Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

АТА-МЕЛИК ДЖУВЕЙНИ

ИСТОРИЯ ЗАВОЕВАТЕЛЯ МИРА

ТАРИХ-И ДЖЕХАНГУША

ВТОРАЯ ЧАСТЬ ИСТОРИИ ЗАВОЕВАТЕЛЯ МИРА, ЗАПИСАННОЙ ДЖУВЕЙНИ

[XXII] О МАТЕРИ СУЛТАНА ТЕРКЕН-ХАТУН 1251

Ее род принадлежал к тюркским племенам, называемым канглы 1252, и Теркен, по причине своего происхождения, покровительствовала тюркам 1253, которые при ее жизни занимали господствующее положение. Их называли аджами 1254, и жалость и сочувствие были неведомы их сердцам. Там, где они проходили, от страны оставались руины, и люди искали убежища в своих цитаделях. И в самом деле, именно их бессердечие, жестокость и злоба 1255 привели к падению династии султана.

Народ, который считает пять молитв излишними
          и проливает кровь паломников в Святой земле 1256.

Теркен-хатун имела свой собственный отдельный двор и государственных чиновников и имела в своем распоряжении собственные денежные доходы и земельные владения. Тем не менее ее власть распространялась и на султана, его казну, его высших офицеров и чиновников. Она устраивала тайные пирушки, и именно из-за нее были свергнуты многие старые дома. Всякий раз, когда были завоеваны новое королевство или новая страна, и когда правители тех королевств доставлялись в Хорезм как заложники, она приказывала бросить их ночью в реку 1257, чтобы империи ее сына не угрожали /199/ [331] соперники и чтобы фонтан его власти оставался незамутненным. Она не понимала, что Всемогущий Господь карает не только в этом мире, но знает, как покарать и воздать в мире грядущем.

Что бы ты ни делал, жестокий мир напишет на тебе
          острым пером: «Притеснение».

Когда султан в своем бегстве переправился через реку у Тирмиза, он послал гонца в Хорезм с приказанием, чтобы его мать с остальным гаремом отправилась в Мазендеран, где бы они могли укрыться в крепостях, расположенных в тех краях. Повинуясь приказу сына, она покинула Хорезм, взяв с собой мальчиков, своих внуков, и женщин. В Хорезме она оставила войска и главных ханов. Перед своим отъездом она приказала бросить в реку Окс всех местных правителей (sāḥib-ṭarafān), которые находились в Хорезме как заложники, кроме тех, что не имели королевского звания. Затем с детьми и сокровищами она отправилась в Мазендеран через Дихистан 1258 в сопровождении везира Насир ад-Дина.

Когда султан прибыл в Мазендеран, он отправил Теркен с остальными женщинами в Лариджан 1259 и Илал 1260. И когда Субэтэй 1261, преследуя султана, подошел к Мазендерану, он осадил эти крепости. И ни в один век не случалось такого, чтобы крепость Илал испытывала нехватку воды, поскольку облака, эти водоносы, избавляли ее обитателей от необходимости запасать воду, набирая ее в бочки: дождь своим плачем заставлял гарнизон крепости улыбаться. Но случилось так, что когда [монгольская] армия встала перед крепостью, дождь тоже стал врагом осажденных и, подобно Фортуне, покинул их.

Это Султан, Чьи слоны-водоносы одаривают землю с неба сладкой водой.

/200/ Через десять или пятнадцать дней воды не осталось, и Теркен-хатун с гаремом и везир Назир ад-Дин были вынуждены выйти из крепости. И в тот самый час, когда они достигли ее основания, своенравный День сбросил покрывало облаков и, связав их одно с другим, заплакал 1262. И вышло, как в рассказе, где утка говорит рыбе:

Когда мы умрем, не будет ли нам все равно, море это или мираж? 1263 [332]

Теркен-хатун вместе с остальным гаремом и Нисир ад-Дином была доставлена к Чингисхану в Талакан в 618/1221-1222 году. Когда они предстали перед ним, Насир ад-Дина предали пыткам, а все дети султана мужского пола, от мала до велика, были убиты. А что до остальных, а именно дочерей, сестер и жен султана, сопровождавших Теркен, Чингисхан велел им в день отъезда спеть погребальную песнь для султана и его империи.

И в тот миг, когда султан бросился в реку, его гарем отправили вслед за ними.

Теркен-хатун была доставлена в Каракорум, где несколько лет влачила жалкое существование и умерла в 630/1232-1233 году.

Две дочери султана были отданы Чагатаю. Одну он сделал любимой наложницей, а другую подарил своему везиру Кутб ад-Дину Хабаш-Амиду. Из дочерей, которые достались другой орде 1264, одна была отдана Амид-Хаджибу.

В гареме султана Джелал ад-Дина, который впоследствии был захвачен Чормагуном /201/, была его двухлетняя дочь, которую также звали Теркен.

Чормагун послал ее к Кану, который велел воспитывать ее в орде. Когда Князь мира Хулагу отправился завоевывать западные страны, Менгу-каан отправил ее вместе с ним, чтобы отдать достойному человеку. Поскольку господин Мосула 1265 выделялся среди равных своей долгой службой, Хулагу пожаловал Теркен его сыну Мелик-Салиху 1266. Она вышла замуж по законам шариата, получив также приданое согласно монгольскому обычаю. Это было в 655/1257-1258 году.

[XXIII] О СУЛТАНЕ ГИЯС АД-ДИНЕ

Его имя было Пир-Шах, и ему была выделена провинция Керман. Однако «человек полагает, а Бог располагает».

Когда его отец отбыл из Ирака в Мазендеран, он отправил своих женщин в крепость Карун 1267 и там же оставил Гияс ад-Дина. Когда султан Мухаммед (да озарит Всевышний его образец своим светом!) утонул в море смерти на островах Абаскуна 1268 /202/ и монголы проследовали дальше, он вышел из крепости и, поскольку его отец выделил ему Керман, туда он и направился. [333]

Шуджа ад-Дин Абуль-Касым, слуга (mufrad) 1269 мелика Зузана, был назначен комендантом крепости Джувашир 1270. Видя, что мир находится в смятении, он отказался впустить Гияс ад-Дина в крепость, однако послал ему угощение и отговорился тем, что крепостью должен управлять доверенный человек и что он старый слуга, посаженный здесь по приказу султана.

Султан Гияс ад-Дин увидел, что этот человек был введен в заблуждение. Он не попытался вступить с ним в бой и, повернув, вместе с теми, кто находился с ним, отправился в Ирак. Вокруг него собрались многочисленные войска и отдельные эмиры, которые скрывались в убежищах, и к нему также присоединились Барак-Хаджиб и Огуль-Мелик 1271. Они выступили против атабека Сада и напали на него в месте, называемом Дина 1272. Он бежал под натиском Гияс ад-Дина, и когда войско последнего подошло, они захватили [в качестве добычи] всевозможных животных и после этого повернули назад. Барак-Хаджиб имел беседу с везиром Гияс ад-Дина Тадж ад-Дином Карим аш-Шарком. Он рассердился и ушел со своими слугами в Индию.

В 619/1222-1223 году Гияс ад-Дин отправился воевать с фарсами. Атабек покинул город 1273, и армия Гияс ад-Дина вошла в него и подвергла его разграблению. Оттуда они проследовали в Хузистан, где, вступив в спор с Музаффар ад-Дином Ваджх ас-Сабу 1274, они заключили мир и вслед за этим возвратились. Поскольку была /203/ зима, они обосновались в Рее.

Внезапно в тех краях появился султан Джелал ад-Дин, подобно льву, неожиданно напавшему на стадо газелей. Он остановился в лагере Гияс ад-Дина. Гияс ад-Дин было встревожился, но он успокоил его. На следующий день эмиры и главные слуги Гияс ад-Дина явились выразить ему свое почтение. Те, которых сдерживала узда мудрости и кто уже перед тем носил в своем сердце желание служить султану, были отмечены повышением звания и высоким положением. А тех, кто не последовал [правильным] путем, но постоянно затевал смуту, он приказал предать смерти возле места, где он проводил аудиенции.

Султан Гияс ад-Дин вместе со своими главными слугами остался у него на службе, и султан Джелал ад-Дин взирал на него глазами братской любви, пока однажды во время застолья он, имея в виду офицера (sarhang), ушедшего с его службы, чтобы поступить к сыну Хармила Мелик-Нусрату 1275, сказал тому: «Почему ты принял к себе моего стражника (mufrad)?» А Мелик-Нусрат был одним из самых близких товарищей [334] султана и одним из его главных эмиров. Он пользовался его доверием, и наедине Джелал ад-Дин часто шутил с ним, и тот также делал шутливые замечания. Он в шутку ответил Гияс ад-Дину: «офицер должен получать хлеб за свою службу». Султан Джелал ад-Дин заметил гнев своего брата и взглядом приказал Мелик-Нусрату выйти. Султан Гияс ад-Дин оставался до тех пор, пока день не подошел к концу и сильно опьянел. Потом он также ушел и, проходя мимо дома Мелик-Нусрата, он послал к нему человека сказать, что к тому пришел гость и хочет его увидеть. Мелик-Нусрат тотчас вышел из дома и помог Гияс ад-Дину слезть с коня. Они вошли в дом, и по приказанию Мелик-Нусрата принесли вино, и кубки передавались по кругу вновь и вновь, и они напились до беспамятства. Тогда султан Гияс ад-Дин собрался уходить, и Мелик-Нусрат, как водится, помог ему сесть на коня и шел рядом с ним. Неожиданно Гияс ад-Дин выхватил свой кинжал и ударил его между ключицами 1276. /204/ Тут же поднялся крик, что Мелик убит, и с крыш полетели кирпичи и комья земли. Гияс ад-Дин пришпорил своего коня и умчался с той улицы к себе домой. Султану Джелал ад-Дину тут же доложили о случившемся. На следующее утро он лично навестил Мелик-Нусрата и велел послать за лекарем. Однако рану невозможно было вылечить, поскольку кинжал проник за кость, и через день или два он испустил последний вздох. Султан Джелал ад-Дин приказал всем своим эмирам и начальникам, а также своим солдатам, чиновникам, слугам и жителям Исфахана участвовать в траурной процессии, облачившись в одежды из мешковины. Гияс ад-Дин, устыдившись своего недостойного поступка, целую неделю не показывался на глаза брату, после чего султан Джелал ад-Дин велел доставить его к месту проведения аудиенций и строго отчитал его устами своих эмиров. Однако несколько могущественных придворных вступились за него и привели его к султану, и он явился к нему, опустив голову от великого стыда и не в силах произнести слова оправдания. Прошло несколько дней, и все это время Гияс ад-Дин испытывал стыд за содеянное и страх перед своим братом. И когда Тайнал прибыл к воротам Исфахана и султан вывел против него свое войско, он бежал и направился в Хузистан через Лур, и причиной этого шага были его ребячество и отчаяние. Когда он явился к своим родственникам по браку (khusurān) Хазар-Асфу и другим эмирам, они приняли его с уважением и почестями, но из страха перед султаном сочли, что наилучшим и для них, и для него было бы отослать его. Оставив [335] свою мать и своих эмиров в Тустаре и получив множество подарков от халифа, он отправился в Аламут, где и провел некоторое время. Ала ад-Дин из Аламута принял его со всевозможными почестями и постоянно одаривал его подарками, достойными такого принца. Однако он вдруг счел разумным /205/ сняться с места и тайно покинуть Аламут и направиться в Хузистан. Тогда он отправил послание Барак-Хаджибу в Керман, в котором описал свое положение; и они еще раз подтвердили существовавшие между ними договоренности и договорились о встрече в пустыне неподалеку от Варкуха 1277, где Барак должен был принять султана Гияс ад-Дина, когда последний прибудет туда.

Барак прибыл в назначенное место с отрядом из трех или четырех тысяч человек и в течение двух или трех дней он оказывал султану должное уважение. Однако поскольку последнего сопровождало менее пятисот человек, Бараку пришло в голову жениться на матери султана. Поднявшись выше положения себе подобных, он уселся на одном ковре с султаном и усадил своих слуг рядом с одним из его эмиров. Во время беседы он стал называть его «дорогое дитя» и отправил доверенных людей просить руки его матери. Видя, как обстояли дела и не имея возможности предотвратить [ход событий], султан предоставил право принять решение своей матери. Она, в свою очередь, сначала долго отказывалась и отвергала это предложение, являя страх и отчаяние, но потом уступила, и свадьба состоялась. И после многочисленных требований она вместе с несколькими своими домашними надела кольчугу под тунику 1278 и вошла в дом [Барака], где был заключен брак. И дух Фирдоуси (да усладит его аромат Рая!) именно эти обстоятельства, вероятно, описывал в своих строках:

Когда кипарис покидает свое место, трава занимает место
          стройного кипариса 1279.

И сейчас самое время привести строки прекрасного ученого Фарид ад-Дина из Байхака, написанные о человеке, ставшем везиром после Шараф аль-Мулька:

Подними голову из своего уединения, чтобы увидеть,
          что разрушил тот, кто занял твое место.

Когда минуло несколько дней после того как Гияс ад-Дин прибыл в город, двое родственников Барака /206/ обратились [336] к нему с такими словами: «Бараку нельзя доверять. Мы нашли возможность покончить с ним. Ты султан, и мы твои покорные рабы». Однако благородство его души и чистота его сердца не позволили ему нарушить торжественные обещания, а сила его веры не дала ему нарушить клятву, и он ничего не предпринял.

Нельзя всегда уступать доброте;
          сдвинь брови, коли этого требует случай.
Раз нельзя достичь цели мягкими мерами,
          значит, жесткость лучший способ, чем мягкость.

Но поскольку пришло время падения их дома и возвышения династии мятежников, один из самых доверенных слуг Гияс ад-Дина тайно сообщил Бараку об этом деле, и тот немедленно допросил и своих родственников, и Гияс ад-Дина. Они признались в заговоре, и тогда он велел в первую очередь сей же час четвертовать своих родственников в присутствии всего народа, а также задержать султана и всех, кто был с ним связан. И через неделю или две на шею султану надели веревку, чтобы задушить его. Он воскликнул: «В конце концов, разве мы не заключили соглашение не злоумышлять друг против друга? Как же можешь ты утверждать, что договор этот был нарушен, если не было никаких поспешных действий?» Его мать услыхала голос своего сына и поняла, что он просунул голову в петлю. От горя и жалости к своему ребенку она не смогла сдержаться и стала причитать и стонать, и ее тоже задушили. И точно так же они отправили в горнило смерти все его войско, разорвав свои договоры, нарушив свои клятвы и бросив пыль в глаза своей веры.

/207/ Они в своем невежестве довольствовались 1280 тем,
          что имели, ибо красота речи происходит от красоты поступков.

Как долго, о вращающееся Небо, ты, своими хитростями и обманом, с помощью своего притеснения и угнетения, будешь помещать султанов в оковы шайтанов и делать так, что низкая чернь управляет благородными эмирами, и ввергать королей в бездну, и возносить никчемных людей из пропасти унижения и сажать их на трон славы? И, о мой мудрый, но беззаботный друг, воспользуйся советом, заключенным в этих словах: не попадай в оковы властолюбия, и взгляни на [337] эти события внимательным оком, и отступи, чтобы виселица не стала местом успокоения для твоей головы.

Чтобы понять этот подлый мир, тебе достаточно [увидеть] как возносят рабов и унижают благородных.
Достойные мужи раздавлены его пятой, а жалкие негодяи восседают на его плечах.
Против стрел, пущенных Провидением, нет других щитов, кроме глаз и сердец любимых.
Все несчастья и испытания, ниспосланные небом, обрушиваются на жалкое жилище чужестранца.
Когда опускается ночь, все скрываются за дверями своих жилищ,-несчастлив чужестранец, не имеющий ни двери, ни жилища!
А вздох, который издает изгнанник! Ни одна искра в самом глубоком подземелье не сравнится с этим вздохом.
Слезы, струящиеся из глаз чужестранца,-это желчь и кровь его печени.
Не смейся над бедою чужестранцев, ибо ты не ведаешь, какое горе заключено в их сердцах.

[XXIV] /208/ О СУЛТАНЕ РУКН АД-ДИНЕ

Когда султан Мухаммед вернулся из Ирака, он передал то королевство своему сыну Рукн ад-Дину, имевшему прозвище Гур-Санджи 1281, вместе с придворными и снаряжением, достойными такого королевства и такого султана, и /209/ в с его свитой он отправил туда Имад аль-Мулька из Саввы, чтобы он стал атабеком и управлял той страной. Когда Рукн ад-Дин прибыл в Рей, местные правители в Ираке, объединившись, подняли против него мятеж, и султан Мухаммед послал на помощь своему сыну Шараф ад-Дина, амир-и-маджлиса, который был евнухом (khādim), с войском. Он напал на врага и разбил его и захватил в плен большую часть эмиров Ирака. Однако он не причинил никому из них никакого вреда и пощадил всех; и, восстановив их власть и сохранив их жизни, на что они уже и не надеялись, он простил их вину и ошибки, а кроме того, выделил каждому из них земельные владения. Из-за этой доброты они [338] стали его верными слугами и очистили свои помыслы от раздоров и разногласий.

Когда пришло известие о том, что султан Мухаммед бежал из Трансоксании, Рукн ад-Дин послал к нему Имад аль-Мулька, чтобы тот уговорил его прибыть в Ирак, пообещав оказать ему помощь, и сам отправился навстречу своему отцу. Однако тот не смог ничего поделать, и поскольку султан проследовал в Мазендеран, Рукн ад-Дин отправился в Керман. С небольшой свитой он прибыл в Гувашир 1282, где оставалась часть войска мелика Зузана. Он открыл двери казны мелика Зузана и раздал ее содержимое войску. И оттуда он вновь направился в Ирак

По его прибытии в Исфахан вокруг него собрались разрозненные отряды и отдельные военачальники, и таким образом его сила увеличилась. /210/ Однако кади Исфахана не мог избавиться от сомнений и потому держался в стороне, проявляя осторожность и осмотрительность. Султан Рукн ад-Дин, со своей стороны, счел за лучшее не оставаться в городе, он покинул его и разбил палатки за его стенами. Тем не менее войска постоянно прибывали и уходили, и жители города, по приказанию кади, устроили беспорядки и стали осыпать их с крыш градом стрел и камней. Почти тысяча человек были убиты или ранены, и войско Рукн ад-Дина, в свою очередь, также перебило множество горожан. По этой причине Рукн ад-Дин отправился из Исфахана в Рей, где оставался два месяца. Когда монгольское войско, возглавляемое... 1283, прибыло вновь, он отбыл в крепость Фирузкух 1284. Монголы осадили ее и через пять или шесть месяцев вынудили его выйти из крепости вместе со всеми, кто там находился. Как они ни принуждали его, он отказался встать на колени, присягая им в верности, и в конце концов они предали его смерти, а с ним и всех его слуг и гарнизон крепости.

Как узнать, когда Судьба покажет один их своих фокусов, которые она проделывает с помощью чаши фокусника Неба с такой ловкостью, что ее руку нельзя увидеть? Или ее рука, не встречая препятствий, вложит кубок с ядом в руку [ее жертвы], и нет возможности бросить кости еще раз (dost bar dost). О мой друг, с этим ничего нельзя поделать, и, чтобы не навлечь на себя несчастье, воздержись от каких-либо поступков. Твердо ступай в центр круга смирения и моли Всевышнего о помощи. И не делай ни одного шага вперед, чтобы не угодить в ловушку. [339]

[XXV] О БАРАК-ХАДЖИБЕ И ЗАВОЕВАНИИ ОБЛАСТИ КЕРМАНА

Барак-Хаджиб и его брат Хамид-Пур 1285 были родом из Каракитая, и в правление хана Каракитая Хамид-Пур участвовал в нескольких посольствах к султану. Когда был захвачен в плен Таянгу из Тараза, они были доставлены вместе с ним и добились успехов на службе у султана: Хамид-Пур со временем стал эмиром, а Барак был назначен хаджибом. Когда султан собрался в Трансоксанию, он оставил Хамид-Пура в Бухаре с несколькими тысячами человек, и в начале междуцарствия тот также исчез. А что до Барака, тот отправился в Ирак к Гияс ад-Дину и поступил к нему на службу, став одним из его главных эмиров и получив титул кутлук-хана. После подтверждения клятв и договоров Гияс ад-Дин назначил его командующим войска Исфахана.

Когда пришло известие о приближении монгольской армии под командованием Толан-Черби 1286, он попросил у Гияс ад-Дина разрешения /212/ отправиться в Исфахан, а после этого последовать со своей свитой в Индию через Керман. Когда он прибыл в Джируфг 1287 и Камади 1288, молодые воины в крепости Джувашира уговорили Шуджа ад-Дина Абуль-Касима преследовать их и напасть на них и захватить китайских рабов. В погоню за ними устремилось от пяти до шести тысяч человек, взиравших на них как на богатую добычу-нет, как на стол, накрытый для обеда. И когда это полчище приблизилось, Барак-Хаджиб и его люди поняли, что время пришло, и он приказал женщинам также надеть мужское платье и приготовиться к бою. Враг разделился на четыре части и напал с четырех сторон. Отряд тюрков из войска Шуджа ад-Дина перешли на сторону Барака по причине их расового родства. Поблизости находились две деревни, обнесенные стенами (ḥiṣār), одна из которых называлась Харк 1289, а другая-Аббаси. Люди Шуджа ад-Дина отправились в эти деревни, чтобы укрыться там. Тюркские воины Барака набросились на них подобно сверкающей молнии, разрезающей облака, и отделили таджиков друг от друга, оставив множество их лежать мертвыми на равнине. Шуджа ад-Дин с некоторыми из своих людей укрылись в обнесенной стеной деревне. Они выдерживали осаду день или два и, не имея запасов, вынуждены были выйти из деревни. Шуджа ад-Дин был взят под стражу и закован в тяжелые цепи, и после того Барак-Хаджиб повернулся и [340] отправился в Джувашир. Шуджа ад-Дин в цепях был доставлен к воротам города (ḥiṣār), чтобы его сын в обмен на его жизнь сдал крепость. Сын не обратил на него внимания, и он был предан смерти; и они осадили город и крепость.

Из крепости бежал стражник [и сказал], /213/ что покажет им к ней путь, который не охранялся, и приведет в нее этим путем их войско. Барак ободрил его множеством обещаний, но из осторожности не стал принимать его слова на веру и попросил письменных обязательств. Следующей ночью этот человек пришел в крепость и тайно вывел оттуда свою знакомую девушку (sarpūshīda) 1290, и повел их путем, о котором говорил. На рассвете они ударили в барабаны и подняли крик, захватили крепость и растворили ее ворота настежь. Барак в тот же день отправил туда свою тяжелую поклажу, а вслед за тем они осадили сына Шуджа ад-Дина, который находился в городе (ḥiṣār).

Неожиданно пришло известие о том, что Джелал ад-Дин приближается со стороны Индии. Барак-Хаджиб послал ему всевозможные угощения, а вслед за этим отправился лично предстать перед ним и предложить султану руку одной из своих дочерей. Когда султан прибыл и состоялась его свадьба с дочерью Барака, он отправил гонцов к сыну Шуджа ад-Дина с сообщением о своем прибытии и приказанием явиться к нему. Тот отвечал, что не поверит их словам, пока своими глазами не увидит балдахин султана. Султан лично подъехал к городу (рцаг), и он тотчас поспешил предстать перед ним, послав вперед всевозможные подарки. После этого он взял меч, облачился в саван и явился к султану. Он был милостиво и благосклонно принят, и султан вошел в город.

Барак вошел в город вместе с султаном. Однажды последний отправился на охоту с большей частью своей свиты, но Барак отказался покинуть город, сказавшись больным. Султан понял, что он остался, чтобы поднять мятеж, и, желая проверить его, он послал к нему гонца с повелением явиться, чтобы обсудить важные дела. Барак отвечал, что завоевал эти земли своим мечом и что они были неподходящим местом для королевской резиденции. Эти крепости должны находиться в надежных руках, а он был старым слугой и заслужил беспорочной службой /214/ это право. Он находился уже в преклонных годах и не имел сил разъезжать туда-сюда. Его намерением было молиться за августейший дом султана в этой крепости, и если бы султан пожелал войти в нее, это оказалось бы невозможным. [341]

Не имея времени, султан послал ему примирительный ответ и отправился в Шираз.

Барак-Хаджиб укрепил свое положение. Он захватил весь тот край, и у него скопились огромные запасы снаряжения. Предав смерти султана Гияс ад-Дина, искавшего его помощи и защиты,

Подобно тому, кто ищет у огня защиты от пылающей земли 1291,

он отправил гонца к Предводителю Правоверных объявить о своем переходе в ислам и попросил пожаловать ему титул султана. Его просьба была удовлетворена, и он был удостоен права называться кутлук-султанам. И его власть усиливалась день ото дня, а численность его свиты и войска непрестанно росла, пока однажды эмиры, осаждавшие Систан 1292 под началом Тайир-Бахадура, не прислали к нему гонца с требованием сдаться и просьбой прислать войска и оказать помощь. А Барак-Хаджиб был мудрым человеком и видел, что власть находится в руках семени Чингисхана. Поэтому его решением стало сообщить послам о согласии с их приказаниями и о подчинении им и своей покорностью защитить себя от несчастий. Он ответил, что справится с Систаном своими собственными силами, не причиняя беспокойства монгольскому войску, но что сам он слишком стар и более не может путешествовать, а потому пришлет ко двору своего сына. Он закончил необходимые приготовления и в... году 1293 послал к Кану Рукн ад-Дина Ходжу Мубарака.

Не успел Рукн ад-Дин прибыть к месту назначения /215/, когда пришло известие о кончине его отца и захвате власти в Кермане его двоюродным братом со стороны отца, Кутб ад-Дином. Тем не менее он, не останавливаясь, проследовал дальше и прибыл ко двору. Каан, по своему обыкновению, оказал ему всевозможные почести и, поскольку он первым явился ко двору и узрел лицо Императора, он пожаловал ему королевство Керман и ярлык, по которому к нему перешел титул кутлук-султана, который носил его отец. Чинкай стал его наставником, а Кутб ад-Дину было приказано прибыть ко двору и явиться к Императору. После возвращения Рукн ад-Дина Кутб ад-Дин отправился в путь с тяжелым багажом. Проследовав по дороге, ведущей в Хавис 1294, он подошел к Зузану, откуда проследовав ко двору. Он некоторое время находился [при Каане], а затем был отдан приказ, чтобы он отправился в земли китаев и поступил на службу к Махмуду [342] Ялавачи. Подчинившись этому приказу, он провел значительное время с Ялавачи, который отнесся к нему как добрый отец, оказав ему почести и проявив уважение к его званию.

Когда состоялся курилтай Гуюк-Хана, султан Кутб ад-Дин также принял в нем участие и пожелал вновь управлять султанатом. Но Чинкай, будучи наставником кутлук-султана Рукн ад-Дина, воспрепятствовал этому, и был отдан приказ-также, как перед тем повелел Каан,-чтобы он оставался при министре (ṣāḥib) Ялавачи, а за султаном Рукн ад-Дином была бы сохранена назначенная ему должность.

Рукн ад-Дин, таким образом, продолжал управлять землями Кермана и уплачивал установленную дань в балишах и верблюдах эмирам, назначенным для ее сбора до тех самых пор, пока /216/ трон Империи не был осчастливлен восхождением на него Менгу-каана. Тогда Кутб ад-Дин отправился ко двору в сопровождении министра Ялавачи, и Менгу-каан принял их милостиво и пообещал оказать им всяческое покровительство. Он назначил его султаном того края 1295 и отправил с ним монгола-баскака. Когда они достигли Герата, Кутб ад-Дин послал вперед гонцов, чтобы известить Рукн ад-Дина о милости, оказанной ему Императором мира, и велел ему явиться, чтобы заслушать ярлык.

Рукн ад-Дин понял, что времена изменились. Он отослал гонцов назад и в рамадан 650 года [декабрь 1252-январь 1253] забрал из своего имущество все, что смог, и в сопровождении тех из своих слуг, у которых были причины опасаться Кутб ад-Дина, отправился в Луристан. В Йезде к нему присоединился сын его сестры Ала ад-Даула 1296 вместе со своей матерью, и стало известно, что они направились в Багдад и отправили послание Предводителю Правоверных... 1297. Однако они не знали, какой путь избрать, поскольку если бы [халиф] принял их, их отношения [с Менгу-кааном] испортились бы еще больше. Поэтому Рукн ад-Дин оставил большую часть своего багажа в Луристане, а сам отправился ко двору. Когда он достиг Гирдкуха, животные, отпущенные пастись на ниве средь бела дня, еретики послали отряд, чтобы захватить их, когда они спали после обеда, а их кони мирно щипали траву, и заставить испить напиток смерти. /217/ Рукн ад-Дин не спал, и когда появилась банда этих несчастных, он вскочил на коня вместе с пятью или шестью другими, чьи кони были оседланы, и отчаянно сражался, и вскоре остальные его спутники оседлали своих коней и присоединились к нему, и, перебив большую часть еретиков, они продолжили свой путь. [343] На следующий день прибыл Бука и из-за этой битвы он испытывал к Рукн ад-Дину глубокое почтение и оказал ему большое уважение. И оттуда он отправился ко двору Императора мира Менгу-каана. (Мне довелось встретить его в Алмалыке в рамадан 651 года [октябрь-ноябрь 1253], когда я возвращался из великой орды Менгу-каана; было видно, что страх и ужас овладели им, а свет удачи и процветания погас для него).

Когда он прибыл к Менгу-каану, пришло сообщение от Кутб ад-Дина о том, что он направлялся в сторону Багдада; и Кутб ад-Дин лично отправился вслед за ним. Оба они были допрошены, и в конце концов его передали Кутб ад-Дину, чтобы он осуществил то, что предначертали для него Судьба и Рок; и он предал его мечу уничтожения. Кутб ад-Дин тогда решил, что королевство Керман было очищено от следов притеснений, Фортуна, против своего обыкновения, оказалась верной любовницей. Прибыв в свою столицу и подчинив все окрестные земли, он несколько раз приезжал ко двору Хулагу и был отмечен всевозможными милостями, /218/ как вдруг Смерть внезапно набросилась на него из засады Фортуны, и в 656/1258 году он скончался.

Если даже ты прожил в покое всю жизнь,
И вкушал наслаждения всю свою жизнь,
Все равно в конце ты должен уйти, и тогда
Жизнь покажется сном, который снился всю жизнь.

[XXVI] О ЧИН-ТЕМУРЕ И ЕГО УПРАВЛЕНИИ ХОРАСАНОМ И МАЗЕНДЕРАНОМ

Первым эмиром, назначенным правителем Хорасана и Мазендерана, стал Чин-Темур, по происхождению каракитай 1298, которого Туши поставил баскаком Хорезма в то время, когда этот город был завоеван. Когда Император мира Каан назначил Чормагуна правителем Четвертой страны 1299, он издал ярлык о том, что вожди и баскаки повсюду должны собрать войска и оказать содействие Чормагуну; и Чин-Темур выступил из Хорезма через Шахристан и в то же время предоставил в расположение Чормагуна других эмиров, представлявших принцев. Так же и Чормагун предоставил в его распоряжение по эмиру от каждого принца и сына принца: [344] Кул-Болат 1300 представлял Каана, Нозал 1301-Бату, Кызыл-Бука 1302 /219/ -Чагатая и Йеке 1303- Соркотани-беки. В то время Коргуз 1304 был членом свиты Чин-Темура и вскоре был назначен на должность казначея.

Чин-Темур призвал все страны, встречавшиеся ему на пути, покориться, в том числе такие города, как Язир, Ниса, Кукрух 1305 и Джаристан 1306; и своей добротой он завлек их в аркан послушания, а тех, кто поднимал мятежи, он укрощал силой оружия.

Когда Чормагун уезжал, в Хорасане было неспокойно. Никоторые города он подчинил и поставил в них баскаков, однако другие все еще не продели голову в ворот покорности. Повсюду объявлялись тюрки и мятежники и сеяли смятение среди людей, и часто сброд и чернь (runūd va aubāh) одерживали верх, так что область, которая была покорена и в которой установился мир, вновь ввергалась в пучину хаоса из-за этих бедствий и волнений. Так, Карача и Яган-Сонкур, эмиры султана Джелал ад-Дина, устраивали набеги на Нишапур и подчиненные ему земли; и поскольку умы людей все еще /220/ смущали сообщения о султане, в том крае не было мира. И порой какой-нибудь эмир появлялся в некой местности и воздвигал крепость на вершине горы. Люди нападали друг на друга и захватывали в плен и убивали один другого, и баскаки, оставленные повсюду Чормагуном, были перебиты Карачей и его тюрками, которые уничтожали всякого, кто хотя бы помыслил о том, чтобы покориться монголам.

И по этой причине Чин-Темур отправил в Нишапур Кул-Болата, чтобы тот покончил с Карачей. Мой отец вместе с некоторыми вельможами и знатными людьми прочел стихи бегства и, покинув тот город, отправился в Тус. А в то время во внутреннем городе Туса жил человек по имени Тадж ад-Дин Фаризани 1307, который превзошел всех неверных в убийствах и предательстве и захватил крепость в Тусе. Когда мой отец и вельможи прибыли туда, они послали к нему надежного человека, чтобы сообщить ему о своем прибытии и попросить убежища, ибо «утопающий хватается за соломинку». Он ободрил их ложными посулами, и они, положившись на его лицемерные слова, отправились в путь и пришли к той крепости.

Тот, кто в отчаянии ищет защиты у Амра,
          Подобен тому, кто ищет у огня защиты от пылающей земли 1308. [345]

Когда Кул-Болат, разбив Карачу, вернулся, он узнал об отъезде тех людей и послал гонца к Фаризани с требованием их возвращения. Последний отправил их к нему, думая, что Кул-Болат предаст их смерти. Тот же, напротив, принял моего отца и тех вельмож со всевозможными милостями, и мой отец написал по этому случаю следующую киту:

Я прибыл с посольством к Фаризани, чьи дела свидетельствуют о скудости его ума.
Его речь груба и полна непристойностей, и ниже достоинства рассказчика [повторить] даже то, что легче всего повторить.

/221/ Когда известия обо всех этих беспорядках и волнениях достигли Каана, в его душе вспыхнул такой гнев, что он приказал Тайир-бахадуру отправиться с войском из Бадгиса и расправиться с Карачей; и те, кто [до этого] избежал меча, были пущены по ветру уничтожения, и никого не осталось в живых на земле Хорасана, а их дома и жилища были затоплены водой, чтобы от них не осталось и следа. Как говорится в известной пословице, «волка нужно учить сшивать, а разрывать он хорошо умеет и сам». И [монгольская] армия так убивала и грабила всех, кто попадался ей на пути; и они, выйдя из Бадгиса, помчались со скоростью огня.

Они проделали половину пути, когда Тайир-бахадура настигло известие, что Кул-Болат разбил Карачу и изгнал его из Хорасана и что теперь тот отбыл в Систан 1309, где укрылся в крепости. Тайир-бахадур проследовал туда и осадил город; но потребовалось два года усилий и напряжения, прежде чем он захватил его. После того он отправил из Систана к Чин-Темуру, чтобы сообщить, что ярлыком Каана управление Хорасаном было возложено на него и что Чин-Темуру следует отказаться от своей власти над ним. Чин-Темур отвечал, что сообщения о мятеже жителей Хорасана были ложными и что за этими сообщениями стояли личные интересы. Как за грехи Карачи столько земель и людей могли испить из чаши уничтожения и как можно было во второй раз бесцельно разорять край, на восстановление которого потребовались годы тяжелого труда? Он также пошлет гонца доложить о том, как обстоят дела, и вопрос будет решен согласно полученным приказам. Но до того он, Чин-Темур, не позволит причинить никакого вреда никому из жителей этих мест. Посланники Тайира вернулись разгневанные и разочарованные. [346]

Чормагун, с своей стороны, разослал гонцов с приказанием Чин-Темуру и вышеупомянутым эмирам явиться к нему со своими войсками и оставить управление Хорасаном и Мазендераном Тайир-бахадуру. Но разве может тот, кто хоть день был эмиром, /222/ вновь стать мелкой сошкой? Разве может человек, вершивший важные дела, унизиться до исполнения обязанностей холопа? И разве может господин стать слугой? Чин-Темур стал советоваться с друзьями о том, как отвратить такой удар, и было решено, что Кул-Болат, бывший одним из доверенных слуг Императора Лица Земли, отправится [ко двору], взяв с собой нескольких эмиров Хорасана, уже заявивших о своей покорности. Тем временем мелик Баха ад-Дин из Сулука 1310, велел своему брату выйти из крепости и согласился покориться при условии, что, когда он выйдет из крепости, его отправят к Каану. Это согласовывалось с их собственными планами. Чин-Темур вернулся из Мазенедерана, и большая часть городов Хорасана, услыхав о подчинении эмиров Сулука, сами заявили о своей покорности, а те, за полы одежды которых цеплялась Смерть и кто не пришел с изъявлением покорности, были уничтожены все до одного. И когда мелик Низам ад-Дин 1311 вновь прибыл в крепость, мелик Баха ад-Дин отправился в путь. Когда он прибыл к Чин-Темуру, последний оказал ему всевозможные почести; и от Мазенедерана был назначен исфахбад Нусрат ад-Дин из Кабуд-Джамы 1312; и они вместе с Кул-Болатом отправились ко двору. (Это события имели место в 630/1232-1233 году.) Поскольку эти двое были первыми, кто явился от земель, расположенных к западу от Трансоксании, Каан был очень обрадован и приказал устроить пир, и празднество не продолжалось много дней без перерыва. И по этой причине он удостоил Чин-Темура и Кул-Болата всевозможных милостей, говоря: «За все время, прошедшее с тех пор, как Чормагун пошел и завоевал столько великих стран, он не прислал нам ни одного мелика, в то время как Чин-Темур, несмотря на небольшую протяженность своих земель и малые возможности оказал нам такую услугу. Мы одобряем его поступок и решительно вложили в его руки бразды правления Хорасаном и Мазендераном. Пусть же Чормагун и другие эмиры /223/ снимут с себя эти полномочия». И он сделал Кул-Болата соправителем Чин-Темура и пожаловал исфахбаду должность мелика над всеми землями от границы Кабуд-Джамы и далее, за Астарабад, назначив в то же время мелика Баха ад-Дина меликом Хорасана, [т. е.] 1313 Исфараина, Джувейна, Джаджарма, Джурбада 1314 и [347] Аргияна 1315-тех мест, из которых тогда состоял Хорасан 1316. Каждому из них он дал золотую пайцзу и грамоту с алой тамгой; и он проявил милосердие и сочувствие к жителям Хорасана и пощадил тех, кто остался в живых. И милостью Всевышнего-ибо «что откроет Аллах людям из Своей милости,-для этого не будет удерживающего» 1317 - Хорасан заботами и попечением Чин-Темура и благодаря смирению покойного, оплакиваемого всеми мелика Баха ад-Дина пережил удары Судьбы; и те немногие из людей, что благодаря резвости своих ног избежали тысячи несчастий и спасли от меча свои головы, пройдя через тысячу ловушек и испытаний в надежде выжить, покорились теперь воле Провидения и склонили свои шеи перед вращающимися Небесами.

Чин-Темур, утвержденный в своей должности ярлыком, назначил Шараф ад-Дина 1318, поскольку тот был самым старшим, везиром, представлявшим Бату. Он также назначил моего отца сахиб-диваном; и каждый из остальных эмиров отправил в диван битикчи представляющего кого-то из принцев. Восстановив положение дивана, он снарядил Коргуза с посольством ко двору Каана и послал с ним моего отца. Он 1319 оставил покойного Низам ад-Дина своим заместителем в диване и отправился в путь. Когда он 1320 прибыл к Каану, последний, узнав кем был каждый из них, расспросил Коргуза о положении в провинции. Тот сообщил то, что хотелось бы услышать Императору; и Каан одобрил и манеру изложения, и суть его отчета. Он также проявил благосклонность к моему отцу и дал ему пайцзу и ярлык с алой тамгой. /224/ Кроме того, он пожаловал ему должность сахиб-дивана тех земель (mamālik); и мой отец и впоследствии удостаивался знаков милости и благоволения.

Когда они возвратились из орды, исполнив свои желания, Чин-Темур скончался, так и не получив чинов и богатства. Его смерть случилась в 633/1235-1236 году.

[XXVII] О НОЗАЛЕ

Когда Чин-Темур скончался, Императору Мира Каану было послано известие о его смерти, и был издан указ, которым его преемником назначался Назал, старый монгол 1321 более ста лет от роду. В соответствии с этим указом эмиры, писцы дивана и [348] министры (aṣḥāb) перебрались из дома Чин-Темура в лагерь Назала, где диван вновь возобновил свою работу. Шараф ад-Дин отбыл ко двору Бату, а Коргуз, как обычно, ездил взад и вперед [от одной орде к другой].

Именно в этот момент мелик Баха ад-Дин вновь собрался ко двору Каана вместе с Махмуд-Шахом из Сабзавара, чтобы разрешить спор, возникший по поводу Байхака, а также рассмотреть некоторые другие вопросы. Баха ад-Дин изложил Каану свое дело, и тот решил, что в отсутствие противной стороны по нему нельзя принять никакого окончательного решения. Ему следовало вернуться назад и приехать еще раз, вместе со своими противниками, чтобы это дело было окончательно расследовано. И вновь был издан и передан с меликом Баха ад-Дином ярлык, утверждающий в должности моего отца.

Когда мелик Баха ад-Дин прибыл назад и стало известно содержание ярлыка, Нозал и Кул-Болат были недовольны тем, что за Коргузом был послан гонец. Когда последний отбыл /225/, Нозал продолжал исполнять свои обязанности, но когда тот вернулся, у него отняли власть и управление провинцией, и он довольствовался командованием войском до 637/1239-1240 года, когда последовал за другими своими друзьями в то место, откуда нет возврата.

[XXVIII] О КОРГУЗЕ

Местом его рождения была маленькая деревенька Барлык 1322, расположенная в четырех фарсахах от Бешбалыка, в западной части страны уйгуров, на дороге, по которой следуют путешественники, попадающие в те места. В 651/1253-1254 году, возвращаясь из орды Императора мира Каана, мы остановились отдохнуть в этом месте и предаться послеобеденному сну, и я припомнил кое-что, что покинуло было страницы моей памяти, а именно один бейт, который был написан о Коргузе покойным Низам ад-Дином Али ас-Садидом из Байхака и прочитан мне, когда мы проезжали через ту деревню:

Утром мы преклонили колени в церкви Барлыка;
          и стало мне ясно, что мужи являются на свет в деревнях. [349]

И тогда, в тот самый миг, я прибавил к тому бейту, который выражал его внутреннее убеждение, другие строки того же размера, хотя и не равные ему совершенством:

И я доподлинно узнал, что человека возвышают его стремление и решительность: «когда щедр щедрый человек...» 1323.
И никакое богатство не поможет невежде, если он сойдет с высокой горы.
А потому стремись достичь славы и подлинной чести и не будь многословен
-суждение уже вынесено.
/226/ И если он достигнет величия, к которому стремился, он станет подобен молодому дереву, которому настало время плодоносить.
И если он разочаруется в там, на что надеялся, и обманется в своих желаниях
-ибо Судьба жестока к людям, Что ж, не стоит винить землепашца за то, что засеянное им поле не было полито дождем,
Как нельзя винить воина за то, что споткнулся его молодой конь.
Так что берись за дело, чтобы ни один злопыхатель не смог упрекнуть тебя,
Хоть Господин Творения и решает все, что уже предопределено.

Я спросил жителей деревни о его родителях. Они отвечали, что его отец происходил из этого народа и умер, когда Коргуз был еще ребенком. У него не осталось никого, кроме мачехи, которая по причине его нежного возраста и его бедственного положения не обращала на него никакого внимания. Когда после смерти его отца прошло некоторое время, ее руки попросил чужестранец, который был уже готов на ней жениться, но Коргуз обратился к или-куту и изложил ему суть дела. А у монголов и уйгуров есть обычай, согласно которому сын обладает властью над женой отца и должен жениться на ней; и или-кут заставил соблюсти этот древний обычай. Однако впоследствии Коргуз отказался от своего права и взял себе лишь некоторую часть имущества, отдав чужестранцу ее руку. Затем он занялся изучением уйгурского письма, в котором вскоре стал весьма искусен. Лелея честолюбивые мысли, он отказывался мириться с низостью удовлетворения тем, что имеешь, и позором смирения. Но одежда его богатства не была достаточно свободной, чтобы покинуть эту землю отчаяния, не имел он и достаточных средств, /227/ чтобы приготовить все необходимое для путешествия. У него [350] не было ни родственника, за чью полу он мог бы ухватиться, ни родича, который избавил бы его от лишений нужды, ни друга, который помог бы ему и поддержал бы его, подарив или ссудив ему немного денег.

Я был избавлен от притеснений размахом моих стремлений,
          высотой моих мечтаний и остротой моих наслаждений.

И когда он находился в таком бедственном положении, его двоюродный брат со стороны отца по имени Бешкулак 1324 поручился за него перед одним землепашцем, у которого Коргуз взял в долг денег на покупку коня, оставив ему в залог этого двоюродного брата 1325. Он купил коня и отправился в орду Бату 1326. Прибыв туда, он поступил на службу к одному из эмиров двора и был назначен табунщиком. Через некоторое время Коргуз проявил свои способности, и был взят эмиром служить ему лично. Прошло еще некоторое время, и он стал фаворитом. Как-то раз, когда он вместе с тем эмиром сопровождал на охоту Туши, был получен ярлык от двора Чингисхана, содержание которого должно было вызвать радость и ликование. Поскольку в тот момент среди них не было секретарей, которые могли бы прочесть ярлык, стали искать человека, знающего [уйгурское] письмо. Было указано на Коргуза, и его доставили к Тоши. Он прочитал ярлык, и держался при этом с такой учтивостью, которую трудно было ожидать от какого-то стремянного (rikābī) или дворового слуги (bīrūnī). Его манеры и чтение понравились Туши, который велел зачислить его секретарем. Выказывая почтение эмиру и соблюдая правила приличия и требования службы, он увеличивал [свое влияние], и с каждым днем его дела шли все лучше. Он приобрел известность благодаря своему искусством письма и хорошим манерам, и ему стали поручать обучение монгольских детей. И когда Чин-Темур был назначен баскаком Ургенча, он был отправлен сопровождать его. Он оставался у него на службе, и проявлял ум и способности при решении доверенных ему дел, /228/ и со временем стал пользоваться его полным доверием и был назначен казначеем и заместителем самого Чин-Темура. Последний отправил его к Каану, и когда Каан расспросил его о его жизни, его ответы понравились ему и повергли в изумление присутствующих. Разговор коснулся вопросов, связанных с землями Хорасана, и Каан спросил его о весенних, летних и зимних пастбищах. Он отвечал так: «Слуги владений Императора живут в довольстве и [351] достатке, и птица их сердец парит над горизонтом благополучия. На зимних пастбищах так же хорошо, как в весеннее время, на каждом из них произрастают нарциссы и всевозможные душистые растения, услаждающие душу; а летом горы не уступают Райскому саду с его прелестями и дружным пением всевозможных птиц». Когда он говорил так, облекая свои слова в одежды похвалы и благодарности, доверие Каана к его суждениям, проницательности, уму и способностям возрастало. Эмир Чинкай также, поскольку Коргуз был уйгуром 1327 и, прибыв ко двору Каана, искал его покровительства, поддержал слова последнего, когда тот проявил благоволение к Коргузу. И Коргуз отбыл со всевозможными почестями (soyurghamishī va navākht).

Его прибытие в Хорасан совпало со смертью Чин-Темура. Преемником последнего стал Нозал, на службе у которого он находился, пока от двора Каана не прибыл мелик Баха ад-Дин с сообщением, что ему надлежало отправиться туда с отчетом о положении дел в Хорасане. Нозал и Кул-Болат не хотели, чтобы он ехал туда, поскольку догадывались, что если он вновь окажется при дворе, листва их существования увянет, а пища их жизни станет ядом. А что до самого Коргуза, то он уже задумывался, отыскивая способ, как попасть в орду. Получил же теперь эту возможность, он занялся приготовлениями. Как-то раз в то время он пришел к моему отцу, сахиб-дивану, и сказал: «Судьба подобна птице. Никто не знает, на какую ветку она сядет. Я постараюсь узнать /229/, что именно предопределено вращением небес и каково их повеление».

В конце концов Нозал и Кул-Болат вынуждены были согласиться на его отъезд, и мелик Баха ад-Дин с Махмуд-Шахом и некоторыми другими вельможами Хорасана отправились вместе с ним. Они говорили о существующих налогах, способах оценки стоимости земли и переписи в провинциях, и особенно в Хорасане и Мазендеране, и о непогашенных задолженностях. Хотя Чинкай оказывал предпочтение Коргузу, Данишманд-Хаджиб и некоторые другие желали передать власть сыну Чин-Темура. Когда собрались все первые люди Хорасана, а с ними и Коргуз, Чинкай, который был на его стороне, дождался возможности переговорить [с Кааном] с глазу на глаз и сказал: «Первые люди Хорасана выбирают Коргуза». Каан отвечал: «Тогда, наверно, можно издать ярлык, в котором будет сказано, что в качестве испытания мы поручаем ему установить (istikhrāj) размеры урожая за столько лет и сколько укрыто каждым человеком; ему также надлежит [352] провести перепись; и никто не должен мешать ему. Когда он вернется, выполнив это поручение, мы будем знать, что делать».

Получив эту грамоту Коргуз покинул орду подобно ястребу, упавшему с неба, и в короткое время прибыл в Хорасан и Мазендеран, где велел зачитать ярлык. Затем, вызвав к себе секретарей и чиновников, он занялся государственными делами. Что касается Нозала, то он был простым человеком, немощным от старости и неспособным постоять за себя; а если Куб-Болат, мудрый и опытный человек, пытался высказать какое-либо замечание, он совал ему в лицо ярлык и говорил: «В указе записано, что никто не должен мешать моей работе. Как же ты можешь что-то решать в этом деле?» Это был окончательный ответ, и Кул-Болат не участвовал в том, чем он занимался. А что до Нозала, то хоть согласно содержанию ярлыка он и был отстранен от дел, тем не менее оставался на своей должности.

Коргуз привел в порядок дела Хорасана и Мазендерана и обеспечил защиту имущества жителей. И повсюду он собрал подарки, достойные Императора. Он провел новую перепись и пересмотрел размер налогов. /230/ Он открыл мастерские и установил равенство и справедливость между людьми. Ни один смертный не мог теперь прикоснуться к воде, не заплатив за нее, и алчные барышники потеряли возможность наживы. Способные и мудрые были возвышены над глупыми и невежественными; и возродилась надежда на то, что эта земля [вновь] будет процветать.

В то время из орды Бату прибыл Шараф ад-Дин. Теперь, когда у власти находился Коргуз, он и некоторые другие лишились всякого влияния, а кое-кто, например министры Чин-Темура, были отправлены в отставку и пребывали в оковах забвения. Тогда они стали воздействовать на Эдгу-Темура 1328, старшего сына Чин-Темура, говоря, что должность отца должна доставаться сыну и что если он сейчас не попытается захватить власть, в дальнейшем, когда позиции Коргуза усилятся, его будет труднее сместить. Эдгу-Темуру следовало сделать решительный шаг, пока Коргуз не упрочил свое положение в стране, и доложить о его деятельности двору Каана. Тогда Эдгу-Темур назначил Тонкуза 1329 и послал его ко двору со всевозможными лживыми и клеветническими обвинениями. Некоторые из тех, кто старался очернить Чинкая, воспользовались его отсутствием и передали эти обвинения Кану, и в результате эмир Аргун, Курбака 1330 и Шамс ад-Дин Камаргар были назначены расследовать /231/ это дело. [353]

Когда Коргуз узнал о посылке гонца, он также завершил приготовления и отправился [ко двору], назначив моего отца, сахиб-дивана, управлять вместо него подвластными ему землями. Когда он достиг Фанаката, ему повстречались посыльные, явившиеся расследовать его дело. Когда Коргуз отказался вернуться, как они ему посоветовали, Тонкуз вступил с ним в перебранку и так себя повел, что они схватились один с другим, и он выбил Коргузу зубы. Ночью Коргуз оправил ко двору Темура, чтобы тот показал там его залитую кровью одежду. После этого он был вынужден повернуть назад. Когда он добрался до своего дома, монгольские эмиры, в том числе Кул-Болат, Эдгу-Темур и Нозал, собрались все вместе и палками прогнали битикчи, меликов и министров (aṣḥāb) из дома Коргуза и привели их в свой собственный лагерь, где начали проводить расследование.

Коргуз, ожидая возвращения Темура-Ельчи 1331, тянул время и давал уклончивые ответы, но некоторые безрассудные храбрецы из Мазендерана и других мест, не заботясь о собственной безопасности и не думая о последствиях, стали делать нелепые заявления. На другой день Темур-Ельчи, пробыв в пути сорок пять дней, достиг Султан-Дувина 1332 возле Астарабада по другую сторону Каракорума. Всем было велено явиться ко двору и не проводить никаких дознаний на месте: Император очень разгневался, увидав окровавленную одежду Коргуза.

Сторонника Коргуза освободили меликов и министров из лагеря Эдгу-Темура, и люди Эдгу-Темура вскочили на коней и палками загнали их назад. Одним словом, чиновники находились в затруднительном положении: если они поддерживали Коргуза, то подвергались нападкам посланников, если же поддерживали с ними добрые отношения, то имели все основания опасаться Коргуза. Шараф ад-Дин ночи проводил с Эдгу-Темуром, а днем поддерживал /232/ Коргуза.

Коргуз послал своим врагам сообщение о том, что Темур-Ельчи возвратился, и потребовал, чтобы они явились, чтобы услышать новый ярлык. После этого, не дожидаясь их ответа, он вскочил на коня и поехал к себе домой, откуда отправился ко двору с несколькими первыми людьми Хорасана, которые пользовались его доверием и были здравомыслящими и дальновидными людьми.

Когда его противники узнали о его отъезде, они тоже не смогли оставаться на месте; и Кул-Болат и Эдгу-Темур отправились в путь в сопровождении нескольких сплетников и доносчиков. Все вместе они отправились в Бухару, где ее мелик, [354] Саин-Мелик-Шах, принял их в своем доме. Кул-Болат вышел наружу помочиться. А в передней, в углу, находились несколько федави, уже некоторое время поджидавших его в Бухаре. Когда он вышел, они закололи его и нескольких людей, бывших с ним, и Кул-Болат был убит.

Он был главарем и опорой этой партии. Их дух был сломлен его смертью, и они находились в смущении и замешательстве, ибо в своем ребячестве они бросили войлок бедствия в воду и не могли теперь вытащить его на берег. Однако, прибыв в орду, они 1333 вначале разбили палатку, сделанную Чин-Темуром. Каан вошел в нее и сел на трон, и они начали пировать и веселиться. Каан поднялся, чтобы [выйти] помочиться. Когда он шагнул через порог, налетел порыв ветра и сорвал палатку, и подпирающий ее шест, падая, ударил одну из его наложниц. И этот ветер стал пожаром, уничтожившим урожай благополучия Эдгу-Темура, и его достоинство пало на землю унижения. Каан приказал разобрать палатку и отдать ее слугам и погонщикам верблюдов. Через неделю они 1334 разбили палатку, сделанную Коргузом, и в ней были сложены все подарки и дары, принесенные им в качестве подношения. /233/ В тот день веселость Каана удвоилась, и Коргуз одержал победу, а его враги потерпели поражение. Среди подарков был пояс 1335, усыпанный камнями ауз 1336, которые еще называют желчным камнем 1337, придуманный и изготовленный самим Коргузом и совершенно бесценный. Увидав его, Каан из любопытства опоясался им. И случилось так, что у него была опухоль (? imtilā’) на том месте, и она исчезла. Он счел это добрым знаком и сказал: «Сделай еще один, подобный этому». И он сказал Эдгу-Темуру: «Почему ты со своим отцом не делал тансук 1338 (т.е. необычные или редкие вещи)?»

Несмотря на ясные намеки и очевидные упреки, те, кто сопровождал Эдгу-Темура, не бросили свои щиты и не поняли, в чем состоял их интерес.

Глупец поступает также, как мудрец во времена отчаянья,
          но поступает так только после того, как был унижен.

После того как они пробыли там некоторое время, Каан приказал Чинкаю, *Тайналу 1339 и некоторым другим начальникам юргу рассмотреть их дело и вынести по нему решение; и они взялись за это дело. Члены партии Коргуза были людьми рассудительными и прозорливыми, владельцами больших состояний и значительной собственности, меликами, [355] подобно мелику Низам ад-Дину из Исфариана, Ихтияр ад-Дину из Абиварда и Амид аль-Мульку Шараф ад-Дину из Бистама, и секретарями, как Низам ад-Дин Шах и ему подобные; а сам Коргуз был равен тысяче человек

Его враги в своем множестве состояли из отдельных людей,
          но в его лице они увидели целое множество в одном человеке.

Он советовался с этими людьми, а потом действовал так, как они порешили. Важные вопросы держались в тайне от Шараф ад-Дина, хотя внешне /234/ Коргуз относился к нему вполне дружелюбно.

А что до Эдгу-Темура, он был очень молод, а сыновья Кул-Болата совсем детьми. Двое или трое их сторонников, украшенные умом, сознавали тяжесть их положения и не отваживались совершить то, что потом нельзя было исправить. А что до близоруких и глупых мазендеранцев, то целая толпа в кула-банд 1340 не могла выполнить работу одного человека: они не могли ни сами произнести разумные слова, ни повторить слова других. Каждый раз, когда допрашивали и выслушивали кого-нибудь из них, решение было не в его пользу, хотя причиной этого была главным образом милость Императора и доброта эмиров-поскольку «доброта судьи лучше двух беспристрастных свидетелей», и прав был тот, кто сказал: «Нет другого способа управлять, кроме как с помощью людей, и другого способа нанять людей, кроме как за деньги». И положение этих двух партий было различно, поскольку у Коргуза были и деньги, и люди, а у его противников-ни того, ни другого.

Так прошло несколько месяцев, и поскольку конца этому не было видно, эмиры устали от яргу. Тогда Каан приказал смешать эти две партии, чтобы каждый из людей Коргуза делил палатку с человеком Эдгу-Темура, ел с ним из одной миски и спал на одной постели; и чтобы сами Коргуз и Эдгу-Темур жили под одной крышей и кормились из одной тарелки, как и их слуги. Каан также приказал, чтобы ни у кого из них не было ножа или железного оружия, поэтому у них забрали ножи и другое оружие. Император надеялся, что, проводя вместе дни и ночи, они могли примириться и отказаться от своих враждебных заявлений. Но поскольку и этими средствами примирение не было достигнуто, Чинкай и /235/ битикчи сообщили обо все заявлениях и обо всех случаях; и в один из дней сам Каан занялся рассмотрением этого дела и [356] вновь выслушал каждого из них. *Тумен 1341 и его брат и сыновья Кул-Болата преклонили колени вместе с остальными членами свиты Эдгу-Темура и подверглись допросу. Взгляд Каана упал на них, и он вскричал: «Что вы делаете среди этих людей? Выйдите из их рядов и встаньте с теми, кто носит меч». После этого он рассудил их дело и признал Эдгу-Темура и его сторонников виновными. Самому же Эдгу-Темуру он сказал: «Поскольку ты человек Бату, я направлю твое дело ему. Он решит, как с ним поступить». Однако несмотря на полное отсутствие сочувствия к Эдгу-Темуру, Чинкай сумел проявить по отношению к нему некоторую доброту. Научив его, что ему говорить, он передал Каану его заявление: «Каан стоит выше Бату. Кто я такой, что мое дело требует обсуждения? Во власти Императора Лица Земли, Каана, рассудить его». И тогда Каан помиловал его, а если бы дело было отдано на рассмотрение Бату, будь он даже его лучшим другом, какую милость оказал бы он ему?

Каан велел Эдгу-Темуру и его спутникам пойти к Коргузу. Некоторые были избиты, другие переданы Коргузу, которые поместил их в кангу (cangue), что стало причиной их [последующего] неповиновения и мятежа. А что до остальных, он велел дать им запасных лошадей и отправил назад с Коргузом. Он также велел сказать им, что в соответствии с их поступками и ясой Чингисхана, согласно которой наказанием лживому айкаку 1342 является смерть, их в качестве предостережения другим следовало бы казнить; но поскольку они проделали долгий путь, чтобы прийти к его двору и их жены и дети ждут их, он не хотел, чтобы их семьи получили дурные известия, и потому сохранил им жизнь. Но впредь они не должны заниматься подобными делами. Коргузу же он велел передать следующее /236/: «Эти люди-наши слуги. Мы простили им их преступления. Поэтому если ты затаишь зло на них, ты также будешь признан виновным, а такого, как ты, убить нетрудно».

Когда эти яргу были завершены, Коргуз стал управлять государственными и общественными делами, и решения по прошениям принимались согласно его воле. И какие бы земли [к западу] от реки Окс 1343 ни завоевывали войска Чормагуна, все они передавались под его управление Кааном, который выдавал ему соответствующие ярлыки и пайцзу.

А во время того яргу Каан сказал о Шараф ад-Дине: «Корень всего этого зла-этот таджик, который научал этих юношей, что им делать. Если он отправится сейчас с Коргузом, то [357] свернет с истинного пути. Он не должен идти с ним». Что до самого Шараф ад-Дина, он видел, что в душе Коргуз был сердит на него, и боялся его мести. Поэтому он был рад, когда его задержали. Однако Коргуз, с одобрения Чинкая, воспротивился этому решению на том основании, что без Шараф ад-Дина невозможно было разобраться со счетами за столько прошлых лет и что если он будет отсутствовать, сборщики налогов и чиновники казначейства все спишут на него. Так было получено согласие Каана на его возвращение, и он был доставлен назад против своей воли.

Когда дела Коргуза были разрешены, мелики и первые люди Хорасана, сопровождавшие его, пожелали, чтобы каждому из них был выдан отдельный ярлык. Однако Коргуз тайно порешил с Чинкаем, что если все они получат ярлыки или указы, какое преимущество будет у него над остальными? По этой причине никто не смог добыть ярлык или пайцзу.

Тогда все они двинулись в обратный пути, и Коргуз послал вперед гонцов сообщить добрую весть о милости Каана (soyurghamishī va marḥamat) и поражении своих врагов. После этого монголы, которые перешли на сторону Эдгу-Темура /237/, также были арестованы и помещены в кангу, а Тонкуз и Тумен были выведены из орды с руками, связанными за спиной. После этого Коргуз отправился назад.

[XXIX] О ПРИБЫТИИ КОРГУЗА В ХОРАСАН И О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО С НИМ ПОСЛЕ ЭТОГО

Обретя таким образом милость султана и победив своих врагов, Коргуз на обратном пути заехал к Тангуту, брату Бату, а затем продолжил путь через Хорезм. Чтобы приготовить для него тузгу 1344, мой отец отправил туда палатку со всем необходимым-золотой и серебряной посудой (? majlis-khāna)- и сделал все, что делалось в таких случаях. Все оставшиеся в Хорасане знатные люди вышли вместе с моим отцом поздравить его с возвращением. Он прибыл со стороны Шахристана и в первый день джумады 637 года [ноябрь-декабрь 1239] остановился перед своим домом. За всеми начальниками были посланы гонцы, и они явились, и монгольские эмиры также пришли. Мой отец приготовил еще одну палатку великолепной работы и замечательной расцветки со всей [358] необходимой золотой и серебряной утварью. Он поставил эту палатку и пировал в ней без перерыва несколько дней, и в это время были зачитаны ярлыки, и вновь провозглашенные ясы были объявлены всему миру. И вот прибыли вожди и садры Ирака, и он отправил своего сына в Ирак, Арран и Азербайджан с теми секретарями, которые присутствовали в диване. И хотя число их было велико, основную работу пришлось выполнять Низам ад-Дин Шаху по причине его знаний и опыта.

Когда они прибыли в те края, у них возникло множество споров с военачальниками Чормагуна, и в конце концов они забрали у них те земли и установили налоги /238/. Ибо [до сих пор] каждая провинция находилась в руках нойона, а каждый город-в руках эмира, и они выделяли дивану лишь малую часть налогов, а остальное захватывали себе. Все это у них отобрали и изъяли у них [немалые] суммы денег (bar-īshān mutavajjib gardīd).

Коргуз сделал Тус своей резиденцией и, удалившись туда, начал отстраивать город. От Туса к тому времени не осталось ничего, кроме названия, и в целом городе было не более пятидесяти обитаемых домов, и даже те были разбросаны по разным углам-один здесь, другой там. А базары лежали в таких руинах, что если бы встретились там на пути два осла, то «сойдется голень с голенью» 1345 среди этих булыжников и колючек. Коргуз построил великолепные здания и разбил парки; и все садры, мелики и важные люди стали покупать здесь особняки и занялись постройкой новых рынков, рытьем канатов и восстановлением разрушенных поместий. И дом, который в первый день был продан за два с половиной рукнийских динара 1346, через неделю стоил уже двести пятьдесят. И с того времени началось восстановление города и всей области. Кургуз создал прочную основу управления делами государства. Он построил ямы в различных местах, в которых было все необходимое-от лошадей до других нужных вещей,-чтобы посланники не создавали неудобств жителям; и так велика была его власть, что ни один эмир, который до этого резал головы, и никто не смел роптать, не мог теперь обезглавить и цыпленка; а положение крестьян настолько упрочилось, что если на поле останавливалось большое войско монголов, они не могли приказать крестьянину подержать лошадь, не говоря уж о том, чтобы требовать от него провиант (ʽulūfa) или угощение (nuzl). И то же самое можно было сказать о посланниках, прибывавших из других краев и направлявшихся туда. [359]

Позже он пытался некоторыми средствами заманить Шараф ад-Дина в западню бедствия и в пасть смерти. Жил в то время некий сын декханина из Ругада 1347 по имени Азиль, который вначале /239/ был назначен дворецким (vākīl-kharj) к Коргузу и чье положение с возвышением Коргуза также упрочивалось. Когда Коргуз начал свою борьбу с Шараф ад-Дином, Азиль присоединился к ней с величайшим рвением. И когда Шараф ад-Дин был схвачен и помещен в кангу, должность везира была передана Азилю. Он когда-то был медником, и теперь без стыда пускал ветры перед собранием садров и вельмож 1348.

Коргуз послал вышеупомянутого Темура-Ельчи ко двору доложить о Шараф ад-Дине, и сам позже отправился туда лично. На пути ему встретился гонец, сообщивший о смерти Каана, после которой воцарился хаос. А в дороге Коргуз имел спор с одним из первых эмиров Чагатая, ведущим свой род от Чингисхана 1349, и из-за своей заносчивости грубо ему ответил. Для таких людей слова острее волоса на голове или наточенной сабли, и они неодобрительно отнеслись к некоторым высказываниям, которые они, верно или неверно, приписали ему.

И как оправдать то, что уже сказано? 1350

Испугавшись, Коргуз повернул назад. Тот эмир доложил об этом случае, и в этот момент прибыл посыльный, тайно отправленный Шараф ад-Дином, якобы чтобы занять его место (jāi-gir). Жены и сыновья Чагатая и другие принцы поручили Аргуну и Курбаке доставить Коргуза ко двору, и /240/ им были даны указания в случае его отказа привезти его как узника 1351.

Коргуз [едва] вернулся в Тус, как прибыли гонцы. Они послали за Шараф ад-Дином, чтобы использовать его как приманку. Вопреки монгольским обычаям, Коргуз построил посреди обнесенного стеной города (ḥiṣār) укрепленную сокровищницу и сделал ее своим жилищем. Тогда гонцы обратились за помощью к войсковым командирам, которые с готовностью воспользовались этим поводом, ибо их души были полны гнева, а сердца-злобы. Прибыло великое множество монголов, и Шараф ад-Дин был доставлен из Сабзавара. А что до Коргуза, то ему не понравилось прибытие гонцов, но в любом случае Азиль не пускал его к ним, давая ему дурной совет и предостерегая его, чтобы он не попал в их руки. Не зная содержания указа, Коргуз пребывал в страхе и хоронился (maḥfūz mi dāsht) в сокровищнице, которую называли крепостью, [360] пока в один из дней посланцы не сели на коней и вместе с монголами, под одеждой у которых была надета кольчуга, не пришли к ее воротам. Коргуз приказал закрыть ворота, и под этим предлогом они начали стрелять. «Я не мятежник»,-сказал Коргуз, и ворота открыли. Монголы вошли внутрь, схватили Коргуза и Азиля и послали людей к воротам, чтобы задержать всех меликов и [других] лиц. Тем не менее мелику Ихтияр ад-Дину удалось укрыться в Абиварде. Судьбы меликов Хорасана постигло полное крушение, и современник написал такие строки о положении, в котором они находились:

Я вижу спотыкающиеся ноги-это они идут вперед, сбившись с пути.
Но ветер скоро стихнет
1352, ибо это здание возведено на пустом месте.

Через несколько дней гонцы уехали, забрав с собой узниками Коргуза и Азиля. Коргуз ничем себя не унизил и не обратил на них никакого внимания. /241/ Прибыв в орду Улуг-Эф 1353, эмиры, участвующие в яргу, уселись и начали яргу. Коргуз сказал им так: «Если вы можете решить мое дело, тогда давайте побеседуем, но если оно останется нерешенным, лучше ничего не говорить».

До тех пор, пока ты ничего не сказал, ты еще можешь говорить,
Но то, что ты произнесешь, ты уже не сможешь скрыть.

Суд зашел в тупик, и они сказали, что его следует отправить к Туракине-хатун. Шараф ад-Дин вмешался в яргу и попытался вступить в спор с Коргузом, но последний так отчитал его, что он не знал, что ответить. Один из эмиров орды обратился к Шараф ад-Дину с такими словами: «Его взяли под стражу по другому обвинению, и если он будет оправдан, что останется делать таким, как ты? Лучше бы тебе попросить у него извинения и прощения, чем вести себя столь враждебно».

Покинув Улуг-Эф, они прибыли в орду Туракины-хатун. А в то время Чинкай бежал от гнева Туракины и искал защиты у Гуюка; а министр Ялавачи и Коргуз, оба пользуясь покровительством Чинкая, мало внимания обращали на Туракину. Более того, ее министры были людьми, до этого никогда не занимавшимися государственными делами, и Коргуз в то время не оказывал им никакого уважения, а теперь у [361] него не было денег, чтобы смягчить их и улучшить свое положение. И, опять-таки, именно Фатима-хатун 1354, распоряжавшаяся теперь всеми делами, избрала и научила Шараф ад-Дина, прежде чем послать его в Хорасан и Мазендеран в услужение к эмиру Аргуну 1355.

И был отдан приказ, что поскольку Коргуз был помещен под стражу за слова, которые он произнес в орде Улуг-Эф, /242/ то его следует вернуть туда и пытать на месте. Как обычно, он наговорил резких слов, не подумав о последствиях. Кара-Огул велел своим людям набить его рот камнями и таким образом придать его смерти. К концу своей жизни он принял мусульманство и отказался от религии идолопоклонства 1356.

А что до Азиля, то он по возвращении был заточен в Самарканде. Он 1357 приказал морить его голодом, а затем велел тюремщику положить яд в блюдо тутмач 1358 и дать его ему, и так он встретил свой конец.

Все, что происходит в этом мире, подобно молнии, которая вспыхивает, а потом исчезает, или воздуху, который человек выдувает в бутылку, а когда он убирает ее ото рта, в ней ничего нет.

Проживешь ли ты сто лет или сто тысяч [лет], день останется прежним, как и все вокруг.

[XXX] ОБ ЭМИРЕ АРГУНЕ

Он принадлежит к племени ойратов, и его отец Тайчу 1359 был начальником тысячи. Ойраты-одно из самых известных монгольских племен, и к этому племени принадлежит большинство дядьев по материнской линии детей и внуков Чингисхана, а причина этого заключается в том, что когда он впервые пришел к власти, ойраты оказали ему помощь и поддержку и спешили опередить один другого, чтобы заявить о своей преданности, и в признательность за их службу был издан указ, касающийся этого племени, в котором говорилось, что дочери их эмиров должны выдаваться замуж за потомков Чингисхана; и он также пожаловал вождю этого племени свою собственную дочь по имени Чечекен-беки 1360. По этой причине все царевичи берут себе жен в племени ойратов. [362]

Когда эмир Аргун овладел уйгурским письмом и достиг первой поры мужественности, во всем ему стали сопутствовать удача и всяческое везение. Несмотря на его молодость, он был отправлен ко двору Каана и принят в число битикчи. /243/ День ото дня Каан взирал на него все с большим благоволением, и он все еще находился в поре цветения юности, когда он отправил его в земли китаев вместе с Кабаном по важному делу. Он пробыл там некоторое время, а когда вернулся к Каану, был по причине своей полнейшей надежности назначен расследовать дело Эдгу-Темура и Коргуза, чем и занялся вместе с Курбакой и Шамс ад-Дином Камаргаром. По прибытии в Хорасан он приступил к расследованию, а потом, в соответствии с указом, отправил все стороны ко двору и сам вернулся туда. При дворе он содействовал и помогал Коргузу; и когда страны Хорасана и Ирака были препоручены Коргузу, эмир Аргун был назначен к нему баскаком и нукером 1361, или помощником в управлении делами, так чтобы Коргуз мог по всем вопросам советоваться с ним и ничего не предпринимал бы без его участия.

Когда Коргуз вернулся в Хорасан, он стал принимать все решения единолично, и эмир Аргун вернулся назад. Прибыв в орду Улуг-Эф, он был отправлен обратно, чтобы доставить Коргуза, и вместе с ним послали Курбаку и [несколько] других гонцов. Они взяли под стражу Коргуза и освободили из заключения Шараф ад-Дина, как уже было рассказано выше. Когда они прибыли в орду Туракины-хатун, Коргуз был брошен в темницу за слова, которые он произнес, и Туракина-хатун передала земли, которые находились под его властью, от Окса до Фарса, Грузию, Рум и Мосул, в управление и распоряжение эмира Аргуна, назначив Шараф ад-Дина сопровождать его в качестве улуг-битикчи 1362 и оставив остальным чиновникам их должности.

В /244/ 641/1243-1244 году эмир Аргун прибыл в Хорасан, где он зачитал ярлыки и привел в порядок дела государства. После этого он оставил Сиракчина-Ельчи 1363 вместе с другими ельчи, прибывшими из орды Туракины-хатун собрать недоплаченный налоги; он оставил с ними также Низам ад-Дина Шаха. Сам же он отправился в Ирак и Азербайджан. Когда они достигли Дихистана, Шараф ад-Дин получил известие о том, что при дворе Бату против составлен заговор. Он отправился к тому двору, а эмир Аргун проследовал к Тебризу, назначив эмира Хусейна, ходжу Фахр ад-Дина и нескольких секретарей своими заместителями в Хорасане и Мазендеране. [363] Прибыв в Тебриз, он навел порядок в делах того края, который был нарушен из-за близкого соседства таких великих эмиров, как Чормагун, Байчу 1364 и других, которые считали эти земли своей собственностью. Он взял под свою охрану доходы от этих земель и заставил тех людей убрать от них руки; он освободил от бремени их власти всех жителей, высокого и низкого происхождения, как тех, что искали у них защиты, так и тех, кто бежал от их гнета и притеснений. Он привел дела того края в порядок, и в ответ на его щедрость и справедливость, и великие, и малые пожелали служить ему и исполнять его приказания; и сердца людей не устояли перед добротой его души, и они благословили его. Султаны Рума, Сирии и Алеппо прислали к нему послов и просили его защиты и покровительства; и он отправил туда ельчи, чтобы обеспечить уплату дани.

Когда Шараф ад-Дин прибыл в Тебриз из орды Бату, он наложил большие взыскания на жителей тех и других мест из-за неуплаты ими налогов. Эмир Аргун отменил их, несмотря на сопротивление Шараф ад-Дина, и любовь и благодарность к нему /245/ еще более укрепились в сердцах людей.

Когда ельчи поехали созывать 1365 местных правителей (mutaṣarrifān-i-aṭrāf), султанов и маликов, он также отправился в путь, послав гонцов, чтобы собрать повсюду меликов и чиновников, ведающих налогами. Он оставил моего отца сахиб-дивана управлять в качестве его заместителя землями Азербайджана, Грузии, Рума и др., а баскаком назначил Буку. К тому времени, как он достиг Туса, Шараф ад-Дин скончался. Эмир Аргун отменил незаконные налоги, которыми он обложил всех и которые собирались посредством конфискации имущества, и уничтожил это нововведение, но те налоги, что уже были собраны, отправил [в казну]. После этого он отправился ко двору в сопровождении меликов, секретарей и управляющих (mutalabbisān-i-aʽmāl).

После смерти Каана принцы завладели каждый областью или районом, провели перераспределение (iṭlāq) налогов через платежные поручения и перечисления и раздали ярлыки, которые противоречили их указам и ясам. Поэтому эмир Аргун велел собрать все пайцзу и ярлыки, выданные принцами после смерти Каана.

Прибыв к Гуюк-хану, он вручил ему множество подарков, а также искал расположения принцев, одаривая их сообразно чину и влиянию каждого, и подобно дождевому облаку изливал щедрые дары на министров и высоких сановников двора. [364] Покончив с раздачей подарков, он занялся обсуждением государственных дел. Прежде всего он представил собранию, на котором присутствовали все принцы, ярлыки и пайцзу, которые были ими розданы и которые он забрал у их получателей. Это было самым важным из того, что он сделал, и произвело сильнейшее впечатление. Гуюк-хан явил ему свою благосклонность и утвердил его в управлении (taṣarruf) теми землями, которые он ведал. Он дал ему пайцзу с головой тигра и ярлык и передал ему дела всех меликов и министров. Никому из последних не дал он ни ярлыка, ни пайцзу, и никто /246/ из правителей, меликов или матусаррифов не был допущен к нему, за исключением Сахиба Ялавачи и его сына, прибывших из государства китаев и Трансоксании, и эмира Аргуна-из западных земель.

Поскольку Шараф ад-Дин умер, Гуюк назначил улуг-битикчи ходжу Фахр ад-Дина Бихишти. Он родился и вырос в Хорезме, но слава, которую оп приобрел, нося это звание, была подобна той, о которой сказал поэт:

Среди соплеменников меня называют прозвищем Асма,
          как будто Асма-одно из моих имен 1366.

Он был достойным и добрым человеком.

Вернувшись от двора, эмир Аргун занялся делами каждого из своих слуг, кем бы тот ни был, ставя перед ними важные задачи и поручая им великие дела сообразно из чинам и положению и удовлетворяя пожелания каждого из них, так что высшие чиновники все были объединены любовью к нему и все как один восхваляли его и вернулись к нему на службу, исполненные радости и ликования.

Во время путешествия эмир Аргун простер свою руку, подобную морю и апрельскому дождю, и все земли Туркестана и Трансоксании потонули в его благодеяниях и благодаря славе о его щедрости и великодушии к нему склонились сердца [даже] чужестранцев. Он оправил гонцов в Хорезм и [соседние] страны возвестить о своем возвращении, и [жители] всех тех мест и краев вышли, чтобы поздравить его с возвращением, и собрались в Мерве. Эмир Аргун с меликами, эмирами и министрами остановился в Арзанкабаде 1367 неподалеку от Мерва в ... 1368. Несколько дней /247/ они пировали в королевском дворце, и он велел отстроить дворец и восстановить парк и возвести особняк в Арзанкабаде. Оттуда он направился в Тус, где велел отстроить Мансурию и дворцы, которые [365] подверглись такому разрушению, что следы их давно исчезли. Эту задачу он поручил Ихтияр ад-Дину из Абиварда. Сам же он избрал своим местожительством луга Радкана, где несколько дней предавался наслаждениям в компании себе равных. Отовсюду к нему прибывали знатные люди; государственные дела решались в соответствии с его волей; каждый день прибывали новые садры и мелики, и он улаживал их дела так, как подсказывало ему его благое суждение.

Когда ночи стали дышать тяжелее из-за разлуки с летними днями, а Осень стала старой и дряхлой и листва на деревьях после нападения ветра Рассвета стала покидать высоты верхушек деревьев, эмир Аргун отправился в Тебриз через Мазендеран. Прибывая в каждый край и каждую область, он приводил в порядок их дела, и поэтому двигался очень медленно. Когда он пришел в землю Амула, мой отец вышел встретить его со всевозможными драгоценностями, усыпанными самоцветами предметами, которые он собрал в Азербайджане. К этому он добавил ковры и подстилки и все необходимое для пиршества, и они праздновали день или два.

Когда пришло время его отъезда [в Азербайджан], прибыло известие о Менгу-Боладе 1369, монголе, который при Чормагуне был назначен баскакам над ремесленниками Тебриза. Когда представился случай, он ухватился за полу защиты и покровительства Кадак-нойона 1370, в чьих руках находилось управление государством Гуюк-хана. [Он сделал это,] поскольку Кадак принадлежал к племени найманов, и это обстоятельство неизбежно должно было свести их вместе 1371. /248/ Воспользовавшись удачной возможностью, тот прибыл ко двору Гуюк-хана, чтобы доложить о делах. Кадак-нойон получил ярлык, подтверждающий положение Менгу-Болада как баскака и эмира; он также доставил фирман с алой тамгой, которым начальником тумена в Тебризе и Азербайджане назначался атабек Нусрат ад-Дин, сын атабека Хамуша 1372, пришедший из Рума, где он скрывался, и [вновь] явивший свое лицо в роли противника мелика Садр ад-Дина.

Когда эмиру Аргуну стали известны эти обстоятельства и он увидел, как те, кто завидовал ему и ненавидел его, дожидались своего случая, его гордость не позволила ему оставить безнаказанными их интриги. Он велел своим заместителям приготовиться к путешествию и взять деньги, предназначенные для расходов двора, и отправил вперед Низам ад-Дина Шаха своим послом доложить о смуте, вызванной распространением этих слухов. Через месяц он сам отправился в путь [366] и по просьбе мелика Садр ад-Дина велел ему также выступить из Тебриза.

Направляясь ко двору, эмир Аргун ослабил поводья и надавил на стремена. Ходжа Фахр ад-Дин Бихишти и мой отец сопровождали его, и по его приказу вместе с ними находился и автор этих строк. Когда безостановочное путешествие привело их к Таразу, пришло известие о смерти Гуюк-хана, которое совпало с появлением в тех местах Эльджигитея 1373. Эмир Аргун с отрядом монголов налегке отправился навстречу последнему; меликам и садрам он велел оставаться в Кенчеке 1374. Эльджигитей настоятельно советовал ему вернуться назад, чтобы собрать большое войско и приготовить снаряжение, чего нельзя было сделать в его отсутствие. /249/ Тогда он вернулся туда, откуда пришел, а в орду послал эмира Хусейна доложить о своем путешествии ко двору, о причине возвращения и о других делах. Эмир Хусейн и Низам ад-Дин сделали свое сообщение и результат был таким, какого желал эмир Аргун.

Достигнув Хорасана, эмир Аргун собрался готовить снаряжение (ṭaghār u sharāb) для Эльджигитея. Тем временем принцы разослали гонцов во все стороны и объявили о наборе войска, и налоги были собраны за несколько лет вперед, чтобы покрыть все эти расходы, и их величина, а также поборы постоянных отрядов монгольских сборщиков налогов и требования Эльджигитея ввергли людей в состояние нужды, а эмиров, меликов и секретарей-в бессилие.

Когда его посланники возвратились, эмир Аргун еще помедлил, потом вновь съездил к Эльджигитею, который находился неподалеку от Бадгиса, а вернувшись оттуда, направился в Сарахс. Когда Зима показала спину, а Весна- лицо, погода стала теплее и птицы запели в садах, он счел разумным принять твердое решение и в месяц джумада I 647 года [август-сентябрь 1249] 1375 отправился [ко двору]. И поскольку в Тебризе не подчинялись никаким приказаниям Менгу-Болада, он также по приказу эмира Аргуна выступил оттуда. Когда эмир Аргун прибыл в орду, было проведено несколько яргу, на которых рассматривалось его дело. Правдивость его слов можно было легко отличить от лжи Менгу-Болада, и его ясные доказательства перевесили притворные доводы его противника. Дамасская сталь Менгу-Болада стала мягким железом 1376, а воды его желаний-зловонными, в то время как эмир Аргун с Божьей помощью /250/ одержал победу и, пробыв там некоторое время, получил позволение вернуться назад, достигнув всех своих целей. [367]

По причине их неудовольствия, признаки которого были очевидны, он не мог лично явиться ко двору Беки 1377 и Менгу-каана. Поэтому, чтобы передать свои извинения за то, что не смог прибыть к ним, он отправил туда мелика Насир ад-Дина Али-Мелика, который был одним из самых достойных мели-ков и помощником и нукером эмира Аргуна, представлявшим Беки, а также ходжу Сирадж ад-Дина Шуджаи, который был битикчи и также представлял ее, с дарами и подношениями для двора Беки и Менгу-каана. В это же время он отправил к тому двору Низам ад-Дина Шаха, который стал битикчи от коскуна 1378 Бату после смерти Шараф ад-Дина, но тот умер, находясь в той орде.

После этого эмир Аргун отправился домой и, прибыв [в орду] к Есу в области Алмалыка, задержался там на месяц или два, чтобы отпраздновать его свадьбу с дочерью одного из эмиров его двора. Ходжа Фахр ад-Дин и Менгу-Болад отправились вперед, а автор этих строк остался с эмиром Аргуном.

Когда последний покинул это место 1379, была уже зима, и горы сравнялись с равниной из-за выпавшего снега, и от сильного холода члены не двигались; и тем не менее он добрался от этого места до Мерва всего за тринадцать дней. Эмир Хусейн и сахиб-диван, которых он оставил своими заместителями, отсутствовали, поскольку по приказанию Бату отбыли к его двору. Через некоторое время ходжа Наджм ад-Дин Али /251/ из Джилабада прибыл от того двора, привезя с собой ярлык, которым он назначался улуг-битикчи от того коскуна; его сопровождали старшие ельчи, чтобы подтвердить его назначение. И когда ельчи прибыли в ответ на приглашение эмира Аргуна, вельмож и начальников, он назначил Наку и ходжу Наджм ад-Дина замещать его в Хорасане, а сам отправился на курилтай, о чем будет рассказано ниже.

[XXXI] О ТОМ, КАК ЭМИР АРГУН ОТПРАВИЛСЯ НА ВЕЛИКИЙ КУРИЛТАЙ

В месяц джумада II 649 года [август-сентябрь 1251] он решил отправиться на курилтай и, в соответствии с указом, были посланы ельчи, чтобы созвать всех меликов, эмиров и секретарей [сопровождать его]. Когда они достигли окрестностей Тараза, он услыхал добрую весть о восшествии на престол ханства Менгу-каана 1380. Он стал двигаться еще быстрее и, [368] несмотря на то что огромное количество снега затрудняло передвижение и замедляло скорость, он не обращал на это внимания. Когда он подошел к окрестностям Кулан-Баши 1381, снег сравнял холмы и низины, преградив путь, засыпав проезжую дорогу на высоту лошади. В тот день они оставались на месте, но на следующий день эмир Аргун приказал всем всадникам двигаться вместе с ним впереди их лошадей. Он свернул (multafit) с дороги, перешел через ручей и двинулся вдоль вершин холмов.

/252/ Он заставлял всадников слезать с коней по десять человек одновременно и раскапывать дорогу. Если попадалась впадина, он засыпал ее, и лошади двигались следом. А если пройти было нельзя, он бросал наземь брезент (? bārpūshhā), и животные ступали по нему. Милостью Всемогущего Господа в тот день светило солнце, так что в результате великих трудов к вечеру им удалось преодолеть фарсах, и с помощью Славного и Высокочтимого Создателя ужасы этой опасности рассеялись. И так он продолжал отказывать себе в отдыхе и покое, пока не достиг Бешбалыка, куда прибыл эмир Масуд-бек, возвращавшийся от двора Менгу-каана. Они приняли друг друга со всевозможной изысканной учтивостью и устроили празднества и пиршества. После этого он покинул это место и отправил вперед гонца известить Менгу-каана о том, что его вьючные животные отощали. На пути гонцу встретился другой посыльный, передавший ему приказание поторопиться [предстать перед ханом]. И тогда подул ветер высшей милости, и стал распускаться бутон надежды на беспредельную королевскую милость. Повинуясь приказу, эмир Аргун прибавил скорость и в середине месяца сафара 649 года 1382 достиг двора.

На следующий день прибыли и его спутники; и он был принят в круг первых людей государства. Позже прибыли мелик /253/ Садр ад-Дин, ходжа Фахр ад-Дин Бихишти и другие вельможи, которых задержали снег и стужа, и им было милостиво позволено вручить подарки (tikishmishī). Когда они окончили вручение даров, Император приказал расследовать полбжение земель и народа, и эмир Булгай и некоторые [другие] эмиры вызвали их всех и стали расспрашивать меликов и садров. Тогда эмир Аргун сделал устный доклад о беспорядке в финансах и нехватке поступлений от налогов, вызванной бесконечной чередой незаконных поборов и толпой грубых ельчи и сборщиков налогов; и признал и подтвердил недостатки, причиной которых был беспорядок в делах, [369] который, в свою очередь, был вызван условиями настоящего времени. Поскольку его признание халатности в управлении делами и его оправдания подкреплялись простыми и очевидными доказательствами, Император Мира выразил ему свое одобрение, не забыл он и об услугах, оказанных ему эмиром Аргуном в прошлом, и он отметил его еще большей благосклонностью и от избытка доброты и милости выделил его из всех равных ему. Менгу-каан тогда приказал всем присутствовавшим садрам собраться вместе и найти способ облегчить участь народа и так управлять страной, чтобы жизнь бедняков стала легче, а земли вновь процветали. Ибо единственное, что занимает мысли Императора,-это чтобы благоухание ветра справедливости достигло четырех концов света, а рука тиранов и угнетателей перестала причинять вред подданным его государства, чтобы молитвы слуг Божьих включали просьбы послать ему день ото дня увеличивающуюся удачу, и чтобы блаженство этой удачи соединилось с наступлением благословенной эпохи. Более того, нет ни малейшего сомнения в том, что каждый из них лучше всех знает, каковы интересы его страны, и лучше всех осведомлены о причинах существующего зла и по причине этой осведомленности лучше всех знают, как исправить это зло. Поэтому Император велел, чтобы после серьезного размышления /254/ каждый из них написал, что он считает в своей стране добром, а что злом, и какова причина этого, и как это можно исправить, чтобы он мог приказать провести необходимые реформы, какие ему подскажет его высокий ум. Ибо не секрет, что искусный врач, прежде чем назначить лечение, изучает симптомы болезни, ее причины и ее остроту или мягкость, и помогает себе, слушая биение пульса и рассматривая другие признаки, и когда причины и симптомы болезни известны, лечение становится нетрудным делом, и он смешивает свои порошки сообразно конституции [пациента]. А справедливость Императора подобна милосердному лекарю, который изгоняет болезни гнета и притеснения из организма мира одним-единственным лекарством устрашающей жестокости; нет, это дыхание Иисуса, которое в один миг возвращает к жизни жертву несправедливости.

В соответствии с его приказом каждый из них написал отчет, в котором описал горести этого мира, и на следующий день всем им было велено явиться в место проведения аудиенций. Они были приведены к Императору и стали обсуждать благосостояние народа и земель в вышеописанной [370] манере, и сутью их заключений было, что различные налоги (ikbrājāt) и разнообразные поборы (iltimāsāt) с жителей были [слишком] многочисленны, что бегство последних объяснялось этой причиной и что размер налогов должны быть твердо определен, как это было сделано в Трансоксании министром Ялавачи, который ввел то, что получило название купчур, в соответствии с которым размер ежегодных платежей каждого человека определялся исходя из его достатка и платежеспособности, и после того как он внес этот ежегодный установленный платеж, от него нельзя уже ничего требовать в этот год, нельзя также подвергать его и другим поборам. И так они пришли к решению, и Император отдал распоряжения, чтобы платеж богатого человека был установлен в размере десяти динаров и далее бы соразмерно снижался, и так до бедняка, который должен был заплатить один динар, и все поступления из этого источника должны были пойти на оплату расходов (ikhrājāt) на содержание наемного войска (ḥashar), ямов и послов. Кроме этого ничего нельзя было требовать от них и нельзя было забирать у них незаконными поборами 1383, нельзя было также брать взятки. И для каждого /255/ обстоятельства и непредвиденного случая он издавал ясу, и некоторые из них упоминаются в главе о восшествии на престол Менгу-каана 1384.

И когда были объявлены указы и ясы, а дела этих стран возложены на эмира Аргуна и управление ими передано в его руки, Император прежде всего выдал ему ярлык и пайцзу с головой тигра и назначил Найматая 1385 и Турумтая 1386 его нукерами, и также было назначено по эмиру в качестве нукера от каждого из братьев, т.е. Кубилая 1387, Хулагу, Ариг-Боке 1388 и Моге 1389. После этого он издал ярлык о принятии различных яс, главной целью которых было облегчение жизни населения, а также выдал ярлыки и пайцзу тем, кто сопровождал Аргуна. Из меликов Насиду ад-Дину Али-Мелику, который был в действительности помощником эмира Аргуна, были поручены все земли, и в особенности тумен Нишапура и Туса, а также тумены Исфахана, Кума и Кашана. Садр ад-Дин, мелик всего Аррана и Азербайджана, был утвержден в своей должности. Управление Гератом, Систаном, Балхом и всей той областью было поручено мелику Шамс ад-Дину Мухаммед-Карту 1390, а эмиру Махмуду были отданы Карман и Санкуран 1391. Всем им Император вручил по пайцзу с головой тигра, а все остальные получили по золотой или серебряной пайцзу, а также по ярлыку сообразно их положению; после чего он [371] простился с ними. И все, кто прибыл вместе с ними, были сосчитаны, и каждому он подарил хитайское платье, даже сопровождавшим их погонщикам ослов и верблюдов; и, удостоенные великой чести и милости, они по приказу хана отправились в путь в свите эмира Аргуна. Автор этой истории и Сирадж ад-Дин Шуджаи задержались на несколько дней. Они получили ярлык и пайцзу, утверждавшие в должности сахиб-дивана отца автора этих строк и Сирадж ад-Дина, который был битикчи, представлявшим Беки (после ее смерти эта должность стала подотчетна Ариг-Боке), а затем отбыли в месяц раджаб 651 года [август-сентябрь 1253].

Когда эмир Аргун прибыл в Хорасан, явились все министры (aṣḥrāb) и садры, и он велел зачитать ярлыки и растолковал ясы Менгу-каана чиновникам по сбору налогов (ʽummāl) и мутасаррифам. И с каждого он взял письменное обещание, что он не нарушит их положения и не будет относиться с пренебрежением к тому, что изложено в них; и что тот, кто совершит что-то противное им и допустит притеснение жителей, тем самым становится преступником и подвергает себя наказанию. И в соответствии с королевским указом он назначил эмиров и секретарей, которые несколько дней вместе размышляли о том, каким должен быть купчур, который было приказано ввести. Наконец было решено, что после проведения переписи его размер должен составить 70 рукнийских динаров в год с десяти человек, которые должны выплачиваться ежегодно. После этого он назначил эмиров и секретарей, которые должны были организовать проведение переписи и сбор купчура. В Хорасан и Мазендеран он назначил двух или трех монгольских эмиров, которые прибыли как представители принцев, а также Наку, своего собственного родственника, ходжу Фахр ад-Дина Бихишти, улуг-битикчи, и министра Изз ад-Дина Тахира, [своего] полномочного заместителя (nāyib-i-muṭlaq). В Ирак и Йезд он отправил Найматая и моего отца, сахиб-дивана, хотя большой палец (shast) Судьбы завязал года последнего /257/ шестидесятым (shast) узлом и ослабил силу его страстей и желаний; он устал от службы в диване и питал к ней отвращение и, [вовремя] опомнившись перед падением в омут сожалений, он решил укрыть ноги подолом довольства и наверстать попусту растраченное время. На эту тему он написал следующую двуязычную киту.

Как долго будешь ты творить неправые дела, ребячества подол как долго будет волочиться за тобою? [372]
Подобен ячменю (javīn-ī) ты, Джувейни, коль ищешь ты, всегда найдешь. К чему же эта жадность?
В невежестве своем ты судишь, как другие, забыв, что скорый суд наказывают строго.
Решил ты с жизнью счет свести, не зная конечной суммы. Как же ты неосторожен!
Когда Судьба в один прекрасный день другого наградит, ты горько пожалеешь о собственной судьбе.
И днем и ночью от трусости своей терзаешься, тому причина-твой злобный нрав.
Все ярче свет сиянья [облака] седых волос, и юность, словно облако, прошла.
И улетела юность, и явилась старость, с обманщицей покончив, как и прежде, ты спишь глубоким сном.
Минула молодость, и вот приходит старость, несчастья одолели, значит, время раскаянья пришло.
Почтенный возраст все больше упирает в стремя постоянства, зачем же поворачивать поводья желания к тому, что бесполезно?
Не поддавайся чарам дев сладкоголосых (ghawāni), поскольку сладкие слова страшней клыков мучений.
Сорви покров довольства, ведь луна Муканны 1392 не одарит тебя волшебным лунным светом.
И обмануть себя не дай вина плесканьем, ведь это лишь за миражом погоня.
И если ты не хочешь стать глупцом, зачем всегда вином ты полон, словно кубок?
Вторгаешься ль в святилище сокровищ с червями дел преступных 1393 в кожаном мешке? 1394.
/258/ Покой тебе не ведом, как дождю небес, как кутруб 1395, жизнь свою проводишь в суете.

Однако, поскольку эмиры не дали согласия на его отставку, мой отец против своего желания отправился в Ирак. Когда он прибыл в район Исфахана, он был сражен болезнями, которые взаимно усилили друг друга, и вручил свою душу Богу, отправившись с привала смерти в путешествие к вечности.

Емир Аргун отправил также Турумтая и Сарик-Буку 1396 вместе с меликом Садр ад-Дином обеспечить проведение переписи, деление на тысячи и введение купчура при содействии ходжи Маджд ад-Дина из Тебриза. [373]

Сам он тем временем отправился ко двору Бату, чтобы уладить кое-какие дела, и ходжа Наджм ад-Дин 1397 сопровождал его до орды Бату. Дела эти были рассмотрены сообразно указу Менгу-каана и его собственному толкованию. Затем он отправился через Дербент в Грузию, Арран и Азербайджан и завершил работу по проведению переписи, введению купчура и оценке величины налогов, после чего выехал в Ирак.

А в его отсутствие при Императорском дворе некие люди объединенные злобой и враждой к нему, добыли ярлык [о направлении] Джамал ад-Дина Хасс-Хаджиба ревизором. Прибыв в Хорасан и не найдя там никого, он приступил к проверке счетов и простер руку захвата и присвоения.

Когда эмир Аргун закончил свои дела в Ираке и Азербайджане, он поспешил повидаться с принцем Хулагу, которого он настиг в Кише 1398. Заручившись его поддержкой и покровительством, он продолжил свой путь ко двору Менгу-каана и прибыл в Хабаран. После того как /259/ он покинул ставку Хулагу, к последнему явился Джамал ад-Дин Хасс-Хаджиб и положил перед ним список всех министров, меликов, эмиров и начальников, сказав: «Я располагаю обвинениями против каждого из них и должен отправиться ко двору Менгу-каана». Хулагу отвечал: «Это дело эмира Аргуна и должно быть решено так, как он сочтет нужным. По велению Менгу-каана и с нашего согласия мы вложили ключи правления теми странами в его руки». А в тот список Джамал ад-Дин включил и имя автора этих строк. Когда принц дошел до моего имени, он сказал «Если есть против него какое-то обвинение, пусть о нем будет доложено в моем присутствии, чтобы сейчас же разобраться с этим делом и принять решение». Джамал ад-Дин пожалел о сказанном и, извинившись, удалился; а вернувшись оттуда, он в Мерве присоединился к эмиру Аргуну.

В это время между последним и ходжой Фахр ад-Дином завязалась такая дружба, какой между ними не было прежде, и они отправились ко двору в месяц раби 1654 года [март-апрель 1256], а вести дела под началом принца Хулагу и управлять Ираком, Хорасаном и Мазендераном эмир Аргун назначил своего сына Керей-Мелика, эмира Ахмада и вашего покорного слугу.

Когда эмир Аргун прибыл в орду Императора Мира, несколько клеветников и доносчиков уже поджидали там его прибытия, надеясь замыслить против него какое-нибудь дело или придумать какой-нибудь план, чтобы навредить его фортуне, которой покровительствовал сам Всевышний. [374] К этим людям присоединились Хасс-Хаджиб и некоторые другие. Они изложили свои обвинения, и хитайские писцы принялись изучать счета, а эмиры яргу начали расследовать дело эмира Аргуна. Поскольку благоволение Судьи Вечного Суда все еще сопутствовало его делам, его враги не добились ничего, кроме испытаний и несчастий и позора и сожалений. Некоторые из зачинщиков умерли, находясь в орде, Хасс-Хаджиба и других доносчиков [Император] передал эмиру Аргуну; и одни из них были преданы смерти на месте, а другие казнены по прибытии в Тус. /260/ А что до Хасс-Хаджиба, он был отправлен назад под стражей и всего с одной лошадью.

После того как перепись в провинциях была завершена, Император Мира разделил их все между своими родственниками и братьями, о чем будет рассказано в надлежащем месте. И поскольку касающийся Небес балдахин Менгу-каана перемещался теперь в направлении самых отдаленных земель китаев, эмиру Аргуну вновь было велено вернуться в подвластные ему страны со всеми его меликами и эмирами; и он был отмечен особыми почестями и милостями. А что до эмиров и меликов, то те из них, кто не был удостоен пайцзу и ярлыков в первый раз, теперь их получили. Ходжа Фахр ад-Дин Бихишти умер в орде. Его должность была передана его сыну Хусам ад-Дину Амии-Хусейну, хотя он и был младше других его сыновей, потому что он мог читать монгольские тексты, написанные уйгурским письмом 1399, а это в наш век стало основой учености и всяческих умений 1400. На должность улуг-битикчи, представлявшего Бату, был назначен ходжа Наджм ад-Дин, а другие битикчи, мелики и эмиры сохранили свои должности. Ходжа Наджм ад-Дин после этого отправился ко двору Бату.

Эмир Аргун прибыл в Хорасан в месяц рамадан 656 года [сентябрь 1258] и, поскольку он стал свидетелем того, как велись важные дела двора, и узнал это искусство, а также методы расследования и дознания, применяемые там, он тщательно изучил отчеты, наказал некоторых мутасаррифов и назначил своим заместителем по делам дивана и личной 1401 казны ходжу Изз ад-Дина- человека, чья душа была также чиста, как и его имя 1402 и чьи знания и способности были известны всему человечеству. Узы близкого родства и дружбы, не оскверненные лицемерием, не позволяют мне углубляться в эту тему, поскольку [375]

Любовь меж нами выше, чем любовь меж родственниками, и то, что они ценят
/261/ [высоко], [в сравнении] с нами стало низким.

Всегда раньше перепись и оценку купчура и [других] налогов начинали с Хорасана, но в этот раз, чтобы упростить дело, перепись в Хорасане была отложена.

Эмир Аргун собрался поехать к Хулагу, который находился в области Аррана. Прибыв туда и сделав свой доклад, он отправился в Грузию, где начал проводить перепись и делить население на тысячи. В первый раз купчур был установлен в семьдесят динаров с десяти человек, но поскольку расходы (ikbrājāf) на наемное войско (ḥashar), почтовые станции (yam), почтовых лошадей (ulagh) и провизию для армии превысили намеченную цифру и не могли быть покрыты этим купчуром, он был изменен таким образом, что то, что взималось сверх установленного уровня, было рассчитано пропорционально первоначальной сумме. До введения купчура землевладельцы и состоятельные люди, например те, кто занимался торговлей в десяти разных местах или чья собственность была широко раскидана, подвергались обложением налога на каждую долю своего богатства, так что один человек мог платить пятьсот или тысячу динаров. Но когда был введен этот новый налог, его предельная величина стала десять динаров, что не было тяжелым бременем для богатых, даже если его удвоить, в то время как для бедняков он оказался непосильным. Эмир Аргун доложил об этом состоянии дел, и был отдан приказ установить предельную величину купчура в пятьсот динаров для богачей, снижая его постепенно до одного динара для бедняков, чтобы покрыть расходы. Были сделаны расчеты, и перепись была проведена с великой тщательностью.

Вначале эмир Аргун отправился в Грузию, потому что Давид-Мелик, сын Кыз-Мелик, поднял там мятеж 1403, и Хулагу отправил туда большое войско монголов и мусульман. Эмир Аргун проследовал туда со своими приближенными и небольшим войском. Войска подходили со всех сторон, и было захвачено в плен и убито множество грузин. Тогда эмир Аргун повернул назад и в конце рамадана 657 года [начало сентября 1259] соединился с принцем в Тебризе в тот момент, когда он собирался выступить против Сирии, и доложил ему о положении в /262/ Грузии. Хулагу направил монгольское войско для сбора налогов с туменов Ирака и покоренной [376] части (il) Грузии. Командование всем этим войском он возложил на эмира Аргуна.

Когда последний прибыл в Тифлис, Давид-Мелик Старший также поднял мятеж 1404 из-за требований выплаты задолженности по налогам и сбросил с себя аркан верности 1405.

[XXXII] О ШАРАФ АД-ДИНЕ ИЗ ХОРЕЗМА

Судья того Суда, «что отвергает того, кого отвергает, и принимает того, кого принимает, не называя причин», создавая души людей, нанизал одни из них на нить благословения, а другие-привязал к привязи проклятья; «и благословенный человек благословен навечно, и проклятый человек проклят навсегда». И когда души отлиты и сформированы в сердцах людей, как результат процесса рождения и роста, каждый человек в назначенное ему время и согласно его предопределению ступает на равнину проявления и сходит с самой высокой крыши на самый низкий порог. Затем, если его одежда расшита вышивкой благословения, его добродетель проявляет себя во всех его делах без каких-то особых усилий с его стороны, в то время как поведение того, кто был отмечен клеймом проклятия, находится в полном соответствии с этим. И важность этого подтверждается подобными жемчужному дождю словам Пророка (мир ему и Божье благословение!): «Есть люди, в чьи руки вложены ключи добра, и есть люди, в чьи руки вложены ключи зла». И поскольку, согласно следующим строкам,

Я-тот человек, который клеймит своих врагов касыдами.
          Истинно, наихудшая касыда-та, что не имеет подписи 1406, -

смысл этой преамбулы и цель этого вступления будут показаны на примере жизни и поступков Шараф ад-Дина.

Мастер в мастерской Создания и Изобретения, сделав его местом, куда изрыгаются грязные отбросы нищеты и хранилищем /263/ смеси нечистых верований, желающий, чтобы его имя соответствовало его поступкам, и жаждущий доказать справедливость слов о том, что «прозвища ниспосланы с небес», взял буквы его имени из shin и ra-sharr- и назвал его Шарр фид-Дин 1407. И поскольку [377] согласно обычаю и давно заведенному порядку ташдиды и слабые буквы в распространенных именах для простоты произношения часто опускались, в его имени ташдид ra и звук ya были потеряны, и он стал зваться Шараф ад-Дином 1408. И нам следует рассказать о том, что составляло его подлую натуру и что заключалось в грязном сердце этого злосчастного негодяя,-

И я не высмеиваю его из-за его звания,
          но я видел собаку, в которую бросали камни 1409,-

и делая это, мы исполняем повеленье Пророка: «Опиши негодяя и все, что его окружает». И проницательному человеку будет совершенно ясно, что это повеление показать всем порочную натуру нечестивцев не лишено общих и частных преимуществ, которые можно разделить на два вида. Во-первых, когда о преступлениях и грехах такого глупца рассказывают на собраниях и в обществе других людей, те, кто облачены в одежды мудрости и украшены драгоценными камнями блаженства, осознают необходимость остерегаться и избегать подобных поступков и не пренебрегать благородными привычками, так чтобы они подобно картине были написаны в их умах, а их тела стали хранилищем возвышенных материй. Предводителя Правоверных Али спросили: «У кого ты научился хорошим манерамОн ответил: «У тех, кто не имел их». И во-вторых, человек, обладающий такими недостатками, если он будет готов принять свет высшего учения, несомненно, воздержится от подобных поступков и будет избегать упреков строгих судей и посчитает своей непременной обязанностью сделать так, чтобы не быть предметом осуждения, и сочтет достижение высот блаженства необходимостью, превышающей все остальное, с тем, чтобы уберечь себя от позора и бесчестья, память о которых навеки остается на лике /264/ Жизни, и добросовестно насаждать в себе достойные похвалы качества и превосходные черты воздержанием от дурных поступков, чтобы через короткое время прославиться в кругу равных себе своею добродетелью. Но если (да сохранит нас от этого Небо!) образ несчастья и знак неудовлетворения уже оставили на нем свой след, тогда никакие предостережения не вынут вату невнимания из его ушей и он не сможет противостоять своим наклонностям, более того, с [378] каждым днем его приверженность им будет возрастать, и они укоренятся в нем сильнее, чем когда-либо.

Ибо старец не оставит своих привычек,
          даже когда будет сокрыт землей своей могилы 1410.

Его гнусность нельзя отделить от него:
          как можно отделить запах от навоза?
Он сетует: «Почему ты смеешься надо мной?»
          Но он сам и есть насмешка- зачем же тебе смеяться над ним?
Так и этот негодяй был недостоин величия-

Высокий чин не подобает ни самому Абу-Яла,
          ни свету красоты ислама 1411,-

этот человек с лицом гадюки и повадками скорпиона, низкого поведения и отвратительной наружности, женственный на вид и женоподобный в делах-

Абу-Рида аль-Кари имеет наружность, которая выдает женственную натуру.
У него женский характер, но его духу не достает женской веселости
1412-

двуличный сплетник, погрязший в позоре и бесчестии, приносящий несчастье любому господину, сводник, прославившийся благодаря чинимым им гнету и притеснениям, шлюха в мужском обличье, превзошедший всех в этом ремесле; с ущербной наружностью и сердцем, как у Язида 1413; с порочной душой и отталкивающей внешностью; /265/ предающий друзей и доносящий на каждого, кто выше его по положению; в хвастовстве и помрачении ума подобный Нимроду; в беззакониях и невежестве-товарищ Тамуда; закалыватель, не уступающий фараону 1414, и сам Ад в творимых им притеснениях и несправедливостях во всех землях и среди всех народов ислама; безумец, выдающий себя за педераста; изгой, отвергающий законы религии; подобный скале с поверженными и ослу с победителями; лишающий жизни угнетенных и привлекающий угнетателей; африт в человеческом обличье, ненавидимый 1415 добродетельными людьми и внушающий доверие нечестивцам; срывающий покровы и убивающий просителей; бесстыдный скупец; угрюмый, подобно всегда сердитому руссу; [379] поносимый всем человечеством и проклинаемый на всех языках,-

И когда бы я ни проклинал его, те, кто слышал меня,
          всегда добавляли: «Аминь!»;

дикий зверь на задних лапах; дьявол в образе мужа; свинья в одежде; лживый Иблис; низкий от низости своих желаний; Шайтан, притворившийся человеком; подобный обезьяне (nasnās) 1416 множеством злых умыслов,-

Вот чудо в этому мире-существо,
          имеющее человеческий облик, но не рожденное от Адама.
Хитростью оно подобно дьяволу,
          и нет конца его обманам и злым проделкам.

Если бы отец наш Адам признал его,
          тогда б собака была достойнее отца нашего Адама 1417,-

/266/ (да простит мне Всевышний мою оговорку!) 1418, богатый невежеством, бедный платьем учености; избегающий обязанностей великодушия, ревнивый, но не в отношении своих женщин; крупный сложением, но мелкий душой; без понятия о чести или позоре; муж с острым зрением, но [лишь] для подсчета зерна и драхм; искусный в злодействе (taḥarmuz), но глупец в ... 1419; сквернословящий негодяй, непрестанно затевающий ссоры; осквернитель могил, превосходящий в низости самый низкий сброд; не терпящий повелений Всевышнего; жаждущий совершать грехи; творящий зло, отпустив вожжи, и делающий добро со сжатыми кулаками; жестокий ко всему, кроме греха; отрицающий безграничную милость Бога; трусливый и имеющий повадки труса; слепой к доброте Всепрощающего Господа; жадный, как собака, до нечистот этого мира; не думающий о мире грядущем; со словами «отчаявшийся в милости Божией», запечатленными на челе его души, и прячущий от света уверенности страницы своей мрачной души ширмами сомнения и подозрения. Правду говорят, что

Если бы Иблис узнало твоих делах, он сделал бы тебя своим наследником.
А если бы Адам узнал, что ты родишься, он от стыда кастрировал бы сам себя.
[380]

И в самом деле, его злосчастное появление среди жителей Хорасана напоминало предвестие прихода Даджала 1420, нет это было подобно нападению передового отряда Рока.

Его глаза-предвестие несчастья, а даже в предвестии уже заключено несчастье.
Уже в чреслах Адама его называли «вестником горя»
1421.

А объяснение таящегося в этом секрета и загадок, на которые здесь делаются намеки, заключается в том, что этот подлый человек, не имеющий одежд учености, был сыном носильщика в одной из деревень Хорезма.

Как прекрасны жители ал-Малы, если не говорить о Майи,
          поскольку она совсем не прекрасна 1422.

/267/ Оставив позади годы детства и вступив в возраст зрелости, он, от мягкости воздуха и сладости воды приобрел приятную наружность и красивую осанку, его волосы спускались ниже пояса, а красота его лица заставляла устыдиться месяц; его зубы были подобны блестящему жемчугу, а его рот- улыбающемуся фисташковому ореху, и многие плакали от любви к нему.

На лице Майи- отпечаток красоты, но под ее одеждой           мерзость, которую нельзя не увидеть 1423.

Однажды в тех местах проезжал мелик Хорезма, и его взгляд упал на него. Он нашел, что лицо его хорошей формы, а его члены не имеют изъянов; и он влюбился в него и был пленен его красотой. Он взял его к себе на службу и сбросил покров стыда. Прошло некоторое время и, обучившись правилам и порядкам, он стал секретарем (davātī) мелика, нет, футляром (davātī) для его пера лекарством от его болезни и сосудом для его отбросов. И постоянно пользуясь пером, он со временем стал отличать черное от белого 1424 и т.д., пока пух не начал покрывать его щеки и его красота не начала увядать, ибо хорошо известно, что красота юношей мимолетна, как верность женщин.

Розы твоих щек не будут цвести вечно, как и этот человек
с разбитым сердцем не будет скорбеть до конца своих дней
[381]

А чувственная любовь-это одержимость, которая бросает пыль в глаза мудрости, но немного воды может погасить пламя этой страсти, и она стихает, как ветер.

Любовь -то, что не уменьшается, и пока она жива,
          нельзя от нее отвернуться.

Интерес мелика со временем, чье воздействие с каждым годом все разрушительнее, превратился в скуку, а его страсть-в безразличие.

Когда я стал старше, я начал бояться жестокости стройных красавиц.
Но моя седина сделала меня безразличным к ним даже больше, чем я ожидал.
/268/ Я боялся, что они отвернутся от меня, но о чудо! Я сам отвернулся от них.

Наконец от двора прибыл указ о том, что Чин-Темур должен отправиться в Хорасан с войском Хорезма и оказать Чормагуну содействие в покорении той страны. Чин-Темур просил дать ему секретаря, но ни один уважаемый человек не захотел сопровождать его в этой экспедиции по двум причинам: во-первых, из-за намерения разорить мусульманскую страну, а во-вторых, из-за неуверенности в конечном результате. Тем не менее мелик Хорасана заставил поехать туда Шараф ад-Дина, и тот вынужденно отбыл в его свите.

Лики безбородых юношей сияют, и зубы их так соблазнительны.
Они полны прелести, и движения их тел обещают любовь, и трудно устоять перед их чарами.
Но стоит появиться волосам на чистом лице,
Как они разлучают друзей, наподобие Смерти
1425.

О ты, кто розовый сад заложил за шипы,
Взрастил ты шипы, так ступай и шипы пожинай.
Было время, когда говорил я: «Приди же ко мне, о красавец!»
Теперь я тебе говорю: «Убирайся, урод!»

Ему дали одноглазого осла, и, усевшись на него подобно Даджалу 1426оса, едущая на скорпионе в змеиное гнездо»), он [382] отправился в путь, в котором ему пришлось испытать сто тысяч лишений.

Этот извергающий дым негодяй,
          этот безродный глупец
          не имел знакомых ни в каком городе,
          не имел родни ни в каком краю.

Пробыл некоторое время на службе у Чин-Темура, он овладел тюркским языком, и помимо него не нанимали других переводчиков.

Когда в делах хаос, глупец достигает величья, и его возвышенье величью наносит урон.
Подобно тому, как осадок со дна поднимается кверху, если воду взболтать
1427.

/269/ А в Хорасане в то время царили беспорядок и смятение, и полыхал огонь восстаний и мятежей; но хотя по этой земле прошли войска, и она была вытоптана копытами коней и ногами воинов, население не было до конца уничтожено, поскольку когда какой-то край или селение сдавались монголам, те довольствовались лишь небольшой добычей и десятью элями льна или, в крайнем случае, сотней, сообразно размеру этого места, и отдергивали руку разрушения; и даже если они захватывали селение силой оружия, они, правда, угоняли весь скот и забирали всю одежду, которую находили, но тех, кто спасся от меча, они не мучили пытками и истязаниями. Ибо вначале монголы не обращали внимания на золото и драгоценные камни, но когда в должности был утвержден Чин-Темур, этот вельможа, чтобы показать себя, сделал деньги милыми их сердцам, подобно тому, как Иблис заронил в сердца людей любовь к цветам этого мира и сделал эту любовь источником всех бед. И куда бы он ни являлся, и где бы ни проходили его войска, он облагал налогом тех, кто покорялся, а если какое место бралось приступом, его жителей пытали, пока они не отдавали все, что имели; и даже тогда им не оказывали пощады; а те, кого выгодно было оставить в живых, выкупали свою жизнь за золото, и в наш век большинство людей гордятся тем, что заплатили за свои жизни золотом. И так продолжалось до тех пор, пока Хорасан и Мазендеран не были полностью разрушены жерновами бедствий [383] этой вращающейся мельницы и не упали на землю под ноги Провидения.

Управление делами этого края к тому времени окончательно перешло в руки Чин-Темура, и возмутители спокойствия отметались, и смутьяны искоренялись. И тогда этот вышеупомянутый негодяй, который после жизни в бедности и нужде стал владельцем верблюдов и верблюдиц и разбогател через кровь сердец вдов и сирот (Всемогущий Господь сказал: «В огне геенны будет это разожжено и будут заклеймены этим их лбы») 1428, был в благодарность за его прошлую службу и из-за неимения достойных людей назначен улуг-битикчи; и глаза Учения и Величия роняли кровавые слезы, произнося такие слова:

/270/ Лик века перевернулся, и шея его ликом стала, о чудо!
Голова потеряла свой чин и, лишившись славы, в хвост превратилась.
И жалкий осел был оседлан седлом леопардов
1429 [и] увенчан златою короной.
Сколько внебрачных детей, плодов незаконной любви, не требуют признать их родство с благороднейшими из мужей.
Вера направила их, и они, получив богатство, уважения требуют.

И в каждой земле, которую он облагал налогами или в которой собирал их, он делал записи на обрывках бумаги, которые попадались под руку, например на тех, что использовали торговцы зеленью, а затем передавал их чиновникам Хорасана, которые заносили эти сведения в свои отчеты и счетные книги. И так продолжалось, пока Чин-Темур не умер и его не сменил Нозал. И этот дурной человек отправился ко двору Вату и получил ярлык, утверждавший его в должности, на которую он был назначен. Когда к власти пришел Коргуз, он был назначен на ту же должность, и ему были поручены те же самые обязанности. А Коргуз был известен своей мудростью и опытом, и при нем Шараф ад-Дин не мог без его указаний не то что издавать приказы, а даже вздохнуть; он не мог никого притеснять и не мог выцосить несправедливые обвинения беззащитным. По этой причине он постоянно подговаривал Эдгу-Темура, сына Чин-Темура, добиваться должности [384] своего отца, тайно посылая к нему одного гонца за другим с доносами на Коргуза и сея семена мятежа в его сердце, а на словах дыша воздухом согласия с Коргузом и разделяя его вражду к Эдгу-Темуру. «Женщине пристало быть женщиной, а мужчине- мужчиной». Его недобрые советы нашли отклик в сердце Эдгу-Темура, и он отправил гонца ко двору Каана с сообщением о делах Коргуза. И от двора Императора мира был послан эмир Аргун с несколькими нукерами разобраться в этом деле и собрать налоги. Когда они прибыли в Хорасан, Шараф ад-Дин не свернул с пути лицемерия и отправился с Коргузом ко двору под видом слуги. Когда они прибыли, он продолжал быть слугой у Коргуза и доносчиком у Эдгу-Темура. Когда Коргуз был осыпан милостями и подарками Каана, а его враги потерпели поражение, некоторые из сторонников Эдгу-Темура подверглись суровому наказанию и были подвергнуты битью палками, /271/ один из них передал Коргузу записи, которые тот двуличный негодяй сделал такими каракулями, так что они казались засиженными мухами. Тогда исчезли все сомнения в том, что большая часть тех опасений была вызвана этим проклятым, и докладами этого злодея, и словами этой гиены. Истинное положение дел было доведено до сведения Справедливого Царя и Мудрого Императора Каана, устами эмира Чинкая, и он сказал такие слова: «Сам его вид и сама его наружность говорят о злобе и лживости. Если он отправится сейчас с Коргузом, то свернет с пути истинного. Нужно послать его в другое место, чтобы в делах Хорасана не случилось беспорядка».

Когда Шараф ад-Дин узнал о том, что произошло, он испугался мести Коргуза и был рад остаться в орде. Однако некоторые люди старались переубедить Коргуза, приводя такие доводы: «Шараф ад-Дин,-говорили они,- враг слабый, и с таким врагом мудрые люди во все времена старались покончить до того, как они потеряют такую возможность и получат основания для сожалений; поскольку они считали, что небрежение в таких делах противно и чуждо истинной мудрости и дальновидности, и сознавали, что в этом мире рождения и смерти нельзя избежать испытаний и несчастий». И Коргуз отвечал: «Он лишь змея, выползшая из корзины змеелова. Любому, кто прикоснется к нему, следует сказать: «Оставь зло»». Однако эти люди, проявив благоразумие и предосторожность, упорствовали в своих словах, пока Коргуз также не увидел их [385] правоту. И тогда он стал просить позволения на возвращение Шараф ад-Дина под тем предлогом, что счета Хорасана и Мазендерана еще не были приведены в порядок и было бы нежелательно, чтобы мутасаррифы и чиновники по сбору налогов, воспользовавшись его отсутствием, свалили [причины] недостачи на него, ведь это, как следствие, дурно скажется на доходах дивана. И тот угнетатель, не имеющий себе равных, по королевскому приказанию был отправлен назад без ярлыка. Коргуз никак не показал ему свой гнев и свое недовольство; но когда он переправился через Окс и эмиры, мелики и чиновники Хорасана и Ирана явились приветствовать /272/ его, никто не обратил внимания на Шараф ад-Дина, и он шел один, без сопровождения, как простолюдин.

Истинный везир-тот, кто остается везиром и в уединении.
Утратив власть над провинцией, он вновь обретает власть над своими добродетелями.

Когда они наконец пришли в Тус, он был схвачен и помещен в кангу, так как Коргуз еще в орде договорился со своими министрами, что [по их возвращении] Шараф ад-Дин будет помещен под стражу, а его преступления будут расследованы. Шараф ад-Дин признался во всем, и, чтобы сообщить об этом, ко двору был послан гонец. Не успел гонец преодолеть полпути, как случилась смерть Каана, и дороги были закрыты, а двери зла открыты. Он повернул назад и явился к Коргузу. Тем временем Шараф ад-Дин содержался в заключении, и его время от времени вверяли попечению очередного мелика. И когда он был помещен в темницу и закован в цепи несчастья и муки, подобно Абу Лахабу, женщина-носильщица дров 1430, то есть его жена, послала гонцов ко дворам принцев с сообщением о постигшей его участи. Некоторые из них были задержаны по дороге и не смогли достичь места назначения, но одному из них удалось добраться до двора Улуг-Эф; и случилось так, что в то время были назначены эмиры, чтобы доставить Коргуза, теперь же им поручили еще и дело Шараф ад-Дина. Однако к тому времени, когда они прибыли в Тус, Шараф ад-Дина уже передали в руки Махмуд-шаха из Сабзавара для совершения казни. А Махмуд был известен слабостью своего ума, своим полным невежеством, своим [386] неповиновением приказам и запретам Всевышнего и своим преступным поведением (ibāḥat), когда он захватывал добро и проливал кровь мусульман; и замысел был таков, что если бы какой враг выдвинул обвинение и против него, его тоже можно было бы привлечь к наказанию и таким способом одним выстрелом убить двух зайцев и одним разом избавиться от двух негодяев. Однако поток несчастий народа Хорасана еще не исчерпал себя, и на дне чаши еще оставался один глоток вина бедствия, и не успело это благое дело свершиться, как стало известно о прибытии посыльных. В качестве меры предосторожности Коргуз отправил в Сабзавар человека с указаниями приостановить исполнение приговора Шараф ад-Дина и ничего не делать в спешке,- но «несчастья случаются из-за промедления», и записано, что Али (мир ему!) сказал: «Я познал моего Бога, отказавшись от намерений и отменив решения». Махмуд-шах увидал, что нрав мира теперь находился в согласии с его собственными мыслями, что меч мятежа был вынут из ножен века, что спящая Вражда был разбужена, а младенцы Дни устали от послушания своей матери-Спокойствию. И потому он стал оказывать Шараф ад-Дину почет и уважение. Когда прибыли посыльные, они арестовали Коргуза и отправили гонца за Шараф ад-Дином. Гонец доставил его назад, и не успел он прибыть, как вновь простер руки угнетения и жестокости, подвергая гонениям вождей и плохо обращаясь с народом. «Горбатого могила исправит» 1431. И он нарушил договоры и соглашения, которые заключил с Двором Могущества и Славы в дни уединения и ночи горя. И сказал Господь Всемогущий: «А кто нарушит, тот нарушает только против самого себя» 1432. Он стал вымогать деньги у жителей и, собрав столько, сколько смог, вместе с посыльными отправился ко двору.

Придя в Улуг-Эф, он хотел, чтобы они с Кургузом оспаривали свое дело в яргу. Однако Коргуз так выбранил 1433 его, что его язык онемел 1434, а его дух был заперт на засов 1435 смущения и позора. Тогда один из эмиров, обратившись к нему, сказал: «Это несчастье постигло Коргуза из-за того, что было доложено о какой-то его ошибке или случившейся у него недостаче. Не из-за твоего хитроумия попал он в эту беду. И лучше бы тебе /274/ просить прощения, а не затевать вражду, ибо если с него снимут это обвинение, ты не сможешь с ним тягаться». [387]

Оттуда они отправились к Туракине-хатун, которая по причине старой обиды не пожелала позаботиться о Коргузе и разрушила его надежды, в то же время одаривая бесчисленными милостями эмира Аргуна и оказывала ему великое уважение. И благодаря эмиру Аргуну дела Шараф ад-Дина были приведены в порядок. Он получил мандат 1436 и определил размер недоимок в Хорасане и Мазендеране в четыре тысячи золотых балышей, которые он подрядился собрать. И он вернулся назад в свите эмира Аргуна и, прибыв в Хорасан, стал управлять всеми финансами.

Напряжением своих сил он покорил мир и им вознесся,
          и мир упал и лежал ничком 1437.

Эмир Аргун также передал в его руки все другие дела, но когда он прибыл в Дихистан, за ним послали от Бату. Благодаря заступничеству и влиянию эмира Аргуна, а также потому, что нужно было собрать недоимки, он вновь избежал падения в бездну, поскольку, хоть его и привлекали несколько раз к суду, но не было другой стороны, которая бы выдвинула против него обвинение. Когда он вернулся, эмир Аргун отбыл в Тебриз, и он не натягивал поводья, пока не прибыл туда и не соединился с ним. Пока Коргуз был жив, он не мог отважиться на большое дело, но когда он получил известие о его смерти, он взялся за то, чего требовали от него его глупое тщеславие, и нечистые помыслы, и то, что было дано ему от рождения и составляло часть его души, а именно раздул пламя деспотизма и замыслил измену.

Ведь из каждого сосуда вытекает то, что в нем содержится.

А что до налогов, которые он подрядился собрать, то ни в одной местности не оставалось ничего, с чего можно было бы законным образом (bi-vajh-i-muʽāmala) взять и сотую их часть, и он начал захватывать и отбирать имущество и назначил сборщиков налогов в каждую из земель каждой отдельной (musammā) /275/ провинции; и сутью написанных им указаний было, чтобы они никого не щадили и никому не делали поблажек, но требовали денег у богачей, поскольку ему нужно было золото, а не счета или расписки. И они забирали все, что могли, у тех, у кого было какое-либо имущество, а сам он устроил [388] свою ставку в Тебризе и приступил к управлению финансами этого края. Он обложил мусульман налогом, невыносимым и непосильным для каждого в отдельности (musammā), благородного и простолюдина, правителя и управляемого, богатого и бедного, добродетельного и безнравственного, старого и молодого; и назначил нескольких нечестивцев управляющими, чтобы они склонили головы могущественных к ногам унижения. Кое-кто из праведных служителей Всевышнего, которых эти чуждые религии люди освободили от дополнительной дани (mu’an va ʽavārizāt) и на которых они взирали с почитанием и уважением, обратились к ним с советом и предостережением и просили, чтобы жителей города в целом и их самих в частности освободили от этих тягот. Однако он принял их с презрением и обратил к словам истины неслышащее ухо.

Он встретил их с хмурым лицом,
          словно угощать слуг Божьих было его обязанностью 1438.

Вместо этого он удвоил взимаемый с них налог и настоял на его получении. Всевышний и Всемилостивый Господь сказал устами Ноя (мир ему!): «И поистине, всякий раз как я их призывал, чтобы Ты простил им, они вкладывали свои пальцы в уши, и закрывались платьем, и упорствовали, и гордо превозносились» 1439. И часто случалось так, что вдовы и сироты, с которых не взыскивается по закону Господа и не берется дань согласно ясе Чингисхана, приходили к нему просить милости, а он распускал язык брани и оскорблений и закрывал путь милосердию и снисхождению, возлагая на их чело руку недружелюбия, и они уходили разочарованными и неудовлетворенными. /276/ Тогда эмир Аргун приказывал выплатить ту сумму, с которой они не соглашались, из своей собственной казны. И в городе к самым Небесам поднимались вопли женщин и причитания сирот, мольбы добродетельных и жалобы безнравственных, крики о помощи угнетаемых и проклятия бедняков. В каждом углу терпели муки; в каждом доме поселился чужеземец; в каждую семью был назначен управляющий; и не мог этого ни страх перед Богом остановить, ни упреки и позор перед всем миром предотвратить. И об этом положении сказал покойный Саид Муджтаба в следующих строках: [389]

Помни, нужно бороться, чтоб сберечь свою честь.
И сейчас нужно бороться, чтоб сберечь свою честь.
Они не знают пощады и требуют злата Остается бороться, чтоб сберечь свою честь!

Чисто выметя пол Тебриза, он отправился оттуда в Казвин, который есть город униатов и граница ислама 1440. Он прибыл в месяц рамадан 642 года [февраль 1245] и поселился во дворце мелика. И к нему призвали первых людей, и каждому из них он назначил налог отдельно (musammā), держа их на крыше дворца без пищи и воды; и не выпускал их во время ифтара 1441, и никому не позволял приносить им пищу. Он назначил сборщика налогов каждый квартал и поставил над народом толпу низких негодяев, которые за два каравая сожгут сотню человек; и так было достоинство благородных людей втоптано в пыль унижения, а их имущество и доброе имя развеяны по ветру; и он возложил непосильное бремя и на больших, и на малых. Из-за наказаний пытками и увечьями стоны и мольбы несчастных поднимались к высокому небу. И все же брат не мог выразить сострадание брату, хоть и видел его на костре, и отец не мог облегчить участь сына, и родственник не мог помочь родственнику, хотя тот истекал кровью. В первые дни пребывания там Шараф ад-Дина народ испытал «тот день, как убежит муж от брата, и матери, и отца» 1442. И сколько людей /277/ заложили свободу своих детей и продали самих себя в рабство! Человека, находящегося на смертном одре, обложили незначительной суммой. Когда он умер и его приготовили к погребению, сборщики налогов вернулся и потребовал ее уплаты, и поскольку больше ничего не было, они забрали саван и оставили умершего как есть. Некоторые из слабых и бедных, не видя иного пристанища в своем в своем крайнем бессилии и беспомощности, направились к жилищу шейх-уль-ислама, цвета человечества, Джамал аль-Миллы вад-Дина аль-Джили (да явит Всевышний милость всем мусульманам, продлив его жизнь!), в надежде, что он сможет дать какой-либо совет этому низкому негодяю. Поразмыслив, тот высказал свое мнение благословенным языком и в следующих выражениях: «Темнота гнета стала ширмой, закрывающей его мрачное сердце,-и это пример того, о чем сказано: «они точно камень или еще более жестокие» 1443, - и прячущей от него свет веры и [390] добродетельности. Совет окажет на него то же воздействие, какое дождь оказывает на твердый камень. Тем не менее нам следует возрадоваться, ибо лучники рассвета уже выпустили рукой молитвы в цель его жизни стрелу, рана от которой еще не видна.

Если стрела уже дрожит во внутренностях,
          как могут щиты защитить от нее человека?

Однако я хочу быть вашим товарищем в этом несчастий и разделить с вами гнет, и от содержания, которое я ежегодно получаю от Верховного дивана 1444 (да останется он верховным навеки!), осталось всего пять динаров, и помимо этого во внутренних или внешних помещениях моего дома нет более ничего от сует этого мира». И он приказал принести эти деньги и отдать их им.

Забрав все, что мог, /278/ Шараф ад-Дин направился в Рей, где также ввел свои достоянные порицания порядки, которые подействовали на имущество мусульман подобно слабительному; ибо он выводил женщин с открытыми лицом и босых мужчин из их домов и захватывал их добро. Сюда прибыли сборщики налогов из других мест, таких как Исфахан, Кум, Кашан, Хамадан и др., доставив собранные ими суммы. Он велел все это доставить в Пятничную мечеть и ввести вьючных животных в ограду. В день отъезда обнаружилось, что не во что было завернуть ящики, и он лично проследил, чтобы для этой цели использовались ковры из мечети.

Отправившись в путь, он послал вперед человека, чтобы обложить непосильным налогом население Дамгана. Прибывшие сборщики налогов вешали женщин за груди, а мужчин за ноги. В конце концов, отчаявшиеся жители Дамгана обратились к еретикам и сдали им свой город. Еретики пришли и убили некоторых людей, а большинство их отвели в крепость Гирдкуш. Они разрушили цитадель, затопив ее, и сравняли ее стены с землей, посадив на этом месте зерно. Они также разорили город и все дома.

А что до Амула, Астарабада и Кабуд-Джамы, их постигла такая же участь.

Шараф ад-Дин отправил Махмуд-Шаха собрать налоги с Исфараина, Джувейна, Джаджарма, Джурбада и всех земель под управлением мелика Низам да-Дина. Из-за фанатичного отношения шиитов к суннитам и из-за давней ссоры [391] между Махмуд-Шахом и первыми людьми Исфараина там вспыхнуло такое пламя гнета, которое не удавалось разжечь и Хаджаджу 1445, и большая часть людей была разорена, и достоинство большинства из них было развеяно по ветру. Шараф ад-Дин также отправил посыльных в Абивард схватить мелика Ихтияр ад-Дина, поскольку у него имелись тайные планы в отношении его жизни, не говоря уж об имуществе.

/279/ Когда Шараф ад-Дин прибыл в Устуву, он поселился неподалеку от Святыни (mashhad) 1446. Хранитель святыни обратился к эмиру Аргуну, который дал ему милостыню и приказал выдать жалованную грамоту (parvāna) на восстановление Святыни и обработку земли волами (dirāz-dunbāl). Когда грамота попала в руки человека, не сведущего в делах и забывшего о Творце, он велел бить хранителя по голове, и тот упал, оглушенный, и вмиг потерял сознание. По истечении месяца после Навруза он отвязал волов (chabār-pāyān) и пустил их в поле.

Ко времени его прибытия в Тус болезнь, которой он заразился в Тебризе, усилилась, и он с большим трудом держался на ногах.

Я терплю злых людей для того, чтобы показать,
          что меня не сломит изменчивость судьбы 1447.

И Ангел Смерти, наточив зубы Рока, произнес слова Жребия:

И когда Смерть протянет к тебе свои лапы,
          ты не найдешь от нее амулета 1448.

Наконец его силы отказали ему, и его слабость взяла верх. Он улегся в постель, поскольку уже не мог ходить, и ослеп на правый глаз.

Ты пил, как вино, кровь невинных,
          пришло время перевернуть чашу.

Но хоть и лежал он на ложе и тюфяке смерти, он все же не вынул вату невежества из своих ушей и не утолил свою алчность. Он беспрестанно разевал рот и прикладывал язык к небу, чтобы сказать: «Такой-то и такой-то должны заплатить столько-то». И пришла очередь даже его родственников, и он покусился на богатства своей жены и обложил их [392] налогом в десять тысяч динаров. Им теперь овладела боль, которую лекари не в силах были исцелить, и в своей душе он смирился с угрозами Ангела Смерти и /280/ понял, что не сможет сопротивляться этому врагу. Созвав своих слуг, он высказал свою последнюю волю и отправил эмиру Аргуну такое послание: «Я нахожусь на краю могилы, и нет никакой надежды на выздоровление. Если будет произведено хоть малейшее изменение в тех мерах, что я принял, или в налогах, которые я установил для каждого, или если будет допущена в этих делах какая-то небрежность, тогда развалится весь фундамент управления. А что до тех людей, которых решено было устранить, то их ни в коем случае нельзя оставлять в живых».

И не успело его послание достигнуть эмира Аргуна, как он поспешно отбыл «на костер Господа и в Его ад». Эмир Аргун отменил все установленные им налоги и освободил всех узников от их оков. Все живое восприняло смерть Шараф ад-Дина с величайшим облегчением и увидало в окончании его бесчестной жизни весть о приходе в этот мир добра. И сказал Господь Всемогущий: «Не могут сравняться два моря: это-сладко, пресное, приятное для питья, а это-соленое, горькое» 1449. Да восславится Всевышний, Который создает то, что пожелает в Своей мощи! С одной стороны, он создает человека, подобного этому, и делает его мишенью для людских проклятий, а с другой стороны-такого, как министр Ялавачи Махмуд, средоточие человеческих помыслов и надежд; и одних он поражает бедствием, а другим дарует блаженство.

Многое хоть и кажется похожим, однако на деле различно, как, например, вода и небо, ей синевой подобное 1450.

В то время, когда этот негодяй находился в Тебризе, Джамал ад-Дин Али из Тафриша, один из первых людей Ирака, которого его противники, из зависти или потому, что так оно и было, называли вестником несчастья, поступил к нему на службу и стал участвовать в его делах. Шараф ад-Дин возвысил его за его помощь и поддержку в дурных поступках и угнетении после того, как рукой людских предчувствий на него были надеты оковы изгнания и уединения. «Ибо одни тираны лучше других». Назначив его, Шараф ад-Дин умер, и каждый современник посвятил этому стихи, и вот одно из них. [393]

Увы, скончался Симал ад-Дин 1451,
          от чьей жизни зависело величие Веры!
На его могиле начертаны слова:
           «Это дело рук садра Джамал ад-Дина».

И поэт из Тебриза по имени Зуджаджи написал такую киту:

О благословенный Джамал Али, весь мир ликует благодаря тебе!
Ты проследовал за ним до самого Туса, и он не смог от тебя укрыться.
Страшась тебя, о Владыка, не смеет показаться Господин Века,
Владыка Мира, этот несчастный, бежал от тебя из Тебриза.
Ни один смертный не спрячется от тебя, [даже] если убежит на Небо.

А другой современник написал такие строки:

Скончался тот, кто воскресил низкие обычаи тирании и восстал против Господа.
Известие о его смерти настигло нас в то время,
Когда печень наша пылала, и стало для нее прохладным
1452.
Братья, живите же в радости! Повторяйте друг другу:
«Спросил я гонца, прибывшего из Хорасана...
» 1453

/282/ Те, кто видели Шараф ад-Дина и знали о его делах, поймут, что все, что было рассказано о его обычаях, лишь один пример, краткое изложение длинного рассказа, и одна часть из тысячи, и малость от множества. И Небо не позволит, чтобы те читающие эти строки, кто не был знаком с его поступками, заподозрили автора в преувеличении и обвинили его в злобе 1454, причины которой-низость и малодушие и о которой Пророк (мир и благословение ему!) сказал: «Злоба-это дурное чувство». Но даже если человек надеялся избежать падения в эту бездну, ему не пристало проявлять злобу, порождаемую низостью и трусостью:

Скажи тем, кто радуется твоему поражению:
           «Очнитесь! Ибо с теми, кто радуется нашим несчастиям,
          случится то же, что случилось с нами» 1455.

Однако человек, направляемый Всевышним, воспользуется тем, что видит, и извлечет из этого хороший урок; он будет [394] стремиться делать добро и избегать того в мире и в вере, что ускорит его падение или приведет его к гибели; так пусть же он прославится добрыми делами в этом мире и получит исполнение своих благочестивых желаний в мире грядущем, если того пожелает Всемогущий Господь!

Живи так, чтобы после смерти стать свободным;
          и не живи так, чтобы освободить [других] своею смертью.

(пер. Е. Е. Харитоновой)
Текст воспроизведен по изданию: Чингисхан. История завоевателя мира, записанная Ала-ад-Дином Ата-Меликом Джувейни. М. Магистр-пресс. 2004

© текст - Харитонова Е. Е. 2004
© сетевая версия - Strori. 2018
© OCR - Иванов А. 2018
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Магистр-пресс. 2004