Комментарии

84. По Длугошу, дань Святославу платили болгары, тогда как, согласно Повести временных лет, князь «седе княжа ... в Переяславци, емля дань на грьцех» (ПВЛ. С. 31). О нападении печенегов на Киев пишется почти так же, как в летописи, но снова нет речи о том, что Святослав в это время – в Переяславце, равно как и о том, что он действительно вернулся в Киев и вторично отправился в Болгарию после смерти Ольги (ПВЛ. С. 32). Киевская княгиня Ольга умерла, согласно Повести, в 969 г.

85. В рассказе Длугоша о разделе княжеств Святославом между сыновьями Владимира отправляет в Новгород отец, тогда как в Повести временных лет его избирают новгородцы (ПВЛ. С. 33) (В летописи отсутствует также завещание Святослава сыновьям «довольствоваться своей долей». – Ред.).

86. Об убийстве Святослава печенегами сообщает также византийский историк Иоанн Скилица (см. в кн.: Лев Диакон. С. 133). Длугош рассказывает об этом даже пространнее, чем древнерусский летописец (ПВЛ. С. 35). Кроме того, в отличие от Повести временных лет, у него не болгары–переяславцы предупреждают печенегов, а кто–то из Руси и киевляне. Длугош ничего не сообщает о вынужденной зимовке Святослава у днепровских порогов. По Длугошу, князь попадает в руки печенегов живым. В заключение хронист философски замечает, что Куря, пия из чаши–черепа, мог «ежедневно вспоминать свой триумф». Длугош, увлекавшийся историей Тита Ливия, не мог оставить без внимания такую деталь, как изготовление чаши из черепа врага. По словам Ливия, окованную золотом чашу галлы сделали из черепа консула Постумия (Ливий. Т. 2. С. 127 [Гл. XXIII, 24, 12]. – Ред.).

87. (Летописный Овруч; вероятно, искажение возникло на основе формы без вторичного начального о–: др.–русск. Въручь или подобной. – Ред.).

88. Об убийстве Олега братом Ярополком, а затем Ярополка – Владимиром ср.: ПВЛ. С. 35–37. Интересно, что Длугош, представитель морализирующего духовенства, умолчал, что беременная жена Ярополка, которую взял Владимир, в прошлом была монахиней. (Здесь Длугош называет Владимира старшим из Святославичей, тогда как чуть выше, да и в статье 971 г., старшим значится Ярополк. Заметим, что в Повести временных лет об относительном возрасте Святославичей, ни даже о старшинстве Ярополка нигде не говорится. Ср., впрочем, примеч. b на с. 82. Захват Владимиром Киева в Повести отнесён к 980 г., но более верной представляется дата из летописчика в Памяти о похвале князю Владимиру Иакова Мниха – 978 г. См.: Назаренко А.В. Древняя Русь. С. 376–378. – Ред.).

89. Ср. рассказ о поставлении кумиров в Повести временных лет: ПВЛ. С. 37.

90. «Уши из золота» у Длугоша появились, несомненно, в результате слуховой или зрительной ошибки на основании летописного «ус злат».

91. О женолюбии Владимира–язычника ср.: ПВЛ. С. 37–38. (Список сыновей Владимира полностью совпадает со списком в Повести временных лет. – Ред.).

92. (Из достаточно обширного летописного перечня походов Владимира (ПВЛ. С. 38–39) у Длугоша видим только поход «к ляхом» и на радимичей; последний к тому же, видимо, по недосмотру продублирован, причём этноним искажен – Radimiczysz, если только это не воспринятая писцом со слуха форма дательного падежа множественного числа: Radimiczis. – Ред.).

93. Увлекательный летописный рассказ о выборе веры князем Владимиром (ПВЛ. С. 39–49) (в котором, впрочем, львиную долю занимает Речь философа, вставленная в летопись, надо думать, составителем Начального свода: НПЛ. С. 133–148. – Ред.) Длугош свёл к короткому повествованию. Удивительно, что он никак не отреагировал на отрицание латинского обряда и даже с сочувствием и пониманием отнёсся к греческой вере.

94. Ср. летописный рассказ о крещении Владимира в Корсуне (ПВЛ. С. 49–52), который в ряде заметных деталей разнится с изложенным у Длугоша. У Длугоша в Корсунь к Владимиру прибывают с сестрой сами византийские императоры Василий II (976–1025) и Константин VIII (976–1028), тогда как в Повести временных лет прибывает только царевна Анна; по Длугошу, Владимир обещает за Анну вернуть Корсунь, в то время как в летописи он грозит и со столицей Византии поступить, как с Корсунем; (у Длугоша слепота, напавшая на Владимира накануне крещения, заставляет его сомневаться в правильности своего намерения креститься, чего не видим в летописи, хотя вариант Длугоша выглядит более логичным. Мотив сомнения присутствует и в ряде русских текстов о крещении св. Владимира: например, в так называемом Житии Владимира особого состава (Шахматов А.А. Корсунская легенда. С. 47). См. в целом: Назаренко А.В. Древняя Русь. С. 443–444. – Ред.).

95. О крещении киевлян, построении Десятинной церкви и проч. ср.: ПВЛ. С. 52–55. Отличия у Длугоша немногочисленны (но существенны. – Ред.): вместо летописного «дьявола», о поражении сетует «дракон» (он побежден не от «невегласа» Владимира, а от «одной–единственной женщины»: не отзвук ли это мотива Анны как «жены доброй», mulier suadens, который, как можно думать, был свойствен первоначальному преданию об обращении св. Владимира, но впоследствии был элиминирован (Назаренко А.В. Древняя Русь. С. 437–445. 449)? Далее, киевлян крестят не «попы царицыны и с корсуньскыми», а «епископ корсунский и пресвитеры». Крещение киевлян у Длугоша происходит «на третий год» после крещения Владимира, тогда как во всех списках Повести временных лет об этом сообщается в той же погодной статье 6496 г. По летописи, «мастеры от грек» Владимир привёл для строительства Десятинной церкви, а у Длугоша они строят «множество церквей из камня и кирпича». Важно, что в летописи церковная десятина представляет собой «от именья моего (Владимира. – Ред.) и град моих десятую часть»; между тем Длугош говорит совсем о другом: об «имениях и налогах», а также части урожая со всего населения – «как бояр, так и селян». «Налоги» (по–древнерусски «продажи») действительно входили в состав десятины, но согласно не Повести временных лет, а Церковному уставу св. Владимира (ДКУ. С. 15 и след.; об Уставе см.: Щапов Я.Н. Княжеские уставы. С. 12–135), но десятины как продовольственного налога с населения на Руси времени Владимира не было; он в той или иной форме характерен для Западной церкви, а в славянских странах, в том числе, похоже, и на Руси – для значительно более поздней эпохи (Флоря Б.Н. Отношения. С. 31– 50). Но почему Длугош говорит не о десятой, а о «первой части урожая»? Допускаем, что в его древнерусском источнике, включавшем один из списков Устава св. Владимира или цитировавшем последний, «десятое» было написано как «i–e» (см., например: ДКУ. С. 15– 16), что хронист или переписчик на каком–то этапе работы мог прочесть как латинскую единицу. – Ред.).

96. (Имеется в виду племя восточнославянских хорватов, сидевших в Верхнем Поднестровье. О походе Владимира на хорватов Повесть временных лет сообщает под 993 (в Лаврентьевском списке – под 992) г. (ПВЛ. С. 54). – Ред.).

97. О приходе на Русь печенегов после «войны хорватьскыя» см.: ПВЛ. С. 54–55. (В конце фрагмента «...был родом из Переяславля» – ошибка: летописное «зане перея славу отрок от» было прочтено как «зане Переяславу отрок от» или т.п. В заголовке и в начале фрагмента хронист, сам того не замечая, путает печенегов с половцами, о которых ему часто приходится вести речь ниже. – Ред.).

98. (О поражении Владимира от печенегов и построении Преображенской церкви – не в Киеве, как пишет Длугош, а в Василеве, где произошла битва – см.: ПВЛ. С. 55–56. Непонятно, что значит «по греческому обряду»: календарно празднование Преображения Господня в Западной и Восточной церкви совпадает, приходясь на 6 августа. – Ред.).

99. Исследователи отмечают удовлетворение, с каким Длугош пишет о многолетнем мире в польских и русских землях после заключения дружеского договора между Болеславом I Храбрым и Владимиром Святославичем. А. Гейштор полагал, что Длугош в данном случае «вкладывал в образ Руси своё видение Польши XV в. ... когда он делает акцент на мирных взаимоотношениях, даже воображаемых, как примирение Владимира с Болеславом Храбрым» (Гейштор А. Образ Руси. С. 13, 22). Хотя, вероятно, Длугош руководствовался и текстом летописи: Владимир «бе живя с князи околними миромь, с Болеславом Лядьскымь, и с Стефаномь Угрьскымь, и с Андрихомь Чешьскымь» (ПВЛ. С. 56). (Вряд ли «мирные взаимоотношения» Владимира и Болеслава можно назвать «воображаемыми», причём не только в силу приведённой цитаты из Повести временных лет. Из хроники Титмара (IV, 58; VII, 72) известно, что между двумя князьями и в самом деле существовал мирный договор, скреплённый браком Святополка Владимировича и Болеславны; вопрос лишь в том, когда именно примерно после 1007 г. был заключён этот договор; см. подробнее: Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники. С. 134–135, 139–141, 167–170. Примеч. 52. Но откуда хронист мог почерпнуть данные о союзе? Глухие сведения о каком–то родстве между Болеславом и Святополком есть у Анонима Галла, который именует Святополка «неким русским из рода» Болеслава (Щавелева Н.И. Польские латиноязычные средневековые источники. С. 44, 51), но этого, конечно, едва ли достаточно. Остаётся думать, что Длугош, по своему обыкновению, развил в небольшой рассказ краткую летописную ремарку. – Ред.).

100. (Moronye Длугоша – это Муром; похоже, в выражении «Глеба Муроме» (ПВЛ. С. 54) хронист принял форму местного падежа за именительный. – Ред.).

101. В Повести временных лет эти события изложены под 1014– 1015 гг. (ПВЛ. С. 58–62), кроме сведений об уделах Владимировичей, которые в Повести помещены выше, в статье 988 г. (ПВЛ. С. 54). Многое в изложении Длугоша выглядит иначе, чем в летописи. Если в Повести начавшийся было конфликт между Владимиром и Ярославом продолжения не получает из–за болезни и смерти Владимира, то у Длугоша Ярослав захватывает Киев ещё при жизни отца. Если в Повести больной Владимир посылает Бориса против печенегов, то у Длугоша он отправляет Бориса и Святополка против мятежного Ярослава. Если в Повести Святополк садится в Киеве при не вполне ясных обстоятельствах после смерти Владимира, то у Длугоша он захватывает Киев, после того как вместе с Борисом наносит поражение Ярославу. Бориса по приказу Святополка убивают не вышегородцы, а новгородцы (что, впрочем, может быть зрительной ошибкой. – Ред.), Глеба не закалывают, а отрубают ему голову (братьев хоронят не в Вышгороде, а в Киеве. – Ред.). Следует учитывать, что в основе летописного рассказа лежит агиографический взгляд на события, сложившийся в рамках формирования житийной традиции о свв. Борисе и Глебе и не лишённый некоторой условности. Так, в ней мы не находим убедительного объяснения, почему Святополк, старший сын Владимира, стал покушаться на жизни своих юных братьев, объявивших о повиновении старшему, игнорируя действительных соперников – в первую очередь Ярослава (Poppe A. Der Kampf. S. 278). (Однако и в рассказе Длугоша объяснения такому поведению Святополка тоже нет. Радикальные отличия текста Длугоша от сохранившихся древнерусских источников продолжают оставаться источниковедческой загадкой. Только некоторые из них могут объясняться умозаключениями самого хрониста: например, мнение, будто Владимир оставил младшим сыновьям Станиславу, Позвизду и Судиславу Киев и Берестово (!). – Ред.).

102. Рассказ Длугоша о битве у Любеча сходен с Повестью временных лет, в которой события датированы 1016 г. (ПВЛ. 62–63); о справедливости этой датировки см.: Назаренко А.В. О датировке. С. 13–19; он же. Древняя Русь. С. 454–460. (Некоторые отличия все–таки заметны: летописная «сеча зла» у Длугоша оказывается беспорядочным бегством не успевших вооружиться Святополка и его войска; нет в летописи и характерной детали, что «киевляне сами предались» Ярославу. – Ред.).

103. Поход Болеслава на Русь летом 1018 г. с целью восстановления на киевском столе Святополка широко освещён в польских источниках: в хрониках Анонима Галла (Gall. I, 7; 10. P. 21–25, 28–29; Щавелева Н.И. Польские латиноязычные средневековые источники. С. 43–45, 50–53), Винцентия Кадлубка (II, 12: Щавелева Н.И. Польские латиноязычные средневековые источники. С. 86–87, 98–99), в Великопольской хронике (гл. 12: ВПХ. С. 67–68), поэтому рассказ Длугоша представляет собой контаминацию польских и русских (ср.: ПВЛ. С. 63) известий. При этом Длугош (как и в других случаях: см. примеч. 158, 349. – Ред.) прибегает к домыслам и пользуется именами из других эпох: польский воевода Сецех был воспитателем князя Болеслава III Кривоустого (1102–1138) (Щавелева Н.И. О княжеских воспитателях. С. 123). Точная датировка битвы на Буге (у Волыня) 22 июля 1018 г. есть у Титмара Мерзебургского (VIII, 31: Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники. С. 136–137, 142). (Согласно Повести временных лет, после поражения на Буге Ярослав бежит «с 4–ми мужи» не в Киев, а в Новгород. – Ред.).

104. (Сведений об осаде Киева Болеславом ни в польских, ни в каких–либо других источниках нет. Напротив, в некоторых из них – например, у Анонима Галла – подчеркивается добровольная сдача города. – Ред.).

105. Золотые ворота были сооружены в конце 30–х гг. XI в. (ПВЛ. С. 66), о чём ниже на основании древнерусских источников пишет сам Длугош; следовательно, «вонзать меч в ворота» мог только правнук Болеслава I Болеслав II, вошедший в Киев в качестве союзника киевского князя Изяслава Ярославича в 1069 г. Традиция приписала этот поступок Болеславу Храброму. Меч его, получивший якобы в результате щербины и потому именуемый Щербецом, стал национальной реликвией. Впрочем, здесь легко усмотреть традиционное общее место: точно так же завоеватели пронзают ворота покорённых городов, например, и в венгерских источниках (Gumowski М. Szczerbiec. S. 7–18; Kuczyński S. О polskim mieczu. S. 562; Kürbisówna B. Inskripcje. S. 273 ff.).

106. (Сведений о повторной битве Болеслава с Ярославом под Киевом ни в каких других источниках нет. – Ред.).

107. (Данные о величине сборов взяты из древнерусской летописи, причём указание на 18 гривен с бояр у Длугоша превратилось в 50: вероятно, славянскую цифирь иi хронист неверно прочел как н. – Ред.).

108. Говоря о воздвижении Болеславом колонн на Днепре в знак победы и как указание на восточные пределы Польской державы, Длугош с помощью домыслов амплифицировал сведения своих польских предшественников, у которых речь идёт только о столпах на западных границах Польши – на реке Солаве (современной Заале), левом притоке Эльбы: у Анонима Галла (I, 6) видим «железные меты» («metae ferreae»), у Кадлубка (II, 12) – «железные колонны» («columnae ferreae») (Галл. С. 33; Щавелева Н.И. Польские латиноязычные средневековые источники. С. 86, 98).

109. По древнерусским источникам известно имя только одной сестры Ярослава из двух уведенных Болеславом в Польшу – Предславы. (Форма имени у Длугоша – Przeczslawa – объясняется, возможно, восприятием со слуха: cz < ds.Ред.). Заслуживает внимания гипотеза, выдвинутая польским ученым Г. Лябудой относительно дальнейшей судьбы Предславы. По его мнению, вся русская колония была поселена на Оструве Ледницком близ Познани, где при участии грека Анастаса начали строить дворец, остатки которого, вскрытые в настоящее время, обнаруживают сходство с византийской архитектурой. Кроме сакральных сооружений, на Ледницком острове найдены и ритуальные предметы византийского происхождения (Labuda G. Tajemnice. S. 103, 109). «Многие русские крепости», в которых Болеслав оставил польские гарнизоны – это Червенские города на пограничье между Польшей и Русью (ПВЛ. С. 63. – Ред.). Соперничество обеих стран за обладание ими объяснялось стратегическим и экономическим значением Червенских городов, расположенных на важных международных путях Киев – Червен – Краков – Прага и Берестье – Белз – Галич (Поппе А. Деякi питання. С. 55–65; Исаевич Я.Д. Грады Червенские. С. 109).

110. Сведения о якобы повторном сражении на Буге, навязанном Ярославом возвращавшемуся в Польшу Болеславу, Длугош заимствует из польской хронистики (Анонима Галла, Кадлубка: Щавелева Н.И. Польские латиноязычные средневековые источники. С. 44–45, 52–53, 86–87, 98–99), до чрезвычайности их риторически распространяя. (Коронация Болеслава состоялась много позже, в 1025 г. Длугош следует польской традиции, которая связывала коронацию с учреждением в Гнезне архиепископии в 1000 г. – Ред.).

111. (Искажённое название летописной Альты (Льты); см. также примеч. 145. Искажение палеографически объяснимо на почве латинской графики: вследствие близости в написании лат. t и с Olcha Длугоша легко могло возникнуть из Oltha – Ред.).

112. Речь идёт о событиях 1019 г., о которых в Повести временных лет говорится под 1018 и 1019 гг. (ПВЛ. С. 63–64) (причём под пером Длугоша из одного сражения между Святополком и Ярославом получилось два – и оба на месте гибели Бориса. – Ред.). Длугош говорит о захоронении Святополка «в неизвестном месте», тогда как в Повести, напротив, утверждается, что «есть же могыла его в пустыни и до сего дне».

113. (Единственным территориальным приобретением Болеслава I в результате киевского похода 1018 г. стали Червенские города (см. примеч. 109), причём можно спорить, относился ли к ним и Перемышль. Русские земли, «расположенные около Киева» являются обычным для Длугоша панегирическим домыслом. Говоря, что Ярослав не решался тревожить Болеслава по поводу занятых тем русских городов, хронист не замечает, что вступает в противоречие с собственным рассказом под 1018 г. – Ред.).

114. О столкновении Ярослава с племянником, полоцким князем Брячиславом Изяславичем (1001–1044) (которого Длугош именует на чешский манер Бретиславом. – Ред.) в Повести временных лет читаем под 1021 г. (ПВЛ. С. 64). Длугош вносит в летописный текст некоторые дополнения: Брячислав идёт на Новгород с войском варягов, захватывает всё Новгородское княжество, сажает в Новгороде своих посадников.

115. (Странным образом победа Мстислава Тмутараканского над касогами, о которой Повесть временных лет красочно повествует под 1022 г. (ПВЛ. С. 64), у Длугоша приписана Ярославу и сжата до бесцветной заметки, причём этноним «касоги», который чуть ниже, в рассказе о войне Мстислава и Ярослава, встречается во вполне корректной форме, тут подвергся искажению. Интересно, что Koschohori Длугош употребляет не как этноним, а как несклоняемый экзотический хороним. Возникает впечатление, что древнерусский источник Длугоша в данном месте был дефектен, так что хрониста могло ввести в заблуждение начало статьи 1022 г. с упоминанием Ярослава (его похода к Берестью). – Ред.).

116. Ср. события 1023–1024 гг.: ПВЛ. С. 64–65. Хронист опускает колоритное описание Лиственской битвы, зато подчеркивает милосердие братьев и их стремление к миру. Опущено и вкраплённое в статью Повести 1024 г. сообщение о подавлении мятежа волхвов в Суздале, хотя, казалось бы, представителю духовенства следовало бы обратить внимание на борьбу с остатками язычества на Руси. (Любопытно, что и здесь, как в рассказе о столкновении Святополка и Ярослава, Длугош без нужды из одной битвы делает две. Кроме того, в отличие от Повести, в которой Мстислав садится в Чернигове, так как «не прияша его кыяне», у Длугоша «киевляне подчинились власти победителя Мстислава». «Ворагуны» (Vorahuni) Длугоша – это летописные варяги; их предводителем в Повести значится Якун, в связи с чем Yakvy Длугоша читаем как «Якуй», а не как «Яквы» (графемы v и u в латинском письме, в том числе и у Длугоша, часто взаимозаменямы). – Ред.).

117. Следуя за Анонимом Галлом (Gall. I, 10. P. 28–29), Длугош по недоразумению дублирует битву на Буге, уже описанную под 1008 г., на этот раз правильно датируя её 1018 г. на основании своих древнерусских источников и польских анналов (Щавелева Н.И. Польские латиноязычные средневековые источники. С. 148, 154–156) (у Анонима Галла датировки нет).

118. (Эти сведения, также заимствованные, очевидно, у Анонима Галла, Длугош почему–то поместил не в статье 1008 г., в которой препарирована гл. I, 7 хроники Анонима, а отдельным блоком, никак не связав войну, начавшуюся из–за отказа Ярослава на сватовство польского князя, с киевским походом. – Ред.). Болеслав Храбрый действительно безуспешно сватался к сестре Ярослава Предславе (см. выше примеч. 109) в 1017 г., о чем пишет и Титмар (VIII, 32) (см. подробнее: Назаренко А.В. О датировке. С. 17–19; он же. Немецкие латиноязычные источники. С. 196–197. Примеч. 100; Щавелева Н.И. Польки. С. 51–52). Получив отказ, он женится в феврале 1018 г. на Оде, сестре майсенского маркграфа Херманна (Balzer О. Genealogia. S. 78). (Длугош ошибается, называя жену Болеслава, смерть которой позволила князю свататься к Предславе, Юдитой; её звали Эмнильдой: Jasiński К. Rodowód pierwszych Piastów. S. 86–89. – Ред.).

119. (Чешский князь Болеслав III (999–1003, с перерывом), ум. в 1037 г. Как раз после пленения и ослепления Болеслава III в 1003 г. Болеслав Храбрый занял Чехию и Моравию; впрочем, Чехия была утрачена для польского князя уже в 1004 г. См. об этих событиях, например: Королюк В.Д. Западные славяне. С. 190–199. – Ред.).

120. Мешко II, польский король в 1025–1034 гг. (с перерывом), сын Болеслава Храброго (Labuda G. Mieszko II). (Имя «Мешко», встречающееся во всех более ранних источниках, Длугош уже в готовом автографе собственноручно последовательно исправил везде на «Мечислав»; некоторые исследователи признают эту правку этимологически верной, хотя в целом происхождение имени остается загадочным: Hertel J. Imiennictwo. S. 64 ff. Рикса – жена Мешка II, дочь рейнского пфальцграфа Эццона и Матильды, сестры германского императора Оттона III: Jasiński К. Rodowód pierwszych Piastów. S. 114–117. – Ред.).

121. Ср. рассказ Повести временных лет о польском походе Ярослава и Мстислава под 1031 г. (ПВЛ. С. 65). (Река «Порши» есть не что иное как не понятое Длугошем «по Ръси» его древнерусского источника, т.е. по реке Роси, южнее Киева; см. также примеч. 303. – Ред.).

122. О каких–либо карательных мероприятиях Мешка II на Руси сведений нет. (В то же время те или иные военные действия польского короля против Руси, вполне возможно, имели место, причём именно в связи с походом Ярослава и Мстислава, но не вследствие его, так как именно в 1031 г. (см. примеч. 121) Мешко вынужден бежать в Чехию. Поход 1031 г. был частью союзных действий Руси и Германской империи Конрада II (1024–1039) против Польши с целью возвращения на родину изгнанных братьев Мешка – Бесприма и Оттона, а также двоюродного брата Дитриха: Пашуто В.Т. Внешняя политика. С. 38, 123; Lübke Ch. Regesten. Т. 4. N 599, 600, 606. – Ред.).

123. (Имеется в виду польско–чешский конфликт, в результате которого ок. 1029 г. чехи вернули себе Моравию, отнятую ещё Болеславом I: Lübke Ch. Regesten. Т. 4. N 589. – Ред.).

124. Ср. статью Повести временных лет под 1036 г. (ПВЛ. С. 66). (Существенная деталь: Длугош применяет к Ярославу термин «единовластец»; это значит, что его древнерусским источником в данном случае была летопись типа Ипатьевской, так как именно в Ипатьевском и Хлебниковском списках Повести находим это чтение (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 138), тогда как в Лаврентьевском, а также Новгородской IV и Софийской I (т.е. Своде 1423 г., по терминологии А.А. Шахматова) видим «самовластен», в Радзивиловском и Академическом – «самодержец» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 150 и примеч. 52): Шахматов А.А. Разыскания. С. 351. Не находит соответствия в Повести сообщение Длугоша, будто церковь св. Софии была построена Ярославом «по обету, данному до битвы» и будто она стала митрополичьим кафедралом только впоследствии, т.е. через некоторое время после её построения. – Ред.).