Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

АХМАД ДОНИШ

РЕДКОСТНЫЕ СОБЫТИЯ

В НАЗИДАНИЕ ДЕТЯМ О ПОЛЬЗЕ РЕМЕСЕЛ И ЗАНЯТИЙ

В этих строках я решил в целях назидания рассказать о том, к каким выводам пришел я за свою пятидесятилетнюю жизнь, чтобы ими можно было воспользоваться как руководством, в случае необходимости. А когда наши дети образумятся, то, несомненно, им так и придется поступить.

Но в иные годы, в пору расцвета жизни подобные обращения — все равно, что изображение на воде, которое невозможно запомнить, или же голос при сильном ветре, который не слышно.

Мы свою жизнь провели в неведении,
Так используй же ты эти несколько мгновений.

Бери пример с добрых деяний других людей,
Пока не настанет очередь брать пример с тебя.

Мои дорогие и любезные дети, Абулькарам и Асъад 111, да будет вам известно, что теперь, когда вы еще вкушаете материнское молоко или ходите в школу, я решил отправиться в дальнее путешествие 112. Если оно осуществится, то я, возможно, и не вернусь назад, а если даже и вернусь, то, по-видимому, не буду в состоянии заниматься вами. Если же я буду тратить свое время на ваше воспитание до вашего совершеннолетия, то не смогу заниматься своими делами дома и готовиться к путешествию. [204]

Воспитание детей лежит на обязанности родителей. Сначала следует воспитывать словом и примером и уж потом — принуждением и запрещением. Поэтому прежде всего я скажу вам то, что надлежит сказать, препоручу вас творцу и укажу вам похвальный образ жизни, придерживаясь которого вы будете благоденствовать в том и этом мире. Если предвечный владыка будет благосклонен к вам, то вы сможете вести такой образ жизни, а если нет — воля ваша.

Знайте же, что на вашем жизненном пути возникнут многочисленные препятствия, характер ваш будет меняться, но тайные причины всего этого будут недоступны вам, ибо таков порядок вещей в мире.

Каждый появившийся на свет ребенок, как только начинает ходить, проявляет склонность резвиться и бегать, падая и поднимаясь. Но видя, что взрослые ведут себя спокойно и степенно, он понемногу меняет свое поведение. Заметив, что мир переполнен разными благами, он проникается желанием есть, спать, приобретать добро. Убедившись, что для всего этого нужны деньги, человек начинает раздобывать их. И тут, убедившись, что и золото, и серебро нельзя приобрести без ремесла, он старается научиться какому-нибудь ремеслу или профессии и зарабатывать деньги. После приобретения необходимого жизненного достатка, у человека появляется желание жениться, наслаждаться, бывать в обществе людей, он начинает строить дом возделывать землю, общаться с друзьями, встречаться с красивыми женщинами.

Но по истечении какого-то времени ему надоедает эта суета, он уединяется у себя в доме, видится с людьми лишь в случае необходимости. Тут его настигает смерть, он оставляет свои богатства, друзей и недругов, покидая этот мир голый, как родился.

Весь же результат жизни человека-это тяготы и трудности, горести и разочарования. За часом веселья для человека следует три часа печали, за днем наслаждения — три дня горя. Это неизменный закон, и ни один человек не может преступить его, ему [205] остается только согласиться с этим, — ведь и дари земные признают себя подвластными этому порядку.

.....................................................................................

Поскольку настанет то время, когда вы, дети мои, должны будете от игр и забав перейти к степенности, когда вы осознаете необходимость есть, одеваться и обзаводиться семьей, то вам, чтобы обеспечить свою жизнь, надлежит избрать себе какое-либо ремесло или занятие.

Не будьте нерадивы в изучении наук и знаний, которые необходимы людям, защищайте интересы общества и семьи. Вы должны искать такого достатка, чтобы не нуждаться ни в чьей помощи и не зависеть от чьего бы то ни было благодеяния.

Ни в коем случае не стремитесь к излишеству, иначе вы до самой смерти не избавитесь от житейской тщеты. Чем больше вы будете стараться избавиться от суеты, тем больше вас будут опутывать её узы. Так, чем больше двигается увязший в трясине человек, тем больше погружается в болото.

Избирая ремесло, прежде всего подумайте, какие выгоды оно приносит и почему вы остановились именно на нем. Цель при избрании занятия-это не приобретение хлеба насущного, ибо он придет к вам само собой.

Пусть целью овладения науками для вас будет желание удовлетворить потребности людей. Например, цель продажи карбаса — одеть нагих, цель продажи хлеба — накормить голодных и проезжих, продажи халвы — доставить удовольствие от сладкого детям и иным желающим. Если же этим благородным целям вы предпочтете приобретение куска хлеба, то вы не обретете этого куска, а если и обретете, то за счет других людей.

Самые почетные ремесла и занятия — это овладение основами шариата и тех знаний, благодаря которым просветляются наш дух и разум. Самые недостойные и презренные — те, которые призваны удовлетворять телесные потребности.

Пусть вашей целью в овладении основ шариата будет не достижение санов и приближение к [206] правителям и эмирам, а удовлетворение потребностей людей, обучение и воспитание их, наставление их на путь истины. Если же вы овладеете знаниями ради благ и достигнете сана верховного казия или шейх ул-ислама, то для Аллаха истопник будет ценнее вас.

Насколько это в ваших силах, не стремитесь приблизиться к правителям, не домогайтесь чинов и должностей, если только кто-либо не будет сам стараться за вас. Пусть правители не подозревают о вашем существовании, ибо когда они узнают о ваших достоинствах, то вам не миновать службы.

Каким бы ремеслом вы ни занимались, не переставайте думать о причине вашего сотворения и о том, куда вы уйдете из этого мира.

Вами руководит две волевые силы: повелевающая, которая исходит от бога, и запрещающая — от нашего бренного тела. Каждая из них при любом добром или злом поступке говорит нам: „делай» или «не делай». Взвесьте пользу того и другого и потом выбирайте, что предпочтительнее.

Предположим, что вас пригласит в гости друг. Одна сила говорит вам: «Иди, наслаждайся, слушай музыку и пение, смотри на влюбленные пары, выпей вина, забудь про горести, вкуси удовольствий.» А другая сила говорит: «Не ходи, не то будешь заниматься празднословием. Ты, наверно, из-за перемены места не сможешь даже заснуть там, а может статься, что не хватит постели, и тебе придется спать на земле, положив под голову своё ухо. Благородные мужи считают своей обязанностью отплатить за угощение. Поэтому, вернувшись домой, тебе придется пригласить всех пировавших с тобой и израсходовать пятьдесят дирхемов взамен съеденных тобой трех кусков. А если же ты останешься дома, то проведешь время безмятежно, спокойно уснешь, а этих пятидесяти дирхемов хватит тебе на пятьдесят дней.»

Во всех делах своих советуйтесь с этими двумя силами. Не посоветовавшись с ними, не предпринимайте ничего в таких житейских делах, как еда, сон, гуляние. [207]

Если вы будете соблюдать это правило, то у вас не будет потребности в советах других людей. А коли возникнет такая потребность, то только потому, что вы не в состоянии предпочесть доброе дурному, отличить убедительные доводы от слабых. Происходит это от торопливости, а если человек подумает хорошенько и взвесит всё, то сможет отличить истинное от ложного.

Когда вы обратитесь к ремеслу ради жизненного достатка, то вам придется переживать и счастливые и горестные времена, большие радости и многие неприятности.

Надежды и отчаяние человека, бытие и небытие — это все лишь пыль воображения.
Не горюй о том, чего нет, откажись от того, что есть.

Будьте довольны, какую бы жизнь вам ни даровал господь и благодарите его. Вам надлежит всегда доискиваться причины, почему вам даровали горе или радость и почему вновь лишили их, почему вам даровали что-либо без вашей просьбы и почему не даровали, когда вы желали. Когда вы осознаете суть всего этого, то будете меньше страдать и сможете терпеть.

Нередко случается, что прозорливый муж в минуты большой радости охвачен страхом, видя, что не может ступать по верному пути из-за житейской суеты. Тогда он отчаивается и восклицает: «О если бы мать никогда не родила меня!»

И часто бывает так, что человек, попавший в очень трудное положение, по слепоте своей сильно горюет, проникается отвращением к жизни и проклинает родителей, которые произвели его на свет и тем самым подвергли тяготам. Он и не подозревает, что рожден для продолжения бытия родителей, а конечная причина существования родителей — порождение его самого, что они и жили-то на свете и сносили трудности исключительно ради него.

Это сомнение всю жизнь терзало ум вашего отца. Я размышлял над причинами своего существования и спрашивал себя: «Ради чего произвели тебя на [208] свет? Нет у тебя ни занятия, которое способствовало бы благоустройству мира, ни спокойствия, чтобы украсить им загробную жизнь.

Нет у тебя ничего похожего на правду, ни лучей истины,
Ни имущества у тебя, ни поместья, ни воды, ни земли.
Как у проклятого кафира — ни этого и ни того мира.
Скажи же сам, что может быть хуже этого?

„Если ты сотворен для поклонения богу, то почему тебе не споспешествуют в этом? Если для строительства дома, то почему у тебя нет стремления к ремеслу? Если для служения царям, то почему тебе не даровали смелость? Если для земледелия, то почему не даровали тебе воду и землю? Если для беззаботной жизни, то почему ты лишен покоя и безопасности? Если для тягот и трудностей, почему тебя не. наградили терпением?» Но я так и не смог узнать, для чего был создан.

Когда же появились на свет вы, я понял, что меня сотворили ради вас. До тех пор, пока вы не появились на свет и не раскрыли глаз, вашего отца не раз спасали из пасти дракона и морской пучины, заставляли бежать по горам и долам. Истина ведь заключается в том, чтобы отцы жаловались на детей, а не дети на отцов. В наше время люди считают, что отец является причиной появления на свет детей, в действительности же — как раз наоборот.

Итак, ваш долг состоит в том, чтобы и в трудном и в благоприятном положении не винить никого ни в добре, ни в зле, а считать, что все это от бога, и прощать своих родителей.

Если вы будете утверждать: «Не женись наш отец, мы не родились бы», то это только от незнания того факта, что вашему отцу навязали жену и принудили жениться. Если бы он был волен, то не явился в этот мир, куда явились вы. Что ему было делать, если его, как и вас, помимо его желания, произвели на свет и подвергли тяготам, чтобы впоследствии та же участь постигла и вас.

Если вы поразмыслите над причиной вашего [209] появления на свет и узнаете ее, то поступайте согласно этому: мало ешьте, говорите мало, поменьше общайтесь с людьми.

Если вы будете внимательно размышлять над сутью каждого явления, то до самой смерти жизнь ваша будет протекать спокойно, никто — ни родители, ни царь или простолюдин, ни родственник или друг — никто не обидит и не огорчит вас, и ни от кого вы не будете зависеть.

Идти праведным путем, от которого зависит счастье в обоих мирах, легко тогда, когда вы едите мало. Этого же достичь можно лишь в том случае, если вы познаете суть еды, пользу и вред, приносимые пищей.

Так знайте же: все грехи и проступки происходят от еды и питья. Если вы наедитесь до отвала, то будете часто ходить в уборную и вам захочется пить, а от этого тело слабеет и становится немощным. И тогда, чтобы переварить пищу, нужны будут лекарства и специально подобранные кушанья...

Чревоугодник много болеет, он вынужден часто обращаться к лекарям. Он не в состоянии ни заняться торговлей, ни пойти во дворец правителя. Всё его время поглощено приготовлением пищи, перевариванием её и освобождением от нее, угощением других и прочими заботами. Таковы пагубные последствия излишней еды.

Если вы ограничитесь скромной пищей, то избавите себя от всех этих последствий. Человек должен установить режим для еды и питья и не нарушать его; например, есть один раз в сутки. Если он не сможет один раз, то пусть ест три раза (утром, в обед и вечером), но так, чтобы желудок его оставался пустым на одну треть; и пища эта должна быть заработана честным трудом. А два раза в неделю пусть ублажает свою плоть мясом и маслом.

Если человек будет вести такой образ жизни, то ему вполне хватит на год двухсот дирхемов, а плотская страсть в нем не будет бушевать. Он всегда будет чувствовать себя бодрым, здоровым, ему не будут страшны ни чума, ни холера, и умрет он [210] естественной смертью, которая наступает, по словам мудреца, через тысячу лет, а по убеждению народа — через сто двадцать. 113

Я слышал от мудреца: если кто-либо спросит
У мертвецов: «В чем причина смерти?»
То из ста только один не даст следующего ответа:
«Причина смерти — обжорство».

Я приобрел все эти познания, которых лишена значительная часть людей, не из книг, а в результате долгих размышлений над каждым явлением, путем доискивания причин происхождения этих явлений. Я также размышлял над беготней и суетой людей, стараясь выяснить, ради чего они так поступают и чего, наконец, они добиваются этим.

Вы знаете, что в нашей библиотеке было лишь несколько взятых напрокат книжечек по астрологии, на арабском языке и на фарси, а книг по лексике, искусству и богословию не было. Когда же мне захотелось овладеть официальными науками, которые в наше время состояли из хутбы и начальных глав других дисциплин, я обратился к частным и вакфным 114 библиотекам, но не успевал я приступить к повторному чтению книги, как владельцы отбирали её у меня.

Отдельные мысли и соображения, которые запечатлевались в моем мозгу, я частями записывал в разных местах, так как люди тех дней не были достойны беседы с ними. По своему слабому разумению, в котором их нельзя винить, они считали написанное мной результатом меланхолии в моем характере, посмеивались снисходительно надо мной или же обвиняли в плагиате...

И, тем не менее, спустя некоторое время, я находил в писаниях великих мужей прошлого тождественное тому, что я записывал, и высказывания, почти дословно соответствовавшие моим записям. Мои мысли совпадали также с явлениями реального мира...

Не исключена возможность, что именно благодаря этому я продолжаю жить после вашего [211] появления на свет... Но это еще не доказано, ибо сеть наша все еще в воде и нам неведомо, что в ней окажется.

Все, что я изложил до сих пор об истине, в вашем возрасте трудно воспринять, ибо вы еще неразумны, у вас мало знаний, разум ваш мало развит, а в сердце не запечатлелись образы, и вы не сможете взвесить и сопоставить все эти мысли с явлениями жизни, сочтете их бредом, сказками и обманом, да еще скажете при этом: «Все, что он говорил и делал, было следствием слабости и беспомощности. Разве умный человек по собственной воле откажется от масла и халвы? Разве он станет топтать ногой блага, дозволенные богом всем тварям от мошки до птицы Анка 115, и проводить время в голоде, впав в апатию?» А ведь обещания, данные только ради пробуждения в вас религиозного чувства, породят в вашем уме благие мысли и душевный покой.

...Относительно этих положений прочтите внимательно там, где я писал о несчастии мудрецов и счастливой доле глупцов, о значении земных благ, о неповиновении родителям и об их правах 116. А здесь же я напишу о тех событиях и деяниях, которые мне пришлось пережить и испытать, чтобы вы знали, что я обрел свою долю в этом мире, но пренебрег ею и отвернулся от счастья, когда оно показалось мне.

Я расскажу, как старался овладеть знаниями, а также о тех случаях, когда раскаивался в усердии или нерадивости в изучении наук. Я объясню вам пользу и вред знаний и искусств, распространенных среди людей, пользу и вред разных ремесел и занятий, плоды счастья и злосчастья, чтобы всё это послужило вам руководством для действий. И к какому бы делу вы ни приступили, желая овладеть науками, согласуйте свои действия с этим руководством. Сами, своим умом разберитесь, соответствуют ли ваши поступки руководству или нет, прикиньте их пользу и вред и поступайте так, как это соответствует вашей природе, чтобы не посягать на то, что вам абсолютно недоступно. [212]

Прежде, чем заняться каким-либо ремеслом, основательно изучите его, чтобы выбор ваш был по собственной воле. И тогда вы не будете никого винить в добре или зле, которые может принести это ремесло. Так, если вы войдете в ворота добра и благодеяния, то обретете милость и расположение Аллаха; ...если же вы ступите на путь порока, то пожнёте мучения и наказания со стороны царя и его прислужников; если вы изберёте торговлю и ремесло, то обретёте блага и благоденствие в жизни, и т. д.

Итак, для отражения бедствий и напастей, для обретения пользы и выгод во всех ремеслах у вас появятся терпение, удовлетворение и благодарность богу; и вы не можете жаловаться на небо и звезды, на отца или мать.

Знайте же, что я рос единственным сыном вашего деда, все остальные дети его, старше и моложе меня, скончались. Перед тем, как поступить в школу, я, благодаря своим способностям, научился дома, вместе с другими детьми 117, у своей матери азбуке, чтению и письму и даже рифмовал стихи, хотя в них и не было смысла. Я хорошо помню, как я писал и чертил каламом или карандашом геометрические фигуры на обмазанных глиной стенах.

Потом я стал читать последние суры Корана и усвоил четверть, а из книги «Чахар китаб» 118, по которой обучали детей, я прочел начальную главу. Но мой ум не довольствовался обычным смыслом аятов и сур Корана, и я стал искать их сокровенный смысл в тафсире Маулана Якуба 119, подбирая к арабским словам понятные мне эквиваленты, как например, „кала» — сказал, «якулу» — говорит, «кул» — скажи» „ахад» — один, „самад» — вечный. Мой разум не мог осилить разницу в значении слов, как, например, „один» и „единый», и это меня очень огорчало. Все это происходило, когда мне было около девяти-десяти лет.

Потом отец, да смилуется над ним Аллах, отдал меня в школу, чтобы я выучил наизусть Коран. Но это мне пришлось сильно не по душе, так как я заикался. Мне было трудно заучивать наизусть, я не [213] желал беспрестанно повторять стихи и не испытывал любви к запоминанию их. Своим детским умом я чувствовал, что это бесполезная трата труда. Я видел, что чтец Корана способен лишь обучать детей, а учитель детей всегда был у меня перед глазами, и я не знал еще, что бывают и хатибы и имамы, Я думал: „Зачем меня вынуждают заниматься этим? Ведь конечный результат — только шум детей и обязанность колотить их». Иной пользы от заучивания Корана я не видел, и никто другой не говорил мне о ней.

Выйдя из школы, я задерживался на разных собраниях, где рассказывали о прошлом. Я любил слушать жития пророков и святых и узнавать о сражениях и битвах царей за власть над государствами, За это мне частенько приходилось сносить побои отца и учителя, так как, когда я исчезал из дома, меня всегда находили в тех сборищах, где рассказывались истории.

Но в заучивании Корана я был нерадив: еле усвоив одну часть, я переходил к другой. Иногда, не выучив по лености урока, я записывал его на листке бумаги и тайком от учителя читал по шпаргалке. Но как бы гам ни было, с моего сердца не удалось снять покров упрямства, лишь с большим трудом я за три года осилил Коран и вскоре забыл то, что выучил. При вторичном чтении Корана я встретился с теми ж трудностями, но только еще в большей мере. Мне это опостылело, я стал ленивым, совсем отупел, у меня не осталось и следа от умственных способностей, а память ослабела вконец.

Отец и учитель, убедившись в моей полной неспособности выучить наизусть Коран, стали обучать меня арабскому языку. Позднее, став взрослым, я убедился, что мне не суждено было выучить наизусть Коран, так как я часто общался с порочными людьми из мусульман и иноверцев.

Начав изучать арабский язык с детских лет, еще не достигнув совершеннолетия, я пришел к заключению, что человеку необходимо зарабатывать деньги. По мере общения с приятелями и однокашниками в школе [214] во мне пробудилась тяга и желание обрести жизненный достаток и обстановку для своей комнаты. Содержания, положенного мне отцом, хватало вполне, но я не довольствовался этим и стремился к большему, так как общение с друзьями обязывало к расходам, которых отец не мог обеспечить. В то время я жаждал мирских благ и считал, что человек существует ради того, чтобы есть, проводить время с друзьями и на пирушках, так как видел, что все люди, от мала до велика, подвержены этой пагубной страсти.

Но я жил у отца и был вынужден заниматься изучением арабского языка и единственным способом зарабатывать деньги была переписка книг. Я начал с переписки дивана Бедиля 120, так как к этому времени у меня уже неожиданно обнаружился красивый почерк, хотя я ни у кого не учился этому и не занимался самостоятельно. Я не располагал собой и не мог обратиться к другому занятию и зарабатывать деньги на базаре или в торговых рядах.

Поэтому я после школы занимался перепиской и переписывал в месяц одну рукопись Бедиля из двадцати четырех-тридцати частей. За такую рукопись платили от двадцати до тридцати танга. Большую часть я откладывал про запас, а меньшую — тратил на себя.

В эти годы моим существом овладели алчность и жажда наживы, так что, если бы я жил один, то ограничился бы черствым хлебом и водой. Перед красивыми и привлекательными приятелями я заискивал, а некрасивых и неуклюжих гнал от себя. Если бы на мою миску села муха, то я облизал бы ее лапку и лишь после этого отпустил бы, а изо рта муравья я готов был вырвать крошку хлеба.

В течение двух лет в моей мошне скопилось около шестисот дирхемов. Я стал отдавать деньги под проценты, заниматься ростовщичеством, сдружился со скрягами и скупцами и стал овладевать искусством стяжания, превратился в подлеца. Я изучал способы накапливать и наживать и мог научить хитрости и лжи даже самого шайтана. А как ловко избегал я [215] розоликих красавиц, которые с жаждой взирают на кошельки влюбленных!

Это было в первые годы после достижения мной совершеннолетия, когда я научился отличать добро и зло, друзей и врагов, правый и неправый путь, остерегаться опасных последствий и быть ловким там, где можно заработать.

Но, к счастью, всевышний творец очень скоро освободил меня от этой мерзкой страсти. Вот как это случилось.

Однажды я отправился в деревню к одному близкому родственнику. На обратном пути меня сопровождал сын моей тети, который решил проводить меня до города. В пути нас застала ночь, и мы остановились в доме другого родственника. Ночью мой двоюродный брат вдруг потерял сознание и спустя два или три часа скончался. Это был плотный, сильный, храбрый юноша. Когда он ударял кетменем о землю, комья земли взлетали выше домов, на плечо он поднимал целый ман груза и одной рукой взваливал его на спину лошади.

Эта внезапная смерть послужила для меня как бы предостережением, так как сам я был немощен. Я подумал: „Сильного и здорового юношу унесло вихрем смерти словно соломинку. Зачем ты, такой немощный и худосочный, подвергаешь себя этим тяготам? Ради кого и чего ступил ты на путь стяжательства? Ведь смерть-то, оказывается, наступает легко. Как бы и тебе не пришлось умереть внезапно! Тогда накопленное тобой достанется другим, ты же останешься ни с чем».

После этого я перестал жадничать и не мог более копить. Всё, что я зарабатывал переписыванием или службой у эмира, я тратил на угощения и пиры. Деньги, собранные с таким трудом, я употребил вместе с полученными процентами на пользу друзьям и впредь не делал запасов более чем на полгода.

Люди моего положения расходовали в год около четырехсот дирхемов и даже умудрялись откладывать из них на черный день. Я же, зарабатывая две тысячи [216] дирхемов, с трудом сводил концы с концами и часто брал взаймы. И до сих пор у меня не проходит ни одного года без долгов. Теперь вы и сами убедились в этом, так как житейский разум уже осенил вас своими лучами. Когда же ваши душевные силы окрепнут, вы окончательно удостоверитесь, что я перестал копить по собственной воле. И тогда вы не скажете:

Полу нельзя отряхнуть от пыли, не насевшей на ней.

После долгих раздумий и жизненного опыта я убедился, что мне нет пользы в накапливании богатств. Серьезные пороки укоренились во мне настолько, что, при наличии возможности, я самого фараона не взял бы в слуги к себе. Во мне было столько честолюбия и тщеславия, что даже власть над целой страной не смогла бы удовлетворить меня. Но, в конечном итоге, я перестал скряжничать, отвернулся от подобных деяний и говорил себе:

Если ты захочешь взвалить на себя груз, то взвали бремя
красавицы.

С тех пор я старался жить в лишениях и терпении. Честолюбие и тщеславие еще больше овладели мной, когда я стал образованным, совершил в силу обстоятельств несколько путешествий, увидел великие государства и убедился, что правители их покровительствуют наукам и искусствам. Я воочию видел, что люди, намного уступавшие мне по способностям, занимали высокие посты.

В нашей стране образованных людей ненавидят и большие и малые.

Звания наших ученых показались мне ничтожными, я не склонил головы перед теми высотами науки, достигнув которых мои собратья гордились, и размышлял так:

«Ты будешь горевать, даже обретя власть над всем Туркестаном. Поэтому не довольствуйся этими низкими чинами и не пачкайся, ограничься своими заботами. Уж лучше пусть не скажут мне: „К чему претендовать на царский сан нищему, а плешивому играть локонами красавицы?» [217]

Мое невежество научило меня многим знаниям, —
Каждая увиденная мною вуаль начинала заигрывать.
Воистину, ничей труд никогда не пропадет,
От моих невежественных стараний я стал устадом в науках,
Из-за мук странствований я исстрадался вконец.
Когда я познал все вокруг себя, то стал радоваться
каждому пустяку.

.....................................................................................

Следовательно, стремление к земным благам препятствует достижению высот знаний. Чем меньше у человека богатств, тем лучше для него, и тем больше он развивается.

Бедный муж, придавленный бременем нищеты,
К вратам смерти приходит, несомненно, необремененный.
Тому, кто жил в покое, неге, довольстве,
Умереть, вне всякого сомнения, гораздо труднее.

...Адские муки — лишь частица тех тягот и трудностей, которые переносят люди в погоне за земными богатствами. Только сладость халвы и удовольствие, переживаемое при виде золота, заслоняют горечь стяжания. А люди не только не чувствуют этого, но даже полагают, что, накопив какую-то сумму, человек обретает покой и спокойствие. Но, не успев обрести этот покой, он отправляется в ад, оставив здесь свои богатства и деньги.

В утешение вам я приведу яркий пример, который вы сами ежедневно наблюдаете, но не постигаете его смысла. Вы хорошо знаете, что по соседству с вами живет бакалейщик. У него есть земли, скот и много всякого добра, лавка его битком набита халвой и сладостями. При виде его богатств у вас слюнки текут, у меня же, когда я подумаю о его судном часе, навертываются слёзы на глаза.

В его лавке — две двери. Он собрал в ней всё, что потребно людям, и сидит там среди гранатов и винограда. Он уже стар и немощен, так что богатства с избытком хватит на остаток его жизни, даже если он будет только расходовать без дальнейших поступлений. В его лавке — две двери, зимой в ней холодно из-за сквозняков и заносимого ветром снега, а летом — жарко от невыносимого зноя. А он проводит там [218] напролет дни и ночи. В стужу перед ним стоит жаровня с углями. Когда он взвешивает морковь или репу и притрагивается к весам и гирям, руки у него зябнут, и он подносит их к жаровне. Не успеют руки отогреться, как приходит новый покупатель и просит чего-нибудь — он тут же вскакивает, не успеет опять сесть, как приходит еще покупатель. Угли в жаровне остывают, превращаются в золу, а руки его совсем коченеют. Вот из дома ему приносят поесть. Он подносит кусок ко рту, но тут приходит покупатель. Лавочник не успевает проглотить и отнять руку ото рта, как приходит другой, и он, с испачканной рукой и непрожёванным куском, уже снует по лавке, ища что-то для покупателя.

Но тут настает время намаза и, поскольку он — человек верующий, то начинает молиться тут же в лавке, рядом с весами и гирями, прямо на овощах. В начале молитвы приходит один покупатель, до окончания фатихи 121 — другой, во время коленопреклонений — третий и т. д. Каждому он указывает головой пли рукой, что, мол, посиди, пока не окончу намаз.

Иногда он отправляется в мечеть. Все молитвы и моления его сводятся к просьбе, чтобы кошка не стащила мясо из лавки, чтобы детишки не дотронулись до орехов.

Хотя у него и есть загородный сад, летом он не может посидеть там под тенью деревьев, ходит, как лошадь в маслобойне, вокруг своей лавки, раскаленной словно в аду, и ему даже некогда напиться холодной воды. Одежда его истлела от пота, а он стал весь грязный, от него исходит неприятный запах.

Когда кончается бакалейный товар, он отправляется верхом или чаще пешком на базар и, кряхтя, приносит в лавку овощи и зелень.

Подумайте сами, может ли быть худшая мука, чем горячка в этой лавке! И странно то, что иные глупцы завидуют ему и молят Аллаха даровать им такой же образ жизни. ...Если вы будете тысячу раз повторять подобным людям изречения Корана и пророка, порицая алчность и жадность, то вас не послушают и сочтут, что вы говорите из какой-то [219] корысти. Ведь тех, кто не похож на них, они называют заблудшими и глупцами, свой путь считают истинным, а путь других — неверным.

Так же обстоит и с другими ремеслами и занятиями, посредством которых накапливают земные блага. Если перечислить тяготы любого из них, то наберется большая книга.

Ваш отец, убедившись, что жажде приобретать земные блага нет предела, что она растет с каждым разом, поневоле отказался от этой суетной мечты и стал довольствоваться необходимым, не домогаясь ни возвышения, ни падения, чтобы быть свободным от бремени.

Если вы поразмыслите над этим хорошенько, то будете избегать скупости, жадности и алчности и удовольствуетесь малым. И если вы подумаете о внезапной смерти, то вы привяжетесь сердцем к этому миру, не будете слишком полагаться на жизнь, данную вам как бы на подержание, будете жить в мире и дружбе с людьми, будете милосердны к ним и не будете никого обижать.

Когда я освободился от этих мерзких качеств, мне минуло уже двадцать два года. То, что я начал изучать науки и прикладные искусства, а другим не придал значения (так как не считал их достойными того), или же они мне быстро надоели, хотя и занимался ими, было обусловлено тем, что я, заглядывая в суть каждого ремесла и подсчитывая приносимые им выгоды, убеждался, что все они ограничиваются небольшим числом выгод материального мира, и это не удовлетворяло меня. В пору расцвета юности, пребывая в заблуждении и самообольщении, я изучал прикладные науки и тратил время, совершенствуясь в них. Но в пору пробуждения, когда я уже предвидел будущее, я перестал изощрять свои знания в этих науках, так как не желал этого и довольствовался малым.

Все знания, с избытком приобретенные мною, я, в конце концов, забыл и с трудом восстанавливал их лишь в случае крайней необходимости, ибо я знал достоверно, что все дела этого мира тщетны, а [220] накопление богатства — дурно. Друзей и приятелей у меня было много, и это не позволяло мне заняться служением богу, ибо когда я оставался один, то закрывал голову одеялом, а пробудившись, начинал горевать. Поневоле я созывал гостей и так проводил время. Когда друзья расходились, я снова укрывался одеялом и засыпал.

А к излишествам стремился я в начале своей жизни вот по какой причине: когда я изучал начатки наук и грамматику, я подружился с одним из однокашников и полюбил его. Он заказал мне переписать сборник газелей. Я выполнил это с удовольствием и вручил работу ему. Он сказал:

— Этот баяз надо расчертить и изукрасить заставками.

Я до того не бывал на базарах и улицах и не знал, где живут мастера этого дела. После долгих расспросов и стараний я заказал украсить ту рукопись и, когда она была готова, отдал своему любезному другу. Она ему очень понравилась. Тогда я понял, что это нужное и полезное ремесло, так как и млад и стар, а в особенности красавцы, знать и цари, любят украшать книги.

Потом я начал заниматься этим ремеслом и всеми правдами и неправдами в течение одного года изучил целиком это искусство. Я научился каламом и циркулем выделывать всё, на что были способны искусные мастера, и даже выработал свои правила и внес новшества в это искусство. Я хорошо чертил поля и заставки, красиво рисовал небо, дома, сады, животных, людей, птиц, рыб, степи и поля, горы и реки в самых различных видах и положениях, умел высекать надписи на стенах домов разными почерками, как то: сулс, райхан, зулф. Цель всех моих стараний сводилась к тому, чтобы превзойти других на тот случай, если бы эмиру захотелось построить медресе или ханаку и возникла бы необходимость в людях, искусных в названных ремеслах. Или же, в случае, если эмиру захотелось бы заказать разукрашенную рукопись, чтобы исполнителем оказался я, и тем самым получил бы свою долю богатства. [221]

Когда я основательно овладел этим искусством, никто не строил дома, чтобы делать надписи, и не заказывал рукописи, чтобы украсить золотом. Тогда я пришел в себя и подумал: «Ну и пустое же ремесло ты избрал, накопил сокровища, которые ни на что не нужны».

А люди тем временем приносили рукописи, чтобы я их расписывал иллюстрациями. Я говорил им:

- Меньше чем за сто дирхемов я не прикоснусь к каламу.

Они принимали меня за сумасшедшего и восклицали:

- Такой-то за два дирхема рисует прекрасные заставки, а он за десять не хочет прикоснуться к каламу!

- Оставьте меня в покое и ступайте к нему.

Я был настолько тверд в своем решении, что меня не соблазнили бы даже десять тысяч динаров. И вот однажды я приготовил шесть кисточек и сказал:

- Если найдется заказчик, то эти кисти принесут шесть тысяч динаров.

Черви съели каламы в каламдане, а я ничего не рисовал и думал: «Недостойно человек ради хлеба насущного служить подлецам и низким людям и ожидать даров из рук мерзавцев.

Если ты захочешь взвалить на себя груз, то взвали
бремя красавицы.

Я был достоин того, чтобы меня взяли на службу цари и правители и одарили золотом сверх всякой меры. Я слышал и хорошо помнил истории и рассказы о деяниях царей, о том, как они обходились с людьми искусства и ремесла. Я видел золоченые и изукрашенные рукописи, переписанные по заказу царей и правителей, знал, какие деньги были уплачены за них. Но, тем не менее, я пренебрег их заказами, и отказался от этого ремесла.

Если вы поразмыслите над этим, то не увлечетесь таким искусством или ремеслом, если только над вами не возобладает животное чувство, если только ваши помыслы не будут ограничены одной целью — [222] раздобыть хлеб каким бы то ни было путем, или же низко кланяться мерзавцам и негодяям из мусульман и евреев. В таком случае вы окажетесь в положении поденщика, который за дирхем или половину того с утра до сумерек возится в зловонной яме и выгребает нечистоты.

Если же вы хотите, чтобы люди служили вам, а не вы им, то выберите благородные ремесла и искусства, редкие науки, которые питают дух и разум. Если вы овладеете ими, то хорошо. В противном же случае вы сможете довольствоваться тем малым, что у вас будет. Так живут представители всех ремесел, так как они зарабатывают на хлеб, например, сапожники, мастера по парче и вышиванию золотом. Все они — поденщики, различающиеся между собой только одеждой.

Знакомство и общение мое с военным сословием 122 произошло также на почве переписывания и рисования, через моего учителя, для описания знаний и добрых деяний которого потребовалась бы целая книга. Ни одно научное решение, в особенности по геометрии, при постройке Эмирских зданий не принималось без его одобрения. Он часто бывал у эмира и знал его хорошо.

И вот как-то он назвал мое имя и сказал: „Нет равных ему в искусстве рисования. Его волшебный калам соперничает с кистью Мани 123 и Бехзада 124. Он также в совершенстве составляет письма как официальные, так и неофициальные».

Эмир вызвал меня и велел переписывать простым почерком книги по медицине и истории и определил за каждую рукопись десять дирхемов. Когда мой учитель — да простит его Аллах — покинул этот мир, эмир назначил меня на его должность и установил мне жалование в тысячу дирхемов. С раннего утра до вечера эмир заставлял меня просиживать во дворце и советовался со мной по вопросам, на которые ему отвечал мой покойный учитель. Зодчие и художники приступали к работам лишь по моим указаниям.

В это время мне приходилось общаться и встречаться с людьми разных сословий, и это пригодилось [223] мне в дальнейшем. Сколько бы я ни приглядывался к стараниям людей, я убеждался, что вся суета, все ремесла не имеют ни основы, ни результатов, что успех и неудача целиком зависят от рока. Я видел людей, которые попусту тратили время и обращали свои взоры к эмирским вратам. Одни из них обладали официальными науками 125, у других был поэтический цар, у третьих — талант в искусствах или ремеслах, четвертые владели оружием и умением верховой езды. Они не находили того, чего домогались, и добивались того, к чему не стремились. Одни гордились малейшим вниманием эмира, а другие не были довольны и большими милостями. Вознаграждения, которые раздавал эмир, колебались от десяти до трех тысяч динаров, а мне эта сумма казалась ничтожной. Но, в конце концов, я отказался от путей, посредством которых люди добиваются своих желаний и раздобывают насущный хлеб, и удовлетворился тем, что судьба посылала в мою кухню, не стремясь к излишествам, хотя меня и вынуждали к этому.

Занятия же военного сословия следующие: тренировка в обращении с оружием, искусстве верховой езды, стрельбе, борьбе, занятия по знанию правил боя. А занятия ремесленников таковы: ювелирное, кузнечное и столярное дело, ремесло каменщика, мясника, ткачество, прядение, портняжное дело и т. д. А вот обязанности дехканина: сажать сад, засевать нивы, охранять фрукты и поставлять бакалейные товары. Все эти занятия похвальны, если обеспечивают процветание мира, и достойны порицания, если вредят духу и разуму человека.

Что же касается ремесел, посредством которых люди калама добывают свой хлеб, то это официальные науки: фикх 126, религиозные постановления, математика, наука о фетве 127 и составлении юридических документов, медицина, астрономия, поэтика, переписывание рукописей, каллиграфия, живопись, учительство, письмоводство и др. Они развивают как общественную мысль, так и дух и разум человека. И в том, и другом направлении они похвальны, если только конечной целью их не является добывание [224] хлеба. А если в основе их устремлений лежит хлеб, то эти ремесла также порицаемы.

Теперь я вкратце объясню мерзость занятий, которыми гордятся люди калама. Благодаря этому выясняются достоинства всех ремесел, которыми занимаются другие люди. Ведь занятие людей калама выше всех других занятий, так же, как сами люди калама благороднее других сословий.

Да будет вам известно, что самое благородное занятие людей калама — программные науки 128, обучение людей, если это занятие будет избрано искренне ради бога, если избравший его не ставит целью достижение земных благ и санов, приближение к царям. Если же этот путь будет избран во имя мирских интересов, то избравший заблуждается сам и вводит других в заблуждение. А судить о том, с какой целью мударрис избрал свою профессию, можно по его поведению. Из программных дисциплин я изучил арабский язык в такой степени, чтобы выяснять необходимые научные положения и вникать в смысл хадисов и аятов. Мне не нравилось преподавать, и я не собирал вокруг себя учеников, так как не любил шум. Мне было жаль учителей, у которых я учился, я недоумевал, ради чего они выносили этот гвалт.

Я пытался найти в разных книгах ответ на вопрос, какую пользу они получают от этого в этом и том мире, но убедился, что все противоречит пути, по которому следовали ученые, жившие как до пророка, так и после него. Я старался установить, что обещано людям науки согласно изречению «знание-почет в этом мире и слава в том» 129. Какое знание здесь имеется в виду? Собираются несколько пустых глупцов, поднимают шум по своей невоспитанности. Время от времени насильно взимают с нищих студентов несколько подносов с изюмом и халвой, одежды и деньги, и вручают все это учителю, который принимает их с великой радостью. Учитель же этот из-за того, что говорит чересчур много, слишком подавлен и не может ни откусить, ни переварить, так как зубы у него стали слабые, а пищеварение расстроено. [225] По ночам он читает книги, днем надрывается от крика. Ему некогда погулять, поесть, побеседовать с людьми; в зной и стужу он сидит, словно в темнице, под просторным куполом. ...А когда отправляется домой, его сопровождают у стремени двое никчемных слуг из числа учеников, чтобы он не свалился с коня. О каком почете молено говорить в этом и ему подобных случаях? Ведь прислужники царя, например, начальник стражи и эшикагабаши делят с господином учителем почетное право заставлять бежать глупцов у стремени и далее превосходят его великолепием! Поскольку слово «почет» одновременно означает «редкость», 130 то почетом должен пользоваться только один человек.

...Если мне скажут, что программные науки — введение ко всем истинным наукам, что истинные науки зависят от программных, то я отвечу: «Христиане и европейцы-кафиры без механического изучения грамматики и логики, исключительно только посредством перевода самих текстов с арабского языка, толкуют на разных языках хадисы и Коран. Ведь и арабская грамматика основывается на живом языке. А языком, в силу его особенностей, можно выражать мысли в соответствии с его строем, если даже говорящий не осмыслил грамматику. Если говорящий на языке фарси, ничего не подозревая, дойдет до фразы „Зайд ударил», то скажет слово «Зайд» в именительном падеже, а в фразе «я ударил Зайда» — в винительном, так как в первом случае по смыслу подходит именительный падеж, во втором — винительный. А если же он начнет сомневаться, то совершит ошибку.

Поэтому, изучение грамматики и логики излишне и не приносит пользы 130а, она годится только для самообольщения и внешнего эффекта. Эти мысли в конечном итоге, отвлекли меня от книг, и я стал вникать в суть истины. Если религия и вера покоятся [226] на внешней обрядности шариата, спрашивал я себя, то почему большинство улемов не ограничивались этим, а стремились к изучению прикладных наук и написали об этом в книгах в назидание потомкам? Если же религия и вера покоятся на внутреннем содержании шариата, то почему ни один из улемов и шейхов нашего времени не следует по этому пути? Не может быть, чтобы все люди заблуждались и совершали ошибки! И тогда я пришел к убеждению, что все шейхи и праведники нашего времени находятся на неверном пути; что они сбились на путь лжи и кривды. Ведь я видел воочию все их пороки: шейхи — обманщики, улемы — взяточники. Сам же я не мог найти истинного пути, не мог уразуметь, почему истинный путь сокрыт, а путь ложный открыт широко, не мог понять суть бытия и сущность явлений.

Иные друзья советовали мне быть прилежней в учебе и перечисляли выгоды и преимущества, которые влекут науки и достаются улемам. Они изображали почет, которым окружен преподаватель, перечисляли подносы с изюмом и халвой, говорили о толпах никчемных людей и слуг, которые суетятся вокруг него. Они прельщали меня должностью казия, раиса, мударриса, называли имена знакомых, которые стали казнями, раисами. мударрисами в разных местах. Но я в душе не соглашался с ними, так как это был не истинный путь и таких посулов достойны те, кого уже нет в живых. Изюм же и халву можно раздобыть и другим ремеслом. Я никак не мог провести грань между казием и старостой села, между райсом и квартальным слугой, между мударрисом и учителем начальной школы. Напротив, в иных случаях я отдавал последним предпочтение перед первыми. Например, учитель начальной школы стоит выше мударриса тем, что он обучает детей, которые не видят в своем занятии никакой корысти. Мударрис же обучает людей, корысть которых вполне определенна. Дети, например, в начальной школе учатся по принуждению и не знают, зачем их заставляют учиться. Возможно, все или некоторые, а может быть, хотя [227] бы один из них, получив образование, не осквернится мирской грязью и пойдет по верному пути.

Если же ты присмотришься к студентам медресе, го обнаружишь, что все они учатся ради чинов, жалований, успеха и почета. Если и найдешь среди них такого, который утверждает, что учится ради укрепления своего религиозного чувства, то при более внимательном рассмотрении убедишься, что его помыслы совпадают с помыслами мударриса, да иначе и быть не может. Если же проникнуть в мысли мударриса, то он ограничивается тем уровнем преподавания, которого он достиг, а затем застыл без движения. И тебе придется умолкнуть. Следовательно, этот мударрис подобен человеку, который дает меч разбойнику.

Поэтому я не стал мударрисом: я не видел никакой пользы от такого занятия ни в этом, ни в том мире. В этом мире, в нашей стране, мударрису платят триста динаров, на которые я не прельстился, сказав себе: «Ради такой ничтожной суммы не стоит терпеть шум взрослых и детей». Что ожидает мударриса в том мире, хорошо известно: за каждый дирхем, полученный здесь, потребуют два дирхема и том мире.

Другое похвальное занятие, на котором у людей калама зиждется религия и вера — это должности казня и раиса. Поскольку в наше время очень трудно идти по правому пути и поскольку обладателям этих должностей приходится соприкасаться с делами военных властей, то они творят насилие и обижают людей, лицемерят и благоволят к богачам, конфискуют имущество бедных в эмирскую казну и выносят фетвы, угодные прихоти правителя; они выносят незаконные приговоры об имуществе, принадлежащем сиротам, присваивают имущество, оставшееся без наследников. Можно утверждать, что казий и раис не выносят ни одного законного решения, что все решения их полностью незаконны и сомнительны.

Поскольку эти две должности очень высоки, то их обладатели вынуждены окружать себя слугами и [228] свитой, которые кормятся или из кошелька казия, или из миски народа, не говоря уже об их развратном образе жизни, — ведь за вику слуги ответственность несет хозяин, ибо он содержит его. Если слуги чинят насилие или беззаконие, поступки эти ложатся на совесть раиса, так как слуги обрели дерзость под его покровительством. В силу этого и в городе и в деревне неизбежны жалобы как мусульман, так и кафиров на их мерзкие поступки, из-за разбитых голов, обесчещенных женщин, оскорблений, поборов, взимаемых ими за оформление разных бумаг у казня, из-за взяток в канцелярии эмира.

Жалование в этих должностях, начиная от простого казия или раиса и кончая верховным казием, составляет от тысячи до десяти тысяч динаров. Чинимые ради этого жалования беззакония лишают их воздаяния в том мире, а само жалование целиком или частично возвращается в казну. Права мусульман попираются часто и по всякому поводу, чтобы пополнить карманы господина казия или раиса, которые за это понесут возмездие на том свете.

Я видел, что те же самые деньги можно нажить ремеслом или торговлей. У некоторых евреев и купцов доходов побольше, чем у казиев. Поэтому, решил я, благородные знания не должны быть источником грязных доходов, и я ни за что не захотел стать казием или раисом.

Другая должность, к которой стремятся люди калама, — это должность мушрифа и дабира в змирской канцелярии. Это хотя и желанные, но опасные должности. Во-первых, обладатели их часто общаются с правителем, потому всегда находятся как бы в пасти дракона или на краю костра. Мушрифы и дабиры должны претерпевать тяготы дальних поездок, быть в свите эмира, вести книги учета в диване, подсчитывать расходы на эмирских слуг и свиту, жалование носителям разных постов. Хотя эти должности и оплачиваются высоко, но не обеспечивают душевного покоя, так как если мушрифы и дабиры и отдыхают, то не более трех часов в сутки, проведенных в смятении и беспокойстве, с кошмарными сновидениями. [229] Ради приобретения насущного хлеба невозможно сносить все эти тяготы; ведь говорят же, что имущество существует ради покоя, а не жизнь ради накопления богатств.

Люди калама для достижения своих желаний стремятся также овладеть наукой фетвы, правилами составления заявлений об иске и других юридических документов. Будучи еще несведущим, я часто приглядывался к людям этого ремесла и убедился, что глаза их обращены к двери, к приношениям, в надежде, что явится человек с разбитой головой и побитым задом, и они смогут, составив ему купчую крепость или заявление об иске, содрать с него дирхем, научив его хитросплетениям шариата. Я видел, что споры и тяжбы возникают между подлыми и низкими людьми, что благородные никогда не сутяжничают и, по мере возможности, стараются удовлетворить иск противника, не доводя дела до решения муфтия и приговора казия. И я не захотел ожидать подачки от низких людей, оказывать им услуги и получать от них плату за свой труд. В конце концов, я свернул свитки наставлений и книги по составлению приговоров и купчих крепостей и предоставил заниматься ими тем, кто хочет этого.

Другое занятие, способствующее достижению своей цели, — это медицина. Я убедился, что многие лекари — невежды, не получившие никакого образования, не практиковавшиеся у какого-либо устада, а прописываемые ими лекарства переписаны из разных книг. Они не знают свойств лекарств, не испытывают их в действии и губят много людей. За щепотку лекарства они сдирают целый дирхем. Ни один из них не имеет никакого представления об анатомии, о пульсе, об анализе. Очень часто их зелье оказывается смертельным ядом, их бальзам — губительным напитком. Когда мне бывали нужны какие-либо лекарства, я находил их сам в лучших медицинских рукописях м соответствии с состоянием своего здоровья, но никогда не губил и не убивал людей. Я не захотел обманывать людей. А если я и обманывал их иногда, то не мог потом успокоиться и испытывал [230] отвращение. так как нельзя совершать по отношению к людям насилие ради своего удовольствия.

Другим занятием, которым гордятся люди калама, является наука о звездах, которая делится на многие разделы астрономию, геометрию, географию, арифметику, космографию. Хотя это и благородная наука, она порицаема из-за того, что низкие люди сделали ее средством заработка. Я видел, что большинство представителей этих наук в наше время влачит жалкое существование. Несмотря на это, они были скупы, алчны и скрытны при обучении других людей, хотя сами знали очень мало. За каждый урок они требовали дирхем, но при этом почти ничего не говорили и утаивали то, что знали.

Я занимался этими науками по двум причинам. Во-первых, я хотел изучить их сам и обучить им других. Во-вторых, надеялся узнать что-либо о своем грядущем и хотел действовать в соответствии с этим.

И действительно, взявшись за изучение этих наук, я начал пользоваться рукописями по астрономии, извлек из сундуков разные книги. Я приобрел в этой области большие познания, так что для определения местоположения звезды, где требовалось тридцать линий, мне было достаточно двенадцати. Мне открылась также моя будущность и характер.

Эта наука настолько превосходит другие, что если у астронома ясный ум, он станет могущественным, добрым, терпеливым, сможет заглядывать в суть явлений. Он не будет поступать подобно другим, которые говорят одно, а в сердце своем не веруют в это, тщетно скитаются по разным углам и слепо хватаются за что попало. Он будет действовать не так, как невежественный богослов, который стучится в каждую дверь, прибегает к любым средствам, жалуется, к кому бы ни пришел, что царь не выслушал его жалобы, а эмир не удовлетворил просьбы, проклинает, стенает.

.....................................................................................

Хотя астрологией, при долгом и постоянном изучении, можно овладеть во всех подробностях, однако, человек не в состоянии сделать этого, так как [232] он создан для других дел. В конце концов, познав тайну светил, созвездий и планет, я не стал дальше углубляться и не захотел постичь другие тайны. Люди же, обращавшиеся ко мне со своими презренными дарами и просившие предсказать их будущее, только усугубили мое отвращение к этому занятию.

Другое занятие, которым гордятся люди калама и благодаря которому добиваются успеха и превосходства над другими людьми, — это сочинение стихов с изящной формой и глубоким содержанием. Действительно, способность сочинять стихи — похвальное качество и благородное искусство, если в этих стихах содержатся... добрые мысли и назидания. Если же они состоят из сквернословия, пустой болтовни и брани, панегириков правителям и богачам, то такие стихи мерзки и их следует осудить, как сказал Абульмаони 131:

«Как часто ясная мысль, из-за корыстолюбия поэтов,
Находится там, где скачут кони и ослы власть имущих.
Как много рукописей, в которых погоня за наживой,
Панегирики шахам и эмирам навлекают вечный позор
(на автора),
Поэт, жаждущий наживы, за возвышенное содержание
Угодит в яму, если даже попирает ногами небо.
Постигни суть содержания этих тщеславцев,
И ты узнаешь, насколько низка их природа.
Восхваляй людей с чистыми помыслами, ибо, согласно
истинной науке,
Восхвалять таких людей — равно толкованию священного
писания.

Незапятнанная репутация обеспеченности — это красивое одеяние выдержанности, которое пустословием никогда во имя корысти не посыпало праха с дороги богачей на голову чести слова. Чистота жемчужины — это украшение великодушной натуры, оно из-за бушующих волн нужды никогда не роняло честь мудрости под ноги восхваления низким людям. Если содержание стихов не благородно, то их следует отнести к ремеслу шайтана. Если поэт старается достичь совершенства в неправедных целях, то ему придется жить и умереть в вечном позоре. Воистину, жаль оборота, который, будучи отгаданным, [233] оказывается всего навсего падалью, жаль мысли, в приятном зеркале которого показывает свое лицо мерзкое намерение.

О ты, восхвалявший царей,
Обучавшийся у самих чертей этому.
Чему обучают черти? Любви к сану.
О ты, чьи учителя-черти, позор тебе!
Ты можешь гордиться лишь панегириками шаху,
Все панегирики твои состоят только из описаний
трона и венца.
Ты имеешь право узнать, кто такой шах,
Кто такой этот воспитанник клетки чинов.
На голове его — золотой мрамор,
Нога его на камне, который зовется троном.
Серебряный трон и золотой венец — это два камня,
Сам же шах — словно искорка меж этих двух камней.
Воистину он — огонь, а не шах,
Но не всякий огнепоклонник знает это.
Близость к этому огню гибельна для твоей жизни,
Это пламя веры и костер твоей религии.
Если ты хочешь приблизиться к шахским пирам,
То ты, без сомнения, неверный зороастриец.
Почитай, что ты пренебрег законом своей религии,
Ибо огнепоклонник не может быть поклонником Аллаха».

Да, поэзия — чудесный пробный камень, который точно определяет искренность и фальшь каждого человека, выявляет благородство и подлость природы человеческой личности.

Покуда муж не скажет слов,
Тайна его сердца не раскрыта.

Большинство людей, в силу самообольщения, не видят подлости своей души и мерзости своих слов, собственные поступки им кажутся прекрасными, они любят выставлять себя мудрецами, хотя, в действительности, этим они доказывают только свою глупость.

Я видел, что большинство поэтов горды и чванливы. Они считают свои никчемныё стихи совершенными, ходят и к благородным и подлым людям с панегириками и касыдами в надежде получить вознаграждение и не считают достойными внимания людей других профессий. Стихи же их способны только возбуждать похоть и проповедывать разврат, поносить кого-либо в непристойных выражениях или [234] писать о чем-либо непотребном. У этих поэтов нет хороших стихов, так как они неспособны написать их.

Я не приложил никакого усилия для овладения теорией поэзии, как то: метром, рифмой, арузом 132. Я не видел и даже не слышал, что о поэзии существуют трактаты, что у нее есть определенные правила. То, что срывалось в виде стихов с моих уст, было естественным проявлением духа, я сочинял их по какому-нибудь случаю, а иначе я не занимался поэзией.

Еще одно занятие, которое отличает людей калама от других — это каллиграфия и живопись, которые необходимы для письма. Если старание в совершенствовании этого искусства продиктовано желанием раздобыть хлеб, то это ставит человека в положение поденщика. Например, если целью при обучении каллиграфия будет достижение звания дабира и служение правителям, то это всего-навсего ремесло, хотя и полезное для общества. Если целью живописи является украшение книг и раскрашивание потолков и стен, то это также ремесло, которым раздобывают хлеб. Если же целью является овладение мастерством лишь для совершенствования красоты своего духа, то и на это не следует тратить время, так как это напрасный труд.

Я, по своему внутреннему побуждению, досконально овладел этим ремеслом, но не пожелал прислуживать людям. Тому, на что другим понадобились годы, я научился за небольшой промежуток времени. Я умел прекрасно писать всеми почерками, но впоследствии перестал ими пользоваться, ограничившись самым простым почерком, применяемым при письме, ибо цель в совершенствовании почерка — это или обучение других этому ремеслу или желание стать каллиграфом правителя. И то и другое было противно моей натуре, так как я не желал ссориться с глупцами или за кусок хлеба служить подлецам.

Словно подлецы в этом подлом мире,
Зачем ты усердствуешь ради куска хлеба?
[235]

.....................................................................................

Такова истинная сущность ремесел и искусств, которые питают дух и разум человека. Приблизительно также обстоит дело с теми ремеслами, которые связаны с физической силой человека. Не требуется особо доказывать, насколько унизительны эти ремесла, в какой мере они приносят вред занимающимся ими, низводя их с положения человека до степени животного.

...Итак, если вы призадумаетесь над этим, у вас не будет никакого желания овладеть каким-либо ремеслом, и вы не станете прилагать никаких усилий для достижения какого-либо сана. А если по побуждению своих врожденных дарований вы и овладеете этими ремеслами, то не поддадитесь самообольщению и не станете гордиться и кичиться этим перед другими людьми. Напротив, вы будете соблюдать меру в любом деле, поскорей обратитесь к добрым делам и сможете вернуться к своему основному занятию. Вы убедитесь, что конечная цель ваших внутренних стремлений и тех обещаний, которые сулят изучающим светские науки, состоит лишь в том, чтобы побудить людей к овладению знаниями, дабы эти науки вечно развивались на земле.

* * *

...Итак, какое бы вы ни избрали ремесло, сначала выясните свои намерения, поставьте благородную и возвышенную цель. Все ремесла возникают в результате общения с людьми, а по мере общения в человеке пробуждается любовь к этим ремеслам.

А теперь я расскажу вам о вредных последствиях общения с людьми, чтобы вы не поддались самообольщению и обману. Так знайте же: если вы будете общаться с царями, то в вашем сознании укоренится мечта о царстве. Если вы будете посещать везира, то вам захочется занять пост военачальника или начальника артиллерии. Если будете знакомы с дабиром, вам захочется сочинять и писать, быть независимым, или хотя бы будете мечтать о том, чтобы быть похожим на него. Короче говоря: войско вызовет в вашем воображении лук, [236] стрелы, шлем, кафтан; начальник стражи — пытки к казни; казий — церемонию тяжбы и примирения; раис — надзор и благородные дела; имам — михраб и чтение молитв; факих — уроки и преподавание; муфтий — фетву и вынесение решений; лекарь — человека и колбу; художник — краски и чашу; астроном — небесные просторы и землю; геометр — длину и ширину геометрических фигур, певец — нежные песни; сказитель — звуки бубна и пение; дехканин — сбор плодов; купец — имущество и товары; бакалейщик-сушеные фрукты и халву; караванщик — седла и сбрую; псарь-дрессированных собак; погонщик — бег ослов; шейх при мазаре — паломничество к могилам святых.

С людьми какого бы ремесла вы ни общались, они начнут говорить вам о преимуществе своего занятия, перечислять извлекаемые из него выгоды и утверждать, что люди другого ремесла ниже их и ничтожны.

Вскоре вам захочется овладеть каким-либо из перечисленных мной ремесел, и вы, по мере своих сил, возможностей и способностей, будете усердствовать до тех пор, пока у вас будет желание. А результат всего этого — насущный хлеб, добытый вами во всей этой житейской суете. Но ведь накопленное добро придется оставить другим!

На пути овладения всякими знаниями вы иногда будете слышать притворное одобрение, а большей частью — проклятия и брань, так как бесталанные по своей природе люди — враги талантливых и потому они клевещут на них и порицают их. Следовательно, талант для человека — беда и источник горя и печали. Не исключена возможность, что талант обречет человека на вечные муки. Не будучи дальновидным, он, видя успех бесталанных, и подлецов в достижении высоких постов, убедившись, что никто не обращает внимания на его мастерство, пребывает в постоянном беспокойстве и тревоге, лишается терпения, начинает стонать и жаловаться, восстает против людей и бога.

Поскольку вы сотворены для благоустройства мира, вас не призовут к себе сразу же, а лишь [237] тогда, когда получат причитающееся с вас. Вы поневоле приходите в соприкосновение с окружающими людьми, учитесь у них и обучаете сами, женитесь, порождаете детей, обрабатываете землю или приводите ее в негодность.

...Поскольку дано вам, хотя в ограниченной мере, право волеизъявления, вы не можете не требовать, по меньшей мере, у вас есть желание требовать. Я назвал вам позолоченные ремесла и показал их оборотную сторону — медь, чтобы вы не поддались обману и обольщению, глядя на их внешний вид. Приступая к какому-либо делу, ни на минуту не забывайте о причине вашего сотворения, то есть о созидании и поклонении богу. Если вы захотите определить свое положение и место, то обратитесь к собственной совести.

...Знайте же, что хотя целью людей при овладении всеми науками является хлеб, называют это иначе. В богословии целью называют совершенство души, в мусульманском праве — устранение вражды и свершение добрых деяний, в медицине — лечение болезней, в астрологии — предсказание событий, в поэзии — совершенство, в почерке — красоту, в ремеслах — мастерство и т. д. Истинную же цель скрывают. Причина этого — недовольство человека или его сомнение в предопределенном ему богом насущном хлебе.

.....................................................................................

Итак, люди убедились, что, не избрав какого-либо ремесла, нельзя набить утробу яствами, так как с неба падал снег или дождь, но ни разу не падал хлеб. И они, наконец, чтобы добывать хлеб, прибегли к разным средствам. Каждый человек назвал свое ремесло каким-нибудь именем, поскольку добывание корма — дело животных, а не людей. Будто бы они стыдятся того, что добывают свой хлеб, и прибегают к метафорам и иносказаниям.

.....................................................................................

Существует много случаев, когда вы и подобные вам спотыкаются на жизненном пути, обуреваемые завистью и влечением к излишеству. Если я [238] объясню вам это без прикрас, возможно, вы будете более терпеливыми и выносливыми. Это происходит от общения с людьми, от суеты на базарах и в ремесленных рядах.

Прежде всего, от общения с богачами, как-то: с детьми правителей и сановников, богачей, купцов и ремесленников. Увидев их великолепные одежды или богато убранные комнаты, вы, по крайней мере, подумаете: «Если бы и наш отец был таким, то и мы жили бы в такой роскоши».

Во-вторых, при виде садов богачей и дорогого убранства их домов, при виде посевов зажиточных земледельцев, у которых к тому же есть роскошно обставленные комнаты для гостей, много драгоценной посуды и всякой утвари, разных сладких фруктов, слуг, при виде того, как заискивают перед ними люди и как покорны их слуги. И тогда вы, по крайней мере, подумаете: «Если всевышний бог и нам даровал бы такую роскошную жизнь, то и мы жили бы в такой же неге и покровительствовали бы людям».

В-третьих, общение с воинами и военачальниками в роскошных одеяниях, при виде их коней с драгоценной сбруей и того, как им прислуживают люди. Если же вы побываете в их домах, то увидите много коней и верблюдов, конюхов и погонщиков. Они живут в неге, их овевают опахалами, когда они встают, подают им башмаки, когда они выходят из комнаты, вычищают для них уборные, наливают воду для умывания, держат наготове коней и стремянных для выезда. И, по крайней мере, у вас при виде всего этого промелькнет мысль: «Да предоставит бог кому-либо такое великолепие!»

Поскольку такие случаи непредвиденны, то и эти мысли приходят к вам внезапно, так как встречи с подобными людьми происходят или в доме, или на улице. Если вы встречаете их на улице, то вас не тревожит мысль о том, что их ожидает в будущем. Если вы находитесь в их обществе, то ваши помыслы поглощены их вкусными яствами, роскошными одеяниями и убранством, и вам некогда думать об их грядущем. Если же вы находитесь в своем [239] собственном доме, вы погрузитесь в свои мечты и грезы, и ваш ум не будет доискиваться сути ваших желаний, так как человеческая мысль односторонне и не может одновременно сосредоточиться на двух предметах. Только благодаря тренировке и умственным упражнениям можно научиться представлять в данный миг прошлое и будущее, охватывать мыслью все явления в процессе их развития...

В мысли человека, благодаря ее поискам, постоянно откладывается все то, что существует в земном царстве, что увидено и испытано им. Мысленное представление одного конкретного места не препятствует человеку представить и другие места. Например, в данный момент перед моим мысленным взором предстают дома друзей с обстановкой, необходимые предметы в моем собственном доме и расположение каждого из них, города, виденные во время путешествий, дома, в которых я бывал, люди, с которыми приходилось встречаться, подъёмы и спуски дорог, горы и долы, реки. Наличие одних из них в памяти и отсутствие других напоминает того человека, который, чтобы собрать виноград разных сортов, сидит под лозой винограда хусайни 133 и одновременно точно знает, где находится лоза любого другого сорта. Потом он безошибочно подходит к лозам нужных сортов и собирает виноград.

Я, вызывая в своей памяти представление о дворце Российского императора, одновременно представляю дворцы Бухары, Самарканда, Кеша и Нахшаба 134 со всем их убранством и обстановкой, каждую вещь на своем месте, представляю их в полдень, когда они отбрасывают тень, если даже я видел их в свое время в пасмурный день.

Точно также я видел людей, которые радовались и гордились занимаемыми ими должностями. Мне было жаль их, так как я одновременно предвидел их отстранение и суетную беготню в попытках обрести благосклонность эмира.

Поэтому, такие мечты при общении с подобными людьми всегда будут сопутствовать вам, так что вы будете стремиться к ремеслу или другому занятию, [240] Вы будете стараться достичь этих должностей или овладеть этими ремеслами, но, в конечном итоге, вы раскаетесь, захотите вернуться к своему первоначальному состоянию, но не сможете. Пока вы не постигнете сути и значения дел в этом мире, вы не освободитесь от помыслов о накоплении, от стремления к должностям, от всяких иных желаний.

...Если высказанные мною здесь мысли утвердятся в вашем сознании, то вы будете знать, что представляют собой люди, откуда они пришли и куда уйдут, и будете ясно представлять себе разные степени, на которых эти люди стоят. Например, вы будете знать, что обладающий тысячей динаров на тысячу фарсахов удален от того, что называется человеком, обладающий десятью тысячами — на десять тысяч фарсахов. В той же мере близки они к животному, поскольку алчность и жадность — свойство животного, а без алчности невозможно обрести земные сокровища.

Если вас будет прельщать роскошь детей богача, то вспомните, что должности и богатство преходящи, что роскошь досталась им от отцов и поэтому недолговечна.

Поскольку богатого человека преследует или людская зависть, если он нажил свои богатства торговлей, или гнев эмира, если он разбогател на службе, то он неизбежно, рано или поздно, разорится или будет отстранен от должности с конфискацией имущества. Если же, предположим, кара запоздает, и его имущество перейдет по наследству к детям, то они вскоре разорятся, унаследованное богатство ненадолго задержится у них, так как они не заработали его и получили случайно. В конце концов, дети богатых людей кончают нищенством. Если и сохранится у них богатство, то они проживут его за едой и сном, в тоске и печали, а низменные люди будут липнуть к ним и отвращать от приобретения знаний. Поэтому-то дети богатых не общаются с мудрыми мужами, а те не приходят к ним.

В силу этого среди детей богатых редко, чрезвычайно редко встречаются образованные люди. [241] Если и встретишь в городе одного-двух, то это просто чудо. Большая часть таких людей проводит свои дни среди низких людей и в кабаках. Всегда и повсюду много нищих из потомков царей и бедных из детей богачей, так что нет даже особой надобности приводить примеры.

Однажды в Шаме случилась смута,
Со всех закоулков двинулись люди.
Дети глупого везира
Пошли побираться по миру.
Ученые — дети благочестивых родителей, —
Стали везирами падишаха.

Если же вас будут соблазнять богатства купцов и людей ремесла, то знайте, что они достигли их в результате долгих трудов, после суетной беготни по базарам, после тягот дорог и переездов. В качестве примера я уже говорил о бакалейщике, теперь же я перечислю вам эти тяготы подробнее, чтобы вы их хорошо запомнили. Купцы рано поутру должны идти на базар, сидеть в лавках в стужу и зной, выслушивать брань покупателей и оптовых торговцев, возвращаться домой поздно, не пообедав, проводить ночи в размышлениях о завтрашнем дне, спать где попало, подложив под голову руку или чалму, не обращать внимания на слова знакомых и незнакомых, словно пьяные. В дорогах они подвергаются смертельной опасности от разбойников и хищных зверей, им приходится пить из дорожных водоемов грязную воду, перемешанную с мочей животных, они не совершают религиозных обрядов, или откладывают их до прибытия в безопасное место, им приходится лгать и обманывать людей. Остановившись где-нибудь, они дозволяют себе недозволенные вещи, полагая, что в дороге это простительно. Они препоручают честь и добродетель своих жен и детей богу, а те, в свою очередь, валят все свои прегрешения на главу семьи. Отправив в какую-либо страну товар, они от страхов и опасений не смыкают глаз до получения вестей о его прибытии. Они постоянно пребывают в тревоге из-за отсутствия известий от своих представителей в Индии, от приказчиков в Туркестане. [242]

Если же богатый человек является землевладельцем, то он должен всё время возиться с водой и землей, льстить дуракам и ослам, давать взятки аминам и иным чиновникам. Не зная покоя, и днем и ночью он ходит вокруг своего урожая, спит на голой земле, подложив под голову кетмень, всё время заботится о поденщиках, возит зерно из дому в поле и обратно. Зимой он сам готов сидеть под открытым небом, чтобы отопить амбары. Все сказанное мною — лишь зёрнышко с огромного гумна страданий, выпадающих на долю землевладельца.

Если вы хорошенько взвесите всё, то вам станет жалко этих богачей, вы будете поражены их глупостью, а их роскошь и богатства покажутся вам презренными, вы предпочтете всему этому черствый хлеб и холодную воду, а их халва и виноград покажутся вам горькими на вкус.

Если бы позавидуете великолепию и власти должностных лиц, то не забывайте, что они пребывают в постоянном страхе перед царем, который может отстранить их от должности. Нет у них ни спокойного сна, ни безмятежной жизни. Они всегда как бы в постоянном бреду, слова их бессвязны. Люди думают, что богатство вскружило им голову, что их обуревает гордыня. Как бы не так! Они пребывают в затяжной агонии. Их смех — не что иное, как плач, плач их смешон, разум, душа и чувства находятся в постоянной тревоге, готовясь улететь из материальной оболочки. Но улететь они не могут, подобно человеку, который, видя страшный сон, хочет проснуться, но не может сделать этого и чувствует удушье.

Если на их челе и появляются признаки радости, то только в те минуты, когда они забывают о пытках и наказаниях со стороны царя. Но это длится недолго, и они делаются похожи на детей, которые, как только забывают о затрещинах учителя, начинают возиться в песке . Если бы они не забывали об этом, то они заболевали бы и умирали.

Придворные царей и правителей напоминают молодожена, у которого, спустя полгода или год после женитьбы, голова кругом идет от забот по хозяйству. [243] Он не в состоянии описать это, даже его разум отказывается постичь. Точно так же эти бедняги прельстились драгоценной сбруей и дорогими одеяниями! По своему слабому разумению они постоянно пребывают в суете и беготне, чтобы достичь желанной должности. Добившись же цели, они раскаиваются, а их умственные способности слабеют от чрезмерного увлечения стяжательством, но они не в состоянии осмыслить это и выразить в словах. Однако, истинное положение должностных лиц так же, как у молодожена, остается скрытым для посторонних взоров, и только сами они знают это.

Именно в силу постоянных душевных тревог у должностных лиц родится мало детей. А если у них и рождаются дети, то малоразвитые в умственном и физическом отношении — ведь отцы их не могут провести спокойно время с супругой, не могут как следует вкусить мягкой постели и пламенных объятий. А нищие и бедняки в развалинах и кладбищах, на камнях и глыбах пользуются таким безмятежным покоем, какого не знает царь на троне.

Бедняк сладко спит на крыше,
Как но спит царь во дворце.
Нищего насытит серебряный дирхем,
Фаридуна же весь Аджам насытит только наполовину.

И потому жены бедняков рожают от десяти до пятнадцати детей.

Если ты, дитя, спросишь меня: «Почему же должностное лицо, вкусив горечь отстранения, вновь стремится получить какой-либо пост?» — то вот ответ: представив себе воображаемый покой, они полагают, что второй раз будет по другому. Также обстоит и с женами. Если кто-либо разведется с женой или же она умрет, то муж женится, полагая, что вторая жена будет лучше, но она окажется хуже прежней, третья — хуже второй и т. д., так что редко сыщешь хорошую жену.

...Таково же положение ремесленников, которые попали в большую беду и не могут описать это и, погрузившись в тяжкие думы, они не знают, как выпутаться из этой беды, не умеют торговать, [244] заключать сделки и составлять разные бумаги. Иные из богачей постигают истинное значение богатства, каются в своих деяниях, но пользы в этом нет никакой. Каждый из них думает, что завершив эту последнюю сделку, выполнив какое-то обязательство, продав определенный товар и купив намеченную землю, он займется чем-нибудь более легким, отойдет от дел и удовлетворится малым. Но новые дела вновь поглощают всё его существо, он всё откладывает выполнение обязательства, пока его не настигает смерть и не швыряет в ад. Точно также потерпевший кораблекрушение или ограбленный разбойниками купец пытается вторично достичь воображаемого покоя. Иногда он достигает желаемого, но не покоя, а иногда отправляется в ад, так ничего и не достигнув.

...Но глупцы, видя роскошь и богатство, коней и верблюдов, дома и земли богачей, думают, что тем живется легко, беспечно и весело. И они, ослепленные, сами начинают усердствовать, желая достичь таких же санов и богатств. Если они добиваются этого, то попадают в глубокую топь, становятся как бы глухонемыми, как и все подобные им, и безмолвно отдают души. Они слышат слова о радостях молодожена, не хотят слушать о тяготах и полагают: «Опасается нашей зависти и скрывает свое благополучие.» Они знают только сладость халвы и винограда, но не верят тому, что раздобыть их очень трудно, и заявляют: «Нам просто завидуют.»

Если богач — придворный царя и разбогател благодаря близости к нему, то он находится в вечной темнице и постоянном мучении. Он лишен всякой воли, подобен мертвому телу в руках пришедших обмыть его, он как бы постоянно пребывает пред пастью дракона, пред губительным пламенем. Если к тому же он еще начальник крепости, то по названию он — вождь глупцов и невежд, а на самом деле — их слуга, необходимый, чтобы платить им жалованье и делать подарки. Если он — казий, то он всего-навсего вроде квартального старосты, который обязан устранять вражду между тяжущимися, [245] удовлетворить иск и требовать ответ, и ради этого он вынужден выслушивать шум и гвалт сторон. И за всё это он получает жалование. Если богач — мухтасиб, то он обязан гнать из мечети людей, не совершивших омовения, наказывать азартных игроков и выдавливать прелюбодеев и педерастов. Если он — муфтий, то должен составлять бумаги для нищих и служить глупцам, так как тяжбы и споры случаются только среди мерзких людей, а благородные не нуждаются в определении муфтия и в решении казия.

Если же человек нажил богатство торговлей или земледелием, то очевидно, что он всю жизнь проработал поденщиком, пожертвовав во имя этого своей религией и верой, о чем я написал в главе «О значении земных благ135

Низкие люди, которые толпятся у дверей этих государственных мужей, низко кланяясь им, в сущности, являются рабами своего чрева и плоти, так как они получают что-нибудь у правителя и тратят его на потребу своей похоти, отдают свою честь на попечение покровителя и отправляются вместе с ними на тот свет.

Странно! Ведь этим людям из всей той роскоши, из благ нужно лишь столько, чтобы удовлетворить голод. И если они два или три раза съедят лишнего, то заболеют. Пусть нищий набьёт свой желудок хлебом и водой в тот час, когда богач поедает вкусные вещи — ведь то и другое утоляет голод в равной мере, и, наевшись, он не сможет определить, халва у него в желудке или хлеб. Когда хочешь наполнить желудок, — они одинаковы. Точно также — будь то во дворце, в саду или где-либо в другом месте, — человеку, чтобы сесть, нужно один зар места, чтобы лечь — два зара, в седле — четверть зара, а всё остальное место используют другие люди. Поэтому мудрец не станет трудиться и усердствовать ради такой незначительной еды и пространства.

Твоя еда — соломинка не более,
Но ты убиваешься ради других.
Для сидения тебе надобно четверть газа,
Ради этого ты горы и рудники прорываешь.
[246]

* * *

Поскольку вы, дети мои, еще неразумны, я объясню вам суть счастья и покоя, чтобы вы стремились к этому со знанием дела и не поддались обману, чтобы вы могли оценивать счастье других людей этой меркой. Люди ошибочно понимают смысл счастья, они не дали ему точного определения. Одни утверждают: счастье в том, чтобы хорошо есть, быть в состоянии одарить кого угодно, жить в свое удовольствие. Для этого требуется богатство, и такие люди для накопления богатства готовы сносить любые тяготы, но им неведомо, до коих пор нужно копить. Другие считают счастьем близость к царям и правителям, иные же — земледелие или торговлю, но ни у кого из них нет и в помине помыслов о покое, да они и не понимают этого. Некоторые считают счастьем собирание денег и трудности собирания — покоем.

Одним словом, в течение всей своей жизни я не узнал от богатых о сути счастья, не узнал, ради чего они накапливают богатства, в чем причина собирания денег. Тяготы, которые они терпели из-за этого, даже гора не в состоянии выдержать. Они расстались с жизнью на этом гибельном пути, так и не познав покоя, и свалились в пропасть небытия, так что их накопления не достались их детям, они исчезли, не оставив потомства.

Кто тот, кого не соблазнил этот колдун-чародей?
Кто тот, который не выпил чашу его хитростей?
Тот глупец, кто потратил жизнь на накопление;
Он другому не дал, ни сам не поел, ни с собой не забрал!

Итак, счастье состоит в том, чтобы человек жил в чистом месте в городе или деревне, в доме, соответствующем его складу. Обеспечение его должно лежать на обязанности такого человека, который постоянно снабжал бы его едой, одеждой и всем необходимым. У него должна быть жена, которую он любил бы как Меджнун Лейлу. У него должен быть слуга, который содержал бы в порядке весь дом. [247] Такой человек может пригласить к себе в гости и достойно встретить любого, кого захочет из мудрых и благородных мужей. Он может позвать к себе, когда пожелает, музыкантов и певцов. Из дома он будет выходить только для совершения молитвы с общиной и по праздникам. Свободное время он будет проводить за изучением книг и хроник. Ему нечего бояться даря или мухтасиба. Он не будет знать, где находится базар пли ремесленные ряды, и никто, ни соотечественник, ни чужеземец не причинят ему беспокойства.

Такова основа счастья и покоя, но ни одному человеку под небом, даже царям, которые завоевывали весь мир, еще не доставалось такого счастья. Некоторые люди, правда, достигали частично счастья, но не всего в целом, ибо в мире не было счастливого человека, у которого не было бы врагов и недругов. И если вы будете точно знать, в чем состоит счастье, то богачи в ваших глазах будут самыми бедными людьми.

Вопрос этот очень труден и его нелегко разрешить в нескольких словах. Каждый, кто родился на свет, провел жизнь в жалобах на небо и судьбу, не обрел ни покоя в богатстве, ни наслаждения в женитьбе, ни избавления от превратностей судьбы. Если спросишь об этом человека, который избрал своим уделом мирские суетные наслаждения и удовольствия, то он ответит: „Пока не съешь халвы, не оценишь.»

Но бывают и такие личности, которые внимательно изучают людей. Хотя они и не принадлежат к кругу богатых людей, однако своей прозорливостью они постигают жизнь богачей, не завидуют их богатствам и жалеют их.

Однажды мне пришлось по какому-то делу выехать из города вместе со свитой эмира в тот самый час, когда все приближенные и придворные получали из казны но двести дирхемов. Мой коновод сокрушался:

— Если бы ты состоял в свите, то получил бы двести дирхемов. [248]

- Если бы я состоял в спите, — ответил я, — сидел бы в палатке и получил двести дирхемов, то тебе не было бы никакой выгоды, разве что лежать на солнцепеке рядом с конским навозом и терпеть голод и жажду.

Но он жаждал быть в свите, не понял смысла моих слов и замолчал. Я стал объяснять ему:

- Когда мы вернемся в город, я напишу начальнику стражи, чтобы он заточил тебя в темницу, а я буду утром и вечером посылать тебе самые хорошие кушанья. Предпочитаешь ли ты это или же хочешь жить у себя дома, в тени деревьев, довольствуясь лишь самым необходимым?

- Если я буду в темнице, — отвечал он, — зачем мне халва и жирные блюда? Черствый хлеб и холодная вода у себя дома, конечно, лучше.

А я продолжал:

-Приближенные и придворные эмира находятся как бы в темнице. Если им платят ежедневно даже по двести дирхемов, эти деньги для них всё равно, что дорогие кушанья для заключенных. Надо жалеть их и молиться за них, чтобы они занимались государственными делами, освободив других от этих забот. Если они сбросят со своих шей это ярмо, то в него придется впрячься нам — слабым существам.

Греческие и европейские мудрецы убедились, что в их странах часто происходят перевороты и революции, и стали искать причины этого в, исторических книгах. Они пришли к заключению, что это происходит от того, что цари приближали к себе одних людей и отталкивали других, арестовывая, конфискуя имущество и казня. В результате таких действий цари лишались доверия подданных, которые, подняв восстание и нарушив данную ими присягу о верности, примыкали к противнику царя.

Тогда эти мудрецы, посовещавшись, решили: „Все люди должны поровну делить покой и труд, счастье и злосчастье, так как все они — потомки одного отца. Никто не имеет права домогаться исключительности и преимущества в чем-либо без права на то. Претензии на излишнее богатство и высокое положение [249] в обществе должны соответствовать знаниям и способностям личности. Само же государство нужно представлять в виде живого человека, от которого каждый должен требовать свои права. Степени поощрений и меры наказаний должны быть твердо установлены и записи их следует хранить в специальных помещениях. За каждое достоинство и прегрешение должны быть назначены определенные поощрения и наказания, чтобы никто не мог судить по своему усмотрению. Царь, как и весь народ, должен получать от государства жалование и не вмешиваться в дела суда и наказания, чтобы защита государства осуществлялась легко».

... Если же вы захотите поступить на военную службу для охраны общественного порядка, вам надлежит поступить, но не по древнему обычаю.

Поскольку вы вынуждены общаться с людьми, выберите близких к вам по характеру, разумных и проницательных, так как разумный человек не пожелает вреда другому. Разумен же тот, чьи добрые деяния превосходят или, по крайней мере, равны дурным. Такие люди встречаются среди улемов и праведных мужей. Изучайте также людей из других сословий, присматривайтесь, побороли ли они дурные свойства своего характера, и только после этого заводите с ними дружбу. Например: у какого-либо человека все свойства характера дурные, но он или не прелюбодействует, или не жаден, или не сквернословит, или никому не завидует, или не говорит о человеке дурного за глаза, но обладает всеми другими отрицательными чертами характера... Если такой человек не совершает насилия по отношению к другим людям, то он не опасен для других, так как его насилие направлено лишь против самого себя. Если вы сможете, то удержите его от дурных поступков, а если нет, то не отворачивайтесь от такого человека, проявите снисхождение, ибо невозможно найти друга без какого-либо недостатка.

С богатыми родственниками и соплеменниками общайтесь в случае крайней необходимости, а бедным родственникам оказывайте благодеяние по мере [250] возможности. Но ни с кем из них не заводите дружбы, так как богатый не будет снисходителен к вам, а бедный будет завидовать вашему богатству, образованию и способностям. Поскольку родственники происходят от одного предка, они будут считать, что ваше богатство и знания достались вам не по заслугам и будут считать себя более достойными этого. Они будут слепы к вашим стараниям в приобретении этого богатства и образования и будут утверждать: «Он зря потратил свои годы. Он ленив и невежествен». Поскольку порицаемый ими родственник не выбрал их ремесла, они, естественно, сочтут свое ремесло подходящим для себя, а этот родственник неподходящим для него. Этот человек не будет у них пользоваться уважением. А если он внезапно достигнет высоких постов, они начинают удивляться: «Как же это случилось? Как он добился всего без всяких забот?» Проклинают небо: «Что за несправедливость? Почему оно покровительствует недостойным? Ему подобает быть истопником, а он сейчас сидит во дворце».

Не общайтесь также с воинами и людьми базара, которые не знают вас и не оценят ваших достоинств. Люди этих двух сословий доставили мне великие неприятности. Из-за одного друга, военного, который, благодаря моему содействию, достиг высоких постов, я голодал в пути ровно пятьдесят дней, хотя у него было много всяких продуктов. Несколько дней я страдал на необъезженном коне, а у него был в запасе прекрасный конь. А один простолюдин, без которого я не садился за обеденный стол, возбудил против меня иск на три тысячи дирхемов, потащил меня к казню и отсудил триста дирхемов в свою пользу.

Ни в коем случае не стремитесь быть приближенными или придворными царей и султанов, если даже вас сразу назначат везиром или правителем области, если только вы не принадлежите к правящему сословию, как я уже говорил.

По возможности не женитесь. Но, поскольку женитьба неизбежна, вы все равно женитесь. Жен выбирайте по уже указанным мною приметам, будьте [251] к ним ласковы и внимательны. Все, что я написал о качествах и достоинствах жен, носит приблизительный и предположительный характер. На самом же деле мой разум при определении их природы подобен ослу, увязшему в тине. Я не нашел никаких выражений для описания их характера. Найдя какое-либо определение, я убеждался, что оно противоречит их сути и природе.

... Другая беда от общения с людьми — это склонность к красавицам, вызываемая шайтаном, который при этом утверждает:

Ты никогда не отвращайся от пяти слов:
Ночь, красавица, свеча, мед, молодость.

По мере возможности сторонитесь их. Но, бывая в обществе людей, вам придется встречаться и с красавицами, поэтому старайтесь предотвратить себя от разврата и ограничиться встречей с ними в обществе. Когда же после пиршества ваши приятели пойдут отдохнуть, вы просите прощения у бога и ложитесь спать. Вас, конечно, будет тянуть к разврату, и вы не скоро сможете овладеть собой. Вы как бы попадете в темную яму. Чем больше вы будете пытаться выкарабкаться, ухватившись за край ямы, тем глубже вы будете падать в нее. Вы снова будете пробовать выбраться и снова падать. Выбраться из ямы — означает раскаяние, а упасть — нарушение клятвы.

Голову от мозга и руку от денег освободи,
Когда отдашь сердце другому человеку.

Будьте благородны во всяком деле. Если у вас нет благородства, то стремитесь обрести его. Стремление к благородству означает избрание такого ремесла или занятия, благодаря которому вы обретете душевный покой без лишних хлопот. Какое бы ремесло вы не изучали, думайте о том, как вам обеспечить душевный покой, как и где могут обрести мыслимый вами покой другие люди, которые столько суетятся ради этого. Но вам не обязательно знать, какого именно душевного покоя добиваются другие люди, когда выбирают себе занятие. Изучите лучше свои духовные потребности и суть вашего [252] душевного покоя, и тогда вы будете счастливы и удовлетворены, так как душевный покой у людей различен. Для одних он состоит в том, чтобы лежать на горячей золе, у костра, другие находят удовольствие в том, чтобы растянуться у навозной кучи и вдыхать её запах. Есть и такие люди, которые мечтают о завоевании семи стран мира, в то время как другие закрывают глаза на всю вселенную и не обращают никакого внимания на низменные бренные явления.

Стремитесь достичь своего душевного покоя. А если не сможете и убедитесь в этом, то терпите молчаливо, так как в этом материальном мире нет покоя, не горюйте понапрасну и довольствуйтесь тем малым, что у вас есть. Благородство и энергия заключается не в том, чтобы раздобыть деньги нечестным путем и истратить их на нужное и ненужное дело. Ведь в этом мире нет ни одного дирхема, который был бы не на своем месте, и вы не имеете права брать его по своему усмотрению и тратить на себя или других. ...Ваше стремление быть благородным непременно приведет вас на верный путь и сделает терпеливыми при трудностях и невзгодах.

Когда я слышал крики стражников «Разойдись!» и видел спешивающихся при въезде эмира во дворец всадников, перед моими глазами возникал весь Туркестан от Хорезма до Кашгара, от Аму-Дарьи до Сыр-Дарьи, все горы и долы, суша и море, цветущие и разоренные края, и я думал при этом: «О всеславный Аллах! Как много шуму из-за владений султана, которые охватывают всего лишь четверть земной поверхности».

Не взирайте с завистью на роскошные одеяния, на коней и слуг знати, ибо всё это презренно. ...Когда сплошь одетые в золото и серебро эмир и знать, вместе с их свитой, совершали намазы в соборной мечети, я представлял их себе голыми, с немытыми задами и. свисающими шулятами, и с отвращением отворачивался, так как я воочию видел их такими, как они выглядели в утробе матери и в детстве и предвидел, что ожидает их после смерти в могиле. Для меня не было никакой разницы между напяленными [253] на них драгоценными одеяниями и теми одеждами, которые висели на гвозде в лавке торговца верхней одеждой. Мне казалось, что эти роскошные одеяния повешены на плохо прибитый гвоздь и потому качаются от дуновения ветра.

Когда вы овладеете в достаточной мере арабским языком, ограничьтесь этим. Затем изберите любое ремесло или занятие, которое будет вам по душе, и ограничьтесь тем, что необходимо для пользы людей, не стремясь к излишеству.

Мерилом достаточного владения арабским языком является умение верно перевести аят или хадис, понять положение, соответствующее тафсиру или утверждениям ученых мужей. После этого сравните свои перевод с прежним, но ни в коем случае не читайте его, пока не переведете сами.

Не тратьте времени в погоне за излишеством, ибо, если вы будете домогаться мирских благ, то путей для этого очень много. В особенности же не превращайте науку в средство наживы, ибо это повлечет за собой многие беды.

Вам нет надобности уметь перевести целиком «Мухтасари викая» 136, так как многие, поднятые автором вопросы не нашли практического применения по сей день и впредь не найдут. По-видимому, они осуществятся только мысленно. Не следует бесполезно тратить время на них, ибо эти вопросы не будут разрешены и в течение вашей жизни. Если вам случайно понадобится разрешить какой-нибудь из этих вопросов, то просто изучите его сами или спросите у какого-нибудь ученого. Абульмаони говорит: „Если таковы плоды науки, то не разрушай здания невежества, чтобы не раскаяться в конечном итоге. Если такова польза образования, то не разрушай гумна необразованности, чтобы не раскаяться в конце. Каждый раз, когда у тебя возникнет какое-либо затруднение, помни, есть казий в судилище, когда тебе нужен совет, то на минбаре есть проповедник, его не утащили волки. Старайся постигнуть суть явлений и закрой глаза на все остальное. Старайся, чтобы на твоем пути не было пыли вопросов и сомнений, [254] чтобы твой характер был способен признаваться в ошибках. Для слышащего уха существует много сказок, для зрячих глаз существует много зрелищ».

Не поднимайте своего голоса в присутствии улемов и ученых, не пытайтесь вступать в диспуты, а прислушивайтесь к тому, что говорят другие. Если даже они слишком шумят, старайтесь уловить суть, так как мысль и разум при споре не могут высказать накопленных ранее образов, и спорящие, в конце кондов, начинают браниться, чтобы заставить умолкнуть противника. Даже негромкий шопот мешает думать, не говоря уже о шумном споре и диспуте с выкриками. ...Поэтому те, кто во время спора говорит подумав, побеждают в действительности, крикуны же лишь много говорят, и разумные мужи не одобряют их, не верят им, называют их глупыми и педантами, и все их осуждают.

Далее, истинные и мудрые слова, которые пришли вам на ум, говорите всем, а если не сможете высказать, то записывайте их. Если они не пригодились вам, то, быть может, пригодятся другим после вашей смерти. Если ваши слова соответствуют действительности, то не огорчайтесь, когда люди не соглашаются с вами, так как вы заимствовали свои слова из одного источника, а они — из другого, ибо они не способны заимствовать там, где вы. Поэтому, если вы не можете убедить их, то не спорьте с ними и оставьте их в покое.

Когда два человека спорят о чем-либо, то знайте, что один из них говорит со слов учителя, другой — согласно прочитанной им книге.

...Лестница науки бесконечна, ибо невозможно, чтобы точно совпали две мысли, даже если одна из них не противоречит другой. То, что усваивает ученик у учителя, не тождественно мысли учителя, оно или превосходит ее или не достает до нее, хотя ни тот, ни другой не ведают об этом и полагают, что им всё понятно. Нередко случается, что они не понимают друг друга, вопреки желанию понять. Отсюда-то и происходят споры ученых о разветвлениях и основах наук, в этом причина их споров и пререканий. [255] Далее. Воздерживайтесь порицать религию неверных, христиан и евреев, в их присутствии, не говорите при мудрецах не взвешенных разумом слов, не то вам придется конфузиться. Если ваши слова обдуманны, но противник не понимает их, то не спорьте с ним, пусть умрет в неведении, вам нечего стараться ради него.

.....................................................................................

Далее. Не страшитесь смерти, не дрожите над своей жизнью, ибо вы не властны над ней.

Далее. Не глазейте вокруг на базаре и ремесленных рядах, так как большинство бед и алчность возникают из-за увиденных благ.

Не хочешь отдать никому сердца? Закрой глаза.

Именно из-за этого в человеке постоянно пробуждается корысть. Самое лучшее в пути — это глядеть себе под ноги. Или же, выходя из дому, займите сердце каким-либо вопросом и всю дорогу думайте над ним.

Со мной часто бывало, что, выйдя из дохму с целью навестить друга, я сказывался в трех фарсангах от города, погруженный в какую-либо мысль. Случалось мне и следить за дорогой, чтобы не потерять направление. Иногда я ошибался на целую деревню и оказывался в другой. Нередко на пиршественных собраниях я не слышал музыки и беседы друзей или же слышал словно издали, невнятно. Часто я не узнавал людей на базаре, не приветствовал их или не отвечал на их приветствия. Поэтому те, кто слышал обо мне, но не был знаком, считали меня гордецом. Я чувствовал только суету людей, но ничего более не знал о них. Я ехал куда-нибудь верхом, но мог точно не знать, конь или осел везет меня. Бывало итак, что от нахлынувших на меня мыслей мне казалось, что я заполняю всю улицу, что даже не помещаюсь на всех улицах, что пешие и конные, все подводы проходят под моей полой, все люди, будь это даже эмир и знать, казались мне презренными и ничтожными. А порой мне казалось, что я не умещаюсь и во всем небе, словно огромная гора, по склону [256] которой проплывает туча. Перед моим взором в такие минуты проходили страны, в которых я побывал, я представлял себе города, в которых не бывал, но знал их долготы и широты, а их жители словно суетились на базаре перед моими глазами.

Если вы поразмыслите, то поймете следующее. Поскольку мысль способна объять так много, то любой человек, посвятивший себя изучению жизненных обстоятельств людей, не сможет легко собраться с мыслями. Он не привязывается сердцем к тому, к чему склонны другие люди.

Далее. Чтобы не осрамиться, не глазейте на те редкостные и изящные вещи, которых у вас нет, и секрета которых вы не знаете.

Однажды в дороге мы остановились в одном доме. Я взял у хозяина шестизарядный пистолет, стал осматривать его со всех сторон, пытаясь найти рукоять и дуло, и переворачивал во все стороны. Один из моих друзей стоял спиной ко мне, а другой — как раз рядом со мной стелил постель. Пистолет вдруг выстрелил. От испуга я потерял сознание и выпустил пистолет, а пуля врезалась в стену на целый вершок. Придя в себя, я обнаружил, что если бы пуля пошла на четыре пальца правее, то угодила бы в бровь одного друга, а если бы на четыре пальца левее — в плечо другого друга. Я поблагодарил бога за спасение от такой беды, за то, что не пролил невинную кровь. Я словно тонул в море стыда и попросил извинения у владельца пистолета. Каждый раз, когда я вспоминаю этот случай, меня охватывает дрожь, я лишаюсь покоя часа на два — на три.

Далее. Не беритесь за дело, которого вы не знаете, не беритесь исправить то, что испорчено, ибо если не справитесь, то осрамитесь. Однажды мне случилось быть в пути далеко от Бухары. Какой-то знатный человек дал мне часы, у которых выскочило стекло. Это было в дороге и я, как ни старался, не смог вставить стекло. Если бы это было не в пути, я потер бы бруском, и дело уладилось бы. Но не найдя ничего подходящего, я нажал на стекло, и оно раскололось на пять частей. Владелец часов видел [257] это. Бухара была далека, чтобы вставить другое стекло взамен разбитого. И я вернул ему часы с разбитым стеклом. Он не сказал ни слова, я тоже промолчал, но до сих пор я не могу оправиться от пережитого стыда.

Далее. Не алкайте какой-либо вещи, дорогой или дешевой, виденной вами в руках друзей, так как драгоценная вещь идет любому человеку, а дешевые необходимы всем. Если вы захотите вещь друзей, то это повредит вашей дружбе, так как люди не уважают алчность и почитают довольство своей долей. Если же вас будут упрашивать принять такие вещи в дар, не принимайте — разве только из уважения к другу.

Однажды я сидел у своего хорошего друга, когда вошел какой-то христианин и положил перед ним две серебряные позолоченные шкатулочки. Мне она очень понравились изяществом и тонкостью резьбы, но моя внутренняя воля сказала мне: «Не оскверняй себя презренными вещами, будь выше этого». Я не притронулся ни к одной шкатулке и даже отвернулся от них. Когда окончился пир, я встал и вышел. В передней друг догнал меня и сказал:

- Это же тебе. Почему ты не берешь?

- Они более подходят тебе и нужнее, чем мне, — отвечал я.

Но он засунул силой мне за пазуху одну из них, которая была нужна мне, а другую, нужную ему, оставил себе.

Далее. Не обижайте ни одного живого существа, будьте ласковы и любезны со всеми тварями божьими.

Не обижай муравья, который тащит зернышко,
Он живет, а жизнь прекрасна в каждом теле.

... Однажды я сидел на берегу реки, погрузившись в размышления. Вдруг я увидел тонущую осу. Я взял ее и посадил на берег. Она высохла и взлетела. В тот же день я был вознагражден за этот поступок.

Однажды я увидел: муравей запутался в паутине и бьется. Мне стало жаль его, я освободил [258] насекомое от паутины, не причинив ему вреда. За этот поступок я спасся от гибели благодаря помощи одного человека.

Если даже змея или скорпион могут повредить вам, всё же не убивайте их сами, а лучше поручите это кому-либо другому.

Вы не знаете, что сотворить комара или мошку очень трудно. Любой, самый искусный ткач не сможет сделать даже неживого крыла мошки, не говоря о сотворении души.

...Для вас достаточно этих возвышенных слов и достойных мыслей, если вы вообще намерены внимать им. Поскольку никто не желает видеть другого совершенней себя, кроме своих детей, то я изложил вам суть всех наук. Чтобы овладеть этими науками, вам нужны долгие годы, да и тогда даже можете не постичь их. Благодарите бога, что вам рассказали об этом в самом начале вашей жизни. Когда вы станете разумными, испытайте всё это на деле и применяйте в жизни. Если окажется, что мои слова верны, то перепишите их золотом на пергаменте, переплетите в кожу булгари 137, положите в сундук, показывайте только мудрым мужам и почитайте эту книгу кладом бесценных жемчугов. [259]

РАССКАЗЫ О ТЕХ, КТО СПАСАЛСЯ ОТ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ

Как-то один из моих друзей рассказывал мне:

Байсуне 138 встретился я с одним мужем. Это был человек могучего телосложения, но уже довольно старый и немощный. Звали его Мулла Хал-Мухаммад. Весь его облик говорил о смелости и отваге. Мы разговорились, и он рассказал мне много историй о своей доблести и подвигах, повергнув меня в крайнее изумление. Он сражался один на один с медведями и кабанами, встречался лицом к лицу со львами и тиграми и неизменно уходил целым и невредимым.

Вот один из его рассказов:

- Однажды с несколькими приятелями я отправился на той к моему другу, жившему неподалеку от наших мест, за горой. Возвращаясь домой, я отстал от друзей, чтобы побродить по склонам гор и поохотиться. Я забрел в какую-то горную долину, настрелял множество куропаток, газелей, занимаясь этим до самого вечера. Вижу, не успею вернуться домой. После долгих поисков я нашел на склоне горы ровную лужайку, поросшую травами и цветами. Там раскинуло свои ветви могучее дерево. Под ним лежал валежник, а чуть поодаль, среди зелени, пробивался живой родник.

Я пустил коня пастись, а сам взобрался на дерево, чтобы выбрать на ночь безопасное место для [260] себя и для него. Опасаясь хищников, я поднял коня на дерево, связав, словно овцу. Конь по своей сообразительности как бы понимал мое намерение и спокойно лежал на ветвях со связанными ногами. Я же совершил омовение, поднялся на дерево и, положив перед собой ружье, стал совершать намаз, призывая бога предохранить меня от всяких напастей.

[Я не поверил, что один человек, будь даже из стали, сможет поднять таким путем коня на дерево, — верно это гипербола или фантазия. Но потом я прочитал в «Унсуре» Бедиля 139, что Мирза Каландар, его дядя, перенес выбившегося из сил коня через балку в горах. И только тогда я поверил и пришел к заключению, что в каждом веке среди людей рождаются мужи с подобной мощью.]

-Ночью, перед тем, как уснуть, — продолжает Мулла Хал-Мухаммад, — я услышал грохот падающих камней. Я понял, что это скачет какой-то зверь. Ночь была лунная, и я увидел разъяренного льва, величиной с рослого буйвола. Он бежал по направлению к дереву, его глаза сверкали, словно факелы, из-под лап его скатывались большие камни. Я схватил ружье, зарядил и направил прямо на льва, надеясь, что, увидев, он отступит. Но он рыча бесстрашно приближался ко мне, подобно урагану. Вижу я, что льва не уложить одной-двумя пулями, что он запросто расправится со мной и конем. Но лужайка была невелика и находилась на склоне, и лев, как ни старался, не смог взобраться на дерево. Тогда он подскочил к дереву и стал рвать лапами корни. Казалось, вот-вот он вырвет дерево из земли, но это ему так и не удалось, хотя оно дрожало и раскачивалось, как от сильного ветра. У коня от страха вместо мочи пошла кровь. Я, стараясь держаться спокойно, приветливо кивал головой и говорил заискивающе:

- Я ведь не злоумышляю против тебя. Я задержался в пути и решил переночевать здесь. Не гневайся на меня!

Время от времени я отвешивал льву поклон, улыбаясь, чтобы показать ему отсутствие у меня [261] враждебных намерений, Лев, убедившись в моей покорности, перестал реветь и беситься, отступил чуть поодаль. Он перестал кидаться на дерево, лег на живот и стал бить хвостом по земле. Я же стал напевать, как бы призывая льва проявить мягкость и сострадание. До самого утра я жестами пытался внушить зверю, чтобы он отпустил меня домой. Лев же делал знак лапой, выпрямляя ее, но я никак не мог уразуметь, чего он желает. Я стал бросать на землю куски хлеба и вареного мяса, он понюхал, но не притронулся к ним, продолжая делать знаки лапой. И только тогда я понял, что он требует ружье, волей-неволей я сбросил его. Лев поднялся на задние лапы, и, держа в передних ружье, стал изучать и рассматривать курок и магазин. Затем он разбил ружье в щепки и разбросал их по всем сторонам так, что их словно и не было.

Я уже приготовился к смерти, раскаиваясь в том, что сам отдал врагу средство своей защиты. Лев, тем временем, выказывая удовлетворение и радость, поднял куски хлеба и мяса и стал делать знаки: слезай, мол, и отправляйся восвояси. Сам он отошел в сторону и улегся. Я спустил коня с дерева и, оседлав и взнуздав, сел на него. Лев побежал передо мной, сделав мне знак скакать. Я осторожно погнал коня за ним и, проехав две или три лощины, спустился с горы на равнину. Тогда лев повернул назад и уселся на одной вершине, наблюдая за мной, пока я не ускакал от тех мест. Это было проявлением его благородства, он не хотел, чтобы какой-нибудь зверь причинил мне вред. И я благополучно возвратился домой.

* * *

Тот же Хал-Мухаммад рассказывал:

— Однажды, зимней студеной порой, когда горы и равнины были покрыты снегом, а зори были багряны от морозного воздуха и солнечных лучей» я взял ружье и отправился поохотиться в горной долине. На ногах у меня были деревянные пластины, [262] чтобы не проваливаться в снег. У подножия горы, на просторной поляне, на которой было меньше снега, так как она вздымалась круто, я увидел трех громадных медведей. Они вытворяли удивительные вещи: танцевали, слушали музыку и пели. Один медведь с палкой в лапе стоял на задних ногах и был похож на стражника. Второй соорудил из стебельков ревеня на голове чалму, как у муллы, третий же устроил из листьев бубен и бил в него, словно профессионал-музыкант. Медведь с палкой гонял тех двух взад и вперед и заставлял их танцевать в такт ударам. Медведь в чалме ревел громко, словно святоша провозглашающий молитву, и запевал, а медведь с бубном танцевал и аккомпанировал. Я никогда не видел таких забав и представления и ни от кого не слышал о подобном, я был сильно поражен и целый час слушал и смотрел на них так, чтобы они не заметили меня.

Шкура медведя-танцора показалась мне более ценной, и, прицелившись из ружья, я пригвоздил пулей бубен к шее. Медведь-мулла сбросил с головы чалму и пустился наутек, а медведь-стражник бросился на меня, не дав мне возможности перезарядить ружье. Он подскочил ко мне, схватил крепко дуло ружья и стал тянуть его к себе. Я же прилагал все силы, чтобы не выпустить ружья. Наконец, медведь отнял его у меня, ударил с силой о скалу и разбил на мелкие кусочки. Потом он замахнулся на меня палкой, но я подхватил ее на лету и отнял, так как он от ярости и по неуклюжести не мог держать ее крепко. Тогда медведь подскочил и навалился на меня. Я схватил его за горло, не давая согнуть голову: если бы ему удалось нагнуться ко мне, он разорвал бы меня в клочья. Так мы долго сражались, словно два мощных бойца, и каждому из нас был прегражден путь к победе. У меня не было ножа или кинжала, чтобы распороть брюхо, а он хватал пастью воздух и не мог ничего поделать. Но я потихоньку теснил его к горе, и мы, наконец, оказались у самой скалы. И тогда я, держа медведя одной рукой за горло, другой схватил его за заднюю [263] ногу, приподнял, словно козла, и так ударил об острые камни, что он сломал позвонок, а треск был слышен по всей горе. Не успев даже вздохнуть, медведь распрощался с жизнью. Я отрубил ему голову, содрал шкуру и продал ее за шестьдесят тамга.

[Хотя безудержная смелость присуща джинам и злым людям, тем не менее она помогает мужам в бедствиях и спасает их от зверей.] [264]

РАССКАЗ О ШУКУРБЕКЕ

В другой раз Хал-Мухаммад рассказывал:

— В молодости я поселился в Бухаре и изучал в медресе официальные науки. Я был очень беден и часто проводил голодным и дни, и ночи. Я готовился к занятиям, лежа на циновке и подложив под голову камень. А было мне тогда двадцать три года.

В то время в Бухаре орудовал по ночам разбойник Шукурбек. Горожане из-за него жили в вечном страхе. Сильный, огромный, хитрый, Шукурбек мог ночью сразиться с сотней людей и обратить их в бегство. Камень, брошенный его рукой, ломал большое дерево, а человек от пущенного им булыжника разлетался на куски, словно воробей от пули. Его камни беспрестанно ранили стражников и разбивали их барабаны. Днем никто не видел его, зато ночью он появлялся, как летучая мышь. Многие силачи и храбрецы пытались преградить ему дорогу, но не могли устоять против него и обращались в бегство. При всей своей жестокости и свирепости, Шукурбек был великодушен и благороден. Он отбирал имущество у богатых скряг и раздавал бедным и нуждающимся, дарил ученым мужам и студентам медресе.

И вот однажды, по соизволению эмира, начальник стражи объявил, что поймавший Шукурбека получит сто золотых динаров. [265]

- Когда я услышал об этом, — продолжал Хал-Мухаммад, — то жадность овладела моим существом, и нищета вынудила меня пойти на риск. Я решил схватить Шукурбека, связать его как овцу и выдать начальнику стражи, чтобы разбогатеть на полученное вознаграждение. Сначала я отправился к мударрису.

- От бедности и нищеты, — начал я, — мне стало невмоготу, смерть в тысячу раз лучше подобной жизни. Если на то будет ваше разрешение, то я выполню желание начальника стражи и вырвусь из нужды. А если меня убьют, то я опять-таки достигну покоя, ибо спасусь от жизненных неурядиц, и попаду в иной мир.

- Не вздумай этого делать, берегись! — сказал мударрис. — Ведь ты лишишься жизни, даже не увидев врага. Разве ты не знаешь, что слои — не добыча для серны, и лиса не одолеет льва. Много могучих храбрецов задолго до тебя лишились жизни, задумав то же самое:

«Схватившийся с тем, у кого стальные руки,
Только поранит свои серебряные плечи».

- Смелость и отвага, — ответил я, — не сопутствуют постоянно, одним и тем же людям, не предохраняют их всегда от бедствий и напастей. Счастье и успех зависит исключительно от судьбы и рока, победа и возвышение даются всемогущим творцом. Рустам 140, при всей своей мощи, погиб в яме, вырытой Шагадом 141; Исфандияр 142, такой храбрый и воинственный, пал во прах ослепленный.

«Охотник не всегда приносит добычу,
Бывает и так, что барс разрывает его».

Быть может, — продолжал я, — события примут иной оборот, и небо исполнит мои желания и тем самым обеспечит мой жизненный достаток. Если же я в течение долгих лет буду сидеть в четырех стенах этой маленькой кельи, то ведь с ее крыши не посыпятся ни хлеб, ни зерно.

«Хотя предначертанная доля и достанется обязательно,
Разум повелевает искать ее повсюду».
[266]
- Все это правда, — ответил мударрис, — однако:
«Хотя человек и не умрет до назначенного часа,
Ты, тем не менее, не подходи к пасти дракона».

- Вижу по твоему твердому и упрямому решению, что тебя невозможно отговорить. Ступай же, да поможет тебе Аллах, ибо решительность способствует удовлетворению земных желаний и достижению райских блаженств. Ведь никто не достигал своей цели без чистых помыслов и благородных намерений.

Получив благословение мударриса, я отправился к начальнику стражи. Он отнесся ко мне как к человеку достойного сословия и спросил:

- По какому делу пожаловали домулло?

- Слышал, — отвечал я, — что вы объявили награду тому, кто поймает и доставит Шукурбека. Я хочу получить эту награду взамен того, что нужно вам.

Начальник засмеялся надо мной, так как я был бледен и тщедушен. Он принял мое предложение за шутку и приказал подать мне угощение.

- Не обращайте внимания на мой вид, — сказал я ему. — Я голодаю вот уже несколько дней. Накормите меня как следует, а потом уже приказывайте.

Чтобы испытать меня, он приказал сварить до вечера плов из полсера рису, четверти сера мяса и осьмушки масла. Я съел весь плов до последней крошки. Когда я покончил с этим, начальник стражи дал мне пятьсот дирхемов с напутствием:

- Если схватишь Шукурбека, то получишь сто динаров. А это тебе вознаграждение сверх того.

Я отправился на поиски с несколькими стражниками и попросил их описать моего противника.

- Никто не знает достоверных примет Шукурбека, — ответили они. — Все слышали только издали шум от брошенного им камня и видели на расстоянии тысячи шагов человека в белом, с палкой и кинжалом, с булыжниками в сумке. Эти камни возвещают о Шукурбеке, как рысь о льве 143. По грохоту [267] брошенных камней люди узнают о появлении Шукурбека и, услышав, прячутся по разным углам, или, если успевают, — убегают.

Когда я в сопровождении нескольких стражников прибыл к мазару Хаджа-Мухаммада Паррана, на перекрестке городских улиц, то с обувного ряда базара раздался стук брошенного камня. Напуганные стражники перестали бить в барабаны и с криком: «Это Шукурбек» скрылись куда-то. А я в своем воинственном пылу не обратил на все это никакого внимания, мужественно пошел навстречу Шукурбеку с палкой в руке, думая при этом: „Он такой же человек, как и я, из мяса и костей». Когда мы подошли друг к другу, Шукурбек спросил:

- Кто ты?

- А вот сейчас узнаешь.

Я до такой степени был опьянен своей смелостью, что не видел неба и не чувствовал под собой земли. Я подумал. «Если ударить его палкой по темени, то вывалится мозг. Уж лучше ударю по ногам, чтобы потом связать и отвести его к начальнику стражи».

Но когда я поднял руку с палкой, этот могучий муж подскочил ко мне и схватил меня за горло. Не успел я пошевелиться, как он бросил меня оземь и сел мне на грудь. У меня помутилось в голове, и я захрипел. Он же приставил мне к горлу кинжал английской стали и сказал:

- Ты не назвал себя. Так ступай же в ад безымянным!

- Я чужестранец и странник, — был мой ответ.

- Что заставило тебя рисковать жизнью и подставлять себя под удар кинжала?

- Бедность, лишения и жажда золота привели меня на этот гибельный путь.

- Откуда ты? — продолжал он спрашивать.

- Из Байсуна.

- Зачем покинул родные места?

- Чтобы получить образование.

- Кто внушил тебе злой умысел против меня?

- Начальник стражи объявил, — отвечал я, — что даст сто динаров тому, кто приведет тебя. И я [268] из-за своих лишений и бедности решил сразиться с тобой, надеясь схватить тебя и обеспечить себе пропитание и учение.

Задыхаясь, я еле выдавливал эти слова, так как он был настолько тяжел, что казалось, будто скала придавила меня. Он сжалился надо мной и сказал:

- Правду говоришь, слышал я об этом объявлении. Ты невинный странник, и это нападение можно простить ради твоей бедности, ибо голодный нападает даже на льва. Я дарую тебе жизнь с условием, что ты ненадолго пойдешь со мной. Ты должен принять мое предложение, а затем, покинув Бухару, утром же вернуться в родные края.

Я, рыдая, стал умолять его и клясться, что выполню любое его желание. Тогда он встал с моей груди и освободил меня. Трепеща от страха я пошел за ним. Он вошел в медресе Кукальташ 144, остановился перед одной кельей и позвал кого-то. Вышел встревоженный студент и пригласил нас внутрь. Мы вошли, сели. Студент зажег светильник, потом принес вино и фрукты. Шукурбек спросил:

- Есть у тебя продукты, чтобы сварить плов?

- Кое-что есть, — был ответ.

- Этого мало для нашего гостя, — сказал Шукурбек. — Пойди к мяснику, возьми побольше продуктов и приготовь приличное угощение. Я тоже очень проголодался.

Студент вышел, вскоре вернулся со всем необходимым для плова и принялся готовить. Я же преодолел свой страх и начал приходить в себя. Мы стали беседовать о том и о сем, и каждый из нас рассказывал о своей отваге и доблести. Я рассказывал об охоте, о борьбе, о том, как я поднимал ослов и лошадей, но он не поверил, считая, что я не способен на это и предложил:

- Если ты говоришь правду, встань, схвати меня поперек спины и попробуй сдвинуть с места.

Я встал, подошел к нему и, обхватив за спину, стал тянуть. Но сколько я ни старался, он не шелохнулся, словно все его члены были из стали и железа. Я выбился из сил и кровь пошла у меня носом. [269] Говорил же я тебе, — сказал он, — что ты говоришь неправду и у тебя нет силы и мощи. Об этом я догадался по тому, как ты шагал, ибо шаги твои не были тяжелы. А у сильного мужа шаг бывает тяжелый.

Потом он взял пригоршню золотых монет и предложил:

- Если ты одолеешь мою левую кисть и согнешь руку, то возьмешь это золото себе.

Надеясь получить золото, я стал разжимать его лапу, но это был напрасный труд. Я согнулся в три погибели, а рука его оставалась прямой, словно вбитый в стенку кол. Наконец он схватил мою руку и сжал ее своей.

Мне показалось, что пальцы мои вдавливаются вдруг в друга и распадаются на куски. Невольно я издал громкий звук с обеих сторон. Он рассмеялся, отпустил мою руку и милостиво сказал:

- С такой силой больше не притязай на доблесть и попусту не преграждай мужам пути, ибо потеряешь зря голову.

Потом он угостил меня по-приятельски и дал пятьсот дирхемов с напутствием:

- Вот тебе на расходы. Забирай их и покинь Бухару. А то тебя могут еще раз околпачить и внушить мысль убить меня, и уж тогда не видать тебе пощады.

Я взял деньги, пошел к начальнику стражи и рассказал ему обо всем. Он подарил мне халат и отпустил. Я же не счел возможным оставаться более в Бухаре и вернулся в родные края. Никогда в жизни не видел я такого силача.

[Смысл этого рассказа таков, что муж, если он даже очень силен, не должен пренебрегать врагом, полагаясь на свою мощь.

„Бог, сотворивший высоты и низины,
Сотворил руку, которая сильнее любой другой руки».

Если в силу своего внутреннего зова человек с сильным характером даже вынужден поступать дурно, например, грабить, то цель его не должна [270] ограничиться этим, напротив, он должен делать все это из добрых и благих побуждений, чтобы покровительствовать бедным и страждущим, чтобы этими благородными поступками загладить свои дурные деяния. Например, если он перенесет добро скупого мерзавца в дом благородного с большой семьей, то такой поступок не останется без воздаяния.] [271]

ЕЩЕ РАЗ О БЛАГОРОДСТВЕ ХИЩНИКОВ, В ОСОБЕННОСТИ ЛЬВА

Некий молодой хаджа, из рода Хаджа-Мухаммада Аскафа, рассказывал:

- Дом мой был расположен на окраине, в южной стороне Бухары. Однажды я отправился в поле за топливом и сложил в разных местах вязанки. Так я оказался вдали от людских жилищ. К вечеру я решил собрать все вязанки, связать вместе и вернуться домой. Вдруг передо мной появился разъяренный лев, от страха перед которым трепетал Лев на небесах 145.

Он мчался ко мне огромный, как буйвол. От страха и ужаса у меня застыла кровь в жилах, а сам я словно прирос к месту. Я слышал ранее, что лев щадит того, кто при встрече с ним говорит ласковые речи и целиком отдает себя в его власть. В страхе за свою жизнь я упал навзничь на землю и стал говорить заплетающимся языком:

- Душенька лев, сжалься надо мной, не окропляй своих лап моей кровью, я не злоумышлял против тебя, я здесь только ради своего хлеба насущного.

С этими словами я показал на вязанку дров. Убедившись в моей покорности, лев успокоился, подошел поближе, осмотрел все место вокруг меня и удостоверился, что у меня нет ни ружья, ни стрел, ничего [272] кроме пилы и большого серпа. Тогда он сел передо мной на задние лапы, начал разглядывать меня сонными глазами, осматриваясь по сторонам и шевеля хвостом. Я догадался, что он расположен ко мне, набрался смелости и рассыпался в любезностях. Тогда лев стал на все четыре ноги и подошел ко мне без опаски с опущенной головой и пал передо мной на землю. Все это он делал для того, чтобы мое сердце не разорвалось от его ужасающего вида. Лев начал рыдать и стонать, делал мне лапой знаки подойти ближе. От ужаса я не понимал его жестов, он положил мне на плечо лапу. Мне показалось, что на меня взвалили мельничный жернов. Лев же потянул мою руку лапой и положил ее на свою заднюю ногу. Я понял, что он страдает от боли и просит меня излечить его. Осмотрев ногу, я увидел, что в нее вонзилась и застряла между когтями веточка, от которой получилось нагноение. Лев знаками просил меня извлечь ее.

Увидев врага в таком состоянии, я перестал чувствовать страх, застывшая кровь моя пришла в движение, покинувшие было меня силы вернулись вновь. Я вытащил из кармана нож и осторожно, внимательно, чтобы не вывести льва из себя, извлек из лапы щепку длиною с палец. Из раны начала сочиться кровь. Лев от боли закрыл глаза и, скрежеща зубами, проливал слезы. Я поспешно высосал рану, выплевывая гной.

Затем, разорвав свою одежду, я обвязал рану куском материи, а потом стал почесывать грудь и спину льва. Лев поднял голову, посмотрел на перевязанную лапу и радостно побежал в том направлении, откуда пришел. Успокоившись и убедившись в своей безопасности, я собрал дрова, взвалил на спину и пошел своей дорогой. Не дойдя до селения, я увидел, что лев стремительно скачет по степи, вздымая клубы пыли, временами закрывающие его. Я испугался, что мне грозит беда, от которой я было избавился, что у льва обнаружилась другая, не замеченная мной рана, и что мне до самого утра придется заниматься врачеванием. Хоть бы ночь была лунная! [273] Лев настиг меня в момент этих раздумий; через его шею была перекинута жирная овца, которая свесила голову и ноги, словно мертвая. Лев бросил овцу к моим ногам и тут же исчез.

Я посмотрел — овца еще живая, на ней нет даже царапинки, она только чувств лишилась от страха. Я сразу заколол ее, боясь, как бы она не околела дорогой. Тушу я притащил домой и провел в довольстве несколько дней.

[Смысл рассказа тот, что если кто-либо станет покорно просить тебя, будь он даже враг — ты не должен отказывать. Если кто-нибудь окажет тебе благодеяние, то тебе следует отблагодарить его тем же или добрым словом, ибо если ты не будешь выслушивать жалобы тех, кто зависит от тебя, и за добро будешь платить злом, дикие звери будут выше тебя.

Пишущий эти строки говорит:

«Правдивый и великодушный муж тот,
Кто великодушен и к старому, и к юному.
Слон не сражается с комаром,
Лев тоже щадит бедняка».]

(пер. М. Н. Османова)
Текст воспроизведен по изданию: Ахмад Дониш. Путешествие из Бухары в Петербург. Избранное. Душанбе. Таджикгосиздат. 1960

© текст - Османов М. Н. 1960
© сетевая версия - Strori. 2014
© OCR - Парунин А. 2014
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Таджикгосиздат. 1960