у Ухтомского было достаточное число. Очевидно, Ухтомский прямо обратился в Баргузинскую Степную Думу за нужными ему сведениями и, может быть, просил дать ему эти сведения по-русски. [22]

Но тогда это значит, что либо Цыдэб Джаб Сахаров, главный тайша баргузинских бурят и председатель Баргузинской Степной Думы, в ответ на обращение Ухтомского, поручил кому-либо из окружающих составить летопись и затем сразу же перевел ее на русский язык или просто подписал сделанный писцом перевод, либо он сам был и переводчиком и автором этой летописи.

Рассмотрение текста летописи свидетельствует скорее в пользу последнего предположения. Первое, что бросается в глаза при чтении летописи, это исключительная осведомленность автора в деталях семейной истории тайшинского рода Сахаровых, причем в деталях таких, которые не члену этого рода вряд ли могли быть известны. Автору известно, например, кому и когда отец Цыдэб Джаб Сахарова передал археологическую находку, какой разговор и когда он имел с Доржи Банзаровым и т.д. В конце-концов, почти вся история баргузинских бурят преломляется в его изложении через призму деяний тех или иных представителей славного дома Сахаровых. Характерно при этом и стремление автора к утверждению высокого происхождения рода Сахаровых, представляя их как прямых потомков бурятского князьца Чепчугуя, упоминаемого Фишером.

Вторая отличительная черта летописи — откровенная апология буддизма. Автор трогательно повествует о том, как в Баргузине стал “просвящаться [!] луч буддийского учения”, какая радость обуяла всех бурят при освящении Баргузинского дацана, как ламы и прихожане “навзрыд проголосно рыдали” при проведении в жизнь “Положения о ламайском духовенстве 1853 г.” и т.д. Наоборот, автор не забывает отметить, что второй миссионерский стан был построен без согласия и без отвода земли со стороны бурят, что после освящения первого стана выпал сильный снег, и категорически оспаривает статистические сведения о наличии в Баргузине шаманистов.

Эта апологетическая позиция, занятая автором по отношению к буддизму, особенно примечательна в связи с тем, что не кто иной, как Цыдэб Джаб Сахаров, одновременно с представлением данной летописи, обратился к Ухтомскому с письмом, в котором доказывает исключительно приверженность баргузинских бурят к буддизму, заклинает его от возможных посягательств на эту религию, убеждает в необходимости увеличив число лам в Баргузинской ведомстве и т.д. 43 [23]

Кстати, заботливость тайши Цыдэб Джаб Сахарова о буддийской религии отмечена и в самой летописи.

Все это вместе взятое, несомненное составление летописи в ответ на официальный запрос кн. Ухтомского, самый факт немедленного перевода только что написанной летописи на русский язык самим главным тайшой баргузинских бурят, к которому, очевидно, был обращен и самый запрос Ухтомского об исторических сведениях, исключительная осведомленность автора в мелких и несущественных деталях фамильной истории предков этого тайши, которые не могли быть известны лицу постороннему, немалый интерес, который автор проявляет к престижу этого тайшинского рода и, наконец, убежденная защита буддийской религии, так отвечающая взглядам главного тайши Цыдэб Джаб Сахарова, изложенным им в одновременном письме к Ухтомскому, все это позволяет высказать заключение, не является ли автором этой летописи сам этот главный тайша Цыдэб Джаб Сахаров, подписавший ее перевод. Трудно допустить, в самом деле, чтобы главный тайша баргузинских бурят, лицо безусловно важное и, к тому же, серьезно заинтересованное в такой подаче исторического материала, которая могла бы убедить Ухтомского в прочности и необходимости буддизма в Баргузине, ограничился скромной ролью простого переводчика, располагая для этой цели писарями. Тем более, что Цыдэб Джаб Сахаров, как явствует из самой летописи и из сохранившихся о нем устных преданий, был знатоком и любителем родной старины.

Как бы то ин было, но то обстоятельство, что русский текст представляет перевод, современный оригиналу, перевод, утвержденный собственноручной подписью главного баргузинского тайши Цыдэб Джаб Сахарова, который может быть был не только переводчиком, но и автором самой летописи, заставляет этот именно текст считать основным.

Как уже было отмечено выше, текст этот страдает многими погрешностями, особенно против строя русского языка. Но мы не считаем себя вправе, поскольку этот текст подлинный, что-либо в нем изменять. Мы позволили себе только заменить старое, дореформенное правописание текста современной орфографией. 44 [24]

Вторая русская рукопись принадлежит Институту востоковедения Академии Наук СССР и находится в его архиве 45 среди бумаг проф. А.М. Позднеева. Она представляет собою список, сделанный рукой самого Позднеева с перевода Цыдэб Джаб Сахарова. Рукопись носит заглавие: “Летопись о Баргузинских Бурятах”. Написана она на двух двойных листах прежнего писчего формата с обеих сторон и занимает 7 страниц.

По сравнению с оригиналом, подписанным Цыдэб Джаб Сахаровым, список Позднеева имеет два дополнительных примечания и несколько мелких вставок, из которых только одна представляют собою целую фразу. Кроме того, наблюдаются кое-где пропуски одного или нескольких слов. В частности, отсутствуют подпись переводчика и вставленные им собственноручно в текст рукописи слова: “и внутренних сборов”. 46 В остальном список Позднеева совершенно тожественен тексту, подписанному Цыдэб Джаб Сахаровым. Некоторое улучшение орфографии, которое выразилось в раздельном написании союзов и предлогов от слов, за ними следующих (в оригинальном тексте они, часто, написаны слитно), и в исправлении правописания отдельных слов, 47 вероятнее всего было произведено невольно самим Позднеевым при переписке.

Дополнения, имеющиеся в списке Позднеева (в частности, два новых примечания, повторяющиеся и в монгольском тексте) и отсутствие в этом списке всего того, что в подписанном экземпляре внесено рукою Цыдэб Джаб Сахарова с одной стороны, а с другой стороны, явное тожество обеих рукописей, доходящее до мелочей, заставляют нас предполагать, что в руках Позднеева была копия, может быть даже черновой отпуск с оригинала, отправленного Цыдэб Джаб Сахаровым Ухтомскому, копия, в которую были впоследствии внесены некоторые незначительные дополнения.

Издавая русский текст по оригиналу, подписанному Цыдэб Джаб Сахаровым, мы в примечаниях оговариваем только существенные варианты списка Позднеева, оставляя в стороне описки и мелкие орфографические особенности, поскольку они могли принадлежать самому проф. Позднееву.

Монгольский текст, в общем, почти буквально совпадает с русским переводом, но обрывается примерно на половине заключения и дополнен двумя вставками, которые соответствуют примечаниям в русском списке [25] Позднеева. Рукопись его принадлежит Институту востоковедения Академии Наук СССР, 48 и привезена в свое время проф. А.М. Позднеевым. Написана она довольно небрежно на листах писчего формата с обеих сторон и занимает 10 страниц. Когда и кем был произведен этот список неизвестно. Неизвестно также, произведен ли он с оригинала или в свою очередь со списка. Вставки, встречающиеся в этом тексте, заставляют думать, что монгольский оригинал, так же как и русский перевод, был пополнен впоследствии некоторыми добавочными сведениями сравнительно с его первоначальной редакцией, фиксированной в современном ему русском тексте. При всем старании ни оригинала, ни другого списка достать нам не удалось, и монгольский текст издается по одной единственной рукописи с сохранением ее специфических особенностей.

Издаваемая летопись баргузинских бурят является, однако, не первой попыткой баргузинских бурят в области собственной историографии. Почти на двадцать лет раньше Николай Цыван-жаб Сахаров (возможно родственник Цыдэб Джаба) написал статью “Об инородцах, обитающих в Баргузинском округе Забайкальской области”, которая была напечатана в “Иркутских Губернских ведомостях” за 1869 г. 49

Статья эта распадается на два раздела: “Баргузинские буряты” и “Баргузинские тунгусы” 50 и по-видимому была издана в чьем-то переводе или под чьей-то редакцией, потому что некоторые примечания к этой статье помечены словом “автор”, а другие буквой П. Раздел “Баргузинские буряты” содержит:

1. Сообщение о переселении верхоленских бурят на Баргузин.

2. Предание о прежних обитателях Баргузинского округа — баргутах.

3. Предание о поземельных спорах бурят и тунгусов и, в частности, о длинной городьбе, которой буряты вынуждены были огородить свои покосы и о ненавистном баргузинским бурятам тунгусском предводителе Жугуе. [26]

4. Краткий обзор современного автору состояния баргузинских бурят — их численность, хозяйство, расположение кочевий;

5. Список рек и озер в Баргузинском округе и

6. Этнографический очерк — места кочевий, верования, культовая и лечебная деятельность лам, похоронные обряды.

Сообщение о переселении верхоленских бурят на Баргузин, предание о прежних обитателях Баргузина — баргутах и предание о поземельных спорах, длинной городьбе и Жугуе повторяются в общих чертах и в более поздней летописи 1887 г., но в ней они приведены в совершенно иной редакции, исключающей возможность прямого заимствования или преемственности.

Более полный вообще текст позднейшей летописи не имеет, однако, целого ряда существенных и важных подробностей, приведенных в более ранней работе Николая Цыван-жаб Сахарова. Так, например, в статье Николая Цыван-жаб Сахарова дана более правильная дата указа Якобия об отводе бурятам на Баргузине земли и приведена дата самого ходатайства бурят о наделении их землею, дана более подробная характеристика Жугуя, приведена фамилия чиновника, разбиравшего земельные споры бурят и тунгусов, указана точная дата и даже номер указа, утверждающего распределение земель между бурятами и тунгусами и т.д. Все это заставляет думать, что мы имеем две разные, друг от друга не зависящие, работы.

Раздел о баргузинских тунгусах, вовсе отсутствующий в позднейшей летописи, представляет просто сводку кратких сведений о бродячих и кочевых тунгусах, с разделением их по месту жительства, сведений, данных буквально в нескольких словах и касающихся их занятий, вероисповедания, численности, занимаемой территории и пр.

Ввиду того, что эта статья содержит ряд интересных подробностей, не имеющихся в издаваемой нами летописи 1887 г., и представляет собою, по всей вероятности, первый опыт баргузинских бурят в области собственной историографии, мы сочли необходимым перепечатать эту статью целиком и без изменений из еженедельной газеты “Иркутских Губернских ведомостей” за 1869 г., в которой она была напечатана, тем более, что это первое и насколько известно, единственное ее издание, стало сейчас почти совершенно недоступным.

Для удобства печатания и пользования настоящей работой русские тексты помещены один за другим и снабжены вынесенными в их конец нашими примечаниями. Подстрочные примечания, имевшиеся в самих текстах, оставлены на своих местах. [27]

Монгольский текст и примечания к нему помещены отдельно в конце всей работы 51.

В заключение нужно сказать, что издаваемая нами Баргузинская летопись отнюдь не является образцовой среди других летописных сочинений бурят-монголов. Ей, безусловно, недостает ни той обстоятельности и подробности, ни даже той точности, которая характеризует летописи хоринских и селенгинских бурят. Но она вместе со статьей Николая Цыван-жаб Сахарова является единственным ныне известным продуктом собственной баргузинской историографии и, при полной скудости наших материалов по истории баргузинских бурят, ее опубликование представлялось нам не только желательным, но и необходимым.

А. Востриков

9 июля 1933 г.

Ленинград

Текст воспроизведен по изданию: Летопись баргузинских бурят // Труды Института Востоковедения. VIII. Материалы для истории бурят-монголов, I. М-Л. АН СССР. 1935

© текст - Востриков А. И. 1935
© сетевая версия - Тhietmar. 2006
© OCR - Карпов А. 2006
© дизайн - Войтехович А. 2001
© АН СССР. 1935