Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

АТА-МЕЛИК ДЖУВЕЙНИ

ИСТОРИЯ ЗАВОЕВАТЕЛЯ МИРА

ТАРИХ-И ДЖЕХАНГУША

ВТОРАЯ ЧАСТЬ ИСТОРИИ ЗАВОЕВАТЕЛЯ МИРА, ЗАПИСАННОЙ ДЖУВЕЙНИ

[XIII] О ГИБЕЛИ СУЛТАНА СУЛТАНОВ И О ПРИЧИНЕ ЭТОГО

Свое происхождение он ведет от Илига 1008 и Богра-хана 1009, ханов Трансоксании, рассказ о приходе к власти которых записан в «Ямини» Утби 1010. В Трансоксании он носил имя Султан Султанов.

Когда ханы Каракитая стали хозяевами в Трансоксании, султан Усман также попал под власть гурхана и стал покоряться его приказам и запретам. Гурхан, со своей стороны, предоставил ему право продолжать управлять королевством Трансоксания и не изгнал его оттуда, а сам удовольствовался небольшой данью и тем, что назначил к нему шихне. Султан Усман вел легкую и приятную жизнь, и когда бы гурхан ни приезжал к нему, его принимали с почестями и уважением. А у гурхана была дочь такой красоты, что лик луны был отражением сияния ее щек, а сура «Красота» была ниспослана, имея в виду ее.

О ты, в сравнении с которой другие красавицы           
лишь слабая тень, а восемнадцать тысяч миров-узкая аллея.

Она была Иосифом Египетским своего времени, и Султан Султанов был сражен ее красотой, /123/ и сорочка его терпения была разорвана от желания обладать ею, подобно расцветшей розе, и их любовь стала такой же знаменитой, как любовь [278] Иосифа и Зулейхи. Султан Султанов просил ее руки, но гурхан, из-за разницы между их королевствами, не захотел исполнить его просьбу и отказал ему.

О ты, который выдает Плеяды замуж за Канопуса,
          как, во имя Господа, могут они быть вместе? 1011

Султан был обижен и уязвлен, и к этому оскорблению добавились другие, причиной которых жестокость сборщиков налогов гурхана и его шихне.

А в то время местные правители (mulūk-i-aṭrāf) и различные вельможи питали презрение к султану Усману, ибо он, как они говорили, был султаном мусульманской страны, который находился в подчинении у многобожника и платил ему дань. Если у него не было сил ему противостоять, почему не обратился он к султанам ислама и не искал их помощи и поддержки? И сказал Господь Всемогущий: «Те, которые неверных берут друзьями верующих! Не ищут ли они у них величия? Поистине, величие принадлежит Аллаху1012. А в то время роскошь, могущество и величие султана крепко завладели сердцами людей, и границы его королевства значительно расширились; и тот, кто не искал его дружбы и не стремился связать себя узами его расположения, мог навлечь на себя удары Судьбы и ожидать превратностей коварной Фортуны. Поэтому выступить против гурхана можно было [лишь] с согласия султана. Султан Усман тогда послал к нему гонцов и умастил дерево минбаров по всей Трансоксании ароматом его имени и отчеканил монеты с указанием его званий.

/124/ Когда султан Мухаммед пошел войной против Каракитая, султан Усман находился при нем, повинуясь ему и оказывая помощь, и по возвращении султан обручил его с жемчужиной раковины султаната и полной луной благословенного неба. Чтобы сыграть свадьбу, и устроить пир, и чтобы саженец союза прочно укоренился, он взял его с собой в Хорезм и оказывал ему всевозможное внимание, которое лишь возможно между двумя султанами. После заключения брака султан Усман намеревался вернуться в собственную столицу, но Теркен-хатун не позволила ему этого, следуя обычаю тюрков, согласно которому зятю, дабы показать ему свое уважение, не позволяют уехать к себе домой, пока не пройдет полный год после свадьбы. Когда султан выступил против китаев во второй раз и подошел к Самарканду, горожане и испытывали беспокойство в связи с продолжительным отсутствием [279] султана Усмана, которому каждый из них давал разное объяснение. Поэтому султан отправил назад нескольких своих офицеров, чтобы передать султану Усману разрешение вернуться домой с его дочерью, и он проводил его, как и подобает провожать такого султана, и послал своих слуг сопровождать его.

Вернувшись в Хорезм, султан намеревался с каждым днем возвышать своего зятя, но тут прибыли гонцы от его дочери, которые поведали ему, как султан Усман повернул против ее отца и вновь заключил союз с гурханом и как он выставил ее на посмешище, заставив на праздничном пиру исполнять роль служанки девицы, которую он получил в жены от гурхана.

Султан не придал большого значения этому известию и не велел никому рассказывать об этом до тех пор, пока не прибыли другие гонцы, которые сообщили, что жители Самарканда по приказу султана Усмана перебили слуг, сопровождавших принцессу, а также войско, остававшееся в городе. Теперь о его вражде было открыто объявлено, и султан не мог оставить это безнаказанным, не уронив своей чести. Он приказал бросить в тюрьму в Хорезме брата Усмана /125/ Отегина 1013, которому он оказывал покровительство и в чьи руки собирался отдать целую страну, а сам отправился в Самарканд. Горожане закрыли ворота, но когда они поняли, что газели не могут сопротивляться охотящимся львам, султан Усман взял меч и саван 1014 и отправился к султану. Однако последний отдал приказ устроить всеобщую резню, и было убито почти десять тысяч мусульман. Тогда сейиды, святые люди, имамы и улемы, взяли в руки книги Корана и отправились ходатайствовать перед султаном, и тогда был отдан приказ вложить мечи в ножны. Когда явился Усман, султан обернулся к нему и сказал: «О человек, не имеющий чести, если ты из-за меня насмехался над своей женой, не была ли она, в конце концов, твоей супругой? В каком своде законов рыцарства нашел ты указание на совершение таких бесчестных поступков?» Султан Усман от стыда опустил голову. А что до султана, то он не собирался наносить ему никакого вреда, но его дочь, имя которой было Хан-Султан, не потерпела бы, чтобы ее мужу сохранили жизнь. Поэтому он отдал приказание ночью предать султана Усмана смерти. Это случилось в 609 году (1212-1213).

Султан решил завоевать народ Самарканда, а также отправил посланников к эмирам Ферганы и Туркестана, предложив им стать его вассалами. Он, кроме того, послал войска в Сибиджаб 1015, чтобы обеспечить мир и подвергнуть [280] непрекращающимся нападениям войска гурхана с тем, чтобы не дать ему собраться с силами и запасти провиант.

Когда Кучлук узнал о победах султана и непревзойденной силе его войск, он отправил к нему гонцов, и они договорились о том, что /126/ нападут на гурхана с двух сторон, и если султан первым одержит над ним победу, ему отойдут земли до Кашгара и Хотана, а если первым окажется Кучлук, он получит все до самой реки у Фанаката. И они пришли к согласию на этих условиях; и султан посылал войско за войском для нападения на гурхана, и его войска доходили до самой области Бешбалыка. Самарканд теперь стал столицей султана, и он построил там Пятничную мечеть и начал строительство других прекрасных зданий.

И прихотливый случай устроил так, что когда гарем султана попал в руки татарского войска, Хан-Султан, которая питала ненависть к султану Усману, досталась красильщику из Эмиля: он взял ее в жены, и они жили вместе до самой ее смерти.

[XIV] О СУЛТАНЕ ДЖЕЛАЛ АД-ДИНЕ

Шайтан-искуситель вложил в душу его отца, султана Мухаммеда, такой страх и ужас, что тот искал расселину в земле или лестницу на небо, чтобы укрыться в месте, где бы быть недосягаемым для бессчетного войска, и вдеть 1016 ноги в стремена бегства перед их натиском. Когда он отступил перед татарами и пришел в Самарканд с намерением уйти и отсюда и бежать дальше, он начал расставлять по всей земле и назначать для ее защиты доблестные войска и отважных воинов, которых в течение многих лет, с давних времен предназначали для такого случая и держали про запас для дней, подобных этим.

И старший из его сыновей и превосходящий остальных доблестью и отвагой, корона на голове /127/ государства и светящаяся лампада божественной Веры

Отпрыск Тени Бога на земле, если назовут его имя в присутствии султанов, они воскликнут: «Слава
И лучшие воины стран смиренно падут ниц перед ним, когда соберутся вокруг него зрелые мужи и юноши,
[281]

т.е. султан Джелал ад-Дин, один находился при своем отце, в то время как остальные сыновья являли собой украшение этой жизни-и ее глупости.

Он отказывался подчиниться плану своею отца, который был далек от праведной цели и от пути добродетели и повторял: «Рассеять войско по всему государству и показать хвост противнику, которого еще не встретил, более того, который еще не выступил из своей земли,-это путь жалкого труса, а не могущественного господина. Если султан не решиться отправиться навстречу врагу, и вступить в бой, и пойти в наступление, и сражаться в близком бою, но будет упорствовать в своем решении бежать, пусть он поручит мне командование доблестным войском, так чтобы мы смогли обратить свои лица к отражению ударов и предупреждению нападок ветреной Судьбы», пока еще есть такая возможность, и наши ноги не увязли еще в трясине растерянности и смущения, и мы не пережеваны подобно жвачке во рту упреков и не утонули в потоке раскаяния перед всем человечеством.

Быть может, сверкающая Фортуна спит,
          иначе это дело не было бы таким трудным 1017.

Его отец отвечал на это таю «Мера добра и зла в этом мире определена, а устройство и порядок всего, так же как беспорядок и расстройство имеет свою цель. Пока не истечет время, определенное в не имеющей начала вечности и записанное на страницах Судьбы и Провидения, и пока последствия произошедшего события не проявятся сполна, предотвращение и защита или промедление и пренебрежение будут иметь один и тот же результат в этом суровом испытании. Ибо те ничтожные меры, которые предпринимают люди в своем неведении в момент невзгод и лишений, не зная, каков будет их итог /128/ или сколько костей Империя бросит на доску, надежда на успех и процветания невозможна, и сила и слабость 1018 в этом случае имеет одно обличье. В любом совершенстве есть изъян, в любой полной луне -ущерб, и в любом изъяне-совершенство; и пока все это не достигнет своей наивысшей точки, и несчастье, которое обрушилось на поверхность земли в результате влияния небес и в особенности затронуло наши жизни, не исчерпает себя, пока его поток не иссякнет, пламя огня бедствия не погаснет, а ураган страданий не утихнет, пытаться исправить то, что было нарушено и основы чего были поколеблены,-значит прилагать усилия, и [282] стремиться, и сражаться, и бороться без всякой пользы, это лишь напрасный труд и умножение несчастий. Ибо хорошо известно, что тот, кто дергается в петле, лишь ускоряет смерть, а от союза предположения и фантазии не родится ничего, кроме безумия.

Если руки Судьбы сомкнулись вокруг нас, и мы мучаемся от боли, причиняемой ее жестокостью,
Взглянем на небо с бесчисленными звездами, среди которых нет, однако, таких, что страдают от затмений,
-только луна и солнце» 1019.

Такие споры случались у них не один раз, но султан не соглашался, чтобы его сын остался, и вынуждал его следовать вместе с ним. Когда султан Мухаммед покинул разрушенный караван-сарай этого мира, перейдя в место отдохновения мира грядущего, и из пыльных солончаков удалился в Сад Праведности, только тогда султан Джелал ад-Дин со своими младшими братьями и некоторыми другими пересек Абаскун и перебрался на материк 1020, где, как сказал поэт,

/129/ И не сиди, опустив глаза и скрывая досаду
          когда на земле есть скакун, копье и надежный товарищ 1021,

он пожелал промчаться галопом по полю мужества и с помощью мудрости одержать победу над ходом вращающихся небес, в надежде, что ему, возможно, удастся сделать так, чтобы улеглась пыль волнений, поднятая Судьбой с терпящей несчастья земли и притупить меч бедствий, вынутый Провидением из ножен Притеснения.

И я не прошу ничего, кроме великодушия,
          ибо это в природе свободной души, исполненной гордости.

Однако те, кто искушен в хитростях, и те, кто погружается в море истины, знают, что когда Фортуна взбрыкивает, и сбрасывает с себя свою ношу, и поворачивается спиной недоброжелательности, человеку не следует ожидать, что она вновь повернется к нему щекой преданности; или, наточив зубы жестокости и вероломства, вновь спрячет язык за мягким небом; или, ускользнув, вновь позволит себя поймать; или, свернув шею гордости, сочтет проявление доброты достаточным поощрением; или, нахмурив брови вражды и [283] несговорчивости, раскроет губы в улыбке примирения. Ибо если она отвернулась хоть на волос, как бы ни старался человек вновь завоевать и вернуть ее расположение, не стоит ожидать, что она вновь ему улыбнется. А когда она отступает хоть на ноготь, нельзя и пальцем пошевелить, чтобы предотвратить это.

Если моя душа отвернулась от чего-то,
          она вряд ли вновь взглянет на это до конца дней 1022.

И если даже иногда против обыкновения, она дает побеги, подобно тому как покрывается зеленью навозная куча, в конце концов все же становится «сухим сором, который развеивают ветры» 1023.

Не укрылось от проницательности султана и то, что сражаться со вздорными Небесами и упорствовать против переменчивой Судьбы [напрасный] труд и забота; и что конец всех дел предопределен-«никто не может отвратить Его суд и /130/ изменить Его приговор» 1024 - и что не в ваших и не в моих силах вернуть удачу, когда она покинула нас, а превыше всего-что мир не что иное, как западня несчастий и лживая кокетка.

Беги от забот, ибо мудрецы не нашли берега у моря этого мира.
Зачем слепо полагаться на притеснение и интриги? Все в этом мире притеснение и интриги.

Удача и процветание навсегда покинули Дом Текиша, и его счастливая звезда среди бедствий несчастья стала менять направление и клониться к закату, и не было никакой надежды удержать ее. Тайна повеления: «Ты даруешь власть, кому пожелаешь» 1025 была записана и открыта на челе империи Чингисхана и его потомства, так же как смысл слов «Ты отнимаешь власть, от кого пожелаешь» 1026 был ясно начертан на страницах жизни его противников, хотя человеческий разум и не в силах был увидеть этого. Однако султан не желал, чтобы его сына, как и отца, поносили людские языки и чтобы в него летели стрелы упреков слуг Всемогущего Господа.

Мне остается искать славы там, где она обитает, и не моя вина, если то, чего я ищу, ускользнет от меня 1027. [284]

Сознавая все это, султан Джелал ад-Дин, услыхав, что монгольская армия двигалась в направлении Ирака, отступил к Манкишлыку 1028 и, набирая лошадей, нашел там гонцов, посланных в Хорезм. Его сопровождали его братья Узлак-Султан 1029, который был предполагаемым наследником /131/ его отца, и Ак-Султан.

А из главнейших эмиров в Хорезме в то время находились *Бучи 1030 Пахлаван, дядя Узлак-Султана со стороны матери, Куч-Ай Тегин, Огул-Хаджиб и Темур-Мелик 1031 с девяноста тысячами тюрков-канглы. А поскольку Узлак-Султан был любимцем Теркен-хатун, султан Мухаммед возложил на него султанат и управление Хорезмом, хотя он и был еще малым ребенком, и не очень способным к ученью 1032. Когда прибыли султаны, мнения и чувства разделились. Все склонялись в разные стороны, и из-за слабости и бессилия Узлук-Султана и несогласия между министрами всякий слуга превратился в господина, и всякий притесняемый-в притеснителя. Некоторые эмиры, пользующиеся наибольшей властью и влиянием, но оседлавшие жеребца невежества и упрямства, придерживались мнения, что смогут чего-то достичь [самостоятельно], но если султаном станет Джелал ад-Дин, который был крепчайшей опорой и сильнейшей стороной, каждый получит подобающие ему чин и положение, которые нельзя будет превысить ни на шаг, и должности будут присуждаться [исключительно] сообразно заслугам.

/132/ Браслет на ногу и пышная корона на голову, и жемчужное ожерелье на шею 1033.

Большая часть его собственных слуг и простого народа и большинство высшего сословия выказывали предпочтение султану, а наиболее разумные из придворных, те, кто с течением времени отведали сладость и горечь жизни и испытали ее радости и боль, были рады служить ему и объявили о своем желании перейти под его руку. Кроме того, между братьями были заключены прочные соглашения и обязательные для исполнения договоренности. Однако враждебно настроенные к нему эмиры замышляли обманом уничтожить Джелал ад-Дина. Один из их числа 1034 сообщил ему об их заговоре, и когда он понял, что в такое время люди помышляли о вражде и мятеже, а не о согласии и единстве, это побудило его искать возможности [спасения], оставив всякую надежду на получение трона и крепости Хорезма. Как подобает мужчине 1035, [285] он отправился по направлению к Шадияху через Нису. Достигнув Устувы, он на горе Шаякан столкнулся с татарской армией. Его крохотный отряд долго сражался с этими полчищами и противостоял им, постоянно атакуя их в условиях, в которых сын Зала мог единственно выбрать путь отступления. Наконец, когда мир /133/ укрылся черным как смоль покрывалом,-

Полководец взнуздал своего дракона и, подняв пыль, закрыл свет от мира 1036-

и в то время, когда «не было это временем бегства» 1037, он ускользнул от этих людей.

И в тот самый час, когда султан покинул Хорезм, они 1038 получили известие о приближающихся к ним огромных полчищах, и, не мешкая, поспешили вслед за султаном. На следующий день в том же месте они лицом к лицу столкнулись с теми, кто бился и сражался с султаном Джелал ад-Дином. И когда Ак-Султан, который находился при Узлак-Султане, и другие старшие ханы увидали татарские полчища, они ударились в бегство, подобно тому как звезды бегут от солнца, когда оно достает из ножен свои клинки, и все они отвернули свои лица от боя при первой опасности и показали пятки, не приложив рук к сражению. И самые доблестные султаны этого века стали пленниками в руках татарских дьяволов, и их военачальники и большинство их слуг стали пищей для острия 1039 сверкающего меча и добычей волков и гиен. И после двух дней позорного плена султаны заплатили за все зло, которое их отец причинил королевским домам и древним родам, и они были погребены под землей или брошены в пасти хищным животным и пожирателям мертвечины 1040. «И на все воля Бога, Господа миров».

Если из-за угла налетит вихрь и сбросит на землю незрелый апельсин,
Чем назовем мы это-тиранством или справедливостью? Добродетелью или низостью?
1041

Тем временем султан Джелал ад-Дин, прибыв в Шадиях, два или три дня занимался приготовлениями к тому, чтобы уехать при первой возможности. Наконец в полночь, когда

Не слышно стало криков зверей и птиц, и мир умолк-к добру или ко злу 1042,- [286]

он внезапно, словно падающая звезда, вскочил на скакуна веры в Господа и 15 дня месяца зуль-хиджа 617 года [10 февраля 1221] отправился в Газнин, который был назначен ему его отцом. /134/ С момента его отъезда до прихода монгольского войска прошло не более часа. Узнав, что султан покинул город, они тотчас устремились вслед за ним и подошли к месту, где дорога разветвлялась надвое. Здесь султан оставил мелика Иль-Дирека 1043 с отрядом, чтобы задержать врага, пока он не удалится на безопасное расстояние. Через некоторое время, не имея более сил сдерживать их, Иль-Дирек отступил по другой дороге, и татары бросились вслед за ним, думая, что султан также прошел по ней. Последний тем временем, проследовав другим путем, одним махом преодолел сорок фарсахов, несмотря на то, что жеребец его тщеславия начал хромать; и монголы прекратили его преследовать и свернули с дороги, по которой он следовал. Прибыв к Зузану, он хотел войти в город, чтобы дать немного отдохнуть своим лошадям, но жители города воспротивились этому и не позволили ему даже укрыться за крепостным валом, о чем он попросил, чтобы, если вдруг подойдет монгольское войско, он мог бы некоторое время защищаться, а они не смогли бы напасть на него одновременно сзади и спереди. «Если прибудет монгольское войско,-сказали они,-оно ударит по тебе мечами и стрелами с той стороны, а мы забросаем тебя камнями сзади, с этой стороны». Это было подобно рассказу о Хидре из Славного Корана: «И пошли они; и когда пришли к жителям селения, то попросили пищи, но те отказались принять их в гости» 1044. Если говорить коротко, то обнаружив дымоход вероломства открытым в гостеприимных домах верных вельмож Зузана, он проследовал к Мабизханабаду 1045, который он покинул в полночь. На рассвете туда прибыли монголы 1046 /135/, которые продолжили [свое преследование] до самой Бардуйи, которая находилась под властью Герата, а потом повернули назад.

Султан продолжил свой путь и прибыл в Газнин. Амин-Мелик 1047, который находился там с пятидесятитысячным войском, вышел ему навстречу; и все, как воины, так и местные жители, радовались его приходу и воодушевились его присутствием. Султан взял в жены дочь Амин-Мелика и провел зиму в Газнине, в Майдан-и-Сабзе. Известие о его прибытии разнеслось за пределами государства, и со всех сторон приходили отряды воинов и соплеменников «из всякой глубокой расщелины» 1048. Саиф ад-Дин Игхрак примкнул к султану с сорока [287] тысячами доблестных воинов, и эмиры Гура также присоединялись к нему, прибывая со всех направлений.

И войска собирались вокруг него, прибывая со всех сторон,
          ибо он не только принадлежал к знатному роду,
          но и был [могучим] воином 1049.

Теперь он обладал блеском и славой и имел многочисленное войско и множество слуг. И в первые дни весны, когда /136/ начали распускаться цветы, он вышел из Газнина и направился в сторону Парвана 1050. Расположившись там лагерем, он получил известие о том, что Текечук и Молгор 1051 вместе с монгольским войском осадили крепость Валиян 1052 и уже готовились захватить ее. Оставив тяжелую поклажу в Парване, султан повел свое войско, чтобы напасть на Текечука и Молгора. Он перебил тысячу воинов татарского передового отряда; и поскольку его войско превосходило их численностью, татары отступили за реку 1053, разрушив мост и встав лагерем на другом берегу.

И река образовала преграду между двумя армиями, и они [лишь] пускали друг в друга стрелы до наступления ночи. Ночью монгольское войско отступило, и султан также ушел и, поскольку он прибыл туда с большим снаряжением, он велел достать его из своей сокровищницы и раздать войску. После этого он вернулся в Парван.

Когда известие об этом достигло слуха Чингисхана и он узнал, как султан поправил и привел в порядок свои дела,-

Слух дошел до Афрасиаба, что Сухраб спустил лодку на воду 1054.
Из войска было отобрано множество всадников, закаленных в боях,-

/137/ он послал Шиги-Кутуку 1055 с тридцатью тысячами войска. Через неделю после прихода султана в Парван утром появилось монгольское войско. Султан тут же вскочил на коня, отъехал на расстояние одного фарсаха и собрал свое войско, поручив правое крыло Амин-Мелику, а левое-Саиф ад-Дину Мелик Игхраку, а сам занял место в центре. Он приказал всему войску спешиться и, держа коней, биться до последнего. А поскольку численность правого крыла, вверенного Амин-Мелику, превосходила численность монгольского войска, десять тысяч всадников, все доблестные воины, напали на него и отбросили его назад. Из центра и с левого фланга постоянно [288] прибывало подкрепление, и в конце концов они прогнали монголов в их лагерь. В этих схватках много было убито с обеих сторон, много было рукопашных схваток и бесконечного чередования силы и хитрости, и никто не хотел показать противнику спину. Наконец, когда чаша горизонта покраснела от крови заката, оба войска удалились каждое в свой лагерь; и монголы приказали каждому коннику посадить чучело на запасного коня 1056. На следующий день, когда небесный мечник опустил свой клинок на голову ночи, противники подтянули свои войска, и воины султана, увидав еще одну шеренгу позади монгольского войска, подумали, что это прибыло подкрепление. Они встревожились и стали советоваться, не бежать ли им и не укрыться ли в горах *Баста 1057 и Тирах 1058. Но султан и слышать об этом не хотел /138/ и отверг эти порочные слова, как сказано:

Я говорю [своему сердцу], когда оно дрожит или волнуется:
           «Оставайся там, где ты есть, и ты получишь либо похвалу, либо покой» 1059.

И вновь на следующий день они спешились, и монголы, испытав ярость и великую численность войска Игхрака, отобрали своих бахадуров и атаковали левый фланг. Воины Игхрака держались стойко и не переставая стреляли (ighrāq) из луков и своими стрелами сдерживали монголов. И когда последние отступили перед этим натиском и направились к своему лагерю, султан приказал ударить в барабаны, и воины вскочили на коней и все вместе обрушились на монголов, и обратили их в бегство. Во время отступления, однако, они обернулись во второй раз и атаковали войско султана, уложив на землю почти пятьсот человек. В этот момент подъехал султан, как лев на лугу или как левиафан в бушующем море, и монголы были разбиты наголову; и два нойона 1060 с небольшим отрядом отправились к Чингисхану, а войско султана занялось сбором добычи.

Во время этого занятия возник спор из-за коня между Амин ад-Дином /139/ Меликом и Саиф ад-Дином Мелик Игхраком. Амин ад-Дин Мелик ударил Мелик Игхрака кнутом по голове, но султан оставил это поступок без последствий, поскольку не был уверен, что войска канглы стерпят наказание. Саиф ад-Дин весь день оставался на своем месте, а когда опустилась ночь, он скрылся, подобно Джабале, сыну Айхама 1061, и поспешил к горам Кармана и Санкурана 1062. [289]

Я исповедовал Истиную веру, а потом стал христианином,
          из-за позорного удара, от которого не было бы вреда,
          если б я снес его со смирением 1063.

Обо всем, что случилось с Игхраком после того, будет рассказано в отдельной главе 1064.

Сила султана была сломлена этим побегом, и путь чести и успеха закрылся для него. Он проследовал к Газнину с намерением переправиться через Инд, и Чингисхан, который к тому времени расправился с Талаканом, услыхав о том, что силы султана рассеялись, помчался вперед, подобно сверкающей молнии или несущемуся потоку, с сердцем, наполненным яростью, и армией, чья численность превышала число капель дождя, чтобы разбить его и осуществить возмездие. Когда до султана дошли слухи о нем и ему сообщили о том, что он движется к нему с таким огромным войском, что невозможно сопротивляться этим жаждущим мести полчищам и противостоять Императору Земли,-

Ибо этот король подобен дракону, жаждущему возмездия, и облаку бедствия.
И гора из твердого камня становится морской водой при звуке имени Афрасиаба
1065-

он приготовился переправиться через Инд и велел держать лодки наготове. /140/ Орхан 1066, который находился в арьергарде, пытался отразить нападение передовых отрядов Завоевывающего Мир Чингисхана, но потерпел поражение и отступил, чтобы соединиться с султаном.

Когда Чингисхан узнал о намерении султана, он поспешил вперед и настиг его; и его полки окружили его сзади и спереди. На следующее утро, когда свет дня вспыхнул на щеке ночи и молоко рассвета брызнуло из груди горизонта, султан оказался между водой и огнем: с одной стороны были воды Инда, а с другой-войско, подобное всепожирающему огню, и с одной стороны было его сердце, охваченное огнем, а с другой-лицо, обращенное к воде. Тем не менее он не дрогнул, но повел себя, как подобает мужчине, приготовившись к схватке и раздув пламя войны и битвы. И когда этот лев, облачившись в одежды сражения, стал подобен пантере, прижавшейся к земле и готовой нанести удар, сорвав завесу противника, он оседлал коня возмездия и бросился в бой. Победоносное войско Властелина Семи Стран атаковало правый [290] фланг, которым командовал Амин-Мелик, и они были отброшены назад, и большая их часть убита. Амин-Мелик обратился в бегство и помчался в Пешавар, надеясь, что резвость его коня спасет ему жизнь. Но монголы перекрыли дороги /141/, и он был убит в пути. Левый фланг также был оттеснен назад, но султан стойко держался в центре с семьюстами воинами и сражался с рассвета до полудня, нападая слева на правый фланг, а оттуда на центр противника; и в каждой схватке он укладывал наземь несколько человек Но войско Чингисхана продолжало наступать, и численность его с каждым часом все увеличивалась, и султана уже негде было повернуться. Видя, что положение стало отчаянным, со слезами на глазах и пересохшими губами он перестал заботиться о славе и о своем добром имени. Ахаш-мелик 1067, двоюродный брат султана по материнской линии удержал его, схватив под уздцы его коня. С пылающим сердцем и текущими по щекам слезами он простился со своими детьми и со словами:

Если человек не прибегает к хитрости, даже приложив все усилия, он губит свое дело, обрекает его на неудачу и становится несчастлив.
Но тот, кто обладает решимостью, которого неудача касается, если только он сам что-то задумал, Тот живет как герой своего века до самой смерти, ибо он благоразумен, и если у него заложило одну ноздрю, он дышит другой
1068, -

он велел привести своего лучшего коня и, вскочив на него, вновь, подобно левиафану, бросился в пучину бедствий. После этого, потеснив монгольское войско, он повернул поводья и, сбросив кирасу, ударил хлыстом своего коня, заставив его прыгнуть в воду с высоты примерно десяти элей или более того.

/142/ И я прижался к нему грудью, и мои широкие плечи
          и узкая талия скользнули вместе с ним по скалам 1069.

И, преодолев широкую реку подобно разъяренному льву, он достиг берега безопасности.

И он коснулся ровной земли без единой царапины,
          а Смерть взирала на это в изумлении 1070. [291]

Увидав его плывущим по реке, Чингисхан подъехал к самому краю берега. Монголы хотели было броситься [вслед за ним], но он остановил их. Они опустили свои луки, и те, кто был свидетелем этого, рассказывали, что, докуда долетали их стрелы, вода в реке была красной от крови. А что до султана, то он вышел из воды с мечом, копьем и щитом.

И я вернулся в Фахм, хоть и не ожидал вернуться,
          и сколько раз я ускользал от им подобных, а они свистели [в бессилии]! 1071

И небеса воскликнули в изумлении:

Никто на земле не встречал такого человека,
          и не слыхал о таком от героев былых времен 1072.

Чингисхан и все монголы в изумлении приложили руки к губам, и Чингисхан, увидав тот подвиг, сказал, обратившись к своим сыновьям: «Вот о каких сыновьях мечтает каждый отец! Избежав двух водоворотов-воды и огня-и достигнув берега безопасности, он совершит множество славных дел и станет причиной неисчислимых бедствий. Как может разумный человек /143/ не принимать его в расчет?»

В мире нет ему равных, кроме мудрого и прославленного сына Зала.
Храбростью он превосходит небеса и держится с великим достоинством
1073.

[XV] О ЕГО ПРИКЛЮЧЕНИЯХ В ИНДИИ

Когда султан избежал двойной опасности-огня и воды, то есть потока Инда и пламени ярости Чингисхана, к нему присоединились пять или шесть воинов его личной гвардии (mufradān) 1074, которых не уничтожила Судьба и которые не были обращены в прах языками пламени горя и бедствий. Они не могли придумать ничего лучшего, кроме как укрыться в лесу, и так они скрывались там день или два, по истечении которых к ним присоединилось еще пятьдесят человек. Лазутчики, посланные разведать обстановку, воротились с [292] сообщением о том, что отряд головорезов-индусов (runūd), пеших и конных, занимался грабежами и предавался распутству (bi-ʽais u fijūr mashghūl) 1075 в двух фарсахах от лагеря султана. Он велел своим спутникам вырезать себе по дубине и напасть на тех людей ночью. Они перебили большинство из них и забрали их животных и оружие.

Вскоре к султану присоединился еще один отряд, частью на лошадях, а частью на волах (dirāz-dunbāl). Они принесли известие, что неподалеку находилось индийское войско численностью до двух или трех тысяч человек. Султан напал на него со ста двадцатью воинами, и пронзил своим индийским клинком множество этих индийцев, и, захватив добычу, смог перевооружить свое войско.

/144/ И тот, кто беден у нас, добывает себе на жизнь мечом, а в остальном мире бедные побираются.
И мы забавляемся с мечами, как девушка забавляется ожерельем или плетением венка из левкоев.

Когда известие о силе султана и о, том, что он оправился от поражения, распространились по всей Индии, в горах Балала 1076 и Никала 1077 стали собираться войска, и на него напало около пяти или шести тысяч всадников. Услыхав об их приближении, он отправился им навстречу с пятьюстами конников, бывших в его распоряжении, и, вступив в бой, рассеял и уничтожил те индийские полки. И со всех сторон к нему стали прибывать отдельные отряды, пока не набралось под его началом около трех или четырех тысяч человек.

Известие о том, что он собирает войска, достигло Завоевывающего мир Императора Чингисхана, который в то время находился в районе Газнина; и он отправил армию, чтобы покончить с ним. Когда монгольская армия, возглавляемая Торбей-Токшином 1078, переправилась через реку, султан, не имея достаточных сил, чтобы противостоять им, отбыл в сторону Дели. Монголы, в свою очередь, у знав о его бегстве, повернули назад и предали разорению район Маликфура 1079.

Тем временем султан, когда до Дели оставалось два или три дня пути, согласно поговорке: «У вельможи всегда найдется место для другого вельможи», отправил человека, которому он присвоил титул Айн аль-Мульк, с посланием к султану Шамс ад-Дину 1080. «Превратности судьбы,-говорилось в послании,-дали мне право явиться к тебе, а такие гости, как я, приходят редко. И потому, если источник дружбы будет очищен [293] каждой их сторон, и кубки братства наполнятся до краев (?muvaffā), и мы поклянемся помогать и оказывать поддержку друг другу в радости и горе, все наши цели будут достигнуты и намерения осуществятся; и когда наши враги увидят, какое между нами существует согласие, зубы их противодействия затупятся». И он попросил назначить ему место, где бы он мог провести несколько дней.

А доблесть и отвага султана стали знамениты повсюду, и о его великой силе и удали заговорили во всем мире. Поэтому, когда султан Шамс ад-Дин выслушал это послание, он несколько дней размышлял над этим делом, обдумывая его дурные последствия и боясь, как бы султан не одержал над ним верх и не навлек на него погибель. Говорили, что Айн аль-Мульк подвергся нападению в Дели и был убит. Как бы то ни было, султан Шамс ад-Дин отправил гонца с угощением, достойным такого гостя, но не назначил ему места для проживания, отговорившись тем, что климат в этой области неподходящий для короля и нет в ней места, в котором бы ему было прилично поселиться. Если султан согласится, он мог бы выделить ему такое место неподалеку от Дели и передать ему его, как только очистит тот край от мятежников.

Когда это известие достигло султана, он повернулся и направился в район Балала и Никала. Здесь собирались вокруг него беглецы из разных войск, приходившие со всех сторон, и уцелевшие небольшие отряды присоединялись к султану, пока общее число его сторонников не достигло десяти тысяч человек.

Тогда он послал Тадж ад-Дина Мелик Халаджа с войском к Джудским горам 1081, и они разграбили страну и унесли богатую добычу.

Он также послал к Рай-Кокару Санкину 1082 и просил руки ее дочери. Тот согласился и отправил, кроме того, /146/ к султану своего сына с войском. Султан пожаловал тому титул кутлук-хана.

А Кубача был эмиром, управлявшим провинциями Инда и лелеявшим мечту о султанстве, и враждовал с Рай Кокар Санкином. Султан послал против него войско под командованием Озбек Тая 1083. Кубача стоял лагерем с двадцатью тысячами человек на берегу Инда, в одном фарсахе от Учи, и Озбек ночью неожиданно напал на него с семитысячным войском. Войско Кубачи обратилось в бегство и рассеялось, а сам он спасся, уплыв на лодке к Акару и Бакару 1084-двум крепостям, стоящим на острове. Озбек ворвался в лагерь и захватил в [294] плен всех, кого нашел там. Он послал добрую весть султану, который отправился [чтобы соединиться с ним] и сошел с коня в том лагере перед шатром, поставленным для Кубачи. Последний тем временем бежал из Акара и Баккара /147/ в Мултан. Султан отправил к нему посланника с приказом вернуть сына и дочь Амир-хана 1085, которые, бежав от сражения на Инде, попали в руки Кубачи; он также потребовал у него денег. Кубача подчинился его приказанию и послал к нему сына и дочь Амир-хана с большой суммой денег, попросив оградить от набегов его земли.

Когда погода стала жаркой, султан удалился из Учи в летнюю ставку в Джудских горах и Балале и Никале. По дороге он осадил крепость Парасравар 1086, и вступил в бой, в котором стрелой был ранен в руку. Крепость была захвачена, а все, кто в ней находился, преданы смерти.

Здесь до него дошло известие о преследовавших его монгольских полчищах. Он повернул назад и, приблизившись к Мултану, послал к Кубаче гонца с сообщением о своем прибытии и требованием «подковных денег» 1087. Кубача отказался и, восстав против султана, вышел из города, чтобы сразиться с ним. После перестрелки, длившейся около часа, султан не стал более задерживаться и вернулся в Учу. Жители Учи подняли мятеж, и султан пробыл там два дня и, предав город огню, отбыл в направлении Садусана 1088, /148/ которым от имени Кубачи управлял Фахр ад-Дин Салари, а его войском командовал китай 1089 Лачин. Этот последний напал на Орхана, шедшего с передовым отрядом султана, и был убит. После того Орхан осадил город Садусан, и когда прибыл султан, Фахр ад-Дин Салари смиренно явился к нему с мечом и саваном. Султан вступил в город и пробыл там месяц, щедро одарив Фахр ад-Дина Салари и возложив на него управление Садусаном. После этого он выступил против Девала 1090 и Дамрилы 1091, и Чатисар 1092, правитель той провинции, бежал от него и на лодке уплыл в море. Султан разбил лагерь неподалеку от Девала и Дамрилы и послал Хасс-хана с войском напасть на Нахрвалу 1093, откуда они привели множество верблюдов. На месте языческого храма в Девале султан построил Пятничную мечеть.

Тем временем /149/ из Ирака пришло известие, что там укрепился султан Гияс ад-Дин, но большая часть войска той страны поддерживала султана и требовала его присутствия. Стало также известно, что Барак 1094 Хаджиб находился с Кермане и осадил Джувашир 1095. Говорили также, что монгольское войско, преследующее султана, было уже близко, и поэтому [295] он отбыл оттуда через Макран, и множество его людей погибло из-за нездорового климата.

Когда известие о приближении войска султана достигло Барак Хаджиба, он выслал богатое угощение и пытался смягчить султана выражением радости и удовольствия. После прибытия последнего он стал просить его принять руку его дочери. Султан согласился и прошел через брачную церемонию. Комендант крепости также вышел к нему и вручил султану ключи от города (jpisār). Он вошел туда и там завершил брачный обряд; а через два или три дня он сел на коня, чтобы отправиться и добыть пропитания. Барак Хаджиб под предлогом разыгравшегося ревматизма (dard-i-pā) остался дома. Как гласит поговорка:

Ты притворяешься хромым, ибо не хочешь им стать.

По дороге султану сообщили о его нежелании ехать и о том, что болезнь его была притворством. Он понял, что, не успеют они опомниться, как его задержка породит мятеж, а его промедление-приведет к бунту. Чтобы испытать его, он отправил назад одного из сопровождавших его офицеров с сообщением о том, что он решил срочно отбыть в Ирак и что это его намерение превыше всех других дел. Поэтому Барак Хаджибу надлежит явиться к месту охоты, чтобы обсудить этот план, поскольку он человек опытный и особенно хорошо знаком с Ираком и его совет может помочь ускорить осуществление задуманного. /150/ Барак отвечал, что не смог сопровождать султана и был вынужден остаться дома, вместо того чтобы явиться к нему, по причине своего ревматизма. Поэтому султану лучше всего как можно скорее отправиться в Ирак, поскольку Джувашир- неподходящее место для его проживания, а также для размещения его свиты и его слуг. Однако в этой провинции должен находиться наместник или правитель, отвечающий перед султаном, и нет никого более подходящего для этой должности и более ей соответствующего, чем он, который поседел, служа султану, и к чьим былым заслугам добавились недавние. Более того, он завоевал это королевство своим собственным мечом и приобрел его благодаря собственной доблести. С этим он отправил гонца назад, к султану, и приказал запереть ворота и выдворить из города тех людей султана, которые там еще оставались.

Не имея ни места для проживания, ни возможности отмщения, султан отправился-в Шираз, отправил вперед гонца сообщить о своем прибытии атабеку Сааду. Последний послал навстречу султану своего сына Салгур-Шаха 1096 с пятьюстами [296] всадниками. Он объяснил, что не мог лично приветствовать султана, поскольку некогда принес торжественный обет, от которого не мог отступить, что никогда в жизни не выйдет из стен города, чтобы встретить кого-либо. Султан принял его оправдание и оказал Салгур-Шаху всевозможные почести, а также пожаловал ему титул кариндаш-хана 1097. Когда он достиг границ Шираза 1098 в области Паса 1099, Саад прислал ему подарки, достойные такого гостя,-наборы праздничной и повседневной одежды, всевозможные кубки, кошели, набитые динарами, огромное множество лошадей, мулов и верблюдов, оружие и разнообразные яства и напитки, а также тюркских и абиссинских рабов, обладающих всевозможными умениями. Он также выразил желание породниться с ним, выдав за него свою дочь, и жемчужина /151/, сберегаемая в раковине этого благородного дома, на груди непорочности, наставляемая словами, слетавшими с губ Мудрости и Скромности, была присоединена к ожерелью султана 1100. Когда благодаря этому браку стороны связали себя узами согласия и было заложено прочное основание дружбы и мира, он пробыл там несколько дней, а затем отправился в Исфахан.

А в то время атабек Музаффар ад-Дин Абу-Бакр, которого Всевышний сделал наследником королевства его отца, а также других королей, был заключен своим отцом, подобно жемчужине, в раковину заточения, поскольку во время возвращения последнего от султана Мухаммеда он пошел войной против своего отца и ранил его. И султан попросил освободить его, и атабек отвечал: «Хотя мой сын Абу-Бакр пренебрег своим долгом и был отмечен знаком непослушания (и он послал кафтан со следами ранения), тем не менее приказам султана надлежит повиноваться, как душа повинуется телу. После отбытия султана я пришлю ему его в полном вооружении». Он сдержал свое слово и действительно прислал Абу-Бакра.

Во время отъезда султана прибыл и был доставлен к нему бежавший аз Исфахана раб по имени Килидж, принадлежавший Изз ад-Дину /152/ Сукмезу 1101. Он был тюрком, чье лицо Живописец скопировал с отражения солнца и чью красоту Тот, кто наделяет привлекательностью и изяществом, сделал равной красоте Ибсифа; однако в нежном румянце его щеювидны были и отблески пламени. Поэт описал бы его таким четверостишьем:

Те, кто верит в перевоплощение душ,
Видели тебя вчера, идущим по другой земле.
И они клянутся жизнью друг друга,
Что ты-Иосиф Прекрасный воскресший.
[297]

Султан наградил Килиджа и принял его к себе на службу.

По прибытии в Исфахан он получил известие, что его брат Гияс ад-Дин находился в Рей с министрами и военачальниками. Он отправился налегке с несколькими отборными всадниками, которые несли знамена, сшитые из белой материи и напоминавшие знамена монгольского войска; и не успели они опомниться, как он обрушился на них, как сокол на голубя. Гияс ад-Дин и некоторые из военачальников в страхе разбежались кто куда. Из доброты и жалости султан отправил послание Гияс ад-Дину и его матери. Не подобает, говорилось в нем, прятаться от гостей, кем бы они ни были, и теперь, как бы то ни было, не время для разногласий и не место для вражды и междоусобий. Им следует явиться к нему с добрыми надеждами и легким сердцем, а не прятаться, оставаясь в смущении и неопределенности. И когда те полководцы, которые поспешили явиться к султану, были приняты с почестями, Гияс ад-Дин, видя, как склонились к его брату сердца людей и как устремились к нему их помыслы, явился к нему с горящим сердцем и сопровождаемый лишь несколькими старыми слугами. /153/ Султан сохранил за каждым его воинский чин и каждому назначил должность. А что до местных правителей (aṣḥbāb-i-aʽmāl), он каждому поручил подходящее дело и издал все необходимые уложения и указы. И с приходом султана в самые разные края и земли вновь вернулось некое подобие мира и благополучия.

А секретарем и ревизором государства в то время был Нур ад-Дин Мунши 1102, и этот Нур ад-Дин пил не переставая. Однажды утром Камал ад-Дин Исмаил Исфахани с несколькими имамами пришел его навестить, когда он еще не очнулся от пьяного сна. Перед тем как уйти, Камал ад-Дин написал следующее четверостишье и велел передать ему:

Твои доблести в соединении с твоей страстью к вину
Подобны величию, соединившемуся с низостью.
Твое состояние подобно глазам красавицы,
Ибо в них всегда соединены свет и истома
1103.

У Нур ад-Дина Мунши есть касыда, написанная в честь султана, вот ее начало:

Ликуй, моя душа, ибо мир вновь стал сладким и приятным
          из-за величайшего Хосрова, улуг-султана 1104, Джелал ад-Дина. [298]

[XVI] О ПОХОДЕ ДЖЕЛАЛ АД-ДИНА НА БАГДАД

В начале 621/1224 года он отправился в путь с намерением проследовать в Тустар 1105 и провести там зиму. Он послал вперед Ельчи Пахлавана с двумя тысячами человек, а сам выступил несколько позже; и когда он проходил мимо его владений, Сулейман-шах 1106 явился к нему и отдал ему в жены свою сестру. Дойдя до Шабур-Хаста 1107 (некогда это был великий и знаменитый город /154/, о котором упоминалось в историях, теперь же от него остались одни развалины), он пробыл там месяц, и к нему приходили вожди луров. Когда его кони набрались сил, он отправился в Багдад, ожидая получить помощь от Предводителя Правоверных ан-Насира ли-Дин-Аллы и сделать его оплотом борьбы с врагами. Он отправил вперед гонца, чтобы известить о своем прибытии и разъяснить свои намерения. Но Предводитель Правоверных не обратил внимания на его слова, поскольку все еще помнил, что ему пришлось снести от рук отца и деда султана. Вместо того он отрядил Куш-Темура, раба, носящего чин эмира, с войском в двадцать тысяч отважных воинов и знаменитых героев, чтобы прогнать султана со своей земли; в то же время были посланы почтовые голуби в Ирбиль, с тем чтобы Музаффар ад-Дин 1108 также направил десять тысяч человек и султан оказался бы зажат между ними. Куш-Темур, будучи слишком самоуверенным по причине величины своего войска и малочисленности сил султана, выступил прежде времени, назначенного для войска Ирбиля. Приблизившись, султан отправил к Куш-Темуру человека с посланием, в котором говорилось, что он прибыл с целью искать защиты под широкой сенью Предводителя Правоверных, ввиду того, что могущественный противник одержал победу и захватил земли и народы ислама и ни одна армия не может противостоять ему. Заручившись помощью халифа и получив его поддержку и одобрение, он стал бы тем человеком, который смог бы оказать сопротивление тем людям. Однако Куш-Темур был глух к его увещеваниям и построил свое войско в боевом порядке; и султану, в свою очередь, не оставалось ничего кроме как приготовиться к бою и защищаться. Поскольку число его людей не составляло и десятой части войска Куш-Темура, он спрятал один отряд в засаде, а сам приготовился к бою с пятьюстами человек Он совершил два или три нападения на центр и фланги противника /155/, а потом повернулся, словно [299] бы собираясь бежать. Воины Куш-Темура решили, что обратили их в бегство, и бросились в погоню. Тогда отряд, прятавшийся в засаде, напал на них сзади, и султан также набросился на них. Они были обращены в бегство, и султан преследовал их до самых окраин Багдада, после чего повернул назад и направился в сторону Дакука 1109, разжигая в тех землях огонь грабежа и мародерства.

И зажженный огонь, не угасающий в Такрите 1110.

Когда он проезжал в тех местах, его нагнали разведчики с сообщением о приближении Музаффара ад-Дина с ирбильским войском, о том, что обоз он послал вперед, а сам намеревался построить своих людей боевым порядком и напасть на султана из засады. Последний приказал продолжать везти свою тяжелую поклажу по прежнему пути, а сам с отрядом отважных всадников решил объехать горы с другой стороны. Как только он узнал, что неприятельское войско проследовало, он налетел на него со своими подобными змеям 1111 воинами и неожиданно напал на Музаффар ад-Дина. И когда тот оказался во власти султана, последний не нарушил традиций милосердия и прощения ввиду уважения и почтения, полагавшихся правителям, однако не позволил ему продолжить путь, которым он следовал. Музаффар ад-Дин устыдился своего поступка и просил прощения, выразив сожаление и сказав, что до сего дня не подозревал о просвещенных взглядах султана и ничего не знал о его любезности и учтивости. Султан в ответ произнес слова, достойные монарха, и похвалил его и воздал ему должное, поскольку дороги в его правление стали безопасны и беспорядки прекратились, несмотря на то что среди его подданных находились луры и курды, которые считали законным проливать кровь странников. /156/ Он также одарил его всевозможными подарками и оказал ему всяческие милости; и по приказанию и с разрешения султана он вернулся в город и пытался умилостивить его, оказывая ему бессчетное число самых разных услуг.

Из тех краев султан отправился в Арран и Азербайджан, правителем которого в то время был атабек Озбек. Не имея достаточной силы для оказания сопротивления султану, он бежал из Тебриза один, оставив в городе свою жену Малику, дочь султана Тогрила 1112,-

А ведь жеребец защищает свою кобылицу,
          даже когда на него наброшены путы. [300]

Когда султан приблизился к воротам Тебриза и осадил город, оставшиеся там военачальники атабека оказали сильное сопротивление; однако сама Малика, видя, что прогнать султана невозможно, и, более того, будучи глубоко оскорбленной атабеком, тайно послала к султану и сообщила ему о ненависти, которую она питала к своему мужу. Она также послала ему фатвы имамов Багдада и Дамаска, из которых следовало, что три условия развода к тому времени осуществились 1113. И был подписан договор, в котором говорилось, что стороны должны прийти к согласию; что Малика получает разрешение отправиться в Нахичевань со своим багажом, а султан затем последует за ней и вступит с ней в брак. В залог этого он послал ей кольцо.

Женщины и их обещания подобны пыли; их обещания-то же, что восточный ветер.

По прошествии двух дней Малика собрала эмиров и вельмож города и сказала: «Великий султан стоит у стен города, и у атабека нет сил противостоять ему и прогнать его. Если мы не придем с ним к соглашению и он станет штурмовать город, он сделает с ним то же, что его отец сделал с Самаркандом. Если вы сочтете это разумным, давайте пошлем к нему кади /157/ и знатных людей и заключим с ним договор, с тем чтобы он не причинил вреда гарему атабека или его подданным и не удерживал их, куда бы они ни пожелали последовать. И давайте сдадим ему город. Вот что говорит мне мой разум. А теперь вы, министры атабека, должны высказать, что вы находите целесообразным». Они в один голос воскликнули, что ее совет был поистине королевским советом, а ее мысль мудрой; и к султану отправили главного кади Изз ад-Дина из Казвини, одного из самых ученых людей того времени, с несколькими придворными. Они просили у него милости и прощения с оговоркой, что он не будет препятствовать Малике и подданным атабека проследовать туда, куда они пожелают. Султан согласился исполнить их просьбу и позволил им покинуть город, если они того пожелают.

На следующий день, когда рука неба вынула меч солнца из ножен горизонта, главные полководцы, эмиры атабека и первые лица города все вместе явились на аудиенцию к султану, неся с собой всевозможные дары и приношения. Они поцеловали ковер, шатром над которым было небо, и увидели на челе султана знаки радости, веселья и доброго расположения- [301]

Свет на его лице сообщает тебе о его радости.

Малика, со своей стороны, последовала зову своей природы 1114 и отправилась в Хой, а султан в 622/1225 году с триумфом вошел в город и был с радостью встречен его жителями. Он пробыл там несколько дней, а потом направился в Нахичевань, где, в соответствии с фатвой имамов, он овладел Маликой и проследовал по пути атабека.

В то время последний находился в крепости Алинджа 1115. Узнав о том, что султан прибыл в Нахичевань, он понял, каково было его намерение. Внутренняя неизлечимая болезнь усилилась этой внешней причиной, и от горя и от досады он испустил дух в тот самый день.

Моя душа решилась уйти. Я сказал: «Не уходи».
           «Что же мне делать?- спросила она.-Мой дом разрушен».

И если быть справедливым, плоды беззакония, особенно в отношении семьи и гарема, считаются достойными порицания у всех народов, а предосудительное поведение и низкие поступки не вызывают в душах людей ничего, кроме отвращения; и, как истинно сказал Пророк (мир ему и благословение!), «Все в мире просто, кроме женщин и разговоров о них» 1116.

[XVII] О ДЖЕЛАЛ АД-ДИНЕ И ГРУЗИНАХ И ОБ ИСТРЕБЛЕНИИ ТОГО НАРОДА

Когда Рок, по своему обыкновению, отнял власть у атабека и передал его королевство в руки султана Джелал ад-Дина и когда, более того, обратили к нему свои лица со всех сторон последователи и сторонники, грузин, этих нечестивых безбожников, охватило желание завладеть этой страной (vilāyat), вознамерившись в первую очередь изгнать султана и захватить королевство Тебриза, а затем прийти в Багдад и посадить католикоса на место халифа и превратить мечети в церкви, а истинную веру в ложную. Исполнившись этих пустых мечтаний, а также глупой самонадеянности, рассчитывая на доблесть своих воинов и остроту своих копий и сабель, они собрали свои войска, и когда набралось более тридцати тысяч человек, выступили вперед. [302]

Сверкает истина, мечи обнажены;
          остерегайтесь в чаще львов, остерегайтесь 1117.

Когда известие об этом достигло султана, его силы все еще оставались невелики, не привел он еще и свои дела в порядок /159/ Тем не менее, не размышляя и не колеблясь, он выступил против грузин с теми войсками, что у него были. К тому времени, когда утренний свет начал рассеивать темноту ночи, он подошел к их лагерю в долине Гарни 1118, где они лежали, опьяненные вином и погруженные в сон после неумеренных возлияний.

О ты, безмятежно вкушающий сон в начале ночи,
          быть может, к рассвету тобой завладеет несчастье.

И прежде чем они могли взять в руки оружие, он напал на них и одержал над ними полную победу. А в той долине Гарни, в узком ущелье, была пещера, глубокая, как самая глубокая мысль мудреца. Грузины, верхом, как были, бросились к этой пещере и укрылись в ней; однако зачинщики всякого подстрекательства и главные смутьяны своего времени, Шалва и Иване, были захвачены в плен вместе с другими грузинскими вельможами, и их в цепях привели к султану. А Шалва своим огромным ростом и статью, а также блеском своего достоинства и могущества был подобен жителям Ада 1119. Когда они предстали перед султаном, тот спросил, куда подевалась его ярость, с которой он вскричал: «Где владелец Зуль-Фикара 1120? Не хочет ли он отведать моего сверкающего меча?» «Удача была на стороне султана», -сказал он. Тогда ему предложили принять ислам, и он ответил: «У земледельцев есть обычай вешать в огороде голову осла как защиту от дурного глаза 1121. Так и Шалва станет ослиной головой 1122 среди зеленых побегов в саду ислама». /160/ Не утомляя вас дальнейшими подробностями, скажу, что он был отъявленным грубияном (kūn-i-khar) 1123.

После этого султан с победой и триумфом вернулся в Тебриз; и от страха, который он внушал, трепетали все сердца и объяты ужасом его противники во всех тех землях, и его войско теперь значительно увеличилось по сравнению с тем, что было прежде. Он оказал почести Шалве и Иване и, думая, что они могут быть полезны при завоевании Грузии, он в знак особой милости даровал им Маранд, Салмас, Урмию и Ушну.

Зачем надежды возлагать на нечестивых?
          Ведь эфиоп не станет белым от мытья? [303]

И он снарядил большое войско и послал с ним Шалву и Иване, ибо они сказали те слова, которые он хотел услышать, и предприняли все возможные усилия, и обнадежили его ложными обещаниями, рассчитывая, связав его веревкой обмана, бросить в колодец убийства и, подобно, лисице, опутать этого льва, не уступающего пантере, узами своих хитростей. Тем временем султан, путешествуя в одиночестве, намеревался встретиться с благородной женщиной 1124 (kharīda), а не купленной (kharīda) за золото девушкой-рабыней, и проследовал в Хой. Оттуда он отправился в Грузию, и они вместе прибыли в Дувин 1125 на границе с Грузией. И прежде всего султан отправил мелика, ведавшего водохранилищами 1126, с посольством к Кыз-Мелик 1127. А Кыз-Мелик была женщиной, которая правила всеми грузинами. И существует предание о Предводителе Правоверных Абу-Бакре (да благословит его Всевышний!), что когда до него дошло известие о том, что правителем Персии была женщина, /161/ он воскликнул: «Низок тот, кто доверяет решение своих дел женщине!»

Однажды мелик-смотритель водохранилищ стоял на берегу реки Куры, и к нему подошел пьяный касис (ибо так они называют своих священников), направлявшийся от Шалвы, и вел себя с ним непочтительно, и сказал: «Скоро Мелик 1128 пошлет войско, и мы окружим султана и его армию в долине Маркаб 1129 и отомстим ему». Мелик- смотритель водохранилищ в тот же миг убил священника и, подобно птице, полетел к султану. На рассвете, когда голоса муэдзинов пробуждали правоверных от сна, он прибыл к султану и сообщил ему об истинном положении вещей и о предательстве этих заблудших. Султан приказал доставить к нему Шалву и Иване с сорока другими эмирами, чтобы получить от них объяснения и принять меры предосторожности. Он сказал им такие слова: «Мы хотим посоветоваться с вами о том, какой дорогой лучше пойти-через Карс 1130 или долину Маркаб». Шалва и эмиры отвечали: «Карская дорога пролегает по укрепленной местности, и по ней пройти невозможно, а Маркабская дорога удобная и находится ближе к Тифлису 1131. Когда мы прибудем туда, войска разбегутся при известии о приближении султана, и мы завоюем и подчиним себе область Тифлиса».

И когда открылась правда о неверности этих лицемеров, султан встал и, взяв в руки меч, /162/ нанес Шалве удар в пояс и разрубил его на двое, обагрив его кровью клинок После этого он приказал отправить в ад остальных и стал совещаться о том, какую дорогу выбрать, со своими собственными [304] эмирами. Каждый из них изложил собственную точку зрения, и тогда султан сказал: «Мое собственно суждение заключается в том, что мы должны напасть о них неожиданно, пока они еще не знают о судьбе, постигшей Шалву и Иване и ожидают от них известий». В соответствии со своим собственным планом он немедленно выступил с десятью тысячами отважных воинов и шел, пока не достиг подножья перевала Банд-и-Панда 1132, преодолеть который по силам было только орлу. Он спешился, а вслед за ним и его войско. Горные козлы смотрели, как они идут, и от стыда, что они идут пешком, и от страха за себя они срывались со скал и падали вниз головой. Когда начали бить фонтаны рассвета, он напал на этих блудодеев. Стороны вступили в жестокую битву, и в ход пошли мечи и стрелы, и в конце концов истина восторжествовала над ложью, и большая часть многобожников попала в сети уничтожения, и заблудшие были ужалены змеями погибели; спутники султана одержали победу, а слуги Шайтана были побеждены.«Разве они не видели, сколько поколений Мы погубили до них и что они к ним не вернутся» 1133.

И когда спустилась ночь, они разбили лагерь на том самом месте. А на следующий день, когда

Рассвет бежит за темнотой, следуя по пятам за Венерой, как метатель копья следует по пятам за бегущим перед ним человеком 1134,-

/163/ они пришли на равнину Лори 1135. Вверх взметнулось облако пыли, так что стороны не могли различить друг друга. Когда она улеглась и взошло солнце, они различили грузин, которые были подобны загнанным зверям, попавшим в сети по пять и десять штук. Воин, завидев грузина, убивал его, и так еще многие были убиты и соединились со своими товарищами. Джелал ад-Дин пощадил Лори и отправился оттуда к крепости Алиабад 1136. Ее гарнизон запросил пощады, и он не причинил ему вреда.

В продолжение месяцев мухаррама и сафара 1137 он оставался с войском, но когда народился молодой месяц раби I 1138, он захотел поохотиться и отправился в путь лишь с несколькими верховыми воинами. Когда об этом услыхали грузины, они послали пятьсот человек, все из которых были опытными воинами, в надежде, что они застанут султана врасплох и накинут на него аркан обмана и так погасят огонь ислама. [305]

Рыцарь мира, сын Дастана, сын Сама,
          не попадется так легко в ловушку 1139.

Увидав их издалека, султан понял, что их было огромное множество, но он надеялся, что с одной из сторон, с которых дуют ветры Фортуны, подует ветер милости Всемогущего и Всемилостивого и бросит пыль бедствия в глаза этим низким людям. Он вступил с ними в бой и, нападая, один теснил пятьсот человек; и с каждым натиском он укладывал наземь несколько врагов. Когда войско султана узнало о положении, в которое он попал, ему на помощь прибыл один отряд; а тем временем к тем несчастным прибывали все новые силы, пока их число не превысило десять тысяч человек. Орхан пытался укрыться в окрестностях Тифлиса и держал там войско, в то время как султан с отрядом своих слуг, выкрикивая слова такбира /164/, набрасывался на тех несчастных и, нанося направо и налево удары мечом и копьем, оставлял многих из них лежать на поле боя.

Видал ли ты море, обрушивающееся на горы?
          Это удары его меча.
Солнце стало бы подобно облаку, если бы он
          поразил его страхом.

Когда грузины познали тяжесть его булавы, они выбрали дорогу бегства и, увидев, что подступы к городу были перекрыты сторонниками султана, повернули к реке 1140, и в объявшем их ужасе эти жалкие создания нашли свою погибель, бросившись в воду вместе с лошадьми, оружием и всем прочим, и отправились в ад.

И грудь над сердцем тех, кто ему завидует, превращается в могилу из-за их страха пред ним.
И кожа, покрывающая тела его врагов, становится саваном из-за их ужаса пред ним.

И когда воины гарнизона крепости увидал, что произошло, они вступили в бой; но когда войско выступило вперед своей победоносной поступью и изнурило их и подорвало их дух градом пронзающих звезды и разрывающих печень стрел, они бросили сокровища Кыз-Мелик в реку и на следующий день запросили пощады. Султан удовлетворил их просьбу и лично присутствовал при том, как они, проходя через его позиции, следовали в [306] страну Абхаз 1141. И все те селения и крепости в окрестностях Тифлиса, в которых собрались сторонники Иблиса, он стер с лица земли; и в руки его воинов попала добыча, которую невозможно было сосчитать. Он также разрушил церкви Тифлиса, на строительство которых с древних времен были потрачены огромные сокровища, и на их месте заложил обители ислама 1142.

Неожиданно /165/ прибыли гонцы с известием, что Барак снял с себя ожерелье верности и выступил из Кермана с намерением завоевать Ирак Чтобы остановить Барака, султан пришпорил жеребца, подобного Бураку 1143, и как молния (barq) бросился вперед. Взяв с собой те из своих войск, которые смог, он промчался по поверхности земли подобно ветру, жаждая взметнуться вверх подобно языкам пламени. И во время своего пути он далеко позади оставил свое войско и за семнадцать дней проехал от Тифлиса до пределов Кермана в сопровождении лишь трехсот всадников. Когда Барак Хаджиб узнал о его приближении, он послал ему множество подарков и слова оправдания 1144.

Тогда султан на несколько дней отправился в Исфахан, чтобы дать отдых своим лошадям 1145, и туда к нему явились величайшие люди Ирака. У Камал ад-Дина Исмаила есть длинная касыда [подходящая к этому случаю]:

И вновь ковер земли зазеленел
          И красками расцвел от появленья
          Благого Войска Господа Миров.
И те, что уцелели среди животных и людей,
          друг друга поздравляют с тем,
          что оказались живы.
И меж деревьев сада Султаната
          главу подняло дерево младое.
          Листва его-добро, плоды- богатство.
И чтобы были люди при его дворе,
          Природа вновь родила человека.
Джелал-и-Диния-у-Дин
1146 Менг-Бурни 1147           монарх, которого Господь по праву
          меж всеми выделил, назвав Султаном мира.
/166/ Так велико твое могущество и совершенна мудрость,
          так благородны качества души,
          что превзойдут любое описанье!
О Победитель мира! Бог тебя послал,
          Отдав тебе четыре части света.
Приди же и возьми их! Справедливость
          Свидетельницей стала твоего правленья. [307]
Так пусть же доброта и справедливость
          Являются во всех твоих поступках.
И будет жизнь твоя подобна жизни Ноя,
          Поскольку в мир благодаря тебе вернулось процветанье,
          Которого не знал он со времен Потопа.
Ты отомстил за годы притеснений,
          Что правоверные терпели от креста,
          И вместо колокола вновь звучит азан.
Ты приподнял завесу тирании, что скрывала
          Лик милосердия, ты сорвал покров
          неверия с ланит законной веры.
И от твоей руки набралась сил и стала вновь могучей
рука ислама, что поколебалась
и потеряла мощь от натиска неверных.
Бурак твоих желаний, одной ногою
          оттолкнувшись от земли Индийской,
          другой ступает на земле Аррана.
И есть ли кто иной из королей эпохи,
          что лошадям дает овес в Тифлисе,
          А поит их уже водой Омана?
/167/ И от ударов твоего клинка в бою
          противник терпит шах и мат.
Зачем же слать коней
1148 или слонов 1149?
          Довольно будет даже пехотинца 1150.

Вскоре он получил известие о том, что грузины вновь собрали свои силы и везир Юлдузчи 1151, которого султан оставил наместником в Тифлисе, вынужден был бежать в Тебриз; что Мелик-Ашраф 1152 послал Хаджиба Али 1153 из Дамаска в Ахлат 1154, на который он совершал нападения раз в несколько дней; что Малика уехала из Хоя в Ахлат и была принята Хаджибом Али; и что грузины вновь заняли Тифлис и разрушали мечети и подвергали мучениям мусульман. Султан был встревожен и удручен этими известиями и тотчас отбыл в Азербайджан.

Что за жизнь у человека, который каждый день разворачивает свое знамя перед новым городом
И чье сердце вздрагивает при звуках барабана
, приносимых издали ветром?
О ты, у которого нет нужды в войсках и странствиях, блажен твой сон и мягка постель!
Воистину
; тот эмир, у кого есть кусок хлеба и кто может жить, укрытый от чужих глаз! [308]

Когда султан прибыл в окрестности Ахлата, его воины стали убивать всех, кто встречался им на пути, и захватывать все, что /168/ попадалось им на глаза. Подойдя к воротам самого города, они ворвались в него и начали грабить и убивать. Мужчины и женщины подняли крик, и султан послал своих личных помощников вывести их из города. Простолюдины устроили мятеж, и часть солдат была перебита, а часть изгнана из города. Теперь положение стало неуправляемым, и как бы люди султана ни старались, они не могли вновь войти в город.

Тем временем пришло известие о прибытии в Ирак Таймасв 1155 и Тайнала 1156, и поскольку он не мог долее оставаться, то отбыл в Ирак, отправившись сначала в Тебриз, а оттуда в Исфахан. И рассеянные повсюду отряды и отдельные люди присоединялись к султану. Монголы тем временем прибыли в Рей, и султан приготовился к бою и, созвав всех ханов и вельмож,-

Он призвал полководцев своего войска 1157-

обратился к ним со следующими словами: «Великая беда приключилась с нами и огромное несчастье обрушилось на нас. Если мы позволим бессилию и трусости овладеть нами, мы не сумеем спастись. Как бы то ни было, наилучшим для нас будет оказать сопротивление и выдержать испытание. Если милость Божья будет на нашей стороне, тогда и мы, и вы будем спасены. А если дело примет другой оборот, мы не лишимся звания мучеников и счастья [вечного] блаженства. Как сказал Господь Всемогущий: «О вы, которые уверовали! Когда встречаете отряд, то будьте стойки и поминайте Аллаха много, -может быть, вы получите успех1158.

И они единодушно и единогласно поддержали султана, и он собрал свое войско, расставив фланги и центр. Правый фланг он доверил своему вероломному и жестокому брату Гияс ад-Дину, а левое крыло он усилил 1159, сам же занял место в центре и /169/ выстроил боевую линию. Он уже было собрался отдать приказ правому и левому флангам атаковать вместе с ним центр и противоположные фланги противника, когда его брат Гияс ад-Дин повернул поводья вместе с Ельчи Пахлаваном, его слугами и некоторыми другими.

Давным-давно узнав, каков Саид, узнав несдержанность его натуры [и все ж пытаясь дружбу возродить],
Я уподобился тому, кто, зная, навоз чем пахнет, все же усомнился и вот решил его попробовать на вкус
1160. [309]

Султан Джалал ад-Дин встревожился, получив это известие, и сердце его наполнилось досадой на его войско. Однако он не показал противнику спину, а бросился на вражеский центр, вслед за чем правое крыло монголов потеснило его левый фланг, а его правый фланг-левое крыло неприятеля, и две армии смешались. Монголы прорвали его центр, и знамя султана было опрокинуто, и правое крыло противника продолжало теснить его левый фланг, так что никто не знал местонахождения друг друга. Султан тем временем оставался в центре, и рядом с ним находился лишь слуга с запасным конем. Он был окружен со всех сторон, как центр круга. И он сбрасывал с коня одних и рубил других, пока не выбрался из их гущи, и тогда он бежал в Луристан, где обосновался в долине, и куда к нему по одному и по два стали собираться беглецы. Никто в Исфахане или войске не знал, что с ним случилось, и одни думали, что он был убит во время сражения, а другие-что захвачен в плен 1161.

А что до монголов, они подошли к самим воротам Исфахана и, не задерживаясь ни на минуту, с великой скоростью проследовали к Рею, которого достигли за три дня 1162. Оттуда они отправились к Нишапуру и так вернулись.

Тогда султан собрался в Исфахан, послав вперед гонцов с добрыми вестями /170/, а сам последовал за ними. И мужчины и женщины города вышли встретить его, уверенные, что его приход означал наступление радости и конец несчастий.

Когда иранцы узрели его лицо, они все вместе вышли ему навстречу.

Султан был очень разгневан на своих главных слуг и приказал привести к нему тех ханов и начальников из числа чиновников его двора и титулованных особ его дома, которые ничего не сделали в день сражения. Набросив на их головы женские покрывала (miqnaʽa) 1163, их провели по улицам города. Тех же, кто, не имея звания эмира, в тот день, который стал Судным днем, сражались в первых рядах, и держались до последнего, и не изменили своему делу, он наградил, одним пожаловав звание хана, а другим-мелика 1164 вместе с парадными одеждами и другими подарками, он удостоил их особой милости и благодаря ему их роды стали процветать. [310]

[XVIII] О ВОЗВРАЩЕНИИ СУЛТАНА В ГРУЗИЮ

Оттуда он в 625/1228-1228 году направился в Грузию. А султаны Рума, Сирии, Армении и всего того края, страшась его жестокости и мщения, его безудержного натиска и яростных нападений, образовали союз 1165 и объединились 1166, чтобы дать ему отпор; и было собрано войско, в которое вошли грузины, аланы, армяне, сариры 1167, лакцы 1168, кифчаки, сваны 1169, абхазы 1170, чанеты 1171, сирийцы и румийцы, /171/ к которым присоединились мужи, закаленные в огне жизни и избранные в день битвы.

Султан прибыл в Миндор 1172, неподалеку от которого они расположились и разбили лагерь. Он был смущен недостатком вооружения и нехваткой мечников и копьеносцев, а также многочисленностью врага и поворотом своей судьбы, и стал советоваться с везиром Юлдузчи и другими своими министрами.

Юлдузчи счел, что, поскольку их число не составляло и сотой доли численности вражеского войска, наилучшим для них было бы пройти через Миндор и отрезать их от леса и воды, так чтобы они ослабели от жары и их кони отощали. Тем временем со всех сторон прибывали бы собственные силы султана; тогда бы их положение усилилось, и они бы ясно увидели свой путь и могли бы приготовиться и устремить свои мысли к битве.

Султан был взбешен так, как только может быть взбешен человек, и, схватив со стола чернильницу, бросил ее в голову везира. «Они всего лишь стадо овец!-сказал он.-Разве льва заботит величина стада?»

Юлдузчи раскаялся в своих напрасных словах и в виде наказания уплатил пятьдесят тысяч динаров.

«Это дело,-сказал султан,-тяжелое и трудное, но единственное решение-война и вера в Господа. Невозможно узнать, кто одержит верх».

Были открыты двери сокровищницы, и согнаны табуны лошадей, и эмиры и вельможи, а также люди невысоких чинов и простые воины взяли столько, сколько смогли унести, и совершили свои приготовления.

/172/ Когда прибыли вражеские полчища со своими барабанами и трубами, со своими верблюдами и верблюдицами, и выстроились в шеренгу за шеренгой, [311] приготовившись к бою, они увидели, что войско султана по сравнению с их армией было как ручей по сравнению с морем, нет, как ядро на поле. И сказал Господь Всемогущий: «Если будет среди вас двадцать терпеливых, то они победят две сотни; а если будет среди вас сотня, то они победят тысячу тех, которые не веруют, за то, что они народ не понимающий» 1173.

Когда подошло грузинское войско, воины султана вынули свое оружие, а султан взошел на высокую гору, чтобы лучше рассмотреть врага. Справа он увидел двадцать тысяч отборных воинов с кифчакскими знаками и знаменами. Вызвав Кошкара, он дал ему хлеб с солью и послал его к кифчакам напомнить им об их обязательстве перед ним. В правление его отца их заковали в цепи и подвергли унижениям, и он своим посредничеством спас их и ходатайствовал за них перед своим отцом. Разве, обнажив теперь мечи против него, они не нарушили свои обязательства?

По этой причине кифчакское войско воздержалось от битвы и, тут же покинув поле боя, расположилось в стороне от остальных.

Когда грузинское войско выстроилось в боевом порядке, султан послал гонца к Иване 1174, который был их полководцем, с такими словами: «Сегодня вы прошли долгий путь. Ваши кони утомились и ваши люди устали. Давайте сегодня останемся там, где мы есть, и пусть доблестные юноши с каждой стороны выходят на поле сражения по одному и борются друг с другом, нападая и защищаясь, а мы будем смотреть и отложим дела на завтра». Иване очень понравились эти слова, и от их отважных юношей и бесстрашных смельчаков на поле боя ступил вождь, ростом не уступавший горе, а с этой стороны-султан, подобный Мункару 1175,

/173/ Подобно льву, явившись перед войском,
          бесстрашно он предстал перед Худжиром 1176-

и все взгляды устремились на них. Сидя верхом на своем коне, он прокричал такбир и-

Вонзил копье ему в живот, и от удара застежки (bārband)
          на кафтане расстегнулись 1177.

И тот проклятый свалился с коня и испустил дух. У него было три сына, и они выходили один за другим, и каждый раз [312] султан силой и мощью Всевышнего, нанеся один-единственный удар, отправлял сына в ад вслед за отцом.

Ты налетел как ястреб, внушая ужас, и сокол Судьбы превратился в голубку,
О ты, что своим копьем на поле сраженья закрываешь глаза самим звездам.

И еще один азнаур 1178, чье тело было подобно горе Бизутун, а копье не уступало колонне, прискакал на лошади величиной со слона-

Нападая и отходя, одновременно приближаясь и отступая,
          как огромный камень, подхваченный потоком 1179.

Конь султана не мог более двигаться вперед из-за великой усталости и был уже готов обратиться в бегство. Азнаур нападал раз за разом, и султан всякий раз отражал его нападение быстротой своих движений. Он продолжал атаковать и наносить султану удары, которые не оказывали на того никакого воздействия. Положение становилось угрожающим, и проклятый Шайтан уже почти одержал победу над милосердным султаном, и король уже чуть было не попал в руки черного дива. Азнаур вновь начал стремительно приближаться, и султан спрыгнул со своего несущегося галопом коня и

Метнул копье в голову Ашкабуса-и Небо поцеловало его руку 1180.

И тогда звук одобрения земных ангелов вознесся к Высшей Плероме, и крики «Хвала Всевышнему, даровавшему победу Своему слуге!» достигли ушей людей и джиннов, и обе стороны дивились этому подвигу, который был не по силам даже Рустаму, сыну Зала, и

/174/ Все сказали: «Это или Рустам, или восходящее солнце» 1181.

И когда эти люди, каждый из которых был могучим воином и гордостью войска, в один миг стали добычей одного-единственного всадника и пищей для собак и гиен, ужас и отчаяние охватили тех несчастных, а армию ислама покинули страх и трепет. [313]

С того места, где он стоял, султан рукоятью хлыста сделал знак, и его воины перешли в наступление, а грузинское войско обратилось в бегство. И стали очевидны первые свидетельства победы, и прекрасный свет ликования озарил их лица; и в один миг равнина превратилась в гористую местность из-за груд мертвых тел, и лицо земли стало ярко-красным от окрасившей его крови.

И положение этих несчастных невозможно было поправить, и планы этих лжецов нельзя уже было осуществить с помощью лжи. Они не видели иного выхода, кроме бегства, пока еще было время, ухватившись за полы Ночи и прячась за пологом Темноты. «Но Всевышний справедливо 1182. Каждый уголок гор и равнин дрожал от их криков и воплей, и земля гудела от ржания и криков обезумевших животных.

И было столько добычи (ghanā’im), что никто не обращал внимания на отары овец (aghnam), и у всех стало столько богатства (niʽmat), что никто не считал стада скота (anʽām).

И когда Вера Пророка вновь (bi-navī) окрепла, слава об ужасе и страхе, внушаемом именем султана, достигла горизонтов, и эти добрые вести были доставлены во все страны, и короли и вельможи вновь стали считаться с ним. А султан тем временем отправился оттуда в Ахлат.

[XIX] О ПОХОДЕ СУЛТАНА НА АХЛАТ И О ВЗЯТИИ ЭТОГО ГОРОДА

После того как султан в первый раз вернулся из Ахлата, чтобы проследовать в Ирак, правители того города отстроили крепость и укрепили стены. Прибыв во второй раз, он послал гонца с известием о его приближении и приказанием им явиться к нему. /175/ Чужеземцы, которые управляли городом, отказались подчиниться его приказу и стали стучаться в двери сопротивления. Они заперли ворота, не понимая, что сами попирают ногами свою удачу и устилают свою постель колючками. Когда он отчаялся заставить их последовать его совету, он велел своему войску встать кольцом вокруг города, построить дома 1183 и приготовить баллисты и другие орудия войны, такие как стрелы и нефть [в горшках]. В городе также шли приготовления к бою. Обе стороны установили свои баллисты, и стрелы сыпались градом из луков и самострелов. День и ночь отважные воины султана штурмовали ворота [314] города, и его жители, в свою очередь, также изобретали все новые средства отражать их нападение, пока не прошли дни и месяцы и в городе не начали ощущаться голод и недостаток продовольствия. Они тайно отправили гонцов в Багдад, Рум и Дамаск с просьбой к их правителям вступить в переговоры с султаном. И Предводитель Правоверных аль-Мустансир-билла 1184 и султаны Рума и Дамаска несколько раз слали посланников ходатайствовать за жителей Ахлата. Но поскольку жители города не желали покориться султану, ибо мозг этих глупцов из Ахлата был поражен вследствие гниения телесных соков (akhlāṭ), и из их ртов сыпались брань, и с языка слетали непристойности, и демон заблуждения проник в их кровь и в их умы. Поэтому они были глухи к его советам и настаивали на продолжении сопротивления. И так прошло почти десять месяцев 1185, и в конце концов горожане начали голодать. Тогда султан приказал своим людям наступать со всех сторон и ворваться в город. Его и его эмиров чрезвычайно рассердили и разгневали оскорбления и ругательства жителей города, и он велел своим солдатам /176/ избивать их с утра до полудня, но потом, когда пламя его гнева погасло, он пожалел этих несчастных и приказал сохранить им жизнь.

Он поселился во дворце мелика Ашрафа, и Муджир ад-Дин, брат последнего, со своим рабом 1186 Изз ад-Дином Ай-Бегом укрылся в цитадели (ḥisār-i-andarūnī) без воды и продовольствия. Вскоре Муджир ад-Дин вышел из крепости и явился к султану, который принял его с уважением и почестями. Он вручил ему послание от Изз ад-Дин Ай-Бега, прося пощадить его жизнь и предлагая заключить договор. Обратившись к Муджир ад-Дину, султан сказал: «Ты имеешь право носить звание султана, так как же твоя гордость позволяет тебе передавать послания оскопленного раба? Он не может нести ответственность. Путь поступает, как хочет. Он знает».

Увидав, что султан не был расположен обращать внимание на его слова, они поняли, что выбрали неподходящее время и больше не надоедали султану. Ай-Бег сам велел своим людям надеть под одежду кольчуги и вложил в их руки копья, намереваясь создать суматоху, когда явится к султану, и застать его врасплох. Взгляд стражников (mufradān-i-abvāb) 1187 упал на их одежды, и они поняли, что под ними было зло. Они не дали им войти и ввели к султану одного Ай-Бега. Последний не посмотрел на него и велел арестовать его слуг.

Наконец, когда Джамшид небес отправился в свое путешествие в Дамаск (Shām), султан, это солнце среди монархов, [315] обратился к сладостям, приготовленным для ужина (sham), и вошел в дворец (wan), где провел ночь в обществе дочери 1188 Иване, которая была женой мелика Ашрафа и тем самым смягчил свой гнев, вызванный тайным бегством Малики.

Человек, наделенный острым умом, увидит предостережение в этих событиях. Когда султан забрал себе Малику, /177/ другой 1189 [также] забрал ее у него; и не прошло с тех пор и года, как в руки султана попала супруга мелика Ашрафа.

Не позволяй другим того, чего не позволяешь себе.

Много богатств и ценностей было унесено из сокровищницы мелика Ашрафа, и вдвое больше того получено от состоятельных горожан. И казна султана пополнилась благодаря этим деньгам и драгоценностям, и солдаты были довольны добычей.

Секретарь Нур ад-Дин 1190 написал фатнама, вот ее текст.

Текст фатнама

Хвала и благодарение Создателю (да славится Его высочайшее имя!), который даровал победу нашему упрочивающему веру делу и нашим усиливающим империю знаменам, укрепил нас и помог нам в наших августейших предприятиях и благих начинаниях. В один миг целая страна перешла во владение и подчинилась власти слуг нашего дома (да продлит Всевышний его дни навечно!), а в следующий-целая армия стала пленницей нашей мощи и покорилась нам. И «это-из милости Господа моего, чтобы испытать меня-буду ли я благодарен или неверен» 1191.

И потому наши знамена с вышитыми на них знаками триумфа и победы (да благословит их Всевышний!) стали развеваться надо всей землей Армении и в течение восьми месяцев 1192 окружали кольцом город и окрестности Ахлата. Вновь и вновь мы зачитывали врагам нашего дома стихи обещаний и угроз, и раз за разом мы выдвигали перед ними наши требования с предупреждениями и предостережениями, чтобы разъяснить им наши намерения и доказать нашу правоту, чтобы они проницательным оком могли увидеть путь к своему спасению и сойти с дороги, по которой несется ураган нашего гнева и где полыхают молнии нашего неудовольствия, перед которыми не по силам устоять и [316] горе, и бежали бы от ревущих волн ярости нашего победоносного войска к горе Джуди 1193 подчинения и /178/ покорности, и пришли бы к нам, прося прощения, и открыли бы свои ворота. Однако за все это время не было получено никакого ответа на слова молитвы: «О Всевышний, укажи путь моему народу, ибо он незнает», и наши противники с каждым днем все более упорствовали в своих ошибках и заблуждениях-

Чтобы Всевышний мог завершить то, что уже было сделано.

Великое множество воинов из Дияр-Бекра и с берегов Евфрата, из Египта и Сирии, а также из восточных земель, от туркменов и тюркских племен собрались в городе, и всякие люди пришли сюда из разных краев, рассчитывая на силу их оружия, крепость стен и достаточное число самострелов (charkh u nāvak), баллист, нефти и осадных орудий 1194. И его башни (burūj) действительно спорили с восьмой сферой (falak-al-burūj), а дно рва проходило 1195 по спине вола-рыбы 1196. Влияние земли и неба и их следствия соединили руки, совершенствующие укрепления, основания которых были столь же незыблемы, как и законы небес.

Безумие гордыни проникло в сердца этих мятежников, так что в них не осталось места для принятия предостережений, а развратные мысли настолько завладели их умом, что они не могли понять слова разума. Наконец в конце джумады I 1197 наши победоносные слуги (да укрепит Всевышний их силы!) получили позволение вступить в бой, и был отдан приказ, чтобы каждый из них освободил место рядом с собой и каждый воин искал пустое пространство впереди. Наша подобная львам свита и наши доблестные слуги, уставшие от бесполезного стояния на месте и давно уже просившие разрешения вступить в битву, три дня и три ночи бились не на жизнь, а на смерть, пытаясь прорваться в город со всех сторон. В воскресенье, 28-го дня месяца джумады I 1198, на рассвете, когда башни и зубцы стен были усыпаны знаменами и штандартами, как небо звездами /179/, и со всех сторон города раздавались крики и возгласы, враги нашего дома укрылись в крепости посреди города, а наши победоносные слуги (пусть победа никогда не отвернется от них!) занялись сбором добычи и добыванием богатства. И хотя жители Ахлата, ввиду их упорства в заблуждениях, не могли рассчитывать на милость, однако нашим справедливым и [317] великодушным решением мы пощадили их жизни и велели нашим людям воздержаться от грабежей. Облака нашей безграничной милости пролили щедрый дождь на судьбу этих несчастных, и все принялись за свои прежние дела, вознося молитвы за наш победоносный дом (да укрепит Всевышний его основание!).

Некоторые из наших врагов, увидав, что дорога бегства закрыта, а ворота нашей всеобъемлющей щедрости распахнуты, стали приводить оправдания и просить о помиловании, говоря: «Господи наш! Мы обидели самих себя» 1199. И решением нашего сердца, которое всегда прощает ошибки и дарует счастье, оказать им снисхождение, и мы забыли об их проступках, и в результате этого беспредельного великодушия двери надежды приоткрылись для всех виновных. И сегодня братья мелика Ашфара, Муджир ад-Дин и Таки ад-Дин, а также Изз ад-Дин Ай-Бег, правитель Арзана 1200, и эмир Аксам 1201, все они, вместе с Асадом, сыном Абдаллы 1202, и все чиновники Айюбидов волей-неволей связали себя узами покорности, и в благодарность за свои жизни, которые мы пощадили, и за помилование, которое они получили, они возносят руки к Господу, молясь об увеличении нашей силы и усилении власти и о нашей удаче и благословении.

И этим благословенным поступком великолепная страна была присоединена к государствам, унаследованным и завоеванными нами (да расширит Всевышний их границы!), как рано или поздно государства Сирия и Рум попадут в руки слуг нашего дома (да увековечит его Всевышний и дарует им победу!).

И поскольку эти счастливые события произошли и наши желания, таким образом, были исполнены, мы послали такого-то эмира (да поможет ему Всевышний!) к эмирам, вельможам, садрам, знатным людям, кади, вождям, шейхам, мудрецам, достойным и уважаемым людям, то есть ко всем жителям Хамадана (да пошлет Всевышний ему процветание и порядок в делах его граждан!). Так пусть же все веселятся и радуются знакам этой милости Господа (славен Он и велик!), оказанной нам, и пусть ободрит и воодушевит их этот успех /180/ нашего победоносного дома (да будут его стены крепки, а основание незыблемо!), плоды которого разделят все народы, и пусть к своим обязанностям добавят они молитвы за наше благополучие, если пожелает того Всемогущий Господь. [318]

[XX] О ТОМ, КАК СУЛТАН ПОШЕЛ ВОЙНОЙ НА СУЛТАНА РУМА

После того как султан одержал победу над грузинами- народом, который по причине неприступности их крепостей и несокрушимости их твердынь, величия их богатств и доблести их воинов не знал превратностей судьбы и который могущественные короли и князья Сирии и Рума принимали как равных себе из-за страха перед их неистовством в бою, более того, от которого они бежали, в бессилии и слабости,-весь этот народ склонил шею в покорности ему, и завоевание Ахлата добавилось к этим завоеванием и стало вечерней росой после росы утренней. Страх перед султаном распространился по всему тому краю, и слава о его суровости и жестокости разнеслась повсюду.

Правители Рума и Сирии, следуя примеру Города Мира, и гонцы один за другим прибывали с дарами и приношениями для султана в его великолепный и величественный зал аудиенций. Его дворец вновь стал местом паломничества богатых и знатных, благодаря его справедливости слуги его стали многочисленны, удача повернулась к нему, сокровищницы доверху наполнились, а окружающие земли стали плодоносить. Вот какое четверостишье написал один из поэтов в то время:

О король, мир повинуется твоим желаниям,
Строптивая Фортуна стала твоей рабой.
И я смиренно жду, когда человечество
Украсит твоим именем свои монеты и свою
хутбу.

Из Ахлата султан отправился в Малазджирд 1203, а оттуда-в Хартабирт 1204, /181/ ощутив некоторую слабость. А султан Эрзерума 1205 в то время был отмечен всяческими милостями в благодарность за помощь, которую он оказал при осаде Ахлата, прислав провиант и скот для убоя 1206. И он донес, что султан Ала ад-Дин заключил мир с правителями Алеппо и Дамаска, что они вступили в союз против султана и были заняты тем, что собирали свои войска, и что они постоянно угрожали ему, говоря, что, если бы он не доставил султану скот и провиант к воротам Ахлата, тот не смог бы выстоять. [319]

Несмотря на сильное недомогание и слабость султан отправился в путь. Когда войско достигло равнины, окружающей Муш, на пути им встретились шесть тысяч человек, следовавших на помощь сирийцам. Они тут же окружили их и перебили всех в один миг.

Через несколько дней, когда войска стали сходиться, султан Рума, мелик Ашраф, и другие султаны и правители тех стран собрались все вместе, и у них было столько провизии и снаряжения и столько людей, что их число невозможно было сосчитать. Они расположили свои силы на вершине холма, с краю поставив метателей нефти и лучников со щитами из воловьей шкуры-пеших и конных.

Когда на трут войны упал свет и бой достиг того момента, когда подул зефир Удачи и начал распускаться бутон Надежды, султан решил встать со своего ложа и сесть в седло. Но у него не было сил держать поводья, и они выпали из его рук, словно это ускользнула от него победа, и конь, вопреки его воле, повернулся и отступил на несколько шагов. Тогда его слуги сказали, что султану надо немного отдохнуть, пока он не наберется сил, и его штандарты было унесены. Увидав это, правый и левый фланги подумали, что султан отступает, и также повернули назад. /182/ Однако поскольку враг посчитал это уловкой султана, задумавшего выманить их на равнину, глашатай, находившийся в центре войска, объявил, чтобы никто не двигался с места и не преследовал их. Тем временем, поскольку войско султана рассеялось и разбрелось во все стороны, его невозможно было остановить, он попал в затруднительное положение 1207. Повернув назад, султан дошел до Ахлата, откуда он отозвал тех, кого назначил им управлять, и направился в Хой. Одного из двух братьев мелика Ашрафа, Муджир аль-Мулька, он отпустил с почестями, а второму-Маки ад-Дину велел вернуться к Предводителю Правоверных аль-Мустансиру-билла и ходатайствовать за него перед ним. А что до Хусам ад-Дин Каймари 1208, то он бежал. Его жена, которая была родственницей (ham-shākh) 1209 мелика Ашрафа, все еще оставалась здесь, и султан отнесся к ней с почтением и отправил назад со всевозможными знаками доброты и внимания. А что до Изз ад-Дина Ай-Бега, он встретил свой конец в крепости Дизмар 1210.

Поистине было бы странно, если бы Фортуна всегда была благосклонна и не показала бы напоследок один из своих фокусов. [320]

Небеса не помогают нам и с легкостью творят бесчестье.
Я сетовал, что удача моя спит. Увы, она не может бодрствовать вечно.
О небеса, словно камень лежит на мне. Неужели же вы не прольетесь дождем?
1211

Не успел султан оправиться от пощечины, нанесенной его удаче, как получил известие о том, что Чормагун-нойон переправился через Окс. Он назначил везира Шамс ад-Дину Ялдузчи оборонять крепость Гиран 1212 и поручил его попечению своих женщин, находящихся в этом городе. Сам же султан отправился в Тебриз, откуда, несмотря на свои разногласия с /183/ Предводителем Правоверных и султанами Сирии и Рума, послал к ним гонцов с сообщением о переходе через реку армии императора 1213 и о том, что числом и силой татарские полчища были подобны муравьям и змеям. Ни одна крепость и ни один город не могли устоять перед ними. Страх и ужас перед ними глубоко проник в сердца жителей тех мест. «Если меня не станет,- продолжал он,-вы не сможете им противостоять. Я для вас как стена Александра. Пусть каждый из вас пришлет мне на помощь отряд со знаменем, и когда известие о нашем союзе и согласии достигнет их, их клыки притупятся, а наше войско воспрянет духом. «И мы решили, что нам делать». Но если вы не отнесетесь к этому с серьезностью, вы увидите то, что увидите.

Пусть каждый из вас взглянет на свою жизнь;
          напрягите свой ум и постарайтесь понять это дело».

Увы! Увы! Когда ты посеял семя раздора в груди человека и поливал пущенные им корни кровью человеческого сердца, каких плодов ждал ты, кроме шипа отмщения 1214 и жала Судьбы? И если ты наполнил кубок смертельным ядом, почему ты желал отведать из него вина Вавилона? Говорить слова оправдания и искать милости после подстрекательств к отмщению все равно что класть бальзам на раны уже умерших людей; это как снадобье, данное Сухрабу после его смерти 1215.

Я не первый, который мечтает о том, что ему недоступно,
Даже если среди деревьев гада
1216 живет та, которую люблю 1217.

Могущественная фортуна и благоприятный гороскоп Императора Мира Чингисхана 1218 бросили их слова в огонь [321] разногласия и обратили надежду султана в отчаяние и разочарование. Неожиданно пришло известие о том, что монгольское войско подошло к Сарабу. Султан во весь опор помчался в район Бишкина 1219. Крыша дворца, в котором он провел ночь после своего прибытия, опустилась, и он счел это предзнаменованием и решил, что это знак того, что столпы его власти пошатнулись и что беременность его мечтаний закончится выкидышем. Его династия долго находилась на подъеме, пока вестники смерти и прорицатели, предсказавшие разъединение, не прошептали в ее ухо языками случая дурные вести о ее угасании и не ударили в королевский барабан в другом доме. Он некоторое время колебался, чтобы показать, что намерен сопротивляться, как трепещет птица, которой перерезали горло; и лживая Судьба дразнила и терзала его, подобно тому, как охотник, желающий позабавиться с диким зверем, попавшим в его сети, привязывает его на веревку: тот прыгает, радуясь свободе, но когда он достигает конца привязи, она тянет его назад. И сказал Господь Всемогущий: «А когда они радовались тому, что им было даровано, Мы внезапно схватили их, и вот, они-в отчаянии» 1220.

На следующий день он отправился в Муган. Когда он пробыл там пять дней, преследовавшее его монгольское войско подошло совсем близко. На рассвете он покинул свою палатку и свой лагерь и укрылся в горах Кабан 1221. Увидев, что лагерь султана опустел, монголы тут же повернули назад.

Зиму 628/1230 года султан провел в Урмии и Ушну. Шараф аль-Мульк Юлдузчи, которому он поручил свой гарем /185/ в крепости Гиран, был ложно обвинен в том, что в отсутствие султана, когда о нем не было никаких известий, устремил алчные взоры на его гарем и его казну. Сообщение об этом достигло султана, и когда он пришел в ту местность, Юлдузчи, из страха перед султаном и опасения [относительно последствий] этих наветов, отказался покинуть стены крепости и попросил у султана охранную грамоту (mīṣāq). По его просьбе султан отправил к нему Буку-хана, который заставил его выйти силой убеждения. Когда он дошел до того места, где были привязаны лошади министров, его остановили, и важные чиновники дивана и другие сопровождавшие его вельможи, видя положение его дел, тут же отделились от него один за другим, и везир остался стоять один. Тогда Джелал ад-Дин произнес следующие слова: «Я поднял Юлдузчи со дна унижения и вознес его на вершину величия, и от основания, усеянного отбросами, на пик высокого положения. [322] И вот как он отплатил за мою доброту». Он приказал юношам-слугам (vushāqān-i-ḥazrat) забрать его лошадей, а его самого передать коменданту крепости, и через некоторое время, под воздействием клеветнических подстрекательств завистников и ложных обвинений врагов он бросил его в тюрьму вечности-нет, в темницу могилы. Позже он раскаивался в содеянном.

После этого он отправился в Дияр-Бекр, и когда монгольское войско (ḥasham) возвратилось к Чормагуну, последний крепко отругал их за то, что они повернули назад и прекратили разыскивать султана. В тот самый миг, сказал он, когда такой враг утратил свою силу и уронил покрывало сокрытия, /186/ как могли они дать ему передышку и ослабить поиски? И он отправил вслед за ними подобного молнии Таймаса 1222 и других главных эмиров с отрядом мстительных тюрков, подобных тем, что жаждали отомстить Гургину 1223 за Афрасиаба.

Тогда султан послал назад Буку-хана 1224, чтобы разведать обстановку и узнать о передвижении монгольского войска. Когда он прибыл в Азербайджан, ему сообщили, что они ударили в барабаны отступления и покинули также и Ирак и что не было о них в этих краях никаких известий. Не последовав дорогой осторожности, как подобает и как должно поступать верным слугам Двора, эмирам империи, Буку-хана повернул назад и принес султану благую весть об уходе монголов, и, обрадовавшись этому,-

Король приказал музыкантам играть,
          и дворец стал подобен весеннему саду.

И ничто мне немило в пьянстве, кроме того лишь, что оно
          притупляет мои чувства, и я не ведаю боли несчастья.

Рассказывают, что однажды Мутаваккиль 1225 ругал своего придворного за то, что тот проводил свое время, предаваясь наслаждениями и неблаговидным занятиям. Тот человек отвечал так: «Я сделал приятное времяпрепровождение моим союзником против Судьбы, ибо вынести все заботы этого мира можно лишь, если позволять себе немного веселья». Однако обстоятельства бывают разными.

Одним словом, министры и начальники, как и сам султан, пренебрегли заботой о своей жизни и пустили кубки по кругу. Несмотря на всю безнадежность (bī’navā’ī) своего дела они вновь (bi-navī) избрали путь песнопений (navā), и пока [323] приготовлялись инструменты войны, они взяли в руки арфы и тамбурины; они предпочли животы женщин спинам скакунов и выбрали стройных красавиц /187/ вместо поджарых жеребцов. Из кубка брызнула кровь, и они приняли ее за вино; струны (rag) арфы издали погребальный плач, и они запели басом и дискантом (bam u zīr). И это был тот самый король, который сделал седло своим троном, попону постелью, кольчугу платьем, а шлем-короной. Позабыв о мелких стычках и решительных битвах ради объятий дев и жен, он, против своего обыкновения, предпочел празднества сражениям, превратив вино в бальзам для раны, нанесенной Судьбой, утопив в бокале любовного напитка мысли об ударах могущественных врагов, внимая радостным звукам, издаваемым струнами арфы, вместо того чтобы натянуть тетиву лука, и попивая благородное вино, вместо того чтобы усесться на спину благородного коня. Кто-то написал по этому поводу следующие строки:

О король! К чему приведет [питие] крепкого вина?
И к чему приведет непрестанное пьянство?
Король пьян, мир в руинах, и враг спереди и сзади Нетрудно увидеть, к чему это приведет!
1226

Два или три дня прошло в беззаботном веселье. И вдруг беременная ночь произвела на свет свое дитя-Несчастье, и в полночь, когда трон султана по имени Мудрость был захвачен демоном, зовущимся Невежеством, и глубина сердца стала центром человеческой жадности, и возвышенные мысли, эти благородные скакуны, были усмирены уздой похоти, и опьянение лишило эмира и везира благоразумия и предусмотрительности, и войско Сна овладело миром разума, и все воины и /188/ большая часть стражи (mufradān) были скованы и обездвижены опьянением,-в это время

Когда треть ночи миновала и утренняя звезда
          появилась на вращающемся небосводе 1227,

татарское войско, состоявшее из могучих воинов, предводителем которого был Таймас 1228, напало на людей, не имевших охраны и караула. И по странному совпадению, когда Каан поручил Чормагуну уничтожить султана и назначил для этого нескольких эмиров, он обратился а Таймасу и сказал: «Из всех этих людей именно тебе предстоит нанести султану [324] последний удар». И так оно и случилось. Действуя с осторожностью, думая, что люди, находящиеся перед ними, также наблюдают и выжидают, монголы продвигались бесшумно, подобно ползущим муравьям. Орхан 1229 узнал об их приближении и тут же оказался у ложа султана. Султан видел свой первый сон, забыв о том, что

События могут, происходить и на рассвете.

Что до сна, он заменяет мне радость,
          он слаще пробуждения, которое прогоняет покой.

Когда от него так грубо прогнали сон, он перестал сомневаться в силе Всемогущего Господа и ясно увидел и осознал, что подол намерения был крепко зажат в руке Провидения; что жеребец Мудрости беспомощно лежал у ног Судьбы; что стрелы знания от лука Возможности сломались, не поразив цели; что Бедствие стояло между ним и Безопасностью; и что он остановился у подмостков Зла. Не дожидаясь вечера, странный гость принялся пить на рассвете, и Мир и Безопасность перепоясали свои чресла, готовясь уйти. Но на этот раз гостем оказался свирепый воин, и хозяин знал, как избавиться от похмелья. Он велел принести холодной воды и вылил ее себе на голову, словно давая понять, что покончил с безрассудством, и /189/ с сердцем, пылающим подобно кузнечному горну, и с глазами, из которых беспрестанно текли слезы, как вода из треснувшего кувшина, он отправился в путь с малой свитой и великим плачем, простившись со своей любовницей Империей-нет, пожав то, что он посеял на поле своей удачи.

Если глаза ночи не сразу нас заметят, мы сочтем это благом.

О день юности, да будет прекрасной твоя ночь!
          Ты и я стали свидетелями Судного дня.

И когда султан собрался отбыть с небольшим отрядом, он приказал Орхану не убирать его знамя и оказывать сопротивление, чтобы он мог выиграть немного времени. Повинуясь приказу султана, он некоторое время безуспешно сражался, и когда он показал монголам свою спину, те, приняв его за султана, бросились за ним в погоню, подобно орлам. Когда они поняли, что упустили свою [325] главную цель (pāi az dast dāda u va pai girifta), они вернулись в лагерь, где предали мечу офицеров, солдат и вельмож государства, превратив их в пищу для мух и лакомством для волков. Феникс Тщеславие, отложивший яйцо в мыслях каждого человека, которого обуяла гордыня, высидев птенца радости, собралось снести петушиное яйцо. Все надежды этого преходящего мира обернулись прахом, и платье их жизни было разодрано зубами смерти. Если прежде они в своем благородстве были подобны Созвездию Медведицы (banāt-an-naʽsh) 1230, ныне они превратились в мертвые тела (abnā-an-naʽsh) 1231, служащие ложем для земли и булыжника.

И так вращается древнее колесо, подобное то луку, то стреле.
Оно то любовь и сладкое вино, то ненависть и яд-так вращается колесо Судьбы.

А что до блаженной памяти султана, не способного исполнить свои желания,-

С сердцем, разрывающимся надвое от жестокости и горя
          этого мира, он боится, что страх до сих пор жив.

/190/ он устремил свое лицо к дороге.

Если таков мир, когда он хранит верность, каков же он в роли тирана? Но миром назвали место, полное ловушек, а временем-сети несчастья, также как вместилище несчастий называется сердцем, а обитель печалей-душой.

О ты, с которым мое существование неразделимо,
Я не ведаю, кто из нас носит в себе печали-ты или я.
Печаль стучится в сердце. Сердце кричит: «Войди!
Мы неразделимы: ты-это я, а я-это ты».

Не думаю, что век другой испытает то, что терпим мы от превратностей Судьбы.
Сейчас не время для отдыха и покоя. Это время несчастий и эпоха бедствий.
Весь мир охвачен злом и смятением, потому что судьба Короля мира подверглась испытанию.
О благородный человек, знай, что это зло и смятение-всего лишь горе старой женщины.
[326]

Более чем странно обвинять в том, что случилось, Время
И нападать на него с упреками
, когда на устах его печать, хоть оно и наделено даром речи.
Разве оно не торопится вперед, подобно человеку, когда все вокруг опутано Смертью?
1232

О том, как султан встретил свой конец, рассказывают по-разному 1233. Одни говорят, что, достигнув гор Амида 1234, он расположился на ночь в некоем месте, и отряд курдов решил похитить его одежду и убили его ударом в грудь, не ведая, что они сотворили и какую добычу поймали. Это, впрочем, не удивительно: повсюду, где появляется хума, ей достается от когтей совы /191/, а лев смертельно устает от нападок бродячих псов. И, как оказалось, те курды 1235 вошли в город, облаченные в его одежды, и некоторые из его свиты узнали его платье и его оружие, и правитель Амида, когда ему изложили обстоятельства дела, велел предать курдов смерти, и выкопать могилу, и в ней похоронить убитого человека, которого считали султаном. Однако другие говорят, что его одежду забрала его свита, а сам он облачился в лохмотья и стал суфием, и скитался по разным странам и жил среди народов ислама. Но как бы то ни было, он оставил этот мир, получив от него безжалостный, жестокий удар.

Годы спустя, когда возникали промеж людей слухи о том, что султана видели в таком-то месте, особенно в Ираке, Шараф ад-Дин Али из Табриша 1236, который был везиром Ирака, некоторое время тщательно расследовал такие сообщения; и снова и снова по городам и селам распространялись радостные вести о том, что султан находится в такой-то крепости или таком-то городе.

В 633/1254-1255 году один человек поднял мятеж в Устундаре 1237 и утверждал, что он султан, и слава о нем распространилась повсюду. В правление Чин-Темура монгольские эмиры отправили людей, видевших и знавших султана, посмотреть на того человека. Он был предан смерти за свою ложь. Много безумств на земле.

Чтобы быть кратким, скажу, что все эти слухи и сообщения не имели никаких последствий. «Всякая вещь гибнет, кроме Его лика. У Него решение и к Нему вы будете возвращены1238 [327]

[XXI] О ЯМИН-МЕЛИКЕ 1239 И ИГХРАКЕ И ОБ ИХ СУДЬБЕ

Когда султан Мухаммед бежал от берегов реки, Ямин-Мелик, который находился в подчинении Герату, проследовал в тот город, а потом отправился дальше, через Гармсир 1240 в Газни. Мухаммед ибн Али /193/ Хар-Пуст из Гура тогда находился в Газни с двадцатитысячным войском как представитель султана. Ямин-Мелик встал лагерем у Суры [?], на расстоянии двух или трех стадий от Газни, и послал к Хар-Пусту гонца с просьбой выделить для них пастбище, чтобы они могли остаться здесь все вместе, поскольку султан бежал, а татары вошли в Хорасан, и [им следует держаться вместе] пока не станет известно о том, что случилось с султаном. А в то время в Газни также находился Шамс аль-Мульк Шихаб ад-Дин из Сарахса, везир султана Джелал ад-Дина, и Салах ад-Дин из Нисы, который управлял крепостью и внутренним городом от имени султана, тоже был там. Хар-Пуст и его эмиры отвечали Ямин-Мелику так: «Мы гурийцы, а вы тюрки, мы не можем жить вместе. Султан каждому назначил земли и пастбища. Пусть каждый остается на своем месте и увидит, что случится». Несколько раз послы приходили от одного к другому, и гурийцы упорствовали в своем недружелюбии. Шамс ад-Дин, везир, и Салах ад-Дин сговорились напасть на Хар-Пуста и убить его. «В своем сердце,-сказали они,-Гуриды-замышляют мятеж против султана, и они не хотят впустить Ямин-Мелика, родственника султана, в Газни». А все войска в Газни были собраны в половине фарсаха от города, где был их лагерь. Шамс ад-Дина и комендант Салах ад-Дин, договорившись таким образом покончить с Хар-Пустом, заманили его в сад. Внезапно Салах ад-Дин из Нисы ударил Хар-Пуста ножом и убил его. Убив его, Шамс ад-Дин и Салах ад-Дин бросились в город, прежде чем его войско узнало о постигшей его участи, и захватили крепость. Тогда гурийцы рассеялись, и через два или три дня Ямин-Мелик /194/ вошел в Газни и стал его правителем.

Через некоторое время пришло известие, что Чингисхан прибыл к Талакану неподалеку от Балха и что две или три тысячи монголов, разыскивающих Ямин-Мелика, проследовали через Гармсир 1241. Он собрал войско и отправился им навстречу. Увидав, что его силы превосходило их численностью, они отступили, не вступая в бой, и Ямин-Мелик преследовал их до [328] самого Буста 1242 и Тегинабада 1243, откуда монголы отбыли в направлении Герата и Хорасана, а Ямин-Мелик отправился в Сивистан 1244 через Кусдар 1245. Он взял с собой Шамс аль-Мулька и заключил его под стражу в крепости Куджуран 1246 [в районе] Буста и Тегинабада. Салах ад-Дина он оставил в Газни, и в его отсутствие горожане подняли мятеж и нанесли ему увечья.

А в Газни кади и два брата, Рази аль-Мульк и Умдат аль-Мульк, стали хозяевами Тирмиза 1247 и договорились сделать Рази аль-Мулька правителем Газни. Тем временем бессчетное число халаджей и туркменов нахлынуло из Хорасана и Трансоксании /195/, и они собрались все вместе в Пешаваре, а их предводителем был Саиф ад-Дин Игхрак-мелик. Рази аль-Мульк пожелал напасть на них и разбить их, а потом стать господином Индии. Он собрал войско и отправился в Пешавар, чтобы вступить с ними в бой, но туркмены и халаджи разбили его и умертвили его и большую часть его войска.

Поскольку его брат Умдат аль-Мульк находился в Газни, Азам-Мелик, сын Имад ад-Дина из Балха, и Мелик-Шир, правитель Кабула, отправились туда с войском собравшихся вокруг них гурийцев и осадил его в крепости в центре города; во время боя они использовали баллисты и по истечении сорока дней заняли цитадель.

Тем временем султан Джелал ад-Дин, бежавший из Хорасана от монголов, достиг крепости Куджуран и освободил Шамс аль-Мулька, которого он отправил в Газни, чтобы тот приготовил все для его проживания там в качестве правителя. Шамс аль-Мульк прибыл в тот самый день, когда крепость была взята, и сообщил радостное известие о приближении султана Джелал ад-Дина. Через неделю прибыл сам султан, и войска перешли на его сторону и собрались вокруг него со всех сторон и обеспечили его всем, что полагалось королевской особе. Ямин-Мелик, который в то время был в Индии, услыхал о прибытии султана и поспешил к нему. Также и Игхрак-Мелик прибыл к султану из Пешавара с войском халаджей и туркменов. И Азам-Мелик и Мелик-Шир с полчищами гурийцев также отдались под власть султана. И так вокруг него собралось хорошо снаряженное войско из шестидесяти или семидесяти тысяч человек

С этими силами султан проследовал в Парван 1248, который /196/ лежит на границе Бамиана, где пересекается много дорог и где он надеялся узнать о происходящих событиях. Тем временем около десяти или двенадцать тысяч человек, преследовавших султана, появились перед Газни. Поскольку в [329] городе не было войска, ничто им не препятствовало, и они вошли в город, прежде чем его обитатели узнали об их присутствии. Одни занялись поджогом Пятничной мечети, а другие стали убивать людей, которые попадались им на улицах. Пробыв там один день, они взяли проводника проследовали в Парван, продолжая преследовать султана. Там они вступили в бой. Султан одержал победу, и монгольское войско вернулось к Чингисхану в Талакан.

После победы султана между халаджами, тюрками и гурийцами, с одной стороны, и хорезмийцами, с другой, возник спор о том, как поделить захваченных в качестве добычи лошадей. Результатом стал разлад в войске султана; и Игхрак-Мелик и Азам-Мелик повернули назад вместе со всеми халаджами, туркменами и гурийцами и направились в Пешавар, а султан проследовал в Газни с оставшимися при нем тюркскими и хорезмийскими войсками.

Покинув султана, Игхрак-Мелик, Азам-Мелик и другие эмиры отправились в Нинграхар 1249, который был владением Азам-Мелика и где он принял их как гостей, предлагая им освежающие напитки и всевозможное внимание. А Игхрак-Мелик смертельно враждовал с Нух-Джандаром, эмиром-халаджем, у которого были пять или шесть тысяч палаток. И Игхрак-Мелик отправился в Пешавар с двадцатитысячным войском, в то время как Нух-Джандар остался на пастбище в Нинграхаре. Когда Саиф ад-Дина Игхрак-Мелика /197/ отошел от Азам-Мелика на одну стадию, он отправил ему такое послание: «Мы с тобой как отец с сыном. Я отец, а ты-сын. Если ты хочешь угодить мне, не позволяй Нух-Джандару жить на твоей земле и не позволяй ему остаться здесь». Азам-Мелик отвечал так: «Мусульманским армиям не подобает враждовать в такое время, как это». И в сопровождении пятидесяти всадников из числа его военачальников он отправился вслед за ним, чтобы осуществить примирение между ним и Нух-Джандаром. Саиф ад-Дин Игхрак приветствовал его и попросил его присесть и испить с ним вина. Азам-Мелик заговорил о Нух-Джандаре и начал ходатайствовать о нем, но Игхрак не желал слушать. Неожиданно он, пьяный, вскочил на коня и отправился в лагерь Нуха в сопровождении сотни всадников. Нух, думая, что он пришел с добром, вышел к нему со своими сыновьями и почтительно его приветствовал. Игхрак-Мелик был все еще пьян. Он вынул меч, чтобы ударить Нуха, и тут же был схвачен солдатами Нуха, которые разорвали его на куски. Когда известие об этом достигло его лагеря, его люди [330] воскликнули: «Это предательство Азам-Мелика. Они пришел сюда с согласия Нуха, чтобы покончить с Игхрак-Меликом». Думая так, они схватили Азам-Мелика и предали его смерти. После этого они напали на лагерь Нуха и убили его вместе с его сыновьями. И многие были убиты с обеих сторон, и гурийцы также напали на них, и было перебито великое множество народа.

Вскоре после этого их настигли Текечук и Сайид Ала аль-Мульк из Кундуза. Текечук командовал монгольской армией, а Ала аль-Мульк-пехотой наемного войска (cherig) 1250. Они разбили остатки /198/ армий халаджей, туркменов и гурийцев. Одним словом, эти двадцать или тридцать тысяч халаджей, туркменов и гурийцев, отделившись от султана, рассеялись и менее чем через два или три месяца погибли, перебитые друг другом и войсками Чингисхана, и от них не осталось и следа.

(пер. Е. Е. Харитоновой)
Текст воспроизведен по изданию: Чингисхан. История завоевателя мира, записанная Ала-ад-Дином Ата-Меликом Джувейни. М. Магистр-пресс. 2004

© текст - Харитонова Е. Е. 2004
© сетевая версия - Strori. 2018
© OCR - Иванов А. 2018
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Магистр-пресс. 2004