Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:
Ввиду большого объема комментариев их можно посмотреть здесь (открываются в новом окне)

ЯН ДЛУГОШ

АННАЛЫ ИЛИ ХРОНИКИ СЛАВНОГО КОРОЛЕВСТВА ПОЛЬШИ

ANNALES SEU CRONICAE INCLITI REGNI POLONIAE

КНИГА ПЯТАЯ

1140 год Господень.

Владислав с согласия всех баронов Польши наследует на престоле своему отцу Болеславу и делит королевство между братьями на четыре части.

Злосчастный и преждевременный уход из жизни Болеслава, князя Польши (которого не смогли сломить ни война, ни меч, ни вражеские армии, но измотала и сгубила чрезмерная скорбь и печаль) 1 долго удерживал поляков от того, чтобы приступить к избранию вместо него другого князя и позаботиться об устройстве, порядке и состоянии государства. Ибо они были охвачены такой тоской по умершему князю, что после того, как у них отняли того, при ком они сделались столь чудными, опасными и славными, они питали неприязнь к власти любого другого. К этому добавлялась другая, не менее грозная опасность – последующий раздел Польского королевства на четыре части 2; его страшились, как некой заразы, которая, как безошибочно предугадывали, вызовет когда-нибудь междоусобную распрю и навлечёт на людей беду, предчувствуя, что из-за раздела Польского королевства они и сами будут по необходимости увлечены к погибели, ибо всё, что обретает разделение, по необходимости обретает и погибель 3. Затем, после того как государственные дела начали приходить в расстройство, поскольку князья, четыре сына Болеслава, имели разные взгляды и отдавали противоречивые приказы и, сверх того, умоляли отпустить их в назначенные им по отцовскому завещанию княжества и земли, в Кракове состоялся всеобщий съезд всех земель, где после разных переговоров и обсуждений Владислав, перворожденный и старший по рождению, с согласия всех прелатов и баронов Польши наследовал на престоле своему отцу Болеславу 4; с согласия и по постановлению братьев-князей, прелатов и баронов большинством голосов было решено, что за Владиславом сохраняется старшинство и верховная власть, и он имеет право также отдавать приказы прочим братьям, то есть Болеславу, Мешко и Генриху, как своим подданными. Они должны согласно и на равных вести войны, право объявления которых также остаётся за Владиславом; остальным же разрешается вести войны оборонительные, но не наступательные. Уладив это таким образом, три князя удалились в свои уделы: Болеслав Кудрявый – в Мазовию, Мешко Старый – в Познань, Генрих I – в Сандомир; а Владислав, князь и монарх, остался в Кракове и, сидя там, управлял прочими своими княжествами, доменами и государством. При нём остался также малыш Казимир 5, пятый князь, ибо забота о нём была поручена ему как прочими братьями-князьями, так и всеми сатрапами и советниками Польши. Таким образом тело Польши было разорвано на много частей и, когда князья рассорились по прошествии времени, Польша подняла оружие против самой себя, обратила тот меч, который должна была направить на врагов, на собственное нутро и, придя в гнев, схватила оружие и, подобно безумцам, стала калечить своё тело и члены в междоусобной распре 6. Тогда же, поскольку королевство распалось на четыре части и подверглось отвратительному разделению, погибли и слава и мощь Польского королевства, которые пребывали в единстве [его] частей.

Основание благородными мужами из рода Грифитов Андреевского монастыря 7.

Поскольку цистерцианский орден в те времена был знаменит и процветал, благородные мужи из дома Грифитов, а именно, Иоанн 8, иначе Янек, достопочтенный муж, сперва епископ Вроцлавский, а затем архиепископ Гнезненский, вместе со своим родным братом Климентом 9, привлечённые набожностью его [монахов], воздвигают в своём имении, под названием Брежница, в Краковском диоцезе, Андреев 10, цистерцианский монастырь и город, и на вечные времена жалуют ему в дар для содержания братьев семь деревень, а именно, Брежницу, Ракошин 11, Поток 12, Лысакув 13, Лончин 14, Ракув 15, Таршаву 16 и Хорзеву 17. Первыми в этом месте стали жить братья, призванные из монастыря Моримон 18, расположенного в Бургундии, почему многие и называют Андреевский монастырь Моримоном, раз он ведёт происхождение от моримонцев. Блаженный Бернард (который, происходя из благородного рода графов Кастильоне, в возрасте 22 лет принял вместе с тридцатью товарищами монашеский сан и за совершенство жизни по уставу, которое проявил при поступлении в монастырь, стал управлять монастырём Клерво), желая увидеть новое насаждение названного Андреевского монастыря, отправился с толпой братьев в Польшу, дабы навестить братьев, которые жили в Андреевском монастыре, и словом и примером укрепить их в соблюдении [устава] и в строгости 19. Но, когда он во время такого рода путешествия пришёл в Шпейер, противная и тяжкая болезнь не позволила ему исполнить его предобрейшее намерение, которое должно было принести пользу и монастырю, для устроения которого он отправился, и полякам; ибо, поражённый ею, он, боясь, как бы ему не разболеться ещё сильнее, вернулся в свой монастырь в Клерво. Основатели же и благодетели названного Андреевского монастыря – Иоанн, архиепископ Гнезненский, и рыцарь Климент – не захотели налагать на названный монастырь какие-то иные повинности, кроме того, чтобы в знак сделанного ими пожалования андреевские горожане давали им и их ближайшим родичам сердца забитых свиней и коров и с каждой бочки сельди, продаваемой в названном городе, немного селёдки 20. А потомки основателей согласились, чтобы и эта столь лёгкая подать была выкуплена и отменена аббатом Андреевским … 21

Собеслав, князь Чехии, желавший незаконно и вопреки договору захватить земли Силезии, умирает.

Собеслав, князь Чехии, нарушая договор, который по клятвенному обязательству заключил с Болеславом, польским князем, когда услышал, что польский князь Болеслав умер и Польское королевство распалось на четыре части, вторгается в Польское королевство и в Силезский край с грозным войском, разоряет его и пустошит 22. Но, не довольствуясь вражеским опустошением, он, полагая, что Владислав, князь Польши, которому достался этот край, не ответит на оскорбление, замыслил сделать Силезию или своим владением, или феодом; стремясь построить город и крепость в деревне, под названием Косчан (Kosczan) 23, окружённой со всех сторон болотами и озёрами и весьма укреплённой благодаря природному местоположению, и поставить там свой гарнизон, он потратил на возведение этой постройки много дней. Однако, кара Божья, которая обычно обрушивается на любых нарушителей договоров, тут же его настигла, ибо он был поражён лихорадкой и вынужден отказаться от начатого; он был доставлен в Прагу своими людьми, укорявшими его за тщеславие и нарушение договора, и, когда лихорадка усилилась, умер 14 февраля 24 и был погребён в Вышеградской церкви, оставив трёх сыновей 25 – Собеслава 26, Олдржиха 27 и Вацлава 28. На чешской престоле, однако, ему наследовал Владислав 29, сын Владислава и внук Вратислава, не встретивший, впрочем, возражений со стороны его сыновей.

10 февраля Ярополк Владимирович, князь Киевский, умирает 30, и его хоронят в церкви святого Андрея. Его брат Вячеслав 31, хотя и занял Киевский престол, но, когда к Киеву подошёл со своим войском Всеволод Ольгович 32, дабы не быть вынужденным с ним сражаться, заключил при посредничестве митрополита мир и, уйдя из Киева, отправился в Туров. Всеволод же мирно завладел Киевским княжением.

1141 год Господень.

Многочисленные просьбы и уговоры жены побуждают Владислава к изгнанию братьев из Польского королевства.

Раздел Польского королевства на четыре части, о котором мы сказали, не мог сохраняться без досады долгое время, но уже чуть ли не в самом своём начале вызвал лязг междоусобных войн. Ибо Владислав, польский князь, перворожденный и старший по рождению, хотя и получил среди братьев лучшую и наиболее значимую часть, а именно, Краковское княжество 33, и за ним по решению как отца (пока он был жив), так и прелатов, баронов и вельмож Польши, а также с согласия братьев сохранялись верховенство и монархическая власть, считал всё же, что у него отобрали и похитили все те княжения и домены, которые перешли в удел братьев; пребывая в подавленном состоянии духа и терзаясь разного рода тревогами и волнениями, он часто жаловался перед друзьями на то, что оскорблён и ограблен. А речи его супруги, княгини Кристины 34, сестры императора Генриха, полные оскорблений и упрёков, приводили душу князя Владислава, и без того пылкую и разъедаемую язвой такого рода тщеславия и зависти, гордую и жестокую, в ещё больший гнев и толкали его на преступление. «Я, – говорила она, – дочь одного цезаря и сестра другого, была дана тебе в невесты в юном возрасте не на этот столь убогий и урезанный удел, который тебе оставили, но в надежде на всё Польское королевство, и, если бы мой родитель, цезарь, не был обманут этой надеждой, меня бы обручили с кем-либо более могущественным и сильным. Вот, до какого низкого и жалкого положения я дошла с таким мужем, как ты, и сильно подозреваю, что буду доведена до ещё более жалкого положения вместе с рождённым от тебя потомством, если ты прежде не примешь каких-либо мер. Ведь из того королевства, в котором воля умирающего отца, старшинство и блестящий брак, который ты заключил со мной, делают тебя наследником и монархом, ты получил всего лишь четвёртую часть и, поскольку твоё княжество разодрано и разделено между тремя другими братьями, которым более пристало служить тебе и повиноваться твоей власти, нежели править на равных, тебя по праву следует называть полукнязем, и трём сыновьям, рождённым в надежде на всё Польское королевство 35, ты оставишь жалкую долю и потускневшие регалии и титулы. Мне было бы предпочтительнее умереть, чем докатиться до столь постыдного брака, который затмит блеск моего рода. Пробудись же и исправь 36 столь постыдное положение, которое навлечёт вечный позор на тебя и твоё потомство; возврати все княжества, занятые братьями, и, если считаешь себя мужчиной, а не женщиной, избавь, пока можно, от настоящего и грядущего позора как себя, так и меня. А если наше общее положение тебя не волнует, то пусть тебя побудит к этому хотя бы мысль о нашем общем потомстве, которое подвергнется жалкой участи, если ты не примешь никаких мер» 37. Этими и многими другими женскими разговорами она подзуживала упавшего духом князя Владислава, и как по настроению его, так и по выражению лица было видно, что он подавлен и удручён этими словами. Этими и многими другими внушениями она подстрекала мужа, пока в нём не угасло братское чувство и ей не удалось толкнуть его на войну против братьев и ввергнуть своими убеждениями в преступное помрачение ума, чтобы он, угождая её натуре, причинил братьям гибель, хотя именно он (и это самое гнусное!) должен был по отцовскому завещанию заботиться о них, а не лишать их наследства.

Радосту, епископу Краковскому, наследует Роберт, епископ Вроцлавский, а последнему – Магнус.

Радост, епископ Краковский, после того как правил Краковской церковью 25 лет, умер 19 января и был погребён в Краковской церкви 38; по распоряжению князя Владислава, который управлял Краковским и Вроцлавским княжествами, ему наследовал Роберт или Руперт (согласно другим [авторам] – Ропеций) 39, епископ Вроцлавский, переведённый на Краковский престол папой Иннокентием II 40. А епископом Вроцлавской церкви, которая сделалась вакантной в результате такого рода перевода, Иннокентий II поставил Магнуса 41, гнезненского кустоша, каноника вроцлавского и краковского, княжеского канцлера, родом поляка, шляхтича из дома Заремба.

Бела Слепой, король Венгрии, умер 12 февраля 42 после 9 лет и 11 месяцев правления и был погребён в Секешфехерваре, оставив четырёх сыновей – Гезу, Владислава, Стефана и Альмоша. На престоле ему наследовал старший по рождению сын – Геза, который был коронован через два года после смерти отца, в воскресенье «Invocavit». Елена же, супруга короля Белы Слепого, дочь императора Константинопольского, осудила на смерть 70 венгерских баронов, которые были повинны в ослеплении Белы, и раздала церквям их добро; даже после смерти мужа она продолжала свирепствовать против виновников его ослепления и против всего их рода, приговаривая их либо к изгнанию, либо к конфискации имущества 43.

1142 год Господень.

Владислав, вопреки мнению советников, при помощи русских требует от братьев подчинения и дани 44.

Польский князь Владислав, каждый день с досадой думая о захвате уделов и княжений своих братьев – Болеслава, Мешко и Генриха, насытился уже женскими внушениями и, решив приступить к исполнению своего намерения, вызвал в Краков большое число прелатов и баронов и стал с ними советоваться, следует ли ему исполнить то, что он задумал. Чтобы легче добиться согласия советников с княжеской волей, на этот совет была приглашена княгиня Кристина, которая для прикрытия тщеславной страсти хитроумно привела многие доводы, главным среди коих было следующее: Польскому государству полезно, чтобы у него был один князь, один правитель, один монарх; раздел княжеств, произведённый между братьями, следует отменить ради сохранения целостности государства, а братьев – одарить не провинциями и княжествами, но некоторыми городами и деревнями, дабы они стали не равными Владиславу, а его подданными и повиновались ему, как монарху, назначенному отцом и всем польским советом. И заключила, что если дело пойдёт иначе и Польское государство будет разорвано на множество частей, Польша придёт в упадок, погибнет и, утратив достаточную силу, станет добычей соседних стран. Ради этого [им] напомнили и о деяниях, которые Збигнев, незаконнорожденный брат Болеслава, покойного князя польского, часто совершал на погибель брату и всему государству, и что если бы он всё ещё был жив, а не убит по здравому решению, Польша никогда не избавилась бы от междоусобных войн и распрей и от нападения врагов-соседей. Когда она привела эти и многие другие доводы, среди советников на какое-то время водворилось упорное и чуть ли не гробовое молчание, и уже тогда стало ясно, что они не согласны с мнением князя Владислава и его супруги, княгини Кристины. Затем, когда советников спросили о их мнении, первые из них почти все осудили княжеское намерение, заявив, что это, мол, нечестиво, жестоко и бесчеловечно изгонять братьев из их уделов и престолов и сводить на нет и нарушать международное право и установления божеских и человеческих законов; что благодаря этому примеру между людьми не останется ничего чистого, ценного и справедливого; что всё это не пройдёт безнаказанным, но Бог вступится за ту сторону, которой причинят вред вопреки всем божеским и человеческим законам; что дело Збигнева, незаконнорожденного брата, никак со всем этим не вяжется, так как тот был рождён от наложницы, а эти произошли от законной матери семейства, причём его тётки и сестры императора, и не повинны ни в одном из тех преступлений, из-за которых Збигнев навлёк на себя ненависть. Затем они умоляли князя Владислава отказаться от столь пагубного и преступного намерения, которое повредит ему и его людям, и позволить братским чувствам проникнуть в душу; ведь иначе он навлечёт на себя ужасные последствия, крушение своего дома и княжеской власти, многочисленные бедствия и, кроме того, осуждение со стороны не только своих подданных, но и иноземцев, а также прочие недостойные его имени неприятности, если продолжит приводить в исполнение свои планы; и вовлечёт в эти несчастья многих других. Когда почти все советники присоединились к этому мнению, была надежда, что и князь Владислав также ему последует, но любовь к жене, оказавшаяся сильнее натуры, и оглядка на немногих советников, которые вмешались в дело, скорее поддакивая, чем давая советы, победили и свели на нет это его нетвёрдое намерение. Итак, уступая как советам, так и просьбам и упрёкам жены и соглашаясь на давно задуманное преступление, он сначала, дабы его тирания не была всем заметна, приказывает всем княжествам, которые перешли в удел его братьев, платить ему дань и оказывать повиновение, как польскому монарху. Вскоре после этого он приказывает повиноваться ему и никому другому по всем областям, а мятежных и строптивых – наказывать или плетьми, или темницей, или конфискацией имущества. И, поскольку он считал, что польские вельможи и знать не слишком ему верны, чтобы он мог без опаски выполнить этот преступный план, он призвал к себе неких помощников из Руси 45 (ведь он и сам был рождён от русской матери) и при их содействии совершил захват добра братьев и дошёл в своём беззаконии до того, что изгнал братьев из всех их владений. Ибо он и сам был завистлив и тщеславен, и жена ему досталась высокомерная, надутая спесью и жадная в присвоении себе вещей, и он из-за порока зависти решил, что не должен делить Польское королевство с братьями; а затем, из-за того же тщеславия, принял решение вообще изгнать братьев из страны. А его жена, распираемая гордыней, презирая обычаи поляков и общение с ними, даже своим служащим, виночерпиям и стольникам, не разрешала подходить близко к своему столу, говоря, что ей уже от одного их вида противно, ибо они дурно пахнут и ей неприятно смотреть на их грубые наряды; из-за этого она и деверей своих презирала и смотрела на них свысока. Из-за жадности, но под предлогом почтения, которое ей по праву следовало оказывать, она велела жителям страны, чтобы они по большим праздникам ради почтительности добровольно доставляли к княжескому столу цыплят, свиней, гусей, мёд, пшеницу и овёс – каждый в меру своих сил и возможностей. Когда всё это доставили несколько раз, она постановила, чтобы на будущее эти взносы в казну делались ежегодно, и посредством этой хитрости обратила добровольный взнос народа в должную необходимость и обязательную повинность.

У чехов в ту пору творилось почти такое же безумие, что и у поляков; а причиной этого была то ли сила небес, то ли пыл тщеславия 46. Ибо чехи, не снеся правления своего князя Владислава (поскольку он, обладая деятельным умом, у некоторых из них отнял должности, а другим ограничил их произвол), хитро и коварно подговорили Конрада 47, маркграфа Моравии, сына Литольда (который был сыном Конрада, брата Вратислава, первого короля Чехии), захватить чешский престол. Итак, названный Конрад, маркграф Моравии, после того как ему оказали помощь и поддержали его лично или своими войсками Отто 48, князь Оломоуцкий, Вратислав 49, сын Олдржиха, брата названного Конрада, Владислав 50, сын Собеслава (сына Вратислава, первого короля Чехии), Спитигнев 51 и Леопольд 52, сыновья Борживоя (сына Вратислава, первого короля Чехии), которые и сами были изгнаны из своих престолов и княжеств и желали перемен, которые только и могли вернуть им их положение, вторгся в Чехию с сильным войском и стал беспощадно громить её и терзать огнём, мечом и грабежами, словно вражескую страну. Владислав, князь Чехии, не снеся этого опустошения, выступил против него с некоторыми воинами, которые держали его сторону, и 25 апреля вступил в битву на горе Высокой 53; в завязавшемся между обеими сторонами сражении, ожесточённом и грознейшем, чем битвы сограждан 54, Владислав потерпел поражение и бежал в Прагу. Не чувствуя себя там, однако, в безопасности, он бежал к императору Конраду, на сестре которого, Гертруде 55, был женат, чтобы просить его о помощи. Между тем, маркграф Конрад подвёл победоносное войско к Праге и, поскольку сопротивление Дипольда 56, родного брата князя Владислава, оставленного для защиты Пражского града, оказалось напрасным, штурмом взял Прагу. Он сжёг или разрушил кафедральную церковь, монастырь святого Георгия и много других мест, как посвящённых Богу, так и не имевших святости, и посредством жуткой резни и жестокости, проявленной к церковным и светским мужам, овладел Чешским княжеством, из которого его через несколько дней изгнал император Конрад, лично оказавший помощь своему зятю Владиславу 57.

1143 год Господень.

Братья Владислава обращаются к княгине Кристине ради снискания её милости, но ничего не добиваются 58.

Польский князь Владислав с каждым днём проявлял к своим братьям-князьям – Болеславу, Мешко и Генриху всё большую суровость и тиранию, и те, будучи уже лишены многих замков, городов, местечек, крепостей и владений тем самым князем Владиславом, в котором они надеялись найти защитника в своём сиротском положении, совершенно не знали, что им делать, куда обратиться, кого умолять о помощи и стоит ли вообще сопротивляться князю Владиславу, или позволить ему захватить свои княжества. Их чересчур юный возраст и мощь брата Владислава, намного превосходившая их собственные силы, не позволяли им и тем, кто за них ратовал, вступить с братом в открытую битву; тем более, что они боялись, как бы князь Владислав в раздражении не принял против них, побеждённых, каких-либо ещё более суровых мер; да и никому из тех, кто стоял на стороне юных князей, весьма не хотелось решать спор между братьями мечом и оружием. Итак, они решили, что все надежды следует возложить на милосердие и просьбы и умолять князя Владислава, чтобы он, довольствуясь своим уделом, вёл себя как брат, а не как враг. Но сперва их убедили обратиться к его жене, княгине Кристине, виновнице всего, что тогда происходило; ведь если её задобрить, то и мужа можно будет склонить к кротости, а если гнев жены одолеть не удастся, то и муж будет непреклонен. По этому совету юные князья обратились сперва с мольбами к княгине Кристине; распростёршись перед женщиной, три князя умоляли не столько словами, сколько плачем и слезами, чтобы во имя общей крови, которая связывает их с ней и с мужем, им позволили спокойно владеть княжествами и владениями, которые они по обычаю поляков и по международному праву получили себе в удел, что признал тогда законным и сам князь Владислав; чтобы князь Владислав не свирепствовал более против них, не захватывал преступно и всеми неправдами их домены и ставил права крови, справедливости и правосудия выше всякой княжеской и королевской власти, ибо, обижая сирот, он, в конце концов, стяжает больше стыда и позора, нежели чести, больше потерь, нежели приобретений. Но ни вид лежащих у её ног князей и братьев мужа, а также её собственных, ни просьбы, ни слёзы, ни причитания их не тронули злую женщину. Поскольку сердце [её] упорно противилось всему этому, она, отвергнув просьбы юных князей, отвечала, что её муж, князь Владислав, совершил справедливое и нужное дело, и его не следует за это порицать, так как благосостояние Польского государства нельзя сохранить и преумножить иначе, как только объединив королевство; его разделение, если они сами в состоянии разумно мыслить, пагубно для всех; они поступят более разумно и здраво, если отдадутся со своим добром на волю и усмотрение князя Владислава, как старшего по рождению, и устранят всякий мятеж и сопротивление в головах тех, которые к ним примкнули. Таким образом, обнаружив княгиню Кристину более суровой, чем они полагали, юные князья ушли ещё более огорчёнными, ибо она не приняла ни здравых советов богобоязненных мужей, отговаривавших её от этого намерения, ни смиренных просьб деверей, не позволив ни убедить себя, ни смягчить.

Роберту, епископу Краковскому, наследует Матвей.

Роберт, епископ Краковский, проведя в управлении Краковской церковью только два года, после того как был переведён сюда из Вроцлавской церкви, умер 12 апреля 59 и был с подобающими почестями погребён в Краковской церкви, которую освятил при жизни. Это был муж исключительной добропорядочности, благоухание наилучших добродетелей которого привело к тому, что Краковская церковь предпочла просить для управления собой именно его, а не кого-то из числа своих. Роберту наследовал Матвей 60; во главе Краковской церкви он был поставлен Иннокентием II, а назначению его содействовал польский князь Владислав; расточительный, недалёкий и склонный к обжорству, из числа стобницких схоластиков, он [стал епископом] стараниями названного князя Владислава, которому помог в нужде денежными средствами.

Владислав, князь Чехии, укрепив свою власть и престол и при содействии и помощи Конрада, римского императора и своего тестя, изгнав и выдворив из Чехии своих противников, с грозным войском вступил в Моравию и, разорив ужасными пожарами, грабежами и убийствами сперва провинцию Конрада, маркграфа Моравии, а затем и землю Отто, унёс разного рода добычу и трофеи и, поскольку маркграфы Моравии уклонились от битвы, вернулся в Чехию, после того как опустошил почти всю Моравию 61.

1144 год Господень.

Пётр Датский, граф Скшиннский, который поддержал юных князей и позволил себе шутку в отношении репутации княгини Кристины, был по её настоянию лишён языка и глаз и, основав множество монастырей и церквей в Польском королевстве, наконец, окончил свои дни 62.

Князья Болеслав, Мешко и Генрих, получив у княгини Кристины, жены их брата, князя польского Владислава, отказ в своих просьбах, утратили все надежды на удержание своих уделов. Ведь из-за усиливавшейся с каждым днём ненависти Владислава к юношам сандомирские, великопольские, мазовецкие и люблинские бароны сочли нужным поддержать более сильного, а некоторые, соблазнённые щедрыми дарами и обещаниями, уже оставили сирот и перешли на сторону Владислава. Оказалось только двое, которые открыто встали на сторону юных князей и, как могли, защищали их дело, а именно, Пётр из Дании, которого звали также Пётрком Великим 63 и графом из Скшинна, и Вшебор 64, сандомирский воевода. При этом Вшебор, действуя оружием и железом, выходил даже победителем в некоторых частных схватках и мешал нечестивым надеждам Владислава. А Пётр, граф Скшиннский, сын Святослава 65, знаменитый богатствами, могуществом и прочими достоинствами своего рода, а по честности и репутации безусловно первый в Польском королевстве, хотя и был чужаком и пришельцем, не смог избежать нападок зависти, что в известной мере уготовано великим мужам самой природой. Поводом же для возникновения к нему этой зависти стало вот что. Когда он, обращаясь к князю Владиславу с частыми и дружескими речами, укорял и осуждал тиранию, начатую и продолжаемую им до сих пор, доказывая не только словами, но и на примерах, что тот свирепствует против собственного нутра 66 и на погибель самому себе, что он этой тиранией власти над всем Польским королевством не получит, но подвергнет опасности собственную законную власть, и что высокого положения, к которому он всеми силами стремится, он сможет добиться не иначе, как только путём единодушия и дружного согласия с братьями, то всё, что говорил Пётр, граф Скшиннский, не просто пропускалось мимо ушей, но выслушивалось с раздражением. Кроме того, польский князь Владислав, порицаемый графом Петром, возымел к нему сперва столь сильное подозрение, а затем столь пламенную ненависть, что решил применить к нему такое же насилие, как и к братьям, сильно опасаясь, как бы Пётр, граф Скшиннский, который как в силу знатности рода, так и из-за богатств считался в ту пору славным и могущественным, не присоединился к юным князьям и не свёл бы на нет его планы, сокрушив или ослабив его власть. А жена польского князя Владислава Кристина, с которой князь Владислав имел обыкновение советоваться о некоторых делах, разожгла в нём, и без того раздражённом против Петра, графа Скшиннского, ещё более лютую к нему ненависть; ведь она и сама давно и люто ненавидела Петра, графа Скшиннского 67. Дело в том, что однажды, когда князь Владислав и граф Пётр охотились вместе на зверей, зверь, убегая, завёл их обоих в пустынную чащу, расположенную далеко от места стоянки; преодолевая отвращение, они кое-как наполнили урчащие от голода желудки мясом пойманного зверя и, утолив жажду снегом и льдом, легли оба на голую землю; собираясь предаться сну и отдыху, они стали в дружеской беседе перечислять свои радости, которые им достались от этой еды, питья и не слишком мягкого ложа 68, и князь Владислав сказал: «Думаю, Пётр, что твоя жена спит с аббатом Стшельно на более мягком ложе, чем мы». Граф Пётр, желая достойно отпарировать эту остроумную шутку, сказанную князем Владиславом для облегчения настоящего затруднительного положения, ответил весьма вольно: «Откуда ты знаешь, [может быть], не только моя жена спит нынче на мягком ложе с аббатом, но и твоя – с Добешом». Надо сказать, что рыцарь Добеш 69 был любимцем княгини Кристины, и их близкие отношения вызывали у многих язвительные замечания по поводу невинности княгини Кристины. Князь Владислав тут же пришёл от этого ответа в гнев, но благоразумно сдержался, ибо тогда не было возможности безопасно проявить свою ярость, да и графа Петра, как своего родича, который был женат на двоюродной сестре его матери 70, он ценил куда больше, чем всех баронов, и не хотел отталкивать его от себя и делать своим врагом; поэтому он промолчал и терпеливо это снёс. Но, когда он вернулся домой, лицо выдало [его] душевные переживания; жена справилась о причине этой перемены, и он, хотя долго и безуспешно отнекивался, в конце концов, поскольку жена пристала к нему с упорной назойливостью, жадно требуя открыть тайну, то ли сердясь, то ли забавляясь, как считают многие, по порядку рассказал ей о беседах, которые они с графом Петром вели прошлой ночью о жёнах друг друга. Княгиня Кристина, считая, что они поставили под сомнение её целомудрие, была так раздражена и разгневана этим рассказом, что с этого времени, обуреваемая разными страстями и разными помыслами, стала по женскому обыкновению думать, как бы ей отомстить за эту обиду, и, вне себя от гнева, негодуя, что муж слишком невнимательно и легкомысленно отнёсся к нанесённой ей обиде 71, размышляла, как бы ей побольнее наказать графа Петра 72. И вот, когда представился тот удобный случай, о котором мы говорили выше, она всеми силами и средствами, советами и уговорами побуждает своего слабохарактерного мужа, князя Владислава, учинить месть над графом Петром, внушая ему, что, если тот останется цел, князь Владислав никогда не сможет добиться полной власти в Польском королевством. Затем, выдумав обвинения, она лично и через других, которых легко привлекла к себе для исполнения этого злодеяния, стала ещё усерднее понуждать мужа к убийству графа Петра, будто бы тот готовит мятеж, замыслив низложить и отравить князя. И, хотя богобоязненные мужи убеждали её не делать этого, она, которая ради супружеского долга должна была бы скорее удерживать мужа от ошибок и даже уравновешивать своей любезностью злобу, вызываемую бесчестными поступками 73, не допустила до бабьих ушей ничего божественного, ничего достойного, ничего здравого, но воспылала ещё большей жаждой мести. Между тем, когда было признано, что для совершения над графом Петром задуманной бабьей душой расправы необходим верный слуга, которому можно было бы доверить эту тайну, не опасаясь, что он её выдаст (ибо было ясно, что поскольку дело отвратительно само по себе и его нельзя совершить без явной опасности для исполнителя из-за того могущества, которым обладал граф Пётр, все от него откажутся), то был выбран Добеш, казавшийся для этого подходящим из-за того, что он и сам собирался отомстить графу Петру за частное оскорбление. Но, хотя тот и взвалил на себя это гнусное бремя в угоду княгине Кристине, которая в награду за злодеяние (дабы он осторожнее и старательнее исполнил это дело) обещала ему также имения графа Петра 74, он всё же считал себя недостаточно сильным для его осуществления; тогда бабьей хитростью был открыт единственный удобный для этого путь: если он нападёт на Петра, не готовящего ничего заранее 75, в чужом доме. Ибо Пётр, граф Скшиннский, выдавал свою дочь замуж за Яксу 76, князя Сербии, назначив свадебные торжества в городе Вроцлаве, дабы тот был убежищем для гостей, и объявил о турнире, назначив награду для победителей. Добеш, придя туда в окружении толпы вассалов, хватает Петра, графа Скшиннского, который неосмотрительно вёл себя там, как гость, уводит его связанным из Вроцлава и приводит к князю Владиславу, нарушив свадебные торжества и расстроив гостей. Князь Владислав долго колебался, не зная, сколь сурово следует с ним поступить, устрашённый как невинностью этого мужа, так и воспоминанием о его заслугах перед ним, его отцом и отчизной. Княгиня Кристина, опасаясь, как бы муж не отпустил по своему милосердию схваченного Петра, не только просьбами и советами, но и угрозами, заявляя, что уйдёт от него, если он оставит неотомщённым оскорбление, нанесённое Петром её чести, заставила мужа совершить кару над славным и заслуженным рыцарем. Были посланы палачи, которые отрезают Петру язык и выкалывают ему оба глаза 77. Так муж, славный доблестью и подвигами, был из-за женской злобы схвачен по лживому обвинению в измене, лишён самых дорогих частей тела и подвергнут недостойной каре. Только одному этому мужу приписывается польскими авторами то, что рассказывают из-за воспоминания о его невинности и замечательной доблести; по милости Бога, для которого он совершил столько благочестивых деяний, он чудесным образом возвратил себе глаза и полноценное зрение, а также способность говорить, по восстановлении языка 78, и в течение пяти лет, которые он после этого прожил 79, делал щедрые пожалования монастырям, церквям и святым местам, в особенности, тем, которые сам основал и построил, а восполнить прочее, чего недоставало названным местам и монастырям, завещал перед смертью 80 своим сыновьям – Константину 81 и Эгидию. Уйдя из жизни, он обрёл славное погребение 82 за стенами города Вроцлава, в монастыре святого Винцентия (ордена премонстрантов), который основал при жизни, и был предан земле посреди хора. Его похороны почтили своим присутствием многочисленные толпы поляков, показав этим выражением скорби, как сильно они любили его при жизни. Имя Петра, графа Скшиннского, и по сей день является славным и знаменитым среди поляков. Его жена Мария, после того как скончалась, была погребена в том же гробу, что и Пётр, дабы соединиться с прахом супруга 83. Кроме того, две строки, записанные на такого рода гробнице, подтверждают погребение их обоих. Вот они:

Здесь покоится Пётр, поддерживаемый супругой – Марией,
А блестящим мрамором его снабдил отец Вильгельм 84.

До сего времени в Польше существует множество каменных церквей, которые, как говорят, были построены им, хотя большинство их уже разрушено из-за постройки новых 85, а именно, [церкви] святого Винцентия 86 и святого Михаила во Вроцлаве 87, [церкви]: в Стшельно 88, в Клобуцке 89, в том и другом Скшинне 90, в Жарнове 91, в Старом Севеже 92, в Паенчно 93, в Руде 94, в Хелмце 95, в Верчикове 96, в Ленчице 97, в Кийе 98, в Опатове 99, в Пткануве 100, в Хально 101, в Тынце 102, в Хлевиске 103, в Косцелеце Влоцлавецкого диоцеза 104, церковь Пресвятой Марии на Песках 105, церковь святого Мартина во Вроцлаве 106, церковь святого Лаврентия в Калише 107, церковь святого Спасителя в Звежинце перед Краковом 108, церковь святого Сворада 109, церковь святого Лаврентия в Казимеже 110, церкви святого Иоанна и святого Андрея в Кракове 111, церковь Пяти братьев в Казимеже 112, церковь в Мстове 113, церковь святого Петра в Нысе 114, церковь в Старом Конине 115, церковь в Котлове 116, церковь доминиканок в Нумборге 117, церковь в Ромбине 118, церковь в Червоном Костёле 119, две церкви – монастырская и приходская – в Лавине 120, церковь в Тульце 121, церковь в Гече 122, церковь святого Эгидия под Кробей 123, церковь в Ежуве 124. Кроме того, известно, что названный граф Скшиннский был мужем большой души и мужества и проявлял редкую и достойную благородного и славного мужа заботу о расширении и украшении Польского края. Когда он управлял двумя обширными провинциями, а именно, Калишской и Крушвицкой, вверенными его правлению князем Болеславом Кривоустым 125, и совершал частые поездки из одной в другую, то, измерив расстояние между ними, решил установить на середине пути каменную колонну, которую мы и сейчас видим на кладбище приходской церкви в Конине 126; он приказал также вырезать на ней такие строки:

Этот указатель пути правосудия показывает, что
Здесь – центральная точка [пути] из Калиша в Крушвицу,
Его велел установить Пётр, граф и воевода.

Папа Иннокентий II, после того как пробыл на престоле 13 (согласно другим – 14) лет, 7 месяцев и 8 дней, умер в Риме и был с почестями погребён в порфировом гробу, изготовленном с дивным мастерством, в Латеранской церкви 127. Ему наследует Целестин II, родом туск из Читта-ди-Кастелло (Castrum Felicitatis) 128, муж наделённый благочестием и мудростью, избранный на престол святого Петра при большом единодушии кардиналов 129.

1145 год Господень.

Владислав, собрав огромное войско из русских, изгоняет двух братьев, и архиепископ предаёт его за это анафеме; изгнанные же запираются вместе с Мешко в Познанской крепости, предпочитая скорее умереть, чем вверить себя ярости брата.

С отвратительной жестокостью изувечив и ослепив Петра из Дании, графа Скшиннского, польский князь Владислав, простирая начатую тиранию далее, направляет свои усилия и старания не только на захват княжеств и уделов братьев, но и на изгнание из отечества их самих, ибо его толкали к этому не только пыл честолюбия и подстрекательство жены, но и безнаказанность преступлений и одобрение негодяев; ведь после учинённой им над Петром, графом Скшиннским, расправы никто не смел противиться его тирании, порицать его планы и говорить, что является правильным и законным. Итак, стянув войска из всех княжеств и владений и призвав на помощь русских в числе большем, чем когда-либо ранее 130 (ибо Всеволод, князь Киевский, прислал на подмогу своего сына Святослава 131, а также князя Изяслава Давыдовича 132 и князя Владимирко Галицкого 133 с русскими войсками), он изгоняет родных братьев: Болеслава из Плоцкой крепости, а Генриха – из Сандомирской 134, прочие их укрепления разрушает и, прогнав законных князей, подчиняет все их княжества и земли. Остался один лишь Мешко, по прозвищу Старый, князь Гнезненский, Познанский и Великопольский, к которому и бежали оба брата – Болеслав Кудрявый, князь Мазовецкий, и Генрих, князь Сандомирский, согнанные со своих престолов. Все трое, придя к Познанской крепости, снабдили её воинами и оружием, готовясь оказать князю Владиславу сопротивление, если их и там атакуют 135. Когда князь Владислав узнал об этом, то поспешно отправился туда и, подведя, как можно быстрее, войско, окружил Познанскую крепость плотным кольцом осады, намереваясь в одном месте и в ходе единственной осады разгромить и захватить всех братьев. Затем он обвёл Познанскую крепость палисадом и частыми башнями, дабы никому из осаждённых нельзя было из неё сбежать, и день и ночь подвергал её бомбардировке и громил таранами, прибегая ко всем человеческим хитростям и уловкам ради того, чтобы её взять 136. А князь Болеслав, Мешко и Генрих, видя себя до крайности стеснёнными этой осадой и не желая попасть живыми в руки врага и подвергнуться в плену каким-либо жестокостям, отправляют к князю Владиславу послов с просьбой, чтобы он, уняв свой гнев и раздражение, перестал злобно нападать на них и захватывать их княжества; чтобы снял осаду и вёл себя, как брат и защитник, а не как враг, и, довольствуясь своим уделом, не стремился к уничтожению тех, которые рождены одним с ним отцом и у кого равные с ним права на Польское королевство; и чтобы, памятуя о превратности судьбы 137, благоразумно правил собственным уделом и не посягал на чужой 138. Когда же князь Владислав высокомерно и издевательски отверг такого рода посольство, не дав дружелюбного ответа 139, князей Мешко, Болеслава и Генриха и всех, кто был осаждён вместе с ними, охватил сильный страх, и они не раз оплакали горькими слезами свою несчастную и достойную сострадания судьбу. Затем, перейдя по обыкновению людской натуры к [рассмотрению] условий, которые могли дать хоть какое-то примирение, большинство решили сдаться, а остальные предложили поступиться некоторой частью княжеств и так или иначе утолить ярость и тщеславие князя Владислава. Но, поскольку оба условия казались тяжёлыми и унизительными, а князь Владислав, как полагали, не успокоиться, пока не устранит братьев и не станет полновластным правителем Польского королевства, то они решили упорствовать в осаде, сносить её и претерпеть всё наихудшее в надежде, что Бог, у которого в обычае стоять за правое дело, призрит когда-нибудь на них и на их угнетение.

Во время этой осады войско князя Владислава и, в особенности, пришедшие на помощь русские, не довольствуясь разбоем, грабежами и бесчисленными злодеяниями, бесчестили также благородных дам и девиц, многих убивали и мучили и с варварской яростью совершали прочие отвратительные и недостойные католиков деяния. Достопочтенный Иаков, тогдашний предстоятель митрополичьего Гнезненского престола, возмущённый этими бедствиями, прибыл в лагерь князя Владислава в четырёхконной повозке (ибо был уже в весьма преклонных годах) и в епископском облачении и митре, дабы внушать больший страх, въехал в шатёр князя Владислава в той самой четырёхконной повозке, на которой приехал; в мудрой и рассудительной речи он так вежливо, как только мог, стал уговаривать князя сложить оружие, снять осаду и, помирившись с братьями, перестать терзать и мучить варварским вторжением, причиняющем бесчестья, убийства, грабежи, разбои и пожарища, отчизну, которая произвела его на свет и взрастила, на погибель ей и поругание; и чтобы он, довольствуясь своим уделом, не посягал на чужое вопреки божеским и человеческим законам. Епископ уведомил его, что то зло, которое он совершил, не пройдёт для него безнаказанно, но та кровь, что пролилась и ещё прольётся, обрушится на него и приведёт к погибели; и обратился к нему с такого рода речью: «Удручённый тягостной старостью, но тревогой и скорбью угнетённый ещё более, я пришёл к тебе, о славнейший князь, с просьбой: оставь и прекрати пагубную войну, которую ты ведёшь с целью изгнать братьев, и подумай о том позоре, который ты навлечёшь на себя и на свой род и который будет ещё большим от того, что ты, назначенный в завещании отца опекуном братьев, должен был заботиться об их величии, а не об их устранении. Ты же из опекуна стал гонителем, из друга – недругом, из брата – врагом, обратив против братьев то оружие, которое следовало поднять в их защиту; ты всячески треплешь и бьёшь тех, кого взялся защищать; нарушаешь присущие человеческому роду верность, товарищество, братство, нерушимые договоры, наконец, самые священные узы человеческого рода; оплоты безопасности обращаешь в источники страха 140 и взваливаешь на братьев и отечество опасности всех бедствий оттуда, откуда их меньше всего ждали. Умеренность, – поверь, – самое лучшее; поэтому подави тщеславие, которое тебя снедает, прекрати тиранию, которую ты совершаешь, и живи с братьями по справедливости, вспомнив, наконец, после ужасных войн, после отнюдь не братских взоров и поступков, о том, что ты брат и опекун. Будь уверен, что эта ужасная и грознейшая, чем битвы сограждан 141 распря, которую ты ведёшь, до основания разрушит ваш род, славное королевство и власть, если ты не образумишься как можно скорее; если ты внемлешь моим увещеваниям, то обретёшь великую славу и обильнейший плод, а если нет, то тебя постигнет кара Божья и людская. Подумай о том, как гнусно, как постыдно и нечестиво то, что ты, христианин и князь, постоянно зависящий от Бога и Его суда, совершаешь то, чего, как известно, гнушались язычники, чуждые таинств Истинного Бога и католической веры, и что жажда суетной власти в твоём сердце может оказаться сильнее чувства братской любви» 142. Но князь Владислав, возгордившись из-за бегства братьев и ухода их в единственную крепость, с презрением воспринял спасительные увещевания епископа, ясно предсказавшего ему переменчивость счастья, и, воображая себе всякий вздор, исключил из шатра умеренности быстрый путь своего успеха 143, полагая, что всегда будет плыть с надутыми парусами; но, противясь столь славному совету и премудрому увещеванию, он показал, что не всем достаётся дар благотворной премудрости и не всякий может им овладеть, и по обычаю гордых и неразумных князей, ослеплённых жадностью, предпочёл упорствовать в своём мнении. Когда князь Владислав дал твёрдый ответ на то, о чём говорил славный епископ, и стало ясно, что он не намерен отступать от начатой ярости, названный архиепископ Иаков, исполненный духа Божьего, взял щит веры и кольчугу надежды, будто собираясь сражаться, и, встав во весь рост с кресла, на котором сидел, сказал: «После того как ты, осквернив законы Божьи и людские, а также нарушив международное и естественное право, возымел такую дерзость, что ни страх Божий и почтение к Нему, ни людские увещевания и предостережения, ни мои уговоры и советы не могут отвлечь тебя от дурных и преступных деяний и склонить к справедливости, я властью всемогущего Бога, которого в этой части представляю, сперва отлучаю тебя перед той толпой, которая здесь стоит, как беззаконного и свирепого захватчика княжеств [твоих] братьев, как врага веры и отечества, как того, кто преступил законы Божьи и людские и строптиво презрел мои отеческие увещевания, как упорно противящегося всему спасительному и имеющего ожесточённое сердце фараона 144; затем предаю тебя анафеме, как упрямца, и, наконец, оставляю каре Божьей для наказания, как неисправимого мужа». Затем, обрушив проклятие на голову князя Владислава, его войско и гостей, он, призвав небеса в свидетели нарушения им веры и религии и презрения им его спасительнейших увещеваний, предал его анафеме 145 и выехал в повозке из княжеского шатра, угрожая, что братья вскоре по праву потребуют от него тех даней, которые он на них налагал. Но внушённый страх не смог ни тронуть каменное сердце, ни исцелить снедаемую огнём честолюбия душу. Он, однако, не счёл нужным по обыкновению князей обрушить на уязвившего его епископа оскорбления, упрёки или угрозы, но, терпеливо снеся всё это, не произнёс ничего позорящего ни его, ни того, кто его бранил, и сдержал все порывы души 146. Когда архиепископ выезжал из княжеского шатра, возничий архиепископа, неосторожно правя повозкой и лошадьми, задел крайней осью повозки опоры, на которых держался княжеский шатёр, и опрокинул их, из-за чего рухнул наземь и сам шатёр, чуть было не придавив своим падением князя Владислава 147. Князь Владислав, сдержав гнев, снёс это падение с большим терпением, чем то было свойственно его нраву, не дав воли не то что ярости, но даже брани, и очень многие изумились его терпению. Но некоторые, более внимательные, углядели в падении шатра знамение и, заявив, что это – явный признак будущей неудачи, предсказали, что князь Владислав в скором времени после того, как решил отвергнуть спасительные увещевания своего архиепископа, после того как насмеялся над униженными мольбами своих братьев, которых он вопреки правде и справедливости вознамерился лишить отцовского наследия, потерпит поражение. Поэтому некоторые его советники обратились к нему с просьбой, чтобы он, отложив гнев, соизволил помириться с братьями на справедливых условиях, заявляя, что они боятся, как бы из-за незаконно поднятого оружия они не подверглись каре Божьей наравне с ним.

Когда князья Болеслав, Мешко и Генрих и те бароны их княжеств – Сандомирского, Великопольского, Мазовецкого и Куявского 148, которые сочли постыдным и бесчестным не помочь им в их деле, узнали из писем Иакова, архиепископа Гнезненского, и от его послов, по порядку рассказавших обо всём, что он ради них совершил 149, о том, что князь Владислав, заткнув уши, упорно противится всем спасительным увещеваниям, то, придя в крайнее отчаяние, предназначают и обрекают себя на все унижения и даже на смерть, прежде чем они сдадутся столь нечестивому брату и беззаконному врагу. Кроме того, поскольку они видели, что заперты и измучены длительной осадой, и вдобавок стеснены со всех сторон, и у них нет никакой возможности сбежать и не остаётся больше надежды даже на милосердие и доброту брата (так как архиепископ Гнезненский не смог его смягчить), то они в силу самого отчаяния обрели отвагу; крайняя нужда и смертельная опасность сделали их более готовыми к битве и к смерти 150, и каждый, приободрившись, так приготовился к бою, в который должен был вступить, что поклялся скорее подставить голову под вражеские мечи, если так распорядится судьба, чем обратиться к милости брата, о которой они часто просили, но которой так и не добились. У них оставалась одна запоздалая надежда на спасение 151: если из-за внезапно наступившего зимнего времени вражеское войско придётся распустить по причине нехватки припасов и зимней непогоды; но они знали, что тем временем продукты закончатся и у них самих. Итак, видя, что дела их приняли дурной оборот, они день и ночь думали о грозившей им опасности, и в душах их с каждым днём росло отчаяние, ибо не было никакого смысла и дальше терпеть осаду, раз нельзя было надеяться на прибытие какой-либо помощи. Затем они обнялись друг с другом и, обменявшись рукопожатием и поцелуями, приняли твёрдое решение умереть, как только к этому представится случай. И вот, они стали часто делать вылазки на вражеские посты и сооружения, учиняя жестокую резню. А когда число воинов для защиты сооружений было по этой причине удвоено, воины осаждённых князей стали захватывать их врасплох, устраивая разного рода засады. Часто также, когда между обеими сторонами начиналась схватка, за ней следовала удивительная битва; но, хотя очень много людей из войска князя Владислава ежедневно выбывало из строя или взятыми в плен, или убитыми, русские в такого рода схватках и вылазках несли потери куда большие, чем [можно было ожидать] по [их] количеству. Затем, когда осаждённые приобрели опыт в мелких стычках, скорее сами тревожа врагов, нежели сдерживая [их натиск], они много дней ничего не предпринимали, и осаждённые князья, уступая врагам в силах в любом отношении, держали всех своих людей внутри крепости. Воины Владислава, после того как осаждённые не стали давать им возможность сразиться, разошлись из лагеря и мест охраны сооружений и, отдыхая, предались разнузданности и пьянству, и дисциплина в лагере Владислава резко упала, словно враги уже были побеждены и разгромлены. А князь Владислав, думая, что князья Болеслав, Мешко и Генрих и те, кто был осаждён вместе с ними, сломлены и пребывают в крайнем отчаянии, радостный и гордый ожидал их сдачи. Затем, словно от того, что дела шли успешно и, как ожидалось, будут идти успешно, в войске Владислава после пренебрежения стали испытывать к врагам презрение. На постах и у сооружений были оставлены лишь немногие, тогда как прочие рассеялись по разным местам; многие ушли предаваться распутству, часть занялась игрой и пирами и, изрыгнув вчерашний ужин, храпели, лёжа без оружия и без всякого порядка, словно им было точно известно, что осаждённые и впредь не предпримут ничего враждебного 152. Когда осаждённые князья увидели, что у Владислава и его воинов презрение к ним весьма укрепилось, и узнали от пленных и перебежчиков, что у врагов всё пребывает в немалом небрежении, они приказывают своим людям взять [в руки] оружие и попытать счастья, [считая] более славным погибнуть в бою от ран, полученных в грудь, чем умереть в крепости от голода и недоедания. Когда все – и конные, и пешие – были готовы к вылазке, на вершине башни по приказу князей подняли красный флаг. Его поднятие вызвало удивление у воинов в войске Владислава, особенно же, у князей Руси – Святослава, Изяслава и Владимирка, которые сидели тогда рядом с Владиславом; на настойчивые вопросы русских князей 153 о значении этого знака князь Владислав, как говорят, ответил, что осаждённые князья предлагают сдачу и молят о милосердии. Когда же русские сочли в высшей степени справедливым дать пощаду побеждённым и сдающимся и воздержаться от убийства братьев и близких, Владислав, желая в своём жестокосердии либо мести, либо погибели братьев, ответил, что уже не осталось более места для милосердия и примирения. Во время этих бесед и речей осаждённые князья с наиболее храбрыми и опытными воинами, решившими скорее умереть, чем отступить 154, а также со смешанной толпой [людей] всякого чина и возраста, которые укрывались в замке, примерно в середине дня, когда враги были более заняты сном или обедом, совершают вылазку, и крик, поднятый всеми, даже детьми, долго держал князя Владислава и его войско в нерешительности и смятении, так как большинство решило, что это – [вопль] безумия, а не отваги. Когда же они заметили, что те стремительно и во всю прыть несутся на них, то весьма напуганные всем этим, пришли в замешательство, ибо не было времени ни принять какое-либо решение, ни вооружиться. Тогда впервые возникла паника, то ли потому что страх им внушил тайный промысел Божий, то ли от того, что они видели себя беззащитными, неподготовленными и безоружными, а может быть и потому, что они, ведя несправедливую войну, мало верили в успех своего дела и будущей битвы. Разные люди предпринимали разное, но никто не знал толком, что предпочтительнее всего следует делать. Из-за суматохи и шума страх охватил не только людей, но и лошадей. Итак, немногие безоружные, схватив кое-как лошадей, выходили навстречу вооружённым и идущим строем [воинам], и их легко разили и убивали, рассеянных и полусонных. Некоторые старались уберечь наиболее ценные вещи; каждый видел обстановку по разному, но из-за паники никто никаких мер на общую пользу так и не принял. От брошенного огня во вражеском лагере начал распространяться пожар, чему весьма способствовал сухой и легко воспламеняемый материал из травы и соломы, которой был покрыт лагерь. Затем тут и там началось бегство пытавшихся спастись от огня и меча, а потом – резня. За короткое время могучая сила, собранная из поляков и русских, была разгромлена, обращена в бегство и вытеснена из лагеря. Когда они бросились бежать во все стороны, всадники, преследуя беглецов, учинили среди бегущих, особенно, среди русских ужасную резню. Некоторые захлебнулись в волнах, наполнив трупами реки Варту и Гловну 155, у которых происходила битва. Польский князь Владислав, бежав вместе с русскими князьями и немногими другими, брошенный своими, отступил в направлении Кракова; несчастный и преисполненный горя, он, меняя лошадей, прибыл в Краков 156 без свиты из воинов, словно частное лицо, дав своим примером урок и современникам, и потомкам, дабы никто, полагаясь на силу, не стремился непреклонно к угнетению других, нарушая Божеские и людские законы и не внимая спасительным увещеваниям. Князья Болеслав, Мешко и Генрих, не злоупотребляя победой, даровали свободу всем пленникам из поляков. С этого времени их действия против брата Владислава были успешными, и всё, что он у них отнял, было вскоре возвращено. Кроме того, овладев лагерем князя Владислава и трёх русских князей и обогатившись за счёт добычи, взятой в том и другом войске, то есть польском и русском, они вооружили в поддержку себе многих воинов, не только из числа своих, но и из чужеземцев. Русские князья Святослав, Изяслав и Владимирко, бежав, прибыли в Краков, а оттуда, оставшись как без воинов, так и без средств, с немногими спутниками вернулись на Русь.

Папа Целестин II, пробыв в должности всего лишь пять месяцев и тринадцать дней, умер в Риме и был погребён в Латеране 157. Ему наследовал Луций II 158, родом из Болоньи, сын Альберта, муж достойный за свою кротость и смирение должности верховного понтифика; взятый в папы из кардинала-пресвитера титулярной церкви святого Креста, он восстановил всю эту церковь и монастырь. Претерпев от римлян жестокое гонение, он письменно призвал Конрада, короля римского, прийти и защитить его. Ведь римляне, желая восстановить древний блеск, назначили сенаторов и патриция и заставили папу Луция жить по обычаю древних священников за счёт пожертвований и десятин, беззаконно присвоив себе право на все регалии внутри Рима и вне его. Папа, измученный этими бедствиями, недолго после этого прожил.

Конрад, маркграф Моравии, пытался, не применяя насилие, захватить Генриха 159, епископа Оломоуцкого, когда тот отправился в Рим. После того как тот вырвался из его рук, маркграф Конрад, убив некоторых близких епископу людей и захватив всё его добро, сжёг также епископский дом и удалился 160.

Основание монастырей в Лонде и Вонгровце и их привилегия.

Мешко Старый, князь Великопольский, желая по-людски отблагодарить милость Божью за дарованную славную и достопамятную победу, которую он вопреки собственным и всеобщим чаяниям одержал над своим братом Владиславом, князем Краковским, и русскими князьями, основывает и воздвигает на реке Варте, в своей княжеской деревне Лонде 161, монастырь цистерцианского ордена, и с княжеской щедростью жалует, одаряет и наделяет его деревнями, имениями и огромными доходами 162. В этот монастырь, а также в другой – того же ордена, под названием Вонгровец 163, в момент основания такого рода монастырей, были приняты монахи из монастыря, под названием Альтенберг 164, расположенного на Рейне, в трёх милях от города Кёльна. С тех пор и вплоть до моего времени соблюдался похвальный и достойный всяческого одобрения обычай: принимать в названные монастыри для соблюдения устава только тех, кто был родом из Кёльна. Из-за этого, конечно, получается так, что в названных монастырям царит идеальный порядок в управлении как духовными, так и мирскими делами, и они тут же претерпят урон и в вере, и в имущественном положении, если когда-нибудь оставят этот обычай. Этот обычай был дан двум названным монастырям в качестве вечной нормы и нерушимого закона не просто так и случайным образом, но по разумной и очевидной причине, а именно: Когда Мешко, князь Великопольский, посетил церковь в Ахене и тела Трёх Царей в Кёльне 165, кёльнцы наперебой оказывали ему величайшие почести; поэтому он и даровал кёльнцам эту милость, и написал по этому поводу грамоту, а именно, чтобы в благодарность за услуги, оказанные ему кёльнцами, никого не могли принимать в названные два монастыря и терпеть там, если он – не кёльнец.

1146 год Господень.

Владислав, отчаявшись в своём положении, оставляет жену и сыновей в Кракове, а сам бежит к римскому королю; по взятии же Кракова жена с сыновьями была отослана к нему, а Болеслав избран монархом.

Болеслав, Мешко и Генрих, возвратив собственные княжества при изумительной поддержке и согласии всех баронов и благородных мужей (ибо польские воины, которые и без того питали злобу и ненависть к князю Владиславу, беззаконному захватчику, также перешли на ту сторону, куда склонилась удача), собрали как конные, так и пешие силы и двинулись к Краковскому городу и крепости, где Владислав укрылся после бегства, дабы изгнать Владислава также и оттуда и отомстить ему за свои обиды и потери, прежде чем тот оправится от поражения, понесённого под Познанью; они полагали, что если власть над Польшей останется в его руках, то он при поддержке русских вновь потревожит их когда-нибудь новой войной. А князь Владислав, потрясённый познанским разгромом и оставшийся как без воинов, так и без средств и без оружия, питая подозрение ко всем людям, ко всякому месту и времени и никому не доверяя вполне (ибо все от него отвернулись), дабы не попасть в руки разгневанных и по праву озлобленных на него из-за его деяний братьев, бежал из Кракова в Ратибор, а оттуда – через Силезский край – в Германию к Конраду, королю римскому, чтобы умолять его о помощи 166, оставив в Краковской крепости жену и трёх сыновей. А краковские горожане, после того как несколько дней оказывали сопротивление князьям Болеславу, Мешко и Генриху, осаждавшим город, в конце концов, видя, что у них не осталось никакой надежды на Владислава и его сыновей, открыли ворота, договорившись, что они не претерпят никакого вреда. Спустя не так уж много дней сдалась и крепость с женой и сыновьями Владислава 167; при этом озлобленные и пылавшие ужасным гневом князья-победители не проявили жестокости к жене своего брата и не подвергли её никакой каре (хотя тяжесть причинённых ею обид и настойчивые советы некоторых, особенно, друзей Петра, графа Скшиннского, требовали и добивались этого изо всех сил), но отнеслись к ней без насилия, без оскорблений и сохранили за ней все почести. Но, так как было ясно, что пока она находится в Польше, Польша не может в полной мере успокоиться, и поскольку князья боялись, что Пётр, граф Скшиннский, или его близкие и родственники всё же отомстят ей когда-нибудь за его ослепление, подвергнув надругательству или убив, то, дабы участь будущего несчастья или смерти, которая её постигнет, не поставила в неудобное положение самих князей, её увели в Германию к её мужу вместе с тремя сыновьями, рождёнными от Владислава, – Болеславом Высоким 168, Мешко 169 и Конрадом Плясоногим 170. И та, которая пылко добивалась чужих княжений, по справедливейшему суду Божьему лишилась даже собственных 171. Владислав, князь Польши, видя, что к нему пришла его жена Кристина, изгнанная из Польши вместе с сыновьями 172, был поражён двойным горем: из-за того, что утратил власть над Польшей и из-за того, что вынужден был уйти в изгнание в чужие края вместе с женой и сыновьями и жить на чужие подачки. Тогда же он впервые признал в тех бедах, которые с ним случились, свою вину перед Богом и братьями, изнывая телом и духом от того, что отверг увещевание Иакова, архиепископа Гнезненского, и тогда же впервые стал раскаиваться в том, что послушался совета женщины, который оказался скорее безрассудным, чем дельным 173.

Когда князь Владислав был изгнан из Польши, а затем были изгнаны княгиня Кристина, его жена, и сыновья, и по всем землям Польши воссиял полнейший мир, Болеслав, по прозвищу Кудрявый, старший среди братьев от второго брака, получил с согласия братьев, прелатов, всех баронов и воинов верховное польское княжение и власть монарха и, поскольку его удел, то есть княжество Мазовии и Куявии, целиком остался в его власти, присоединил к нему также Краковское княжество, так чтобы он мог заботиться о младшем брате Казимире, которому отец не оставил никакого удела 174. Устранив причины и поводы для жадности, из-за которых, как он подметил, Владислав раздул между братьями бурю ужасных войн и убийств, он ко всем братьям относился с большой любовью и симпатией и проявлял к ним не только величайшую сдержанность, но и щедрость, жалуя и даря им огромные владения из своих средств. Этой щедростью и сдержанностью он добился того, что все слушались его с величайшей готовностью и преданностью и братья повиновались его приказам и повелениям без жалоб и ропота. Он принял на себя также опеку и заботу о младшем брате – Казимире, нравы которого, как все замечали, уже тогда были не по годам скромны, благородны и изысканны. В это время поляками было особо ясно подмечено на основании всеобщей практики, сколь могущественной является справедливость, которая тем выше поднимается, чем гнуснее её попирают, и которая поражает своих нарушителей жесточайшим наказанием, налагая более суровую кару на погрешивших против неё и преступников.

Папа Луций II, после того как пробыл на престоле [святого] Петра 11 месяцев и четыре дня, умер в Риме и был погребён в Латеранской церкви 175. После его смерти кардиналы, запершиеся на конклав в церкви святого Цезария 176 в Риме, разошлись во мнениях по поводу выбора будущего верховного понтифика, и между ними какое-то время не удавалось добиться согласия; но вот, внезапно они отдают свои голоса Бернарду, аббату монастыря святого Анастасия за пределами Рима (цистерцианского ордена); это был сын святого Бернарда по образу жизни и ревнитель его добродетелей, муж досточтимой старости и святой жизни, родом пизанец; и они по вдохновению избирают его папой. Он был наречён Евгением III 177 при посвящении, которое, однако, не посмел принять в Риме и, перейдя в Фарфский монастырь 178, там его принял. Для него блаженный Бернард написал книгу «О размышлении» 179, весьма выразительно обличающую пороки прелатов, клириков и римлян. Желая избежать гонения, развязанного против него патрицием Иорданом 180 и римлянами, он переправился в Галлию, был любезно принят Людовиком 181, королём Франции, и на соборе, состоявшемся в Реймсе, велел проповедовать крестовый поход в помощь Святой земле, всячески угнетаемой тогда сарацинами. Эта проповедь тогда многих князей побудила принять крест и отплыть за море 182. Поскольку он был прост, чист и праведен, Бог явил его дивным и исполненным благодати в красноречии. При его правлении, когда он находился в Витербо, пришли послы от армянской церкви и их патриарха 183 – чуть ли не с крайнего Востока. Милостиво принятые Евгением, они, предложив ему всяческое подчинение и послушание, просили дать им от римской церкви, как всеобщей наставницы, чин богослужения, из-за которого они спорили с греческой церковью. Римский понтифик, приказав им присутствовать на его собственном богослужении и досконально изучить все обряды, отпустил их домой наставленными в полной мере. А один из них, епископ и глава посольства, посреди богослужении, когда верховный понтифик служил мессу, увидел над его головой ослепительный блеск солнечных лучей и в нём – две колонны – восходящие и нисходящие. Побуждённый этим чудом к послушанию римской церкви, он открыл всем то, что он видел.

Магнусу, епископу Вроцлавскому, наследует Иоанн II.

В этом же году умер Магнус, епископ Вроцлавский, после того как занимал Вроцлавскую кафедру чуть более пяти лет; Иоанн II, по прозвищу Янек 184, наследовав ему с согласия и одобрения Болеслава Кудрявого, польского князя и монарха, был дружно избран членами капитула и рукоположен Иаковом I, архиепископом Гнезненским; родом поляк и шляхтич из рода Грифитов, он, как мы говорили выше, вместе со своим родным братом, рыцарем Климентом, основал в своём наследственном имении Брежнице Андреевский монастырь и наделил его.

1147 год Господень.

Владислав с честью принят римским королём и добивается от него отправки послов к братьям с просьбой [возвратить] ему его удел; им рассказывают о преступлениях князя Владислава; услышав об этом, римский король отказывает ему во всякой помощи и поддержке.

Конрад, король римский, сперва радушно и учтиво принял прибывшего к нему польского князя Владислава, а когда узнал о причине его прихода, то обнадёжил Владислава и велел ему не унывать 185. А затем и жена Владислава, княгиня Кристина, изгнанная братьями мужа из Польши, в пространной речи поведала Конраду, королю римскому, о несчастьях и горестях своих, своего мужа и сыновей, и со слезами просила его во имя родства и императорского долга соизволить сжалиться над ней и её сыновьями. Польский князь Владислав и лично, и через королевских придворных также обращался к королю Конраду с постоянными просьбами, чтобы тот оказал ему помощь в его несчастье и не позволил ему состариться в изгнании вместе с женой и сыновьями. Кроме того, лично отправившись к чешскому князю Владиславу 186, а к князю Руси обратившись через послов, он всеми силами побуждал их восстановить его на его престоле. Польский князь Болеслав Кудрявый и его братья Мешко Старый и Генрих I были напуганы постоянными слухами о том, что для восстановления их брата на престоле против них выступят, с одной стороны, – Конрад, король римский, и Владислав, чешский князь, с сильнейшими войсками, а с другой стороны – русские. Но они спокойно воспринимали распространявшиеся и доходившие до них страшные вести и готовились к будущему сопротивлению и войне. Но, хотя Конрад, король римский, тронутый просьбами Владислава, польского князя, и его супруги, княгини Кристины, не раз обещал им оказать помощь в их деле и восстановить их на престоле, дела империи и насилия, причиняемые Святой земле и проживавшим в ней христианам, а также многие другие государственные и частные дела не позволяли ему оказать Владиславу помощь, которую он обещал 187. Ибо город Эдесса, который назван в Святом писании Арахом 188, был взят в ту пору Алафом 189, царём из турецкого племени, который осудил на смерть или рабство всех франков, которых там нашёл, а архиепископа города, который оказался весьма твёрд в исповедании Христа, вместе со всем духовенством предал мученической кончине. Вдобавок прекраснейшие и благородные дамы и девицы были вынуждены претерпеть бесчестье на алтаре святого Иоанна Крестителя, и город, наставленный в православии царём Авгарем 190, которому Христос направил послание перед своим распятием, был тогда впервые осквернён язычниками. Из-за этого несчастья положение христиан в пределах Востока резко ухудшилось, и они всеми силами умоляли прийти им на помощь. Но, дабы не считали, что он совсем оставил и выбросил из головы дело польского князя Владислава, Конрад, король римский, сперва уступил ему отряд рыцарей, при помощи которых тот, построив два замка – Немце (Nyemcze) и Гродек (Greedis) 191, тревожил Польшу частыми набегами, а затем стал письменно и через послов настойчиво просить Болеслава Кудрявого, польского князя и монарха, и его братьев 192, чтобы Владиславу возвратили причитавшийся ему удел, а его избавили от необходимости помогать притесняемому родичу. Болеслав Кудрявый и братья дали на это послание сдержанный ответ: они никогда не замышляли против брата, князя Владислава, ничего враждебного, но, претерпев от него насильственный захват своих княжеств, должны были в скором времени претерпеть также и гибель (ибо он отринул всякое человеколюбие, не говоря уж о братских чувствах, и его, казалось, нельзя было умилостивить никакими просьбами, никакими доводами справедливости, никаким смирением); «Вырвавшись из крепости, в которой нас осаждали и где мы едва не погибли, мы вынуждены были сразиться за княжества и уделы, за то, что [у нас] украли, наконец, за саму жизнь с непреклонным братом, жаждавшим не чего иного, как нашей крови; по милости Божьей мы с малыми силами победили его и, одержав по милости Господней победу в навязанной [нам] войне, устранили и отвратили меч, нависший над нашими шеями» 193; они знают, что связаны с Конрадом, королём римским, таким же кровным родством, как и Владислав, и даже более близким, что дело их более справедливо и поэтому для него, как римского короля, более чем важно не запятнать себя вмешательством в несправедливую войну и не думать об объявлении войны родичам и ни в чём не повинным людям; «Пусть император подумает, взвесит и решит, каким опасным врагом он для нас был, сколько козней он против нас строил, сколькими силами – своими и помощников – пользовался, подвергая опасности наши жизни, с каким рвением, с каким пылом готовил нашу погибель. Пусть цезарь выкажет скорее гнев, чем милость к тому, кто стремился безжалостно нас погубить, кто действовал не только как интриган, но как открытый враг, палач и убийца (когда козни ни к чему привели), кто отверг даже просьбы архиепископа Гнезненского, когда тот просил сохранить нам жизнь; пусть император знает, что он был таков, что ему было безразлично, что сделать, что затеять, что сказать, лишь бы нас или изгнать, или убить». Затем они заверили цезаревых послов в том, что приняли решение примириться скорее с врагом, чем с братом. «Ведь его изгнала не наша злоба, но его собственная, не наше честолюбие, но честолюбие его жены; он изгнан не нашим оружием, но собственным упрямством, из-за которого отнял у нас княжескую власть и торопился подвергнуть также изгнанию и смерти, из-за жажды власти возненавидев всякую доброту и увещевания архиепископа и страстно желая угодить одной лишь жене». Король Конрад был так тронут и растроган этим ответом, что пыл, который его охватил в отстаивании интересов польского князя Владислава из-за повторяющихся жалоб Владислава и его супруги, полностью в нём угас, как было замечено 194. Кроме того, укоряя изгнанника Владислава, князя Польши, он заключил, что тот по праву оказался в изгнании и что гнев его братьев – справедлив. А тот, страдая от этого укора больше, чем от изгнания, в молчаливых и частых вздохах всю вину за своё изгнание возлагал на свою жену Кристину. Живя в Германии, он по прошествии времени стал из почитаемого мужа презираемым, а из богатого – бедным. У него оставалась единственная надежда – на сочувствие братьев; а когда он увидел, что ему в нём отказано, то переносил тяжесть возраставшей с каждым днём нужды со всё более тяжкими стонами и не надеялся, что в скором времени избавится от своего несчастья.

Король римский, собираясь идти в поход для отвоевания Святой земли, вместе с князем Чехии держит путь через Польшу; там Болеслав и его братья наилучшим образом провожают его до моря, но он так и не смог добиться у братьев милости для Владислава.

Конрад, король римский, который уже принял во Франкфурте-на-Майне крест от святого Бернарда для совершения похода вместе со многими князьями и баронами Германии 195, когда собрался идти на помощь Святой земле, решил двигаться через Польшу 196: как потому, что эта дорога была короче и безопаснее, так и потому, что он надеялся своим ходатайством уладить раздор между Владиславом, польским князем, и Болеславом, Мешко и Генрихом. Когда он с огромным количеством князей и баронов, а также с конным и пешим войском (ведь и Владислав, князь Чехии, вместе с родным братом Генрихом 197 и двоюродным братом Спитигневом присоединились к нему со своими войсками) 198 подошёл к польским пределам, Болеслав, польский князь и монарх, вышел ему навстречу к границам Польского королевства вместе с обоими братьями – Мешко и Генрихом; с королевским блеском принимая его по всем подчинённым Польскому королевству землям, он щедро, как то пристало римскому королю и ему, предоставлял все средства и припасы, в которых нуждалось королевское войско, и навёл в честь цезаря мосты на реках и трудных переправах. Болеслав и его братья Мешко и Генрих проявили к Конраду, королю римскому, и его князьям такую учтивость, что тот, отринув недоверие, которое возымел против них под влиянием нашёптываний польского князя Владислава, стал относиться к ним с дивной любовью и симпатией. И всё же, пока римский король находился в Польше, он не переставал отстаивать интересы польского князя Владислава перед Болеславом и его братьями Мешко и Генрихом, дабы Болеслав, польский князь, и его братья, забыв прошлые обиды, вернулись к дружбе с князем Владиславом. Не только цезарь, но и Владислав, князь Чехии, и прочие князья Германии в частых просьбах настаивали, чтобы Болеслав и его братья помирились с братом, князем Владиславом. Болеслав же, напротив, рассказав о многих преступлениях, которые князь Владислав совершил против него и его братьев, отвечал, что всякое примирение вызовет ещё большие волнения и более пагубную для обеих сторон вражду, злобу и военные действия, но обещал, что он и его братья подчинятся власти цезаря, после того как тот вернётся, успешно завершив поход. Таким образом цезарь, скорее попытавшись [поправить], чем поправив дела польского князя Владислава и не желая досаждать столь щедрому и любезному хозяину, двинулся из Польши через Русь и Валахию 199, и тогда польский князь Болеслав, приготовляя всё, последовал за ним не только через Польшу, но и через Русь и Валахию, до самого Львиного моря 200. Там цезарь и князья, погрузив воинов и оружие на приготовленные для этого корабли, отплыли в Константинополь. Близ Икония 201 он соединился с Людовиком, королём Франции, и галльскими и испанскими князьями и, успешно отстаивая некоторое время интересы Святой земли, взял Аскалон 202, хотя многие из пилигримов, поскольку Алексей 203, император Константинопольский, и греки подсыпали известь в муку, заболели и умерли. Но Бог не стерпел столь гнусного злодеяния императора Алексея, ибо тот и сам умер злой смертью, и весь народ его погиб. Кроме того, некоторые из баронов и воинов Польши, добровольно приняв крест, дабы заслужить обещанную награду, отправились в поход, следуя за императором, и служили в его войске, пока тот не вернулся 204.

Мартину, епископу Познанскому, наследует Богуфал.

Мартин, епископ Познанский, после того как правил епископством 19 лет, умер и был погребён в хоре Познанской церкви. Его преемником стал Богуфал 205, родом поляк, шляхтич из дома Ружиц, познанский кустош; он был в согласии избран членами капитула, утверждён в Жнине Мешко, князем Познанским, и рукоположен в епископы Познани Иаковом, архиепископом Гнезненским.

После ухода в Святую землю Владислава, князя Чехии, Собеслав, сын чешского князя Собеслава, изгнанный, однако, из отечества, вернулся из Германии 206, решив в отсутствие князя Владислава захватить Чешское княжество при содействии некоторых чешских баронов, поддерживавших его в этой надежде. Однако, когда он пытался сладкими речами и посулами склонить на свою сторону большинство баронов Чехии, то был схвачен Дипольдом, князем Чехии, родным братом Владислава, которому тот поручил управление Чехией, и брошен в темницу в Пршимде 207; так, междоусобная война, которая должна была вспыхнуть в Чехии, была предотвращена арестом названного Собеслава 208.

12 июля умирает Всеволод, князь Киевский 209, и князь Игорь 210, сын Всеволода, занимает киевский престол. Поскольку киевлянам это было в тягость, в Киев пришёл призванный ими Изяслав 211, князь Переяславский. Хотя князь Игорь выступил против него со своим братом Святославом, но оба они бежали, так и не попытавшись сразиться 212, и Изяслав с честью и славой вступил в киевскую крепость. А через четыре дня Игоря пленным приводят к Изяславу, и тот, приставив стражу, посадил его в темницу в монастыре святого Иоанна в Переяславле; Игорь просил избавить его от мучений и разрешить ему постричься в священники, и его постригли с позволения Изяслава. Когда немного дней спустя из-за заговора братьев Игоря, князей черниговских, вспыхнуло восстание киевлян (которое Владимир 213, брат Изяслава, хотел было подавить, но чуть было сам не подвергся насилию), Игоря вывели из церкви, в которой он молился, и убили.

По наущению врага рода человеческого князья Руси, а именно, Георгий 214, Ростислав 215, Олег 216 и Святослав 217, побуждаемые злобой, восстали против киевского князя Изяслава, намереваясь согнать его с киевского престола. Тот, собрав войска, выступил против них. И, хотя киевский митрополит 218 неоднократно уговаривал его принять мир, Изяслав, полагаясь на многочисленность своего войска, отверг верный совет и вступил в битву; после того как многие пали с той и с другой стороны, он был наголову разбит 219; когда многие из его людей погибли или попали в плен, сам он, бежав, прибыл в Киев и, опасаясь осады со стороны победителей, взяв жену и сыновей, отправился в Луцк. А князь Георгий при содействии прочих князей сперва вступил в Переяславль, а затем прибыл в Киев и сел на отчем и дедовом престоле. Князь же Изяслав, желая вернуть киевский престол и взять реванш за понесённое поражение, стал раздавать денежные дары полякам и венграм; зимой того же года ему на помощь пришли два брата, а именно, Болеслав, князь Краковский и Мазовецкий, и Генрих, князь Сандомирский, со своими народами и воинами, и пришли венгры; они пробыли у него всю зиму, разбив лагерь возле Чемерина 220 и горя желанием сразиться с его противниками. Видя, однако, что он – человек боязливый и всё делает нерешительно, как польские князья Болеслав и Генрих, так и венгерские войска от него ушли. Узнав об этом, князья Руси, а именно, Георгий, князь Киевский, с двумя сыновьями – Ростиславом и Андреем 221, а также Вячеслав, брат Георгия, и многие другие помогавшие им князья, выступают против него и осаждают Изяслава в Луцке, не позволяя ничего подвозить осаждённым. Когда Изяслав долго терпел осаду, князья перекрыли ему также доступ к воде. Вынужденный этой нуждой и трудностями, Изяслав вместе со своими людьми начал через князя Владимирка просить о мире, который в другое время отверг. Князья – Ростислав, сын Георгия Киевского, и Георгий, сын Ярослава 222, – воспротивились его просьбе; но, так как Андрей, сын Георгия, князя Киевского, уговаривал дать мир, о котором просили, киевский князь Георгий вместе с прочими князьями Руси согласился с его мнением, заключил с Изяславом мир и, скрепив его присягой, снял осаду и вернулся в Киев.

На синоде или всеобщем соборе, который Евгений III проводил в Реймсе по случаю середины сорокадневного поста, Генрих Младший 223, который наследовал отцу, отправив послов с золотой буллой, сообщает папе о своём возведении на римский престол и подаёт ему жалобу на трёх князей Польши, а именно, Болеслава, Мешко и Генриха: на то, что они при разделе королевства лишили четвёртого своего брата, Владислава, его доли и удела. Он пожаловался также на Иакова, архиепископа Гнезненского, митрополита Польши, и других его викарных епископов Польши, а именно, Матвея Краковского, Магнуса Вроцлавского, Свитгера Крушвицкого, Бернгарда Любушского, Богуфала Познанского, Александра Плоцкого: на то, что они вопреки клятве, данной его отцу, князю Болеславу, согласились с исключением названного князя Владислава [из этого раздела] 224.

1148 год Господень.

Римский король, вернувшись из Святой земли, вновь просит братьев за изгнанного Владислава через своих посланников; те доставили от них двусмысленный ответ.

Пробыв в Святой земле едва ли полгода, Конрад, король римский, и Людовик, король Франции, а также князья, которые отправились туда вместе с ними для оказания помощи христианам, после того как огромное множество воинов, как мы сказали выше, заболело и погибло от хлеба, выпекаемого в результате козней греков и турок из муки с извёсткой, вернулись в свои королевства и княжества, скорее ухудшив, чем улучшив положение Святой земли 225. Итак, польский князь Владислав, живший в изгнании в Германии, обратился к Конраду, королю римскому, вернувшемуся из названного похода, и начал умолять его позаботиться об интересах его и его сыновей. И, поскольку польский князь Болеслав заверил Конрада (при его отправлении в Святую землю), что всё послушно исполнит в этом деле по его усмотрению, тот укрепил князя Владислава в этой надежде какими мог словами. И вот, Конрад, король римский, отправил к польскому князю Болеславу послов 226, которые, застав Болеслава в Кракове, передали ему цезарево повеление и просили, чтобы он, исполнив своё обещание, восстановил польского князя Владислава в его уделе – Краковском и Силезском княжествах, и проявил сострадание к брату, который столько времени живёт в изгнании вместе с женой и сыновьями, ибо тот уже достаточно наказан за своё безрассудство. Болеслав же, польский князь, оказав цезаревым послам блестящий приём и одарив их великолепными дарами, даёт двусмысленный ответ, говоря, что хотя он и его братья Мешко и Генрих – не против возвращения князя Владислава в Польское королевство и что из уважения и расположения к цезарю они с братьями готовы пойти навстречу его желанию и воле, однако, он не просто опасается, но знает и твёрдо уверен, что возвращение князя Владислава приведёт к смуте в Польском королевстве, до сих пор мирном, и наполнит его убийствами и кровавыми междоусобицами. Затем, поскольку при таком положении дел обе стороны связаны с ним одинаковым родством, то он полагал, что цезарь должен заботиться о справедливости и о том, чтобы при исполнении его настойчивого указания боевое безумие между братьями не разгорелось ещё сильнее и Польское королевство не оказалось из-за взаимных столкновений ввергнуто в ужасающее разорение, о котором пожалеет и сам цезарь.

Иакову, архиепископу Гнезненскому, наследует Иоанн, епископ Вроцлавский, а последнему – Вальтер.

Иаков, архиепископ Гнезненский, муж замечательный и престарелый, который, проведя в управлении Гнезненской церковью 28 лет, явил множество своих достоинств и добродетелей, скончался в этом году и был с епископскими почестями погребён в Гнезненской церкви 227. Ему наследовал Иоанн, иначе Янек или Янислав, епископ Вроцлавский, переведённый Евгением III из Вроцлавской церкви по распоряжению польского князя Болеслава Кудрявого 228. А во главе Вроцлавской церкви, которая из-за такого рода перевода сделалась вакантной, был поставлен Вальтер 229, родом поляк, краковский схоластик и вроцлавский каноник, шляхтич из дома Задора, который, согласно каноническому избранию, был утверждён и рукоположен Иоанном, архиепископом Гнезненским; Вроцлавскую церковь, которая до того времени была деревянной, он построил из камня и ввёл в ней обычаи и обряды Ланской церкви в Галлии.

1149 год Господень.

Конрад, король римский, собрав большое войско, вместе с князем Чехии отправляются в Польшу, ведя с собой изгнанника Владислава; Болеслав, получив гарантии безопасности, вышел им навстречу и хитростью и коварством убедил их вернуться домой.

Конрад, король римский, воспринял двусмысленный ответ Болеслава, польского князя, и его братьев Мешко и Генриха с брезгливостью и отвращением и воспылал против польского князя Болеслава и его братьев лютым гневом, который Владислав, князь Чехии, раздувавший в сторонниках Владислава, польского князя, ненависть к князю Болеславу и полякам, ещё более разжёг многими кознями. Кроме того, сам польский князь Владислав, постоянно будучи на виду у короля Конрада, не только ежедневными жалобами и просьбами вернуть его на родину, но и одним своим видом требовал к себе сострадания и обещанной помощи. Итак, Конрад, король римский, полагая, что не следует более откладывать, объявляет поход против Польши и, собрав как конные, так и пешие силы из подчинённых германской власти земель, выступает с намерением вторгнуться в Польшу и восстановить изгнанного князя Владислава, находившегося рядом с ним. Но и Владислав, князь Чехии, ещё более враждебный полякам, чем немцы, лично пришёл со всей мощью своих войск, собранных из чехов и моравян, и ещё более увеличил цезарево войско, и без того огромное. У Владислава, изгнанного польского князя, надежда росла с каждым днём и чем ближе подходили цезарь и его войско, тем большая уверенность его наполняла. Дошли уже до границ Польши, когда река Одер, воды которой были более бурными, чем обычно, и некие волнения, о которых дошли вести из Германии, удержали короля Конрада и его войско от переправы. Между тем, польский князь Болеслав, хотя и собрал при активной поддержке своих братьев Мешко и Генриха и исключительно из поляков воинов для противодействия врагам, но не смел всё же доверить дело судьбе и вступить в решительное сражение (ибо его пугало огромное число врагов, собранных из разных стран и народов); желая, однако, следовать обычаю предков, он расставил воинов так, чтобы те тревожили цезарево войско в неудобных и труднопроходимых местах и не упускали случая отличиться, полагая, что ведя войну таким способом, добьётся больших успехов, нежели в открытом сражении. Однако, прежде чем дело дошло до мечей и оружия, он, желая сразиться скорее хитроумием и на словах, чем на поле боя, и расстроить боевую мощь, которая над ним нависла и с которой, как он сам видел, он никоим образом не может тягаться, пришёл в лагерь цезаря, после того как ему дали гарантии безопасности, о которых он просил, и в многолюдном собрании, созванном цезарем, так расписал проступки брата, то есть князя Владислава, и доказал собственную правоту и справедливость, что цезарь и князья были растроганы ответом князя Болеслава 230, вполне их удовлетворившим, и, уняв гнев, решили договориться скорее о мире, чем о войне и уладить братские распри. Но и право гостеприимства, которое было у короля Конрада с польским князем Болеславом, также пришло на ум цезарю, не позволив ему предпринять против него что-либо враждебное. Болеслав, польский князь, тут же присовокупил к словам дело и сперва задобрил расточительной щедростью и дарами короля Конрада, а затем и первейших из князей и баронов, в особенности, тех, чьими советами и наставлениями, как он знал, руководствуется король; и побудил их высказаться в большинстве своём за уход и возвращение домой, дабы не оставаться на войне, которая должна вестись не просто между своими, но между родными братьями, ибо Болеслав, польский князь, и его братья готовы принять всё, что цезарь признает справедливым. И, хотя польский князь Владислав, опираясь также на поддержку Владислава, князя Чехии, всячески пытался осудить и отклонить это решение, он, поскольку князья и рыцари Германии страстно желали вернуться к родным очагам и жёнам, так и не смог добиться его отмены. Снявшись на другой день с лагеря, король Конрад вернулся в Германию вместе со своим войском и обманутым в своих надеждах польским князем Владиславом. А польский князь Болеслав, завершив грозную войну без сражения и без оружия, при помощи одной лишь хитрости и мудрости, стал вызывать у своих и чужих большое уважение и симпатию 231.

1150 год Господень.

Конрад, из-за тяжкого недуга не в силах оказать Владиславу помощь, о которой тот часто просил, жалует ему постоянные доходы.

После того как хитроумие и мудрость Болеслава, польского князя, отвратили от Польского королевства грозную и опасную войну, [идя] на которую, как было известно, взялась за оружие вся Германия и Чехия, дела у поляков шли спокойно, а князья Польши или творили суд между людьми, или занимались охотой. Но Владислав, князь Польши, не переставал настойчиво побуждать Конрада, короля римского, предпринять новый поход против Польши, и польский князь Владислав добился бы исполнения своих замыслов, если бы короля Конрада не поразил, между тем, тяжкий недуг 232. Его длительная болезнь заставила князя Владислава прекратить свою настойчивость. Цезарь, однако, пожаловал князю Владиславу некоторые владения и доходы 233, чтобы тот мог более спокойно ждать своего возвращения [на престол] и возобновления войны против Польши и вёл образ жизни, подобающий его положению и достоинству. Но и малолетнего сына названного князя Владислава, по имени Конрад, который получил прозвище Плясоногий из-за того, что имел кривые голени, он отдал на попечение аббату Фульды 234 для обучения его как грамоте, так и добрым нравам, чтобы по прошествии времени того охватила любовь к благочестию; ведь из-за кривых голеней оба родителя готовили его скорее для монастыря, чем для света.

Богуфалу, епископу Познанскому, наследует Пиан.

Богуфал, епископ Познанский, после того как пробыл на престоле два года, скончался, удручённый – неизвестно, то ли старостью, то ли болезнью, и был погребён в Познанской церкви. Так как члены капитула разошлись во мнениях, ему наследовал Пиан 235, итальянец из благородного рода, назначенный папой Евгением III.

Текст переведен по изданию: Ioannis Dlugossii Annales seu cronicae incliti regni Poloniae. Liber 5/6. Warszawa. 1973

© сетевая версия - Strori. 2019
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2019
© дизайн - Войтехович А. 2001