Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:
Ввиду большого объема комментариев их можно посмотреть здесь (открываются в новом окне)

V

Арабские географические труды долго были недоступны для европейцев. Европейская наука долго стояла еще на одном месте. Средневековый мир со всеми его «царствами», сокровищами и диковинками, целиком отраженный на наивных «картах мира» и в энциклопедиях, бесконечно повторяемый в скульптурных украшениях соборов, в миниатюрах готических рукописей, был тесен, прост и удобно обозреваем: средневековые мыслители и художники стали «великими провинциалами», не умевшими отойти от захолустных масштабов, возвыситься над кругозором, открывшимся с родной колокольни 49. Плохое состояние путей, опасности, на каждом шагу подстерегавшие путника, невежество и неосведомленность относительно всего, что переходило тесные границы замка, округи, провинции, — все это удерживало средневекового человека от попытки отправиться в далекие края. Но и тогда, когда он делал это, он плохо умел смотреть вокруг себя: христианство, заполонив умы, ослепило глаза для внешнего мира; можно ли, например, считать случайностью, что христианские миссионеры, так далеко проникавшие в Азию, не оставили нам никаких свидетельств о совершенных ими путешествиях 50? Лишь в XIII в. о необходимости познания самых отдаленных стран писал Роджер Бэкон в своем «Opus Majus». Поэтому знакомство с Дальним Севером и Востоком на Западе между V и XIII вв. было совершенно ничтожно. На Востоке сведения кончались Гангом, на Западе — Геркулесовыми столбами, но на Север почти не распространялись. Каспийское море все еще составляло залив Северного океана и в представлениях христианского мира вплоть до Рубрука (на картах же — до XIVв.) составляло северную границу Азии; берега его образовывали дугу, шедшую в Индию, срезая громадные области. Даже крестовые походы с их духом неугомонного, всеобщего перемещения вплоть до XII в. не оказали почти никакого непосредственного влияния на исправление ошибочных географических представлений. Важный шаг вперед сделан был лишь тогда, когда ок. 1140 г. христианские ученые при дворе норманнского владетеля Сицилии Рожера II познакомились с трудом араба Ид-риси: интересы двух наиболее предприимчивых народов средних веков — скандинавов и арабов, — странствующих воинов и торговцев столкнулись в научной области на южно-итальянской почве. По словам Идриси, Рожер [XLI] захотел узнать не только границы своих обширных владений, но и «географическое положение других стран, не подчиненных его власти»; «он хотел определить пространство и подразделение этих стран на свидетельствах писателей, которые изучали и разрабатывали географию», но имеющиеся сочинения не удовлетворили его; тогда он приказал разыскивать сведущих путешественников и опрашивать их, сличая их показания, кроме того, отлить из чистого серебра большой круг, на котором были бы отмечены сфера семи климатов, а также страны и области, соседние с морем или от него удаленные, заливы, моря и реки. «Для объяснения этого круга он велел составить книгу, в которой дано было полное описание городов и территории, природы и культуры населения, морей, рек, равнин и долин. В этой же книге должны были быть указаны породы хлебов, плодов и растений, какие произрастают в каждой стране. Здесь же указывались свойства этих растений, искусства и ремесла, какими занимаются жители, предметы ввоза и вывоза, все замечательное, что встречается в этих семи климатах, положение населения, его телесные особенности, его нравы, привычки, религия, одежда и язык». Этой работой и был занят Идриси, заимствовавший многое из арабских сочинений, в которых впервые точно описаны были мухаммеданские страны по всему неизмеримому халифату, от Пиренеев и Атлантического океана до границ Китая, и в которых и северным областям Азии уделено было некоторое место 51. Так открывалась европейцам арабская ученость; с течением времени они смогли также усвоить понимание арабских карт; кроме того, арабские переводы позабытых древних классиков, и прежде всего «Альмагеста» Птолемея, становились теперь понемногу доступны, хотя для понимания их не настало еще время. Дальнейший шаг вперед сделан был при дворе Фридриха II Гогенштауфена (ум. 1250), где также переводились арабские сочинения 52. В XIII в. арабские сведения о шестом и седьмом климатах, т. е. о Дальнем Востоке и Северной Азии, уже смог воспроизвести итальянский ученый Ристо-ро из Ареццо. Это было в эпоху, когда в хозяйственной жизни Европы происходили большие изменения: развивался торговый капитализм; разбогатевшие итальянские города сменили сарацин в Тирренском и Адриатическом морях и постепенно отнимали у Византии ее наиболее важные рынки; мало-помалу главные приморские города Италии обзавелись своими конторами во всех важнейших леванских портах. Ранние проявления такой же кипучей экономической деятельности мы замечаем также, кроме Италии, в некоторых городах южной Франции и в Каталонии 53... Торговая предприимчивость с надеждой взирала теперь на Ближний Восток, но вскоре ей открылись и более далекие восточные пределы мира.

Для познания Северной Азии к этому времени Европа получила могущественный толчок: это было нашествие монголов. Их заметили на Западе только тогда, когда восточные части Европы уже тонули в водовороте их коней и всадников: до тех пор о них ничего не знали, несмотря на то, что к этому времени они успели уже наводнить всю Азию от берегов Тихого океана и до Черноморья, а их грозные передвижения до основания потрясли восточные государства. Однако Европу охватил суеверный ужас при первых известиях о нашествии монголов на Южную Русь; когда же вскоре после того они с [XLII] огромными силами вторглись в пределы Польши и Венгрии (1241), всеобщему сметению не было пределов; волна тревожных вестей о загадочном народе, вышедшем из азиатских глубин, прокатилась тогда по всему Западу, от Франции и Фландрии до Рима. Однако современные анналисты могли занести в свои хроники лишь самые скудные и однообразные известия о монголах — так неожидан был их приход и так немного могли сказать о них самые сведущие люди. «Они не знают никакого другого разговорного языка, кроме своего собственного, который никто больше не понимает, — пишет Матфей Парижский, — так как вплоть до самого последнего времени к ним не было никакого доступа, и сами они, в свою очередь, не показывались вне пределов своей страны». «Я думаю, что это потомки мадианитов, — записывает тот же анналист от русского беглеца, архиепископа Галичского Петра. — Они намерены покорить себе весь свет; полагают, что по божественному определению должны они в течение тридцати девяти лет опустошить вселенную. Думают и уверяют, что произойдет страшная борьба между ними и римлянами... ». В почти сходных выражениях об опустошении Венгрии рассказывают клерк Ивонн из Нарбонны (1243) в письме к архиепископу Бордосскому и Понс-де Обон (ок. 1242) к последнему из коронованных крестоносцев — Людовику XI 54. Европа не считала монголов за людей, она отказывала им в чести быть врагами или обычными неприятелями, описывая их с таким же чувством, с каким в бестиариях изображались апокалипсические звери и сказочные чудовища: ведь они пришли из тех стран, где по представлениям жили песиголовцы или люди с глазами и ртом на груди! Ничто не свидетельствует так отчетливо о безумном страхе, внушенном монголами даже в пределах наиболее западных стран, как призыв императора Фридриха II к новому крестовому походу против кочевников-завоевателей, обращенный к «Германии пылкой в боях, Франции, вскармливающей на своей груди неустрашимое воинство, Англии, могущественной своими воинами и кораблями, Криту, Сицилии, дикой Ибернии и холодной Норвегии».

После всего этого несколько неожиданным кажется то, что отрезвление от этого кошмара, по крайней мере в правящих кругах Европы, наступило очень быстро. Когда в 1242 г. Батый отступил из пределов Польши и Венгрии и внезапно двинулся в далекий обратный путь (к чему, как мы знаем сейчас, принуждала его долгожданная смерть в Монголии великого хана Угэдэя), в Европе не только перестали бояться нового вторжения монголов, но даже тотчас же решили использовать их в своих политических целях; один и тот же план вскоре созрел у светских и церковных властителей: пресечь завоевательные замыслы монголов обращением их в христианство и превратить их в военных союзников против Ислама, в котором не переставали видеть главную опасность, — таков был этот тонко обдуманный план; в реальность его верили тем более охотно, что самостоятельная борьба монголов против мухаммеданских государств Средней Азии могла рассматриваться как естественный пролог к грядущим войнам, в которых папскому двору, кроме монголов, должны были бы оказать поддержку и византийцы, и армяне, и франки в Палестине. Установление дружеских связей с монголами, от чего зависел весь успех предприятия, однако, могло иметь и другие выгоды: речь [XLIII] шла о той старой торговой дороге на Дальний Восток сквозь Среднюю Азию, которой пользовался эллино-римский мир, Византия и арабы, и причерноморский ключ к которой теперь находился в руках молодых итальянских торговых городов — Генуи и Венеции. Все это вызвало решение отправить к монголам послов для наведения предварительных справок и установления постоянных дипломатических сношений: два францисканских монаха, один итальянец — Плано-Карпини, другой фламандец — Рубрук, ездившие в Монголию, вернулись в Европу — первый в 1247, а второй в 1255 г.

Как характерно, что эти первые европейские легаты к монголам были родом из наиболее цветущих торговых стран тогдашнего Запада, в руках которых уже находилась торговля с Востоком — Левантом, как говорили тогда! Но все же это были пока еще только монахи, многими культурными традициями связанные с ранним европейским средневековьем. Это, конечно, отразилось и на их отчетах, в которых мы видим своеобразную смесь реального опыта с бесспорными вымыслами, ребяческой болтовни и трезвой мысли, веру в авторитет и уменье оглядываться вокруг себя, словом все то, что так характерно для этой эпохи первого пробуждения и наивной радости зарождающейся умственной работы. Им принадлежат и первые, еще краткие и глухие, известия о Сибири, полученные устным путем от монголов.

Сведения об Азии, доставленные Плано-Карпини и Рубруком в Европу, были очень свежи и новы, но, собирая их, они ни на минуту не забывали о целях своих миссий; поэтому они интересовались главным образом народами-властителями и оставили очень мало данных о подчиненных им или о самостоятельно живших племенах. Тем не менее у Плано-Карпини мы находим уже первое в европейской литературе упоминание о самоедах, правда, еще рядом с указанием на легендарных чудовищ. Рубрук, более трезвый и наблюдательный, чем его собрат по ордену, не так легко верит подобным вымыслам; но относительно Сибири он также дает слишком мало: лишь мимоходом говорит он о народе «керкис» и «оренгаях», преувеличивая слухи о дикости этих племен, особенно приенисейских киргизов.

Несколько более данных оставили нам купцы, вслед за монахами отправившиеся в далекие страны Востока, но уже не для обращения монголов в христианскую веру, но ради торговых целей. Из первых рассказов европейских путешественников к монголам буржуазия итальянских городов немедленно сделала свои выводы. Слухи о неистощимых сокровищах Восточной Азии не могли не возбудить алчность купцов, ходивших по Черному морю, и они сами устремились в далекие края. Пример смелого венецианца Марка Поло не остался без подражания. Заново устанавливалась постоянная торговая дорога в Китай; она шла через Тан (Азов) и Каффу (Феодосия), служившие как бы базисами для дальних путешествий на восток. Этим путем воспользовались не только венецианцы и генуэзцы, имевшие там многолюдные колонии, но и флорентийцы, торговля которых уже в XIII в. охватывала весь тогдашний мир. Менее чем полвека спустя после того, как пизанец Рустичиано записал рассказы Марко Поло в уединении генуэзской тюрьмы, флорентинец Франческо Бальдуччи Пеголетти мог уже закончить свой труд «Практика торговли» («Pratica della Mercatura», ок. 1340 г.) — интересное руководство [XLIV] для купцов, в котором описание путей в Китай через итальянские колонии Черноморья занимает далеко не последнее место 55.

Естественно, впрочем, что к себе притягивали в первую очередь богатые рынки Дальнего Востока с их драгоценными товарами, куда ездили по вековым путям, обеспечивавшим сравнительные удобства и относительную безопасность транспорта. Чисто коммерческий интерес к Северной Азии, все еще казавшейся безлюдной и бесплодной пустыней, был слишком слабым. Об этих отдаленных и мало знакомых краях и сейчас еще упоминали только при случае, мимоходом и вскользь; все эти упоминания тонули в том множестве сведений, которые путешественники сообщали о Монголии, Китае и Северном Тибете. Сибирь оставалась лишь страною ценного пушного сырья, добывавшегося, однако, купцами через посредников и не требовавшего личных поездок туда. В книге Марко Поло, дающего в общем важнейшие сведения об этих краях вплоть до XVI в., все это характерно подчеркнуто: охотники, живущие в «стране мрака», ловят много дорогих животных высокой цены, а купцам соседних народов, что покупают меха, «большая от этого выгода и прибыль»; но вот сибирский пейзаж и перспективы торговых странствований: «Есть такие места, где никакая лошадь не пройдет<... > тут большой лед и трясины, лошади там не пройти. И эта дурная страна длится на тридцать днищ». Лишь в «санях без колес», закутанного медвежьего шкурою, везут смелого путешественника собаки «по льду и грязи» «от стоянки к стоянке» в течение 13 дней. Такой рассказ поистине мог отбить всякую охоту побывать в этой негостеприимной стране. Ведь и Ибн-Батута, один из неутомимейших путешественников XIV в., отказался от задуманной поездки в «страну мрака» «по причине большого количества жизненных потребностей, необходимых для этого, и незначительной пользы». «Равнина Баргу», описанная Марко Поло, в которой узнают то Баргузинскую, то Барабинскую степь, представлялась венецианцу настоящей пустыней, пугающей своею дикостью и безлюдьем: «Нет там, знайте, ни мужчины, ни женщины, ни зверя, ни птицы». «Поэтому, — как справедливо замечает Миддендорф, — бездомных жителей Дальнего Севера не отваживались посещать ни миссионеры, ни торговые люди». Столетие спустя (ок. 1410 г.) баварскому солдату Гансу Шильтбергеру, пленнику золотоордынского хана, довелось быть участником одного из наездов Едигея в Сибирь, и в своей автобиографии он кратко описал полудикие сибирские племена, их религию и быт; Шильтбергеру известно уже и слово Сибирь (Ibissibur), но сведения его слишком кратки, а порою и маловразумительны. С таким скудным запасом данных о Сибири, добытых миссионерами, купцами, случайными людьми, Европа встретила новую историческую эпоху.

VI

Окончательное разложение феодализма, развитие городской культуры, новая экономика и новые социальные отношения вскоре привели к тому культурному перевороту, который получил название Возрождения. Он нашел свое выражение в росте индивидуализма и мирской точки зрения — в [XLV] противовес средневековой аскезе, — в усилении интереса к античному миру и вскоре же привел к замечательному расширению знаний в пространстве и времени.

«Дух странствия» тогда объял всех. Все пришло в движение. Начиналась великая борьба эгоистических интересов, непобедимая сила гнала толпы людей в неведомые моря и страны в поисках золота и удачи, неугомонный дух предприимчивости сказывался на самых разнообразных поприщах.

С увлечением разыскивали и изучали трактаты древних ученых. Из-под вековой пыли извлечены были и античные географические сочинения, а изобретение книгопечатания сильно способствовало их распространению. Первое издание Помпония Мелы напечатано в Милане в 1471 г.; Страбон на латинском языке вышел уже в 1469 г. и в течение нескольких лет перепечатывался в Риме и Венеции; вскоре вышел и «Полигистор» Солина. Одним из важнейших приобретений географической литературы этого времени был латинский перевод Птолемея: он был сделан еще в 1409 г., хотя и появился в печати позже всего остального (1475), но уже с половины XV и вплоть до конца XVI в. служил важнейшим руководством для географических исследований.

Два течения в культуре Возрождения — книжное увлечение античной наукой и огромный интерес к непосредственному опыту — не могли не столкнуться в области географических изучений и неизбежно должны были произвести сильное критическое движение в ученых умах. Если прибавить к этому, что далекие страны востока все ярче озарялись теперь фантастическим светом особой притягательности и что именно здесь в описании их сразу же должны были почувствоваться наиболее уязвимые места древних землеописателей, то знаменательными и важными по своим последствиям покажутся нам те затруднения, в которые должна была попасть гуманистическая наука. Мы нигде не находим указаний на то, чтобы гуманисты пользовались географическими трудами арабов; более того, еще в начале XV в. даже наиболее яркие места из рассказов средневековых путешественников не пользовались широким распространением: Марко Поло, например, долго не мог быть усвоен картографами; Пьер д'Эльи, епископ из Камбрэ, из книги которого «Образ мира» (1410) Хр. Колумб почерпнул знакомство с Аристотелем, Страбоном и Сенекой, ничего не знал о Марко Поло и ни словом не упоминает о Китае даже тогда, когда отстаивает мнения, заимствованные у Р. Бэкона относительно протяжения Азии. Поколение, которое начало забывать рассказы Поло, удовлетворяло свою страсть к чудесному в чтении фантастических странствований Мандевилля, представляющих лишь книжную компиляцию, обработанную в духе средневековых вымыслов. Обросший легендами скудный запас старых сведений об Азии стал теперь быстро пополняться новыми данными, шедшими с двух концов, — из античной литературы и из реального опыта путешественников. Ок. 1420 г. во Флоренцию прибыл Николо де-Конти, родом венецианец, проживший много лет на Дальнем Востоке. В его диковинных рассказах можно было увидеть обновление чудес, поведанных Марко Поло. Папа Евгений IV заставил Конти рассказать обо всем, виденном им, гуманисту Поджио Браччиолини, тому самому, неутомимой [XLVI] библиофильской страсти которого мы обязаны открытием Плавта, Цицерона и десятка других древних авторов. Поджио извлек из этих рассказов все, что мог и перевел их на латинский язык. Сведениями Конти на этот раз ревностно воспользовались космографы того времени; можно думать, что и Фра-Мауро (1459) для своей карты получил от Конти гораздо больше, чем этот путешественник открыл Поджио. Правда, контуры суши в северной и северо-западной частях Азии на карте Фра-Мауро не имеют еще ни малейшего сходства с действительностью: все огромное пространство, лежащее на восток от Урала, между пустынями Верхней Азии и Ледовитым океаном, изображено там лишь небольшим клином, занимавшим свободное место между «Пермией» и «Катаем» («Chatajo»), но что до Европы и, в частности, Италии уж и тогда доходили кое-какие сведения об этих отдаленных краях, видно из того, что здесь отмечена Sibir (это имя было уже и на так называемой «Каталонской карте» 1375 г.).

20 лет спустя, после того как один ученый гуманист записывал рассказы Конти, другой — Эней Сильвий — заносил в свою «Космографию» известия веронского монаха о путешествии «в азиатскую Скифию, неподалеку от Танаиса», а еще несколько позже третий — Юлий Помпоний Лэт — включал в свои комментарии к древним классикам слухи о Сибири и уграх Приуралья. Наука вплотную подходила к противоречиям античных данных сравнительно с наблюдениями новейших путешественников. Тот же Лэт, энтузиастичный поклонник античности, но и сам совершивший путешествие в Приазовье, уже освобождался от слепой доверчивости к книжным источникам и непоколебимой веры в авторитет античной науки: «Древние, — пишет он, — считали Танаис (Дон) границей между Азией и Европой совершенно напрасно: не зная мест, они думали, что эта река течет с Рифейских гор, а самые горы доходят до океана; все это ложно. Танаис начинается среди равнины и тотчас становится судоходным; Рифейские горы тянутся к востоку; близ океана их окружает широкая и просторная низменность, соединяющая Скифию с верхней Индией». «Верхней Индией» в лекциях Лэта по Варрону, по-видимому, называется Сибирь; это наименование внушено ему именно древними — Плинием и Помпонием Мелой, но как характерен в приведенной цитате дух смелой критики и сознание большей широты своего географического горизонта!

Вокруг аналогичных вопросов могли тогда завязываться уже и серьезные дебаты. Как типичен, например, тот жаркий спор, который в начале XVI в. разгорелся по поводу Рифейских гор, как ополчились на Меховского пламенные поклонники Птолемея за то, что польский ученый осмелился обвинить в ошибке «государя всех космографов»! Альберт Кампенский в своем «Письме к папе Клименту VII о делах Московии» (1523—1524 гг.), идя по следам Меховского, также не может надивиться «дерзости» древних географов, которые «без стыда и совести рассказывают невероятные вещи о Рифейских и Гиперборейских горах»; на той же ошибке вновь настаивает и Павел Иовий, даже в заглавие своей книги включая указание, что в ней демонстрируется «заблуждение Страбона, Птолемея и других, писавших о географии там, где они упоминают про Рифейские горы, которые, как положительно [XLVII] известно, нигде не существуют». Писатели еще долго удерживают классические названия и часто случайное звуковое сходство имен дает им повод к самым рискованным сближениям: Мюнстер, Бельфорэ в применении к Сибири воспроизводят географическую и этнографическую терминологию Геродота, свободно и некритически пользуются Плинием и Страбоном; Олеарий этимологизирует абиев, упоминаемых у Гомера, от р. Оби; Мейерберг в своем рассказе о Сибири пользуется птолемеевским термином «Скифия за Имаусом» и отождествляет Обь с р. Карамбиком, упоминаемой у Плиния, но восходящей еще к греческому источнику (Гекатей); то же отождествление мы находим и у Рейтенфельса (1673), который, кстати сказать, и в мысе Литармисе видит один из мысов Обского полуострова. Даже в XVIII в. еще не вполне отказались от заманчивости подобных сопоставлений: Страленберг в своей книге «Северная и Восточная часть Азии» (1730) в «острове Тазата», называемом Плинием, «в проливе к Северному океану» видел Новую Землю и производил это имя от р. Таз, текущей в Тазовскую губу; он же, отождествляя согласно традиции Карамбик с Обью, обосновывал это лингвистическим сближением латинских и татарских корней (от кара 'черный'); также и Гардвин (XVIII в.) видел Обь в Парапомисе Плиния 56. Следы подобных догадок мы найдем еще не только у Витсена, но и у Миллера, и Фишера. А сколько хлопот английским и голландским мореплавателям XVI—XVII вв. принес мыс Табин, опять-таки взятый у Плиния и П. Мелы, в котором еще в XIX в. для спасения античного географического авторитета хотели видеть то мыс Челюскин, то полуостров Таймыр!

Итак, влияние античной географии долго держалось в европейской науке землеведения. Но чем больше накоплялся непосредственный опыт, тем сильнее, конечно, сказывалось стремление освободиться от связывающих старых легенд и явных географических фикций. В предисловии к своей книге «Трактат о двух Сармациях, Европейской и Азиатской» (1517 г.) Меховский мужественно расстается с миром вымыслов, локализовавшихся в Восточной Европе и Северной Азии с давних времен; «многие авторы кропотливым трудом в тиши своих кабинетов составили описание земной поверхности, Сар-матию же обходили молчанием, как будто ее не было. Даже позднейшие писатели умалчивают о ней, а если говорят, то очень неясно. В особенности же недопустимо то, что они приводят всевозможные басни и вымыслы. Так, они утверждают, что за Сарматией, на берегах Северного океана расстилаются Елисейские поля, что там благодатный климат и вечно спокойная жизнь, что там испокон веков жители ненавидят старческую дряхлость и, чтобы избежать ее, добровольно бросаются со скал в океан и там погибают. Думают, что эти земли являются родиной амброзии, нектара и благовоний и что люди живут там как бы в раю; золота, которое умерщвляет душу человека, там без меры и числа, но грифы, страшные хищные птицы, нападают на людей и коней, поднимают их в воздух и низвергают, и тем препятствуют выкапывать и увозить золото... Все это вымысел: в действительности этого не существует ни там, ни в каком-либо другом месте» 57. Таково энергичное заявление новой эпохи; оно основано на трезвом реалистическом мировоззрении городской буржуазной культуры, противопоставляющем себя [XLVIII] средневековому идеализму и наивной вере в мир чудес. Греко-римская утопия о праведных скифах сдавалась в архив вместе с накопленными веками средневековыми диковинками; чувствовалась тяга к положительным, проверенным фактам, огромный интерес к опытному исследованию.

Подобные отзывы, которые мы все чаще слышим в литературе этой эпохи, в значительной степени определены были и новыми экономическими отношениями Европы, приведшими ее в конце XV в. в Москву; восточные окраины Московского государства не случайно вызывали к себе теперь пристальное внимание на Западе. В том любопытстве, с которым с этого времени стали следить за быстрым ростом в суздальской лесной области нового и еще мало известного северного государства, сыграли свою роль и его первые энергичные проявления независимости, и его начальные политические шаги в сношениях со странами Запада и кочевниками Востока. Но гораздо более важное значение имели покорение Византийской империи османскими турками (1453) и открытия европейских мореплавателей, искавших путей в «Китай» и Индию. Ближайшие соседи Московии — Германия, Польша, Скандинавские государства — искали случаев войти с нею в сношения или заключить политический союз. Католический мир пробовал найти в ней новую опору для противодействия завоевательным стремлениям мухаммеданства в Европе и добивался ее участия в замышляемом крестовом походе против Ислама. Монополия Испании и Португалии в восточной торговле заставляла европейские страны искать новых путей в сказочные земли Востока — морских и сухопутных. Ключ от тех и других был в руках московского великого князя. Так Московия силою вещей стихийно вовлекалась в сложную игру экономических интересов целой Европы, возбуждая к себе интерес дипломатов и ученых, торговых людей, художников, ремесленников и, наконец, просто авантюристов всякого рода, которых было так много в эту беспокойную эпоху. Для них всех вскоре открылись ворота московской столицы, и их шумная и пестрая толпа, все увеличивавшаяся в числе, скоро наводнила этот еще полуазиатский город. Брак Ивана III с византийской царевной (1472) поставил Москву в близкие отношения с Италией (связи с которой наладились, было, и раньше, в эпоху Флорентийского собора, 1437); вместе с Софией Палеолог ко двору прибыли итальянцы и греки; вслед за ними стали приезжать и другие иноземцы. Участились путешествия иноземцев во внутрь государства и вместе с тем усилился интерес к ее загадочным восточным окраинам. Сибирь медленно открывалась для европейского исследования 58.

VII

Приподнять завесу, скрывавшую северные азиатские земли от взоров Европы, предоставлено было именно Московскому государству. И хотя сведения о торговых путешествиях и военных походах русских на северо-восток медленно и с трудом проникали на Запад, но уже задолго до завоевания Сибири Ермаком европейцы располагали о ней кое-какими данными.

Быть может, уже результаты новгородских экспедиций в Югру и Заволочье стали известны на Западе в силу тех оживленных торговых сношений, [XLIX] какие в XI—XIII вв. существовали между Новгородом и Ганзейскими городами (Правда, у нас нет данных, которые позволили бы утверждать, что на Западе в те же годы уже прослышали о Югре и Приуралье, но это кажется тем более вероятным, что в фантастической оболочке, в которой первые вести об этих краях заносились в новгородские летописи, многое должно было быть далеко не чуждым и европейскому средневековью. Рассказ о «немой» меновой торговле с племенами уральских гор новгородский летописец применил к легенде о «поганых народах», заклепанных Александром Македонским, столь знакомой в то время на Западе, она вызывает в памяти и скандинавский миф о северных духах — римфурсах, отделенных от центральной части земли высокой стеной, которую они беспрестанно угрожают разрушить 59, можно сравнить также предание о падающих с неба белках, записанное в Ипатьевской летописи под 1114 г со слов «старых мужей», ходивших за Югру и Самоядь, с аналогичными рассказами, повсеместно распространенными на скандинавском Севере вплоть до XVI— XVII вв., когда они вызвали в Швеции даже несколько ученых исследований 60, русское сказание о гибели чуди, известное и лопарям, и самоедам, и даже енисейским юракам, — с западными легендами об «антских» людях 61. Исследователи все чаще говорят в настоящее время не только о заносах в новгородскую Русь западного легендарного предания, но и об обратной эпической волне, получая от западных купцов легенду о св. Брандане и островах блаженных, новгородцы могли отдавать им в обмен свои рассказы о Югре, как отдали в западный эпос «Илияса русского» вместе с Васильем Буслаевым в обмен на «поганого злого Дедрика» Бернского. В XI в. Адам Бременский, рассуждая о Веси и других финских племенах новгородского севера, применяет к ним старые сказки о песиглавцах и людях с лицом на груди, но делает при этом характерную ссылку «На Руси их часто можно видеть пленными» 62, несомненно, что в данном случае рассказы русских купцов и были источником его географических вымыслов, которым он лишь придал более традиционную, «классическую» форму. Еще в XVI в иноземный мореходец заинтересовался старой русской этнографической статьей, по-видимому, новгородского же происхождения, для тех же лет обмен опытом странствовании между иноземными купцами и русскими промышленниками засвидетельствован рядом иностранных и русских источников 63, поэтому нет ничего неправдоподобного и в том, что это могло случаться и раньше.). Ведь и в более древние времена Западная или, по крайней мере, Северная Европа через Русь получала азиатские товары, о чем, по словам Расмуссена, «говорит каждая страница скандинавской саги», а вместе с товарами шли и легендарные географические сведения о странах далекого Востока. Династические и культурные связи скандинавов с Древней Русью обеспечили им пути в Византию и в Поволжье, где они столкнулись с прикамскими булгарами, хозарами и арабами; теперь предания о богатствах «Биармии» влекли норманнских удальцов в том же направлении, куда в поисках пушнины для торговли с немецким «Заморьем» двигались и новгородские дружины 64. Вместе с «собольми и горностальми и черными кунами и песцы и белыми волкы», спрос на которые все возрастал на рынках немецкой Прибалтики, на Запад могли передаваться и рассказы о тех краях, где добываются эти драгоценные товары 65, и куда, забираясь все далее на Восток, непроходимыми «пропастьми, снегом и лесом» упорно шла новгородская колонизация.

Монгольское завоевание если и не совсем замкнуло Русь от Запада, то во всяком случае сильно ослабило их культурный взаимообмен; прежние центры ее транзитной торговли с Востоком переместились или потеряли былое значение. Русь сама превратилась теперь в часть огромной «Татарии», о путях куда говорили, как о слухе темном и загадочном. Еще для Марко Поло «Великая Россия» соседит со «страною мрака», о которой он знает лишь восточные предания. Для русских же завоевание сыграло совсем обратную роль: [L] оно открыло им просторы Азии, предоставив постоянный доступ на юго-восток, не только в среднеазиатские ханства, но также и в Индию; географический горизонт расширялся 66, постепенно захватывая и северные части материка, куда, вслед за ликвидацией татарского погрома и образованием нового государственного центра, должна была в конце концов направиться вторая волна русской колонизации. Как много могли бы узнать европейцы от русских в эти столетия распада прежней государственности и ослабления с ними торговых и культурных взаимоотношений! Русские исходили тогда всю Азию до самого Китая; в Батыевой столице Сарае было так много русских, что там в 1269 г. учреждена была русская епархия; монголы целыми тысячами приводили русских пленников в Китай, так что в начале XIII в. последних было много в гвардии богдыхана; между тем на Севере новгородцы все прочнее утверждались в своих заволочских колониях, постепенно осваивая обширный край и вступая порой в столкновения с вассалами Золотой Орды, которые оказывали сопротивление распространению их владений. Но в этот период, как мы уже видели, на Запад не проникало никаких известий об азиатском Севере. По путям европейских посольств в Каракорум шли только сведения о Средней Азии и отчасти о Дальнем Востоке; по указанным выше причинам Северная Азия выпадала из круга внимания; рассказы русских некому и незачем было слушать. В 1240 г. Матфей Парижский еще мог записать в свою хронику свежие вести о монголах от русского беглеца; позднее европейские легаты к монголам постоянно сталкивались с русскими по дороге в ханские ставки (Плано-Карпини пользовался русскими проводниками до Волги, у хана Гуюка встретил русского золотых дел мастера Козьму), но слушали только монголов.

Зато, когда возникло Московское государство и к нему возбужден был на Западе интерес, там быстро заметили и Сибирь. Уже в середине XV в. Москва предпринимает ряд походов на вогуличей, югричей и остяков; наиболее важные из них относятся к 1465, 1483 и 1499 гг. Поход 1483 г. приводит московское войско уже к низовьям Оби; по-видимому, именно этот поход и был причиной распространения на Западе слухов о новых землях 67. Николай Поппель, тотчас по возвращении своем в Германию, послал кого-то на северо-восток от Москвы, чтобы привезти оттуда человека из племени вогулов, «питающегося сырым мясом», и живого лося для германского императора Фридриха III. В 1492 г. явился в Москву некий Михаил Снупс с письмом к Ивану III от императора Максимилиана и эрцгерцога австрийского Сигизмунда с целью изучения России и совершения путешествия на восток до р. Оби. Великий князь, однако, не отпустил его из Москвы, ссылаясь на те опасности, которым путешественники подвергались в этом отдаленном крае. В ответной грамоте о Снупсе писали в Москве: «И просил нас про то, чтобы мы отпустили его до дальних земель нашего государства, иже есть под востоком на великой реце Оби, и мы его там не отпустили за великое расстояние далечего пути, занеже и наши люди, которые ходят тамо по нашу дань, и они проходят до тех наших земель с великим трудом за неудобность пути». Карамзин предполагал, что великий князь не позволил Снупсу ехать дальше, будто бы опасаясь его как [LI] соглядатая, другие исследователи, напротив, отнеслись с полным доверием к мотивировке ответной грамоты и полагали, что в Москве действительно опасались, «как бы человек императора германского не погиб среди невзгод далекого пути и среди враждебно настроенного населения зауральских земель»: «Сами русские еще не были полными хозяевами в зауральской стороне и располагали слишком неточными географическими и прочими сведениями об этом крае» 68 (Западных известий о путешествии Снупса, его замыслах и причинах неудачи, равно как и следов его реляций обо всем этом, вероятно, представленных им по возвращении из Москвы, сколько мне известно, не сохранилось. Аделунг высказал предположение, что «подлинное донесение Снупса находится в Вене или Инсбруке», но оно не подтвердилось. Проф. Otto Stoloz, директор исторического архива в г. Инсбруке и лучший в настоящее время знаток тирольской истории, по моей просьбе, любезно произвел тщательные поиски в этом архиве, но каких-либо следов имени Снупса в нем не нашлось, древнейший документ собрания, относящийся к России, датирован лишь 1514 г. и представляет собою письмо на русском языке к императору Максимилиану (Urkunde Nr. 6411): по мнению проф. Штольца, сведений о Снупсе нет и в других архивах Австрии; кроме того, вместе с проф. К. Бруннером он полагает, что Снупс был родом не из Инсбрука и даже, вероятно, не тиролец, о чем ясно свидетельствует его имя.). Однако еще через несколько десятков лет р. Обь стала уже фигурировать на европейских картах: она изображена первый раз на карте данцигского сенатора Антония Вида, составленной между 1537—1544 гг., и вскоре затем на копии ее у базельского космографа Себастьяна Мюнстера, мы видим здесь «Золотую бабу» с поклоняющимися ей «абдорами»; недалеко от устья какого-то притока Оби (по-видимому, Иртыша) на карте отмечен уже и город Сибирь 69. Хотя на карте Герберштейна 1549 г. Обь вытекает из огромного «Китайского озера», но зато у него является Урал под названием Пояса земли, впервые под собственным именем выступает Иртыш и города Тюмень и Тером (Иером) — будущее Верхотурье. Очевидно, как ни старалось московское правительство закрыть иноземцам все пути и способы для изучения северо-восточных окраин русского государства, это не удавалось: знакомство с ними все подвигалось вперед.

На первых порах европейские ученые ловили заезжих на Запад русских людей и там расспрашивали их обо всем, что их интересовало; затем они осмеливались заводить нужные беседы и в самой Москве, разыскивая и опрашивая очевидцев и бывалых путешественников; вслед за тем они делали попытки и самостоятельно проникнуть в Сибирь. Германия получила ранние известия о России еще в 1488 г. от Н. Поппеля, а с 1489 по 1492 г. от Юрия Траханиота, Халепы, Аксентьева, Кулешина, доктора Торна, Яропкина и Курицына 70; от русских военнопленных в Польше Матвей Меховский ок. 1517 г. смог разведать о Башкирии, Югре и местностях, лежащих северо-восточнее Уральского хребта; в 1519 г. эти данные император Максимилиан поручил проверить своим послам — Франческо да-Колло и Антонио де-Конти — и последним через посредство живущих в Москве иноземцев удалось завести знакомство с уроженцами югорской земли и раздобыть от них кое-какие нужные сведения; через несколько лет Павел Иовий в Риме записывал рассказы Дмитрия Герасимова об отдаленных народах, живущих у Северного океана; у Рамузио мы находим указание, что какой-то русский, показывая итальянскому ученому карту, объяснял, что по Ледовитому морю может быть [LII] можно проехать до островов и земель, где растут пряности, т. е. до Индии: «Это мог быть Василий Власий, возвращавшийся с кн. Ярославским-Засекиным из Испании, а если не он, то тот же Дм. Герасимов». В те же годы австрийский посол Сигизмунд Герберштейн переводит в Москве «Русский дорожник» с описанием путей на Печору, в Югру икр. Оби, «сохраняя и те названия местностей, какими они именуются у русских». Вскоре после того, как труд Герберштейна выходит в свет (1549), открывая новую эпоху в изучении Восточной Европы и быстро распространяясь по всему Западу в подлиннике и переводах, англичанин Рич. Джонсон буквально переводит, лишь с некоторыми пропусками баснословных подробностей, русскую этнографическую статью «О человецах, незнаемых в восточной стране», где говорится о самоедах, «молгонзеях» — юраках и других племенах, живущих по берегу студеного моря.

Характерно, что итальянцы все меньше принимают участия в исследовании этих стран и руководящая роль в этом отношении переходит сначала к англичанам, затем к голландцам и, наконец, к немцам. Это произошло не случайно. Открытие новых стран на крайнем Западе и Востоке повлекло за собой колонизацию заокеанских территорий и послужило толчком для мирового обмена. Глубокие хозяйственные изменения во всех странах были неизбежны. Открытие морского пути в Индию вызвало перемещение торговых центров и привело к крушению монополии в посреднической торговле арабов и итальянцев. Падение экономической мощи в Италии в эпоху Чинквеченто (XVI в.) обусловлено было рядом и других причин: «Завоевание Константинополя турками внесло много неожиданных трудностей в левантскую торговлю Италии. Открытие Америки и морского пути в Индию отдало дело снабжения европейских рынков пряностями в руки португальцев, испанцев, а потом и немцев. Войны, начавшиеся итальянским походом Карла VIII и кончившиеся отторжением королевства обоих Сицилии и Ломбардии, внесли разорение в страну» 71. Италия постепенно теряла руководящее значение в системе европейского капитализма, принадлежавшее до той поры ее двум наиболее мощным державам — Флоренции и Венеции; начиналась феодальная реакция; итальянская торговля замирала, все реже высылая своих торговых агентов на запад и восток. Рафаэль Барберини, ездивший в Москву при Иване Грозном (1565), смог рассказать о Сибири почти только то, что находится и у Герберштейна; А. Гваньини прожил большую часть жизни в Польше: отдаленный Север понемногу переставал занимать итальянцев; этому прибавилось то, что на итальянцев, как и на других католиков, все больше косились в Москве.

Португалия, сделавшаяся самостоятельным государством (1415—1512) и уже в начале XVI в. предпринимавшая смелые морские путешествия на Молуккские острова и в Китай, а затем и Испания, экономический и политический расцвет которой падает на XVI столетие, слишком захвачены были успехами своих открытий на западе, юге и востоке, чтобы заинтересоваться далекими северными морями. Северная Азия не представляла для них никакого интереса, тем более что и дипломатические сношения Испании с [LIII] Московским государством были случайны и редки 72; в эту пору Испания владела еще всеми нужными для своего процветания торговыми путями. Португальский пират Пинто (1544), попавший в Японию и Китай и встретивший там «московитов», о самой Московии имел весьма смутное представление; по-видимому, именно китайцы рассказали ему о далекой «стране Москобии», равно как и об «алеманах»; если, как предполагают, Пинто и знал уже кое-что о Сахалине, то Сибирь осталась ему неизвестной вполне 73. Можно привести здесь и другой любопытный пример: автор «Дон-Кихота» М. Сервантес для своей «северной повести» — «Персилес и Сехизмунда» — в поисках северного колорита обратился к «Истории северных народов» шведа Олая Магнуса и голландской книге Г. де-Фера о путешествии для открытия морского пути к устьям Оби и Енисея; испанской литературе север Европы и Азии остался совершенно неизвестным 74.

Иное дело — англичане и голландцы. С середины XVI в. начался ряд их настойчивых попыток проникнуть в Сибирь, и эти предприятия живо заинтересовали правительства этих стран и наиболее энергичные круги торговой буржуазии.

В Англии, шедшей чрезвычайно быстро по пути капиталистического развития, проблема экспорта и завоевания новых рынков сбыта уже к середине XVI в. стала важнейшей задачей. Английские компании «странствователей-купцов», занимаясь вывозом английского сукна, подражая Гамзе, учреждают коммерческие подворья за границей в целях развития своей торговли и устранения иностранного посредничества в ней. Предотвращая упадок экспорта, который неизбежно грозил бы стране экономическим кризисом в случае дальнейшего развития морского могущества соседней Испании, Англия ищет новых стран для установления с ними торговых сношений. Естественно, что первые экспедиции вновь учрежденного «Общества купцов, искателей стран, земель, островов, государств и владений, неизвестных и доселе не посещаемых морским путем» отправляются на северо-восток, в те области, которые не находятся в сфере влияния соперничающей с Англией морской державы. В 1553 г. три английских корабля, плывя по тому же пути, по которому много веков назад Охтере (Отер), обогнув Нордкап, достиг устья Двины или Мезени (890 г.), попадают в Белое море. Вскоре завязывается интенсивная торговля англичан с Россией при помощи специально учрежденной для этого «Московской компании». Английским купцам быстро удается добиться права монопольной торговли с Россией ими «открытым» путем, разнообразные привилегии, которые они то и дело получают в Москве, обеспечивают интенсивность коммерческих, а отчасти и культурных связей между государствами Ивана Грозного и Елисаветы. Одна цель оказалась, таким образом, достигнутой. Но вместе с тем англичане не оставляют мысли и о проникновении в Китай Северным морским путем, первая попытка к чему открыла для них Московию. Хозяйничая на Белом море, они одну за другой отправляют морские экспедиции на восток с разведочными целями, и хотя они и терпят при этом неудачи, но, вместо оказавшегося недоступным Китая, они открывают для себя Сибирь, которая также сулит немалые [LIV] торговые выгоды. Как ни ограничивает любопытство англичан московское правительство, но в деле изучения прибрежной полосы Северной Азии им вскоре же удается сделать замечательные успехи 75.

Английская торговля в России идет долго, правда, с временными перерывами и осложнениями; даже смутное время почти не отражается на ней; только английская революция 1648 г. дает чисто внешний повод к ее ликвидации. В действительности к этому времени голландцы уже совершенно вытесняют из Московии англичан 76. И для этого имелись весьма важные основания. Завоевав свою независимость от Испании, Нидерланды пережили могучий хозяйственный подъем. В первой половине XVII в. их торговый флот занял первое место в Европе, превратив эту торговую республику в центральные склады зернового хлеба, вина, леса, кораблестроительных материалов, наконец, и колониальных товаров. Они предпринимали дальние плавания, основывая заокеанские колонии и забираясь в Ост- и Вест-Индию. Недаром голландская «Ост-Индская компания» (1602) — торговое и арматорское предприятие — сделалась как бы прообразом всех европейских акционерных обществ XVIII в. Голландцы рано попадают и в Россию, причем их, как и англичан, особенно интересуют здесь окраины государства — Поморье, Волга и Каспий как пути на азиатский Восток. Еще в 1589 г. голландец Лука Энгельстадт представил нидерландским генеральным штатам записку, в которой рекомендовал, не смущаясь английской монополией, добиться заключения специального договора на право торга внутри русского государства. С тех пор число голландцев в Москве все более увеличивалось. Уже к началу 20-х годов XVII в. упадок английской торговли за счет голландской сделался вполне очевидным: в 1618 г. в Архангельский порт пришло, например, только 3 английских, но 30 голландских кораблей, в 1635 г. — 1 английский и 11 голландских. «Если не представится какого-нибудь случая, то компания их (англичан) рухнет еще в этом году», — предсказывал И. Масса еще в 1619 г., и он ошибся только на несколько лет. Мало-помалу и в деле изучения России, в частности и Сибири, англичане должны были уступить первенство голландцам.

Число немцев в России — военнопленных, купцов, мастеров — также все возрастало, особенно усилившись после того, как в Москву хлынула волна эмиграции из немецких земель, разоренных 30-летней войной (в кон. XVII в. их уже насчитывалось здесь свыше 18 000). Следует еще раз напомнить, что и немцы, и шведы, и датчане имели сюда сравнительно легкий доступ как протестанты; нуждаясь в иноземной технической силе, Москва закрывала глаза на вероисповедные различия, однако к католикам, особенно после смутного времени, все еще оставалась глухая неприязнь и упорное недоверие; отчасти в силу и этой причины завязавшиеся было в конце XVI в. через Беломорским путь торговые сношения Москвы с Францией вскоре почти совершенно сошли на нет. Через посредство англичан и голландцев, а с конца XVII в. и немцев, Европа и получила главным образом новые географические данные о Сибири. Легко видеть, что торговые интересы руководили всеми разведочными предприятиями иноземцев в России; это определяет некоторую специфическую односторонность их известий; тем не менее они оказались чрезвычайно важными и для географической науки. [LV]

VIII

Спутник Ченслора Стефен Бёрро, возвратившись в Англию, принял поручение компании вновь отправиться в северные моря для открытия путей на восток; в надежде пробраться к Оби, летом 1566 г. он достиг Канина Носа, Югорского Шара, Новой Земли, Вайгача и Карских Ворот. Путешествия Берро вызвали к себе большой интерес, впервые ознакомив англичан с самоедами и рассказами русских о сибирских берегах. В те же годы Ант. Дженкинсон, замышляя сухопутное путешествие в Китай, выхлопотал себе проездную грамоту через русские земли и смог добраться до Бухары (1569 г.), а через несколько лет съездил и в Персию, оставив записки и карту. Освоившись в Архангельске, англичане вскоре же стали пытаться морем и сушей пробиться на восток: по поручению А. Марша, русские мореходы в 1584 г. предприняли путешествие к Оби за пушниной; вскоре Фрэнсис Черри сам ездил на северо-восток, добравшись, по-видимому, до Северного Урала. В эпоху смуты, пользуясь разрухой, безвластием и ослаблением контроля, англичане попробовали завязать непосредственные сношения с такими северными центрами, как Пустозерск, с целью добраться оттуда и в Сибирь; об этом мы знаем из известий Джосиаса Логана и В. Персглоу, которые в 1611 г. смогли описать путь к Оби через Югорский Шар и получить сведения об Енисее, Пясине и Хатанге, а может быть даже и об Амуре. Рич. Финч тогда же успел собрать данные не только о Енисее и только что основанном Туруханском «зимовье», но и единственные в своем роде известия о расселении в приенисейском крае тунгусов, остяков и кетов. Джон Меррик тотчас же по возвращении И. Петлина из путешествия в Монголию и Китай смог достать и отправить в Англию его отчет об этом. Все это очень скоро смогло сделаться достоянием науки и побудить к дальнейшим исследованиям; большинство английских известий, не исключая даже самых кратких и малозначительных сообщений, частных писем и случайных записок, напечатал Рич. Гэклейт в своем знаменитом труде и его продолжил С. Перчез. Из этих книг теперь полными руками смогли черпать и ученые-географы, и составители карт, как, например, Меркатор, и популяризаторы науки, как, например, Д. Мильтон, и беллетристы: еще в начале XVIII в. к ним обращался Д. Дефо при обработке второй части своего романа «Робинзон Крузо» (1719), в которой он заставил своего героя проехать Сибирь по дороге из Китая в Архангельск.

Не менее важными для географической науки оказались и те известия, которые доставили в Европу голландские путешественники. Брюссельский уроженец Оливье Брюнель, служивший у Строгановых, ездил в Сибирь и потом поделился своими наблюдениями и дальнейшими замыслами открытия новых стран с Меркатором. Нидерландский купец Б. Мушерон долго лелеял мысль о снаряжении экспедиции для открытия северо-восточного прохода, чтобы разрешить ту задачу, с которой не могли справиться англичане, и по его совету нидерландское правительство в 1594 и 1595 гг. отправило туда корабли Баренца и К. Ная. Хотя и они не достигли цели, но, подобно англичанам, голландцы смогли все же собрать интересные сведения о плавании русских промышленников вдоль сибирских берегов до Оби и «Гилисси», т. е. [LVI] Енисея. И опять-таки собранные ими данные тотчас же смогли попасть в научный оборот: обе экспедиции описаны в книгах Геррита де Фера (1598) и Яна фан-Линсхотена (1601). А еще через 10 лет в Амстердаме появилось уже «Описание страны самоедов в Татарии» И. Массы (1612), написанное на основании материалов, не без труда добытых в Москве, и содержавшее в себе первый исторический очерк завоевания русскими Сибири и описание путей, ведших туда из Москвы. Исторически с этими первыми голландскими исследованиями Сибири связаны и работы Н. Витсена, приезжавшего в Россию в 1664 и 1665 гг., а затем в течение 30 лет путем переписки и расспросов неутомимо собиравшего разнообразные материалы о Сибири; они увидели свет на пороге нового века (1692; изд. 2-е, 1705) в обширной энциклопедии, или хрестоматии, «Северная и Восточная Татария», открывшей новую эпоху в деле изучения европейцами Сибири.

Для XVII в. меньшее, чем английские и голландские, но все же очень крупное значение имели также труды немецких, датских путешественников, непрерывно расширявших запас сведений о Сибири и наполнявших европейское представление о ней более или менее достоверным фактическим материалом.

Энергичные попытки ознакомления с Сибирью иноземцев не могли не обратить на себя внимание московской власти. Действительно, уже с ранних времен мы видим с ее стороны самые серьезные намерения воспрепятствовать такому ознакомлению: на всякую, даже косвенную, попытку в этом направлении в Москве смотрели с подозрительностью и опаской. А. Маршу в 1584 г. запретили поездку к Оби и отняли купленные там его русским комиссионером меха. Когда английский посол И. Боус в том же году потребовал, чтобы царь открыл англичанам приморские пристани устьев Печоры, Оби, Енисея (Исленди-реки), то последовал ответ, что «тому статись невозможно», так как в этих краях водятся соболи и кречеты, товары слишком дорогие, чтобы их отпускать в английскую землю и Московскому государству «как без того быти». Из договора Б. Мушерона с Зеландскими штатами видно, что он понес значительные убытки в России, после того как здесь распространилась молва о его географических изысканиях: ему запрещено было торговать в России; полагают даже, что «агенты Мушерона, добывавшие сведения о северо-восточных краях, возбудили подозрение московского правительства и были высланы из России». Такой же политики московское правительство придерживалось и в XVII в. Лишь, пользуясь смутою, смогли англичане пробраться и на Печору, и в «Пермский край». Но с восстановлением твердой власти их вновь водворили на старые места и крепко закрыли Поморье от любопытных иноземных взоров. В 1616 г. в Москве получено было письмо тобольского воеводы Куракина, который высказывал опасения, что «немцы» воспользуются морской дорогой от Архангельска до Мангазеи для торговли с сибирскими инородцами; в ответ на это последовал «торговым и промышленным людям всех городов и ясачным самоедам и татарам» крепкий наказ; «чтобы немецких людей на Енисей и в Мангазею никого не пропускали, и с ними не торговали и дорог им ни на какие места не указывали». Когда в 1615 г. в Карской губе снова появились «немецкие люди» — [LVII] голландская экспедиция под командой Корн. Босмана, — московское правительство, получив об этому сведения, снова подтвердило прежние запрещения 77.

Неудивительно, что иностранцы и в самой Москве с великим трудом и опасениями собирали нужные им данные о Сибири. Об этом пишет, например, Масса: по его словам, только дружба с несколькими придворными обеспечила ему успех, однако «они могли поплатится за это жизнью, так как русский народ чрезвычайно недоверчив и не терпит того, чтобы открывали тайны его страны».

Получение необходимых сведений требовало энергии, изворотливости, настойчивости, связей, а главное денег; последние зачастую открывали все. Еще Герберштейн смог достать и перевести «Русский дорожник», вероятно, официального происхождения. Умудрялись доставать даже карты. Чертеж Сибири П. Годунова (1667) в следующем же году по его составлении мог скопировать швед Клас Прютц, бывший в Москве с посольством Кронемана, «настолько хорошо, — по его собственным словам, — насколько это было возможно сделать с плохо сохранившегося оригинала, данного мне лишь на несколько часов кн. Иваном Алексеевичем Воротынским, с тем, чтобы я его только посмотрел, но отнюдь не вычерчивал»; ту же карту скопировали швед Эрик Пальмквист и немец А. Шлейсинг в 1690 г. 78 Интересную карту Сибири скопировал и иезуит Ф. Авриль по оригиналу, хранившемуся в Посольском приказе и потом утерянному, а в одной из московских «канцелярий» ему удалось достать даже записки Николая Спафария, ездившего с официальным поручением в Китай (1675—1677); здесь Авриль нашел весьма важное для него описание шести дорог из Москвы в Китай. «Все это, — замечает Пирлинг, — по московским понятиям должно было оставаться государственной тайной. Сам Спафарий, когда его назначили приставом к Де-ла-Невиллю в 1689 г., охотно рассказывал про Китай, но точных данных не давал, якобы из опасения батогов». Другой иезуит — Франциск Эмилиан, миссионер в Москве, — рассказывая в письме о самоуправствах одного из сибирских воевод, прибавляет: «Я имел все это дело из канцелярии (за деньги ведь можно иметь все), но у меня не было переводчика, который мог бы списать это» 79.

Конечно, у заезжих в Московию иностранцев находились и другие, более легальные способы для увеличения своих познаний: сталкиваясь с бывалыми людьми или приезжими в Москву туземцами далеких сибирских окраин, они расспрашивали их и записывали полученные ответы в свои дневники и отчеты. Барберини «разговаривал и даже ел с двумя охотниками, которые были при дворе, по случаю привоза своей обычной дани государю» и, если верить ему, именно от них записал рассказ о лукоморцах; Флетчер беседовал с самоедами; Олеарий, ожидая своей очереди на аудиенцию к царю, «пустился в разговор» с самоедами, приехавшими в Москву для той же цели: «Они говорили откровенно и понятно, отвечая на вопросы вполне достаточно, так как они хорошо понимали русский язык, на котором я обращался к ним через моего переводчика». Еще больше получали иноземцы от русских промышленников и торговых людей, которые в простоте сердца охотно [LVIII] делились с ними своими знаниями, видимо, и не подозревая, какое те сделают из этого употребление. «Лодейник» Лошак, простосердечно обещавший Стефену Бёрро, в случае благоприятной погоды, сопровождать английский корабль до Оби; письмо русских промышленников к А. Маршу и его русский служащий по имени Богдан, которого за грехи хозяина отправили в Москву, заключили в тюрьму и там «высекли, продержав долгое время»; собеседники Фрэнсиса Черри, от которых он слышал многие рассказы о восточных краях и которых считал «великими путешественниками»; «Абрам Михайлович» — таможенный чиновник г. Сургута, посвятивший английского купца в таможенные обороты этого города; некий Филат, сообщивший тому же англичанину все то, что он знал о тунгусах — все это яркие примеры того значения, какое для иностранцев в деле познания Сибири имели русские сообщения. Логан, рассказывая о рыбных богатствах Оби, замечает: «Но местные жители и русские не хотят, чтобы мы туда ехали». И между тем его дневники полны рассказов этих самых русских. Все они, сами того не зная, творили великое дело созидающейся географической науки. Лишь редко, уже на исходе XVII в., мы встретим у русских, сообщающих иностранцам сведения о Сибири, не проявление корысти или наивного легкомыслия, а попытку сознательного содействия восстановлению географической истины. Ф. Авриль рассказывает о встрече в Москве в 1689 г. с русским воеводой И. А. Мусиным-Пушкиным, который предложил французскому иезуиту свою теорию о причинах сходства туземцев американских островов с жителями р. Колымы и которого последний характеризует как «одного из умнейших людей, каких только видал я, в совершенстве знающего все земли за Обью, так как он долго был интендантом в канцелярии сибирского приказа» («... intendant de la chancellerie du departement de la Siberie... ») 80. К подобным же помощникам науки следует причислить многочисленных русских корреспондентов Витсена: московский живописец Станислав Лопуцкий шлет Витсену в Амстердам новую карту русского севера 81; от «некоего господина, проживавшего в Архангельске», Витсен получает «описание самоедов Новой Земли», из Соликамска — сведения о путях из Сибири, из Тобольска — сообщение «относительно русского христианства в Китае и про калмыцкого государя Бушухту-хана»; из Селенгинска в 1686 г. ему пишут письмо про проезд через Байкал; даже из Мангазеи присылают «известие о самоедах». «Корреспонденты Витсена принадлежат к самым разнообразным слоям русского общества, начиная от самых высоких сфер. Описание некоторых областей Сибири было для него написано "одним знатным русским боярином, объехавшим их в 1689 г. "; от думного дьяка А. Виниуса, заведывавшего Сибирским приказом, он получал официальные документы, вроде статейных списков И. Ф. Байкова и Ф. А. Головина, "Сказки" Владимира Атласова или грамоты китайского императора Кан-Си» 82.

Корреспондентами Витсена и других европейских ученых и писателей были, однако, не только русские, но и иноземцы; помимо иностранных купцов это были «иноземцы на русской службе», которые наводнили Россию в XVII в. Нельзя не учесть и их важной роли в деле распространения на Западе известий о Сибири. Таких иноземцев можно разбить на несколько категорий: [LIX] военнослужащие, пленные и ссыльные, «техническая интеллигенция» вроде «рудознатцев» и врачей.

Еще в XVI в. в эпоху счастливых для Москвы войн Ивана Грозного с Литвой, Ливонией и Швецией и в столице, и по другим городам появилось много «пленных немцев» и «литвы», «которых можно было купить, как продажную военную добычу и обратить в крепостную зависимость». За скупкой полонных людей ездили и Строгановы в Москву и Ярославль, и в результате к ним попали «полонские люди немцы и литвяки», по купчим «иманые и купленые» 83; неудивительно, что, снаряжая Ермака в поход за Урал, Строгановы в подмогу его дружине, по словам сибирских летописей, «своих людей даша им, немец и литвы триста человек» 84; немало иноземцев было, вероятно, и в позднейших регулярных войсках, ведших борьбу за овладение Сибирью; так, еще в 1635 г. литовцы и немцы были посланы против бурят 85. В 1633 г. в Тобольске при 552 чел. служилых было 170 иноземцев — литвы, поляков, черкес и немцев; в 1661 г. московское правительство послало в Тобольск многих европейских офицеров, «приказав из городовых служилых людей тобольского разряда устроить пехотный тысячный полк и другой рейтарский пятисотный» 86. Конечно, еще больше иноземцев было среди «полоняников», сосланных в Сибирь; были поляки, литвины, «немцы цесарской земли», немцы ливонские и шведские, даже «один француженин»; в конце 90-х годов XVII в. ссыльных иноземцев в Тобольске было так много, что, по словам Ю. Крижанича, он получал от них там даже заграничные газеты 87. То же наблюдалось и в других городах; так, например, в состав населения Томска в 1623 г. в большое количество пленных поляков и литовцев входило несколько человек и «немцев» 88. Еще в 1607 г. в Сибирь сосланы были 52 немца, и среди них «лекарь Фидлер, не исполнивший обещания, данного царю Василию Шуйскому, отравить Болотникова, защищавшего Тулу» 89. Все эти иностранцы порою делились и на Западе своими сибирскими впечатлениями; так, Иоганн Арнольд Бранд, доктор прав и профессор университета в Дюисбурге, ездивший в Москву в 1673 г. вместе с бранденбургским посольством Иоахима Скультетуса, получил там рукописное описание Сибири от некоего Альбрехта Доббина, «родом из Ростока, который был капитаном шведской службы, затем приехал в Москву и в той же должности отправлен царем в Сибирь, где он провел семнадцать лет» 90. «Я слышал от одного немца, бывшего в ссылке в Сибири и наезжавшего иногда в Югорию, что югры говорят на собственном наречии», — замечает Мейерберг в 1663 г. Интересное описание путешествия в Тобольск в 1666 г. оставил нам и какой-то неизвестный пока по имени немецкий офицер на русской службе; общеизвестно то замечательное «Повествование о Сибири», которое написал бывший в ссылке в Тобольске Юрий Крижанич по поручению датчанина Гильдебранда фон Горна (1680). «Описание Вайгачского пролива» дошло до Витсена «в письме одного служилого человека из верхненемецких земель, который, состоя на службе их царских величеств, побывал в тех местах»; из Лондона ему прислали «Сибирский дорожник», составленный «на английском языке одним военачальником на службе их величеств» 91. Родес доносит шведской королеве Христине о присылке 200 стрельцов Францбекову (т. е. Фаренсбаху, назначенному в [LX] 1648 г. якутским воеводой): «Идет также слух, что решились отправить туда несколько чужестранных офицеров для их предполагаемого путешествия в Америку и чтобы продолжить полное овладение богатой страной, открытой упомянутым Францбековым» 92. Эти примеры можно было бы еще увеличить. Рядом с военными и ссыльными стоит группа иностранных инженеров, мастеров горного дела и врачей, которые также навещали Сибирь или даже подолгу жили в ней. В конце XVII в. «рудознатцев» отправляли «для сыскивания золотых и серебряных руд» в самые различные местности — в Верхотурье, в Тобольск и в Китайский острог 93; о них рассказывает Ю. Крижанич, а один из сохранившихся документов эпохи дает весьма характерную картину из жизни таких рудознатцев, которые, как видно из дел, чувствуя, что в них есть большая нужда, держали себя в Сибири весьма непринужденно: когда послан был из Москвы в Сибирь «для опыта и плавления серебряные руды Михаиле Селин да с ним рудознатный мастер Крестьян Дробыш с товарищи» и «для переводу языка» капитан Калус, первый из них бил челом царю, что Дробыш и Риман «государеву серебряному делу не радеют», а последний «толмачит не в правду», «оба ехали они дорогой мешкотно, с большим прохладом в городех, и дорогою стояли... проводников били и увечили, а на Шуйском яму застрелили из пищали до смерти ямщика, и людем своим табаком торговать велели... у крестян баранов в деревнях имали и по курам стреляли»; он же, Селин, при всем этом «молчал за неволю», чтобы «их, иноземцев, не рассердить» и «делу порухи не учинить» 94. Н. Оглоблин напечатал также весьма любопытную в бытовом отношении «челобитную доктора-немца об отпуске из Сибири» (1702 г.) 95.

Количество иноземного, но уже до известной степени русифицированного населения Сибири, сыгравшего такую громадную роль в деле ее культурного строительства, еще, к сожалению, не учтено, но достаточно здесь назвать хотя бы Дорофея Афанасьевича Траурнихта — этого «немецкого воеводу» («... ein teutscher Woiwode... ») Якутска, как его называет Г. Ф. Миллер 96, или «московского списка дворянина» Афанасья Ивановича Бейтона — мужественного защитника Албазина, который, по словам того же Миллера, был «vom Geburt ein Preussischer oder Polnischer Edelmann», наконец и Андрея Виниуса, московского переводчика и позднее думного дьяка Сибирского приказа 97. Всем им также принадлежит хотя бы косвенная роль в деле передачи на Запад сведений о Сибири. Упоминать ли, наконец, об иноземцах, в звании русских послов ездивших в Китай и составивших быстро распространившиеся в Европе записки, — Спафарии, Елизаре Исбранте? Это были уже предшественники ученых-иностранцев XVIII в. — Мессершмидта, Миллера, Гмелина и Палласа, которым суждено было открыть Сибирь для разностороннего и подлинно-научного исследования.

IX

Так шло изучение Сибири иностранцами вплоть до XVIII в. — при многообразной форме посредничества русских людей — прямыми и окольными путями. В передаче на Запад географических данных об этой стране так или [LXI] иначе принимало участие и московское правительство, и все общество допетровской эпохи снизу доверху — от промышленников и «охочих людей» до знатных бояр, не гнушавшихся общества чужеземцев или падких на денежные награды дьяков московских приказов. Добытые сведения попадали в западную литературу, являлись новыми вкладами в науку землеведения, их использовали при исправлении карт Азии. Значение русских открытий для географического кругозора эпохи подчеркнуто уже давно 98; быстрое освоение русскими громадной территории доныне повергает в изумление исследователей, но они при этом подчеркивают чисто стихийный характер русской экспансии к Тихому океану, которая при культурной отсталости совершавшего освоение «новых землиц» населения не могла будто бы играть никакой цивилизующей роли и принести ощутительные результаты для научной мысли 99. Мы видели, что это не совсем так. Иностранные известия, сохранившие нам имена и рассказы о деяниях русских «охочих людей», рисуют несколько иную картину: не говоря уже о важной роли их посредничества, мы чувствуем в них порою вполне сознательных наблюдателей и рассказчиков, которые знали много больше, чем хотели передавать, и которым недоставало лишь «книжной» культурности, чтобы использовать свои сведения так, как это сделали за них иностранцы. Быть может, именно поспешность освоения новых земель, требовавшая максимальной деловой активности, отвлекала их от изучения и описания того громадного края, в который они входили, однако, плененные своеобразием его людей и природы. «На сем же камени растяху деревие различное: кедри и певга и прочая; в них же жительство имеют зверие розличнии, ови подобии на снедение человеком, ови же на украшение и одеяние риз... Много же и сладкопесневые птицы, паче же и многоразличные травные цветы...; реки тамо бысть пространные и прекрасные зело, в них же воды сладчайшие и рыбы различные множество; на исходящих же сих рек дебрь плодовитая на жатву и скотопитательные места, пространна зело<... >. Горы высокие, дебри непроходимые, утес каменный яко стена стоит и поглядеть — заломя голову; в горах тех обретаются змии великие, в них же витают гуси и утицы, вороны черные и галки серые, орлы и соколы, кречеты и лебеди и иные дикие», — пишет Аввакум. «В том же Сибирском царстве живут люди розноязычни. Первие татаровя, также вогули-чи, остяки, самоедь, лопане, тунгусы, киргизы, калмыки, якуты, мундуки, гвиляги, гарагили, имбаты, зеншаки, сымцы, аринцы, моторцы, тогинцы, сиянцы, чаландасцы, камасирцы, и их много разноязычных людей в том великопространном сибирском царстве... » 100. Многое поражало в Сибири русского пришельца, а он все дальше шел на восток и за ним не могло поспеть и любопытство иноземцев; уже к середине XVII в., менее чем через столетие после походов Ермака, русские дошли до Тихого океана, а в конце того же столетия уже искали за восточным морем «большую землю» — Америку, которая, действительно, и была вскоре найдена сперва подштурманом Федоровым и геодезистом Гвоздевым (1732), а затем Берингом и Чириковым (1741). На границе Аляски и Канады русские встретились с англосаксонцами. Только теперь, со времени отправленных в Сибирь Петром географических экспедиций, могло начаться планомерное изучение завоеванных краев. [LXII]

Итак, именно русские открыли европейцам Северную Азию через посредство иноземцев, бывавших в Москве. Какое значение имеют их известия для науки? Они интересны для нас с разнообразных сторон; они зафиксировали такие факты, о которых молчат русские источники, явившись тем самым важнейшим материалом для истории и исторической географии; они осветили далекие северные просторы, оказав самое значительное влияние на развитие познания земли. Но все же они несколько односторонни: иностранный интерес к Сибири зачастую не был бескорыстным проявлением любознательности, и это не могло не оставить на них своеобразного отпечатка.

Конечно, они далеко не равноценны, хотя каждое известие интересно и характерно в своем роде. Большинство из них принадлежит торговым людям, дипломатам посольств или случайным людям на русской службе. Ученые среди них встречались редко (Герберштейн, Олеарий, Коллинз, Витсен); перед каждым стояла чисто практическая цель. Отсутствие в Сибири дорог, затруднительность сообщения привлекали особое внимание к водным путям как к главным артериям транспорта; неудивительно поэтому, что гидрографические данные стоят в этих известиях почти всегда на первом месте. Далее шли вызванные теми же торговыми надеждами известия экономического порядка — условия сибирских рынков, перспективы сбыта товаров и получения ценного пушного и рыбного сырья; последнее открывало интерес к области зоологии, природных и климатических условий края; у Коллинза (1670), в связи с полученным им естественно-историческим образованием и специфическими интересами его как медика, мы находим уже попытку дать более или менее цельную характеристику флоры и фауны Сибири. На последнем месте, однако, всегда стоял человек: его замечали не так охотно, а иногда и с досадой — отчасти это стоит в связи с поздним развитием антропологии и этнографии как науки. Эпоха великих географических открытий вплотную поставила человека перед загадкой происхождения рас и эволюцией культурного развития. Однако еще не скоро европейцы смогли отказаться от чувства культурного превосходства над туземными племенами Америки, Африки и Азии для объективной оценки и непредвзятой точки зрения 101. Это столь же явственно сказывается и в приводимых известиях европейцев о туземных племенах Сибири: они однообразны и часто мало интересны. Авторы нередко ограничиваются самыми шаблонными отзывами: сибирские жители составляют «варварское и дикое племя»; это люди «дикие и даже совершенно варвары»; лишь изредка проглядывает стремление объяснить, почему в них больше «звериного, чем человеческого»: «Поскольку леса заполняют эти земли, люди стали одичалыми и озверелыми». Шлейсинг дает уже самую отрицательную характеристику как туземного, так и русского населения в Сибири. Среди всех этих высокомерных отзывов, основанных не столько на собственных наблюдениях, сколько на оценках предшествующих писателей, попадаются, однако, очень любопытные указания, которые с пользой для себя используют историк и этнограф: таковы, например, английские известия о расселении туземных племен по Енисею, этнографический этюд Флетчера о самоедах с зачатками антропологического анализа, рассказы Массы о тунгусах, другие голландские и английские известия о самоедах и др. Анонимный [LXIII] путешественник в Тобольске в 1666 г. приводит в своем сочинении уже довольно подробные этнографические описания тобольских татар, бухарцев, калмыков, вникая в их внешний быт (одежда, жилище, пища) на основании систематически производившихся наблюдений. Естественно, что характеристика языка сибирских туземцев должна была особенно затруднять иностранцев; лингвистические изучения в Европе только начинались 102; поэтому в этом отношении все приводимые известия не дают почти никакого материала. Мы находим в них самые неопределенные данные, вроде, например, свидетельства, что «княжество Сибирь» говорит «особым языком» или что туземцы «не владеют общепонятной речью», «лишены способности членораздельной речи» и т. д. В отдельных случаях подчеркивается разнообразие языков, на которых говорят в Сибири или даже различие языков в пределах одного и того же этнографического целого (интересно указание А. Доббина на три различных племени остяков, «из которых одно почти не в состоянии понять другое»); попытки сообщить отдельные туземные слова или определить их смысл еще явно неудачны. И в этом случае анонимный путешественник в Тобольск дает гораздо больше, чем остальные источники, так как он приводит небольшие словарики «пермских» и «татарских» слов на основании собственных записей. Конечно, чем ближе подвигаемся мы к XVIII в., тем разнообразнее и обширнее становятся рассказы иностранцев о Сибири. В общем же все приводимые нами источники дают несомненно богатый и очень разнохарактерный материал, ценность которого можно учесть лишь в специальных исследованиях.

В XVIII в. Гмелин писал, что к тому времени Северная Азия оставалась еще «погруженной для географов в глубокий мрак». Этот вывод должен быть теперь несколько ограничен; в действительности во многих отношениях она сделалась им известна значительно раньше, пусть медленно, но неуклонно превращаясь из страны легенды и вымысла в страну вполне реальных географических очертаний и постепенно наполняясь все более богатым содержанием, которое нельзя игнорировать при современном изучении Сибири.

Текст воспроизведен по изданию: Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей, XIII-XVII вв. Новосибирск. Сибирское отделение Российской академии наук. 2006.

© текст - Алексеев М. П. 1932
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Abakanovich. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001
© РАН. 2006