Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ЛАНДУЛЬФ СТАРШИЙ (МИЛАНСКИЙ)

МИЛАНСКАЯ ИСТОРИЯ

HISTORIA MEDIOLANENSIS

Начинается книга третья 1.

1. Поскольку многие по разным причинам пытаются помешать желанию моей души, и меня сотрясают многие мучения моей души или звания, которые я безвинно претерпел от дурных христиан, если их вообще можно так называть, то я, опуская прочие темы, которые встречаются по пути, буду стараться постоянно возвращаться к тому, что я, помниться, уже указывал на моих первых страницах для предостережения потомков. Однако, я знаю многих мужей церковного чина, пресытившихся спесью нечестивейшего безделья, которые могли бы, показав, передать потомкам многие начала священного писания и тем самым защитить и спасти себя от лжесвященников, но не удосужились этим заняться. В то время как те посредством лживых проповедей, притворного целомудрия и вымышленных постов притворялись, будто имеют любовь, и, проповедуя ради даров и частных богатств в домах вдов или на углах площадей, резко выставляли острейшие мечи; выдающийся из пророков говорил о них так: «Они – чтобы во тьме стрелять в правых сердцем 2; зубы их – копья и стрелы, язык у них – острый меч» 3; Господь говорил о них: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде» 4. Они связывают обременительными и невыносимыми путами и не хотят пошевелить пальцем, чтобы их убрать; вяжут тех, кого надлежит разрешать, и разрешают тех, кого следует вязать, и изощренной проповедью расхищают многочисленное имущество вдов; блаженный Амвросий так говорит о них в своих речах: «Для Бога неважно, силой ли, хитростью ли захватывает чужое добро тот или иной человек, пока он удерживает чужое на том или ином основании». Также пророк говорит: «Горе вам, вы, которые даете десятину с мяты, аниса и тмина 5, и дерзкой рукою бьете других» 6. Ибо они, по свидетельству самой Истины, те, которые вызывают гнев Божий и о которых святой Григорий говорит: «Еще хуже те, которые вызывают гнев Божий, который они сами заслуживают»; амвросианский город, на протяжении многих времен свободный от них, ныне по вине дурных горожан осажден, осквернен и загажен, после того как жемчуг многих духовных знаний и писаний был как бы брошен свиньям. Ибо амвросианская церковь с согласия Господнего изобилует мудрыми священниками, левитами и иподьяконами больше прочих церквей Азии; по этому поводу сказано в виде пословицы: «Милан в клириках, Павия в утехах, Рим в строениях, Равенна в церквях». Но обычно не раз случается, что чем мудрее они многими [знаниями], тем меньше заботятся из-за своих упражнений о потомках и словно неучи и никчемные люди жалким образом проводят эту несчастную жизнь в бездействии, и те, которые могли быть полезны другим неусыпными заботами, трудами и писанием, не стараются готовить для их жаждущих душ живую воду; об этой любви и воде милосердия Господь говорил самаритянам: «Кто будет пить воду, которую я дам ему, [тот не будет жаждать вовек, но вода, которую я дам ему], сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную» 7. А я, человек хоть и маленький и подавленный тяготами и мучениями, полагаясь, как я верю, на заслуги моих потомков, которые, увидев это, признают, что я трудился ради их чести и достоинства, спешно приступаю к начатому.

2 8. Итак, заранее определив и очертив положение дел наших архиепископов, все, что я старательно разыскал, с большим трудом и большими усилиями опросив всех стариков, но, любя истину, пролистав также и перерыв книги чуть ли не всех городов Италии, я, насколько смог, охватил многое в немногом и вписал в свои заметки; теперь же я возвращаюсь к изложению последовательности событий, которую ты, каждый образованный, прочтешь и которую я доподлинно выяснил, как все это было.

3 9. (2.) Когда после смерти славнейшего Ариберта прошло несколько дней, состоялось собрание всех горожан. Мне кажется, стоит рассказать о том, по какой причине собрался весь город. Так вот, когда горожане собрались все вместе – и клирики, и миряне, то, произнеся среди народа долгие речи, чтобы посоветоваться об обретении и избрании архиепископа, они избрали по этой причине четырех мужей старшего чина доброй жизни и доброй славы; избрав их, чины всего города с величайшим старанием отправили их к императору Генриху, который недавно начал править и недавно же освободил этот народ из рук знати. Они предстали перед императором, полагая, что он, рассмотрев предложения, благоразумно позаботится назначить архиепископом одного из этих четырех и утвердить его посредством перстня и пастырского посоха, а горожане – большие и малые – несомненно примут этого назначенца. Случилось же, что Гвидо 10, который преступно открыл императору тайные замыслы господина Ариберта, полагаясь на поддержку императора, последовал за ними вместе с немногими. Когда избранные дьяконы увидели при королевском дворе Гвидо, то внутренне замолчали ввиду договора, который тот заключил с императором, и, в то время как каждый отчаялся в своей кандидатуре, старались узнать исход дела. Что же далее? Наступил назначенный день, когда император вместе со всеми своими вельможами должен был назначить и утвердить архиепископа. Итак, ординарии, капитаны и прочие, которые по приказу города пошли вместе с ними, представ перед особой императора, в присутствии многих епископов и князей прекрасными словами, честно и изысканно изложили свое дело и, полагаясь на достоинство и советы своих старших, наконец, сели. Император, отвечая им, немного помедлил среди прочего, видя мудрых, рассудительных, приветливых и преисполненных учености мужей и, казалось, долго обдумывал про себя дело Гвидо и остальных. Наконец, он собственными устами вызвал вперед Гвидо, стоявшего там позади всех; подозвав его, он начал спрашивать их всех, хотят ли они его в архиепископы? И те трижды сказали: «Просим, хотим, желаем». На это император сказал: «Если вы просите, хотите и желаете его от всего сердца, то получите Гвидо». Услышав это, клирики и все миряне, не рассчитывавшие услышать подобное, с побледневшими лицами и упавшим голосом стали сперва возражать. Услышав это, император начал спрашивать их, говоря: «Что за праздник вы празднуете сегодня?». Те отвечали: «Святого Матерна». Император: «Кем был этот Матерн?». Те: «Примицерием наших чтецов». Император: «Какого он был происхождения?». Те: «Какого бы происхождения он ни был, мы приняли его». Император: «Так вот, если вы приняли его, невзирая на его происхождение, и Матерн был вашим архиепископом, вы примете и этого Гвидо, испытанного мужа». Итак, когда были оговорены и утверждены решения, которые император отчасти частным образом, отчасти публично принял вместе с Гвидо, он всячески его возвысил, во всех отношениях прославил и отправил в Милан. Когда же Гвидо прибыл в Милан, и слух об этом деле постепенно разнесся по городу, он был почтительно и набожно принят, поскольку к этому понуждали старинный обычай и повеления императора. Мирно правив амвросианским архиепископством 20 лет, он, как того требовало время, заботливо и набожно, как и его предшественник, старался защищать и возвеличивать все клерикальные и светские должности. Он был ловок в отношении светских переговоров и в тайных советах, красноречив в плане произнесения речей, но в духовных делах слабо образован. Между тем, все ординарии, которых он многими благодеяниями и многими почестями так и не смог успокоить и отвлечь от душевной боли и негодования, которыми они ранее основательно прониклись при королевском дворе, ежедневно поносили его недостойными словами, хотя и тайно из страха перед народом, всячески стараясь проявлять по отношению к нему небрежность. Ибо они настолько прониклись гневом, ненавистью и отвратительным честолюбием, что служили спустя рукава и, однажды, когда они, красиво наряженные, как того требовал сан каждого из них, вместе с самим Гвидо стройными рядами пришли к алтарю Пресвятой Марии и должны были, проливая слезы, просить у Бога прощения за свои грехи, они в недобрый для них и больших и малых потомков час вызвали гнев Божий. Ибо все они, оставив архиепископа одного, бежали, словно демоны, после того как побрызгали святым фимиамом, а весь народ смотрел и удивлялся, и, разразившись жестокими насмешками, разошелся. Когда это произошло, Гвидо, проливая обильные слезы, насколько мог, отслужил торжественную службу. О нечестивейшая ревность! О беспощадная зависть! О преступнейший гнев! Разве ты не знал, что сам Люцифер, которого Бог за ученость, славу и прочие достоинства возвеличил больше прочих ангелов, безвозвратно пал из-за зависти к славе Божьей? Хотя бы из уважения к блаженному Амвросию, чью кафедру он, хотя и недостойный, занимал, из уважения к епископам, вашим чинам и церкви всего круга земного вы должны были бы побояться обнаруживать намерение вашей души. Ибо в наказание за ваши грехи, в то время как вы полагали, что повредили ему, вы сами малое время спустя были изобличены и немилосердно пали вместе с ним. Вы бранили его словами и осыпали многими насмешками, но и сами оказались высечены неисчислимыми народными бичами. Когда зависть утихла, и вы хотели исповедаться перед Богом в ваших грехах, Бог, которому вас не жаль, сам открыл ваши постыдные деяния. Вы оставили вашего архиепископа одного перед алтарем, чтобы при помощи подлых уловок тем более открыто сокрушить его; а Бог оставил перед театром вас самих, плохо подготовленных и подвергшихся еще худшему обращению, в то время как рядом стоял ожесточенный народ, а вы напрасно взывали к имени Господнему.

4 11. (3.) В это время господин Гвидо был обвинен в Риме перед римским понтификом Львом 12, в то время как сам Лев проводил совещание со многими епископами, которые перед этим милостиво провели собор в Павии. Почтенный многими мудрыми клириками и весьма деятельными воинами, он при помощи многих и разных доводов словно свинцом блестяще отразил на совещании обвинения и на основании канонов и других аргументов расстроил все коварные козни врагов, но вот, внезапно, его слуги вступили в спор со слугами архиепископа Равеннского, ибо последние заявляли, что архиепископ Равеннский должен якобы всегда сидеть по правую руку от папы, выше Миланского архиепископа, и произошла ожесточенная схватка. В ходе ее амвросианская церковь благодаря Гвидо и с согласия Божьего мужественно отстояла это место, благочестиво удерживает его ныне и будет удерживать всегда. Некий рыцарь по имени Ансельм был во славу Бога и блаженного Амвросия тяжело ранен в этой битве в правую руку, так что явным образом лишился ее, но на следующий день благодаря заслугам блаженного Амвросия он оказался совершенно здоров.

5 13. (4.) В это время Ансельм 14 из Баджио 15, которого Гвидо чуть ранее сам посвятил в священный сан, многими оскорблениями и многими спорами бесчестно подстрекал все чины как больших, так и малых священников ради подчинения всех чинов, чего стремилось добиться общее насилие его родичей и его самого 16. Итак, желая положить конец этому злу, Гвидо, уведя с собой Ансельма, отправился за Альпы к королю, чтобы тот благоразумно рассудил суть этого дела. Наконец, рассмотрев многие обстоятельства, император, получив от Гвидо совет и желая, чтобы весь город имел долговременный мир, после того как Ансельм под присягой обещал прекратить спор, пожаловал ему Луккское епископство 17. Ибо Ансельм был красноречив, владел многими богатствами и около надлежащего времени изысканно проповедовал, открывая народу святые Евангелия Божьи. Вышло, однако, что когда Ансельм с наслаждением владел Луккским епископством, Гвидо избрал и посвятил семерых дьяконов, вполне искушенных в деле служения Божьего и его проповеди, мужей доброй репутации. И поскольку каждое воскресенье они по очереди весьма славно проповедовали о пришествии, слух об этом деле долетел до Ансельма Луккского. Услышав это, он несказанно возмутился и, поражая самого себя словно лев, кипя изнутри, был охвачен гневом и ненавистью и, словно медведица сосущая лапу в берлоге, изрыгал невнятные слова. Охваченный из-за этого чрезвычайным пылом, он вместе с немногими клириками своего города в тот день 18, когда трактовалось предложенное народу и всем клирикам изречение святого Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», весьма тайно пришел в зимнюю церковь и незаметно оказался с этим проповедником лицом к лицу. В тот же день Амвросий Бифф, как бы двуязычный, то есть как бы говоривший на двух языках – греческом и латинском, изумительно трактуя изречения этого Евангелия согласно святым наставникам и, особенно, учению блаженного Амвросия, излагал греческие тексты по латыни и, казалось, будто это рассуждал не человек, но вещал ангел. Ансельм с бледным лицом, посинев от гнева, с трясущимися губами, вновь и вновь растравляя душу и сводя к нулю все услышанное, был принят своими клириками и вернулся в родной дом так, что все клирики этого города ничего о нем не знали. А клирики, которые с ним пришли, не зная его настроения, восхваляли Бога и блаженного Амвросия за то, что они слышали, и, весьма изумляясь, заявляли во многих уверениях, что ни один человек никогда не говорил о божественном и человеческом столь полно. При этих словах Ансельм, таивший в душе немалую обиду, воспылал сильным гневом, словно лев, и бормоча слова, насколько позволяла природа, сказал: «Конечно, если бы все священники и левиты этого города не имели жен, то они соответственно весьма много значили бы и в проповеди, и в других добрых нравах» 19. Поскольку его клирики возражали ему на основании многих доводов и многих примеров и очень кстати заявили, чтобы он поглядел на себя и осознал, кем он был и кем мог бы стать, он, устав от гнева и других подлых уловок, до самого вечера пролежал в постели, постясь и отдыхая, но не спал. В это время жил некий клирик по имени Ландульф, происходивший из знатного рода и день и ночь старательно посещавший хор Преславной Девы Марии; он был одним из нотариев и, пораженный мечом честолюбия, особенно же страстью к архиепископству, на которое он ежедневно открыто зарился, словно пес, непрерывно возбуждал все чины, и, считая всех клириков – и старших, и младших – подозрительными и ненавистными, ибо они не поддерживали его, как в страстном желании жаждала его душа, он ежедневно недостойно преследовал их постыднейшими словами и делами. Итак, язык его в постыднейших речах источал то сладкую, то горькую воду, понося всех то тайно, то открыто и закаляя их сердца, словно булат. Кроме того, чтобы в еще большей степени осуществить горячее желание своей души по отношению ко всем без различия чинам, он привлек к себе другого сельского клирика, всего навсего левита, по имени Ариальд, которого посвятил сам Гвидо; он родился в местечке Куцаго 20 возле Канту и был магистром свободных искусств 21. Этот Ариальд, обремененный некой горделивой ревностью, был чуть ранее обвинен и уличен перед Гвидо в одном гнуснейшем преступлении в присутствии многих священников этого города; отчасти потому что городские священники не соглашались впускать в город одетых в тоги сельских священников и горожане не разрешали им иметь церкви иначе, как только посредством пострига, он искал любую возможность, как бы удалить всех священников от их жен, разжигая добродетель народа. Он воздал злом за добро, и его толкал на это не божественный дух, но свойственное людям высокомерие. Итак, когда Ансельм увидел и вполне выяснил на практике их намерения и желания, то глубокой ночью велел тайно призвать их к себе. Призвав их, он вкратце поздоровался с ними и сперва рассказал им о гордыне и дурных поступках некоторых клириков, о которых он смог вспомнить, дабы воспламенить их и, воспламенив, зажечь, а затем, произнеся много речей, воодушевил, чтобы они своими приказами и своими советами с величайшим бесстыдством разлучали всех священников с их женами. Услышав это, Ариальд и Ландульф обрадовались и, обдумав совет, не только не данный Богом, но, напротив, проистекавший из источника гибельных беззаконий, преисполненный не любви к Богу, но зависти и ненависти, подпираемый не милосердием, но гневом, честолюбием и отвратительным безумием, как стало ясно впоследствии и видно в открытую, связали себя взаимной клятвой в том, что будут добиваться, чтобы всем священникам и левитам с этого дня и впредь не разрешалось иметь жен, и чтобы, не страшась ни жизни, ни смерти, народу и всем горожанам заботливо и открыто объявлялись поступки всех священников, которые те совершили вплоть до этого времени, какой бы опасности и какого бы беззакония они не были. Приняв это решение, Ансельм клятвенно обещал им всяческую помощь, какую только мог им оказать и какой мог их поддержать. Когда настало утро, он, кого Гвидо сам посвятил в священный сан, не простившись с архиепископом, тайком, как змея, ушел из города. Соединив и скрепив эти решения, Ландульф, оставшись в городе, то открыто, то частным образом обходил всех школяров, какие только могли у него быть, и связывал их клятвой, которую сам дал. Ариальд же, связав клятвой своих школяров, которыми он руководил, обосновался в Варезе 22. Все это не укрылось от архиепископа Гвидо. Но он с безмятежным лицом ежедневно высмеивал их безумнейшие плутни и не ставил их ни во что. О Боже! Ты, который видишь все тайны сердец, меряешь все правильными весами, ограждающей рукой держишь и судишь небо и землю, словом приводишь в порядок море и бездну, Ты, кому набожно повинуются все твари: какое начало имели эти мужи в столь добрых делах, какое намерение? Ведь если они с добрым намерением и доброй волей начали это угодное Богу дело, то Он, который является помощником в делах, был бы и покровителем в трудах, ибо Бог, как свидетельствует апостол, не желает вынужденной службы. Почему они, забыв Евангелия Божья, посредством ужасных клятв под предлогом угодного Богу составили в народе отвратительный заговор, который впоследствии был назван патарией? 23 Неужели Бог в наказании за их грехи вырвал из их сердец евангельскую заповедь, которая до сих пор восклицает: «Кто не клянется, тот не преступает клятвы; не клянись вовсе: ни небом, ни землею, ни головою твоею, ибо не можешь ни одного волоса сделать белым или черным» 24. Или вы не знали учения наставника, говорившего: «Кто не говорит, не лжет; но за всякое праздное слово вы дадите ответ» 25. И если это так, то за сколь дурные клятвы и дурные слова вам придется давать отчет! Если вы сделали это из какой-либо ненависти, то напрасно стараетесь, ибо Господь говорит о таких в Евангелии: «Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего» 26. Если весьма деятельными вас сделал гнев, посмотрите, что говорит господин пастырь и наш учитель святой Амвросий в книге об Иосифе: «Гнев часто даже невинных ввергает в преступление, ибо чем справедливее мы гневаемся и хотим обуздать чужой грех, тем более тяжкий грех совершаем сами». Поэтому апостол говорит: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию» 27; и Господь говорит в Евангелии: «Всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду» 28. По этому поводу апостол говорит: «Ибо гнев человека не творит правды Божией» 29.

6 30. (5.) Между тем, Ариальд, когда проживал в Варезе, то, однажды, внезапно, словно желая посеять ужасное зерно, которое заготовил, плохо провеяв, поднялся на церковную ступень и, всячески понося священников и постыднейшими словами возбуждая сельский люд, всеми силами старался, чтобы священники бессовестным образом разлучились с женами 31. Когда крестьяне и священники слушали его во время утренней службы с напряженным вниманием, то не поверили этому и остолбенели, сверх меры удивляясь тому, что говорилось Ариальдом, особенно, заявляя, что никто не может иметь целомудрие, если оно не дано ему Богом по словам апостола: «Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца» 32. Итак, созвав всеобщее собрание, клирики и миряне дружно собрались, чтобы по порядку сообщить архиепископу Гвидо обо всем, что недавно распространял Ариальд. По этой причине Гвидо, призвав Ариальда и Ландульфа, насколько мог старательно и частным образом исправлял их и увещевал не возбуждать преступным образом неразумную толпу и не нарушать древний обычай и добрые нравы церкви как амвросианской, так и всего латинского языка, как латинской церкви, так и всей греческой; более того, он в тех же словах разъяснил им, открыл и показал, что из-за них может возникнуть много иного зла, много раздоров и разных преступлений. Любезно говоря с ними, он среди прочего открыл им некоторые слова евангельского учения:

7 33. (6.) «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтоб они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» 34. Дорогие мои, посмотрите, что восклицает апостол, говоря: «Если вы угрызаете друг друга, то будете истреблены друг другом» 35, и что говорит наставник Григорий: «Нам полезно терпеть многое, что кажется недостойным и неподобающим, и это гораздо лучше, чем если бы в церкви Божьей безрассудно возник раскол или соблазн». По этому поводу Господь говорит в Евангелии: «Горе тому, чрез которого приходит соблазн» 36, и апостол: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Пред своим господином стоит он или падает; и будет восставлен» 37; а также: «Не соблазняй брата твоего, ради которого умер Христос» 38. По этому поводу Истина говорит в Евангелии: «А кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» 39. Пусть вас тронет хотя бы Августин, лично говоривший посредством человеческих изречений: «Таким образом, не будем порицать то, что очевидно, дабы не потерять надежду на спасение; и мы избегнем суда, о котором ныне говорится: Не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» 40. Кроме того, старательно и набожно услышьте и вникните в том, что блаженный Амвросий говорит по поводу Луки: «Если ты прежде не очистишь свое нутро от всякой порчи греха, дабы из-за твоих страстей не возникали разногласия и ссоры, то не сможешь врачевать других. Итак, начни мир с самого себя, чтобы принести мир другим, когда сам будешь мирным. Ибо как ты можешь очищать сердца других, если не очистил прежде свое собственное? У тебя бревно в глазу, и ты хочешь вынуть сучок из глаза твоего брата? Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего» 41. Также Августин: «Легко порицают те, которые больше любят бранить и осуждать, чем исправлять и наставлять. Этот порок свойственен гордыни и зависти; поэтому следует набожно и осмотрительно заботиться о том, чтобы, когда необходимость заставляет нас порицать кого-либо или бранить, мы сперва подумали, такой ли это порок, какого мы никогда не имели, или от которого по крайней мере уже избавились. И если мы никогда его не имели, то вспомним, что мы – люди, и могли бы его иметь. Если же мы его имели, а теперь не имеем, то пусть память тронет общая болезнь, чтобы этому порицанию или обличению предшествовала не ненависть, но милосердие. Если же мы, поразмыслив, обнаружим, что и сами погрязли в том пороке, в котором погряз тот, кого мы собираемся порицать, то мы должны не порицать его и не бранить, но лишь сострадать, и призывать его не к подчинению нам, но лишь к совместным попыткам избавиться от порока» 42. По этому поводу апостол говорит: «Для иудеев я был как иудей, чтобы приобрести иудеев» 43; а также: «Для немощных я был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» 44. Вы говорите, что священникам невозможно и прелюбодействовать, и совершать жертвоприношение, и вы говорите правду. Но наши священники – благодарение Богу! – до сего дня не являлись прелюбодеями, и никто их так не называл, ибо они старательно соблюдают апостольскую заповедь – быть мужьями одной женщины. Поэтому блаженный Амвросий говорит по поводу Авраама: «Никому не разрешается познавать женщину помимо жены; для того тебе и дано брачное право, чтобы ты не попал в сети беззакония и не грешил с чужой женщиной. Ты привязан к женщине и не ищи разрешения 45. Поэтому, говорит Соломон, жена предуготовлена для мужчины Богом 46». Ведь если люди грешат в чем-то, что свойственно человеческой слабости, помимо смертных грехов, то, исповедовавшись в своих грехах посредством истинной исповеди, они оправдываются Богом. По этому поводу наш наставник Амвросий милостиво говорит в письме императору Феодосию: «Праведен тот, кто осуждает себя, когда погрешил, а не тот, кто хвалит себя». Также блаженный Амвросий говорит в трактате «Блаженны непорочные»: «Тот, кто осуждает себя, даже если он грешник, начинает быть праведным, ибо он не щадит себя, признает правосудие Божье и верит, что не сможет от него укрыться; поэтому писание говорит: Праведен тот, кто в начале речи является обличителем самого себя» 47. Кроме того, дорогие братья, подумайте, какие беды и какие нечестивые раздоры, какие убийства и какие прелюбодеяния могут возникнуть из-за этих слов».

8 48. (7.) Итак, их души были ублажены этими и другими словами, и они смягчились, взвешивая в душе все успехи и неудачи, которые могли бы с ними произойти. И вот, некий нечестивец, дыхание которого было в ноздрях его 49, произнеся против них постыднейшие слова, привел своими безумными устами в страшный гнев тех, кого Гвидо успокоил, насколько смог. Итак, охваченные крайним негодованием, они дружно встали перед самим Гвидо, весьма расстроенным случившимся, и в ужасных словах заявили, что никогда не будут молчать по поводу всего этого, пока в них теплится жизнь и язык сохраняется у них в глотке. Когда они это сказали, не ведая, что пророчествовали о самих себе, то, не простившись с архиепископом, бегом выбежали из амвросианского дворца, словно дикий зверь, смертельно пораженный стрелой. В это время, когда все горожане обоего пола зажгли множество больших свечей и набожно праздновали перенесение блаженного мученика Назария 50, и все мужчины и женщины смиренно и набожно собрались для совершения этой обряда, Ландульф и Ариальд, помня о присяге, которую они дали, после того как некоторое время поносили священников за их браки по площадям и городским кварталам, словно раздувшиеся болотные лягушки, собрались в общей массе у святого Цельса и обменивались никчемнейшими репликами с клириками, словно свиньи с собаками. Узнай, читатель, из свидетельства святого Августина, что святой священник Амвросий, который был жив во время этого перенесения, совершил, как мы слышали, с квакающими лягушками, дав им соответствующий приказ: «Поскольку постоянное кваканье лягушек раздражало слух благочестивого народа, священник велел, чтобы те замолчали и оказали уважение святой молитве. И вот, раздававшееся со всех сторон кваканье внезапно стихло, и болота молчат по сей день, так что ты едва ли где-то найдешь квакающей хоть одну из лягушек, особенно, в то время».

9 51. (8.) Между тем, один священник, увидев Ариальда и Ландульфа, скрежеща зубами и вращая глазами, как животное, из-за новшеств, которыми те бесстыдно забавлялись и которыми наполнили уже почти весь город, словно пущенная из лука стрела, подскочил к Ариальду и угрожал броситься на него. С трясущимися от сильного гнева губами он спросил этого Ариальда, правда ли то, что он незадолго до этого слышал, ибо это стало известно уже всему городу, и что тот столь безрассудно и неразумно говорил по городу и площадям о священниках, бесстыдно их понося, тот, без промедления повернув голову, словно исступленный к безумному, сказал: «То, что я говорил, я и сейчас говорю, и то, что говорю, подтверждаю, а то, что подтверждаю, постараюсь доказать надлежащим образом». Услышав это, священник, охваченный крайним негодованием, подняв правую руку, нанес ему увесистую пощечину и сказал: «Ты один во всем мире смеешь посредством проклятого лицемерия порочить жизнь священников. Неужели ты один при помощи отвратительной патарии и многочисленных преступных и гнусных клятв думаешь разжечь против нас пламя народа, которое стремительно разливается как море? Неужели ты лучше Авраама, Исаака, Иакова и выдающегося из пророков Давида? Неужели ты лучше апостола Павла, который был назван Богом избранным сосудом 52? Не ты ли один праведнее многих святых и достопочтенных отцов, благодаря жизни и добрым нравам которых процветала первоначальная церковь и с согласия Божьего всегда будет процветать? Неужели ты один, ни во что не ставя многочисленные решения святых, постараешься свести их на нет? Неужели ты один будешь преступно сеять раздор в амвросианской церкви при помощи твоего лживого целомудрия, как было некогда испытано в амвросианском дворце в присутствии Гвидо? Если Бог дал тебе свыше совершенство в добрых делах, то смиренно и набожно исправь нас ныне частным образом, а когда-нибудь, если будет нужно, то и публично, так публично, как в нашем пресвитерии, и очисти добрыми словами и добрыми примерами. Поэтому и апостол говорит: «Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним» 53. Ибо Господь Христос мог одним словом и своей властью подчинить мир; но, желая, чтобы мы посредством терпения и смирения обрели на небесах царство, которого лишился гордый, увещевал нас, говоря с любовью на земле: «То, что не желаешь себе, не делай другому». Более того, тех, кто его распял, он мог бы живыми поглотить, как Дафана и Авирона. Скажи мне, на путь которого из святых ты вступил? Ибо, говоря правду, я не знаю ни одного праведника, который бы обращал злодеев к Богу вопреки их воле и посредством пагубных клятв и бесстыдного поношения, поскольку злодеи обычно становятся от этого еще более жестокими, а не кроткими, и от угроз обычно не смягчаются, но становятся еще злее. Поэтому и апостол говорит: «Бог не желает вынужденной службы». Также Павел говорит: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Пред своим господином стоит он или падает; и будет восставлен 54»». Этими и другими словами священник Ансельм, пытавшийся отвратить его от подобного замысла, безвозвратно раздул огонь в печи и растравил гнев льва. Итак, когда слух об этом деле дошел до Ландульфа, он, желая еще больше распространить выше крыши то, что они говорили во тьме, оставив почтение к мученику, ради которого все набожно собрались, и утратив почтение к старшим, схватил Ариальда за руки и, неистово и отвратительно крича, вместе с немногими добрался до театра 55. Итак, людям по городским улицам и площадям были разосланы записки, в то время как раздавался звон многочисленных колокольчиков и женщины громко кричали, чтобы все – и юноши, и старцы, и умники, и неразумные, и дельные, и беззаботные – дружно собрались и постарались внимательно выслушать то, что касается назидания и спасения души. Итак, созвав всех горожан, Ариальд, весь как бы полный огня, поднялся на общественную трибуну и, как лев с метающими огонь глазами, охваченный сильным гневом, рассказал о священниках много дурного и, как река, вздувшаяся из-за сильного наводнения и несущая камни, лес, людей и скот, как наглый прихлебатель, под предлогом благочестия изложил смеющемуся народу все непристойности, какие только могут постыдно выйти из уст человека. В то время Бог не позволил его устам произнести какие-либо божественные изречения, кроме двух стишков, не совсем правильно, как мне кажется, приведенных им: «Кто мне служит, мне да последует; следуйте за мной, если не хотите меня обидеть». Эти слова Господь наш Иисус Христос внушал своим ученикам и всем верным, чтобы побудить их к соблюдению смирения и чтобы они имели со всеми любовь, и, говоря, сообщил: «Кто Мне служит, Мне да последует; и где Я, там и слуга Мой будет» 56. Он обнаружил это впоследствии, когда был предан, сказав тому, кто отсек ухо [рабу первосвященников]: «Или ты думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов ангелов?» 57. Этим словом, этой заповедью он вооружил своих апостолов и, вооружив, защитил их от стрел всех демонов, а, защитив, увенчал в вечности. Святой Лаврентий, укрепленный этим словом, одолел жестокие пытки нечестивейшего тирана и языки пламени и, полусожженный, победил этого беспощадного тирана, заслужившего гнев Божий. Благодаря этому слову святой Назарий и святой Цельс, полагаясь на помощь ангелов Божьих, заслужили право неустрашимо пройти по глади бурного моря, как по сухой земле. Святые девы, мученики и все святые, набожно следовавшие этому слову, как величайшей и истинной вере, заслужили получить награду в вечности вместе с Христом.

10 58. (9.) Когда же Ариальд, весьма гнусно и преступно поносивший в народе священников последними словами, положил конец своей постыднейшей речи, Ландульф продолжил ее в еще худшем стиле, ибо был весьма красноречив; тем, что самые низкие люди стеснялись объявлять и распространять среди людей, они, словно львы и свирепые тигры, жадные до добычи и теплой крови, возбуждали народ и поднимали его против священников. Когда их речи распространились самым пагубным образом, многие, которым крайне требовались чужие деньги и которых в городе и вне его терзала жестокая бедность, искавшие ту или иную возможность, благодаря которой они могли бы накормить и поддержать своих несчастных и часто избиваемых жен и детей, внезапно их поддержали, громко аплодируя; а другие, простые и глупые, били себя в грудь и внимали их словам, словно Петру и Павлу 59. Что же далее? Все горожане были очарованы и, разбежавшись по городу, как медведица, потерявшая медвежат, и весьма постыдно лая, как голодные псы, пронеслись, словно жестокий морской шторм и летние молнии, которые обычно поражают и умерщвляют многих не готовых к ним людей; сперва они разграбили дома священников, а затем с величайшим бесстыдством, без закона, без права и без ведома епископа, мечами и палками добились их развода с женами, любя не Бога, но их деньги. Между тем, кроткие священники, не зная, как всего этого избежать, подняли лица и глаза к небу и находились в их власти, как скот во власти волков. А благородные мужи города, которые незадолго до этого защищали священников своими силами, были охвачены сильным гневом и возмущением, и одни покинули город, а другие ждали [удобного] времени, чтобы положить конец этим бурным бедствиям. Между тем, многие из народа, получив разрешение от уже названных лиц и оставив все занятия, посредством которых люди поддерживают жалкую жизнь этого мира, одеваются, содержат жен и детей, и любя грабеж больше, чем Бога, без милосердия грабили дома священников, чтобы этими и другими деяниями еще сильнее заслужить гнев Божий, и преследовали их и их семьи бранью и постыднейшими побоями. Затем, когда полуденные волки уже разорили городских священников, а имущество, которое приобрели гнусным образом, промотали, они, желая расширить свою ярость, вышли из города. Старательно увещеваемые Ариальдом и науськиваемые им словно псы для охоты на кабана, они под предлогом благочестия обошли деревни, крепости, замки и со всеми священниками, которых могли найти, обращались таким же, если не более суровым образом, бессовестно ища не Бога, но деньги.

11 60. (10.) Итак, часть знати и многие из народа, видя, что священников безрассудно избивают, движимые милосердием, защищали их во многих схватках. Пока все это происходило, Ариальд, взяв с собой Ландульфа и Гильдебранда 61, которых привязал к себе еще ранее, в самом начале этого дела, по прошествии некоторого времени тайно отправился в Рим к папе Стефану, который жил в то время и совсем недавно вступил на престол 62, чтобы ему и его людям можно было более решительно действовать в этих делах с папского разрешения. Когда он предстал перед папой, то в присутствии клириков, мирян и кардиналов постарался по порядку рассказать о том, что он совершил в Милане, как он с величайшим бесстыдством разлучал священников с их женами; но был принят тогда не так, как хотел. Услышав это, все, кто там был, все сословие священников как латинских, так и греческих, видя, что они связаны одним законом, и что никто не может иметь целомудрия, если оно не дано ему свыше, как и римляне, сильно удивлялись. Один из них, кардинал по имени Дионисий, который в детстве воспитывался в амвросианской церкви и знал все амвросианские обряды и то, как набожно и без потрясений они жили на протяжении многих времен, на глазах у папы опроверг Ариальда и всех, кто с ним пришел, на основании многих примеров святых отцов, сказав следующее:

12 63. (11.) «Когда вы задумали начать действие этой неслыханной патарии, каково бы ни было ваше намерение, вы должны были прежде долго поститься и посоветоваться с папой или с каким-либо благочестивым мужем, а не начинать такого рода великое и опасное дело с невежественными людьми; и то, чему вы должны были учить со смирением, терпением и добрыми увещеваниями, вы совершили с копьями, палками и, как сами уверяете, бросавшимися на священников мирянами. Или вы не знали Евангелия Божьего, говорившего: «Касающийся вас касается и меня»? 64 Да и Давид, выдающийся из пророков, зная, что Саул осужден Богом через Святого Духа, желая наставить нас, говорил: «Нельзя налагать руку на помазанника Божьего» 65. Ибо если ты не поддержан милосердием Божьим, то достоин того, чтобы тебя побили камнями и бросили в пучину морскую, ибо ты безрассудно привел в соблазн славнейшую и прекраснейшую церковь Божью, в которой немало потрудился блаженный Амвросий! Этот раздор, безжалостно распространившийся и совсем недавно возникший, весьма быстро, как я вижу, охватил весь мир, ибо миряне с жадностью смотрят на священников. Истинная церковь Божья, на протяжении многих времен пропитанная святыми увещеваниями, обычно терпит и выносит очень многое, дабы не возникало раздора или соблазна. Этот раздор есть тот, из-за которого несметное количество детей будет истреблено разными смертями и жестоко убито без крещения. Это тот случай, из-за которого многие юноши, не в силах выполнять свои природные функции, грешат, поступая вопреки природе, и, не имея возможности оказать должное жене, если она у них есть, с жадностью смотрят на жену другого. Пусть тебя тронет хотя бы блаженный Амвросий, который, когда до него пыталась дотронуться одна женщина, епископскими устами сказал: «Даже если я недостоин такого священного звания, тебе не следует налагать руку на помазанника Божьего». Волей неволей, палками и разными побоями ты очистил их, вернее, явно сделал нечистыми душой и телом, ибо апостол говорит: «Бог не желает вынужденной службы». И если ты со своими людьми праведен, непорочен, скромен, свят и добр благодаря милосердию Божьему, то посмотри, что учитель истины говорит ученикам: «Если исполните все [повеленное вам], говорите: мы рабы ничего не стоящие» 66. Ты же преступно предал священников Божьих, которых весь мир до сих пор почитал добрыми и милыми, праведными и верными, и во всем набожно их слушался, хотя они и не достойны такого священного сана, всем преступным и мятежным людям, которые не знают разницы между правым и левым. Ибо этими словами ты под предлогом святого благочестия отдал жизни всех священников, нравы всех церквей и их долговременные обычаи безжалостным христианам, словно на растерзание обезумевшим псам. Ибо то, что божественная любовь требовала разбирать и исправлять праведно, набожно и с величайшим смирением на основании прекрасных нравов и добрых примеров, ты допустил совершить, вернее попрать, палками, копьями и мечами безрассудного народа. Ибо Господь наш Иисус, искупитель человеческого рода, мог одной властью своего величия сделать неверных христиан всего мира совершенными, а всех распявших его мужей в одно мгновение ввергнуть в ад; но, чтобы мы могли с величайшим терпением одолеть и повергнуть извечного врага, беспощадного змея, недруга человеческого рода, Истина, любезно увещевая нас, говорит: «Терпением вашим спасайте души ваши» 67. Ибо я знаю и знаю истинно, что ваши слова кажутся добрыми, разумными и достойными похвалы; но, поскольку вы начали это не из ревности Божьей, то будете лишены Богом всякой награды. Ибо подобает, чтобы все церковные должности, все звания никем не могли быть порицаемы, а священников подобает [считать] во всех отношениях благими. Но Бог говорит одному из тех, кто его спросил: «Что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог» 68.

13 69. (12.) Когда Дионисий сказал Ариальду и его товарищам это и многое другое, и многие клирики издевались над ними в недостойных словах, папа водворил рукой тишину. Между тем, этот папа, сказав немногое, занял такую позицию, что и не похвалил кардинала, и не осудил Ариальда. Услышав это, Ариальд, совершенно отчаявшись в славе, которую надеялся получить в Риме, и видя, что все стоявшие рядом сочувствуют Миланской церкви, застыл на месте, задрожав и побледнев как мертвец. Наконец, папа, рассмотрев многие и разные советы, привлек через несколько дней Ансельма, епископа Луккского, о котором я упоминал выше, чтобы он положил конец такому великому бедствию, избавил священников от всех вероломных людей и утвердил то, что начал Ариальд, дабы Миланская церковь в известной мере подчинялась его приказам; он отправил в Милан Ариальда, Ансельма, епископа Луккского, и Гильдебранда, ставшего уже дьяконом римской церкви, полностью согласных между собой. Первый из них был бледен от вышеназванного гнева, второй – охвачен сильным негодованием из-за величия Миланской церкви, и оба пылали нечестивейшим рвением. Когда они достигли Милана, то во всем поступили иначе, чем им велел папа. В это время разные толпы горожан – некоторые из любви к священникам, которые подвергались дурному обращению со стороны Ариальда и его партии, ежедневно вступали в схватки, убивая друг друга, как враги. Итак, Ансельм и Гильдебранд, боясь ярости народа, тайно созвали горожан, на которых могли положиться, и, насколько могли выразить их языки, хитро негодуя, без милосердия, без любви изрекли: «Не обращайте внимание на Евангелие Божье, говорящее: Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтоб они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» 70. Наконец, они самого архиепископа Гвидо, поначалу все это ни во что не ставившего, который посвятил в священный сан Ансельма, назвали симониаком и, прокляв, умалили все его [деяния]. Что же далее? Они посеяли такое разорение, раздор и отвратительный разлад, какие некогда допустил в израильском народе военачальник Навузардан, какие видел Аман, осужденный и повешенный на дереве, которое он приготовил для Мардохея, и какие Авессалом незаконно возбудил против своего отца Давида.

14 71. (13.) Когда же прошло уже почти семь лет, на протяжении которых обе партии в суровых воинских схватках то имели успехи, то терпели поражения, Ариальд и Ландульф начали молча обдумывать в мятущихся душах, кого из капитанов или из вальвассоров они могли бы поставить во главе такого рода предприятия для ведения войны против священников, чтобы свободно проповедовать под защитой его совета и меча, заботливо учить и стараться исполнить [начатое]. Когда это происходило, Эрлембальд, брат Ландульфа, происходивший из знатного рода капитанов, деятельнейший воин, насколько позволяла природа, недавно вернулся из Иерусалима 72, питая ненависть к знати; он, как того требовал старинный обычай, носил рыжую бороду, обладал узким лицом, орлиным взором, грудью словно у льва, удивительным мужеством, был осторожен в плане произнесения речей среди народа, вынослив в бою, как Цезарь, проявил себя кротким в трудных обстоятельствах; он обладал также возвышенной душой, изящным и соразмерным телосложением, надлежащих размеров членами, утонченными ногами, умел бодрствовать в ночи из-за врагов, был весьма предусмотрителен в совете, и в натуре его ничто не мешало воинской службе; будучи в расцвете юности, он по обычаю посватался к одной девице, но, узнав на основании достоверных признаков, что та веселилась с одним клириком, молча ушел, наотрез отказавшись от женитьбы. Он, Ландульф и другие братья, как я доподлинно выяснил, родились от недозволенного брака; архиепископ Ариберт, хотя и сильно старался, так и не смог разлучить их родителей мечом слова Божьего. Ариальд и Ландульф, его брат, [придя] к нему ночью ради визита, обступили его и, обменявшись поцелуями, обратились с такими словами: «О Эрлембальд, во всех отношениях достойный почтения, мы славим Бога за твое возвращение и воздаем ему величайшую благодарность. Ибо как Бог решил по своей милости сохранить тебя на суше и на море, сотрясаемых многими бурями, и вернуть нам, и ты был прежде воином мира из-за [своих] пороков, так ныне подобающим и надлежащим основанием является, чтобы впредь ты стал деятельнейшим воином Бога и католической церкви, и мы, поддержанные твоей десницей, смогли исполнить и довести до конца то, чего до сих пор не могли добиться. Будь как Маттафия и его сыновья, которые умерли за храм Божий и свободу его народа, и, получив жизнь вечную, счастливо увенчаны во Христе. Освободим же церковь Божью, которой на протяжении многих времен владели женатые священники, по чьей вине она и ослабла, ты, закон меча, а мы – Бога. Сохрани награду, которую ты заслужил иметь, посетив Гроб Господень. Ты освободил 73 Гроб Господень, так освободи же и Его церковь». Когда они сказали это и многое другое, Эрлембальд, весьма быстро представлявший в душе успехи и еще быстрее неудачи, которые могут с ним приключиться, сделал глубокий вздох и, словно утомившись, сел. Долго молчав, он отказался отвечать по поводу всего, что они сделали в городе в отношении священников, и как большой и малый люд ежедневно побуждался к ожесточенным схваткам, сомневаясь, стоит ли вмешиваться в такие действия. Наконец, многими хитростями они добились, чтобы он отправился в Рим и дал согласие по совету папы 74. В это время, поскольку Стефан, о котором мы упоминали выше и который владел апостольским престолом не более девяти месяцев, умер от бича Божьего, апостольский престол весьма успешно занимал Ансельм, епископ Луккский, ставший уже папой. Его действия и то, каким образом он приобрел доверие у римлян, которые своими глазами созерцали бездну, я опущу. Итак, Ариальд, оставив дома Ландульфа, в надлежащее время отправился в Рим, ведя с собой Эрлембальда, и вместе с ним предстал перед Ансельмом, который звался [теперь] другим именем – Александром. Узнав их, Александр бросился им на шею, весьма обрадованный, и, пригласив их во внутренние покои, тайно расспросил о положении города и о церковных делах. И Ариальд, видя, что папа готов ко всему, чего бы он ни потребовал, главным образом ввиду того, что он совершил ранее по его совету, сказал среди прочего следующее:

15 75. (14.) «О достопочтенный отец, я воздаю величайшую благодарность Творцу всего сущего за то, что Он по своему милосердию решил возвысить тебя и прославить в столь высокой должности. Итак, ныне моя душа, истомленная многими тяготами, узнает то, что некогда мне по дружески обещала твоя любовь. Ибо я, опуская все, смиренно и настоятельно молю милость твоего отцовства, чтобы ты придал мне в защитники этого воина Эрлембальда, мужа испытанного на войне и деятельнейшего в совете, надежного во всех отношениях, убежденного и огражденного со стороны Бога, святого Петра и вас, и чтобы он получил знамя победы и, тем безопаснее сражаясь, мог защищать нас и смирять тех, кто некогда поднял против тебя мятеж». В то время как они убеждали его многими вдохновленными речами, тот положил этому конец. Услышав это, папа, сильно удивляясь этому про себя, и видя, сколь тяжкая опасность побуждать к гражданским войнам, дал отсрочку в три дня, чтобы посоветоваться по поводу этого дела. Между тем, Ариальд спешно бросился к Гильдебранду, канцлеру, ставшему из монаха архидьяконом, который сидел во дворце и, словно император, командовал римским войском. Придя к нему, Ариальд, желая воодушевить его еще сильнее, открыл ему все высокие и блистательные деяния миланцев, а также упрямство архиепископов и священников, которое они с давних времен возымели по отношению к римскому понтифику. Услышав это, тот, тут же прервав все другие дела, которыми был занят, сказал, что уговорит папу на все, чего тот требовал. Что же далее? Поскольку Александр и Гильдебранд были едины во мнении, [папа], призвав Эрлембальда и Ариальда, держа в руке знамя, в присутствии многих благословил его, как мог, и вручил ему знамя при условии некоего неслыханного [доселе] послушания. О отец, где ты был? Ты уступил сынов скорпионам! По свершении этого Ариальд, самонадеянный как лев, вернулся в гостиницу, торжествуя во всех отношениях; придя в Милан, он открыл своим сторонникам все, что совершил в Риме. Когда же в город пришли Эрлембальд и Ариальд, они привлекли к себе множество мирян и стали еще больше обычно бесчестить священников по поводу брака многими делами и словами. Поскольку им все удавалось и шло в руки, они возгорались все больше и больше. Так, если они случайно заставали священника, который не подчинился их увещеваниям, совершающим богослужение, они, тут же приходя в ярость, с грубой бранью оттаскивали его от святых алтарей. Между тем, Эрлембальд, положив начало движению, день и ночь заставлял тайно приводить к себе храбрейших юношей города из обоих сословий – народа и знати; обнимая их и бросаясь им всем на шею, он, старательно прельщая их многими дарами и многими обещаниями, назойливо предлагал дать ту клятву, которую ранее дали Ариальд и Ландульф, а именно, примкнуть к движению патарии. А тех, кого он не мог привлечь к себе ни дарами, ни обещаниями, ни какой-либо лестью, он привязывал к себе или угрозами, или ласками, восприяя из святых купелей их сыновей. Пока все это происходило, Эрлембальд, Ландульф и Ариальд, внезапно бросившись к театру, на глазах у всего народа произнесли постыдную речь о священниках. Итак, возбудив души всех, они, опираясь на клятвы юношей и собранное множество народа, чьи голоса и поступки приводил в действие низкий подкуп, разрешили постыдное обращение со всеми женатыми священниками, каких смогут найти.

16 76. (15.) В это время архиепископ Гвидо, о котором я упоминал выше, с величайшим позором занимал кафедру Миланской церкви. Поначалу он, полагаясь на свое высокое звание, ни во что не ставил скрытые страдания священников и не спешил прийти им на помощь, а затем, в скором времени утратив поддержку священников, не мог ни помочь им, ни стараться помочь самому себе. Ибо Эрлембальд, Ландульф и Ариальд, когда все дела со священниками обстояли так, как они хотели, активно распустили словесные стрелы и, словно епископы на соборе, обвинили Гвидо в симонии. По этой причине Гвидо, созвав викарных епископов, каких мог собрать, с разрешения папы Александра, которого Гвидо сам посвятил в священный сан, провел собор в Новаре 77, чтобы избежать соблазна в народа, раздутого Эрлембальдом, Ландульфом и Ариальдом 78. Там он вместе со всем своим духовенством смиренно пожаловался на такие тяжкие бедствия и такие жестокие раздоры, которые внезапно и непоправимо приключились с ним и с его духовенством, и умолял так или иначе положить конец этим бедствиям. Между тем, все епископы просили миланских священников, чтобы те, презрев всех жителей города Милана, прекрасно жили вместе с ними в величайшем почете сколько им будет угодно. Те отказались, предпочитая страдание у себя дома радости на чужбине. Когда они пробыли там почти пятнадцать дней то, посоветовавшись между собой, почтительно отправили послов к Ариальду, Эрлембальду и Ландульфу, чтобы те, если хотят, без страсти, без ярости, без воинского нападения, без отвратительных споров явились на собор вместе с немногими и смиренно и набожно объявили о том праве, которое они решаются отстаивать при помощи схваток и ожесточенных столкновений, и с почтительностью наметили то, что следует осудить. Услышав это, Эрлембальд, Ариальд и Ландульф улыбнулись и, давая ответ, решительно отказались присутствовать среди этих епископов. И все викарные епископы, узнав намерение Эрлембальда, Ариальда и Ландульфа и видя, что неимоверные беды в отношении митрополита Гвидо и его священников усиливаются изо дня в день, в последний день проведения собора осудили их и их сторонников, пока те смиренно и набожно не явятся для достойного исправления, и, предавая их бичу Божьему, произнесли: «Пусть по воле Бога, блаженного апостола Петра, а также блаженного Амвросия серпы канонов и мечи апостольского престола, занесенные над мятежными подданными и непослушными прелатами, будут над ними и их сторонниками, пока они не придут для достойного исправления». В это время Лев 79, епископ Верчелли, муж рассудительный и мудрейший во всех духовных делах, держа в руках пастырский посох, поднялся перед собранием епископов и, глядя в лицо Гвидо, в то время как из глаз его обильно лились слезы, сказал:

17 80. (16.) «О возлюбленный отец, достопочтенный Гвидо, правитель амвросианской церкви, достойный уважения более, чем многие другие! О миланский хор, сведущий во всех духовных делах больше всех хоров латинского языка! Хотя ныне ты утонул из-за лживых притязаний дурных клириков и твоих сограждан, тогда как в течение стольких лет процветал среди всех, вспомни, что ежедневно восклицает Истина в Евангелии: «Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого; возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь, ибо велика вам награда на небесах» 81; а также: «У вас же и волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц» 82. Нашему чину как не позволено превозноситься в успехах, так не следует и расстраиваться в неудачах. Поэтому мудрый учитель говорил: «Пусть не возвышают тебя удачи и не расстраивают неудачи». О дорогие братья и отцы, нам подобает с большим трудом и большим старанием возвращать в лоно святой церкви души всех верных, по каким бы причинам они ни сбились с пути, впав в раскол, и, возвратив их, радоваться вместе с ними в Боге. Если же мы не смогли тем или иным образом возвратить их, и они ищут малейшей возможности утопить нас и беззаконно пытаются всячески нас удушить, давайте соблюдать Евангелие Истины, ежедневно увещевающей нас, говоря: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой» 83. Доподлинно узнаем, о дорогие братья, саму Истину, говорящую в Евангелии: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем» 84. Ибо многие из ваших сограждан, совращенные пороком проклятых лицемеров, о которых Господь говорит: «Горе вам, лицемеры, которые совращаете души невинных», ищут, как бы уязвить вас, как некогда евреи Христа, и растерзать подобно псам; но, когда Господь вскоре отомстит за вас огнем своего Святого Духа, и вы увидите их мертвыми, лежащими на улицах, словно псы, и те из них, кто останется жив, вспомнят то зло, которое беззаконно вам причинили, вы, застонав, скажете им, как Христос некогда дочерям Иерусалима: «Дщери Иерусалимские! Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших» 85. Поскольку я узнал из томов древних сочинений о намерениях многих королей и герцогов вплоть до этого времени, в соответствии с которыми они искали, как бы беззаконно лишить миланскую церковь молочного амвросианского источника и привести ее в расстройство, и как они впоследствии были посрамлены десницей Божьей и обращены в ничто, то я надеюсь, что вы, поддержанные милосердием Божьим, очень скоро будете спасены. И если Бог в наказание за наши грехи и наши проступки позволил им исполнить и совершить в отношении нас все эти гнусные замыслы, верьте, что это вне всякого сомнения было позволено Богом ради погибели их душ и тел. Ведь если бы они хотели спокойно рассуждать и, расследуя, спорить о католической вере, или ереси симонии, или церковных делах, то приняли бы участие в этом святом соборе, и мы или спокойно согласились бы с их доводами и канонически определенными положениями, или опровергли бы их при помощи ясных изречений и праведности канонов, которые не могут лгать. Но, поскольку они ищут, как бы по ничтожному поводу пагубно нападать на вас и ваше имущество, так что гнуснейшими словами зверски терзают ныне вас и ваши порядки, словно обезумевшие псы, то они в постыднейших словах отказались смиренно и набожно, как подобает, участвовать в этом нашем соборе. Вот, отцы, пришло то время, о котором сокрушался блаженный Амвросий в Пастырской книге 86, когда говорил: «Мы скорбим, что вопреки увещеваниям прежних отцов выросли пагубнейшие стремления потомков. Ибо чем чаще те запрещали проступки, тем усерднее эти не перестают совершать запрещенное». Ибо вот, Иеремия говорит: «Между народом Моим находятся нечестивые: сторожат, как птицеловы, припадают к земле, ставят ловушки и уловляют людей. Как клетка, наполненная птицами, дома их полны обмана 87. Я полагаю пред народом сим преткновения, и преткнутся о них отцы и дети вместе, сосед и друг его, и погибнут 88». А также пророк Иезекииль: «Пришла, наступила напасть! Жезл вырос, гордость разрослась. Восстает сила на жезл нечестия» 89. Поэтому, как Исайя говорил по поводу Иерусалима, так и я через того же Исайю скажу по поводу Милана: «Как сделалась блудницею верная столица, исполненная правосудия? Правда обитала в ней, а теперь – убийцы. Серебро твое стало изгарью, вино твое испорчено водою» 90. Итак, соболезнуя упадку таких церковных почестей и должностей, я, как Иеремия, говорю, рыдая: «Кто даст голове моей воду и глазам моим – источник слез! Я плакал бы день и ночь. Берегитесь каждый своего друга, и не доверяйте ни одному из своих братьев; ибо всякий брат ставит преткновение другому, и всякий друг разносит клеветы» 91. Конец их предвидел Давид, когда говорил: «Подстерегает в засаде, чтобы схватить бедного; хватает бедного, увлекая в сети свои 92, но будет унижен и свалится сам, и да впадет в нее на погибель 93». Придет для них сеть, которой они не ведают, и попадут они в ловушку, которую скрывают, и впадут в ту самую сеть». Сказав это, он повернулся к священникам и, словно только начал говорить, сказал: «О дорогие отцы и братья, хотя вы потрясены и расстроены многими бедами на протяжении долгого времени, вам все же подобает и весьма полезно вспомнить то, что восклицает Истина: «Терпением вашим спасайте души ваши» 94. А также: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» 95. Среди прочих советов исповедников всех языков услышьте и примите к сердцу совет блаженного Амвросия, который приводится в Верчелльском послании: «Да не будет в вас праздности, да не будут злые уста горше языка. Не сидите в совете пустословия, ибо записано: Я не сидел в совете пустословия. Не слушайте тех, кто чернит ближних, дабы не было сказано никому из вас: Сидя напротив, ты чернил твоего брата». Также [в трактате] «Блаженны непорочные»: «Пусть каждый думает, как направить свою ногу, как уберечь свою руку, дабы он, побуждаемый страстным негодованием, вознамерившись ответить на обиду, сам не нанес другому удара чрезмерной силы». Но, «если и далеко от грешников спасение, пусть никто не отчаивается, ибо милосердие Господне безгранично. Умилосержусь, говорит Он, над тем, кого пожалею» 96. Дорогие братья, мы верим, что все, что говорил блаженный Амвросий, он говорил и вещал через Святого Духа. Также [в трактате] «Блаженны непорочные»: «Кто здесь считает себя золотом, тот имеет свинец, а кто считает себя зерном пшеничным, имеет солому, которая может гореть». Но здесь многие, как мне кажется, считают себя золотом. Я им не завидую. Но, чтобы нам положить конец этой речи, я скажу вместе с блаженным Амвросием, который говорил это о вас: «Дай вам Бог не знать крушения веры, иметь глубокий мир, и, если случится что-то, что навлечет на нас жестокие бури этого мира, иметь заботящегося о нас кормчего в лице Господа Иисуса, который повелевает словом, укрощает невзгоды и возвращает морю спокойствие», Иисуса Христа, Господа нашего, который живет и царствует вместе с Богом Отцом в единстве Святого Духа Бога во веки вечные».

18 97. (17.) Когда же все это было сделано, и Гвидо, простившись со всеми епископами, вернулся в город, Эрлембальд, Ариальд и Ландульф, охваченные вместе со всеми своими людьми сильным негодованием из-за вышеназванного собора, особенно, ввиду того, что услышали, что их отлучили от церкви, воспылали безрассудным гневом, словно дикие звери. Итак, в одно воскресенье, опираясь на большую толпу народа, на собранное большое войско, в то время как часть знати была ослаблена в ежедневных стычках, они под звон колокольчиков всего города вместе с некоторыми клириками, священниками и пресвитером Лиутпрандом, величайшим подстрекателем, который недавно примкнул к ним, имея душу льва, а не человека, и которого Гвидо сам посвятил в священный сан, с грозными глазами и руками неистово вошли в театр. Произнеся многочисленные и длинные речи, они долго и старательно пытались еще сильнее восстановить народ против Гвидо. Что же далее? Несмотря на крайнее буйство народа, ибо сам Эрлембальд бесстыдно кричал на Гвидо, угрожая ему низложением, и настроения народа колебались как листья на ветру, Гвидо, навлекая на себя опасность, вошел в театр. Когда водворили тишину, чтобы Гвидо по приказу и принуждению Эрлембальда, который угрожал глазами, руками и страшной бородой, как тиран, или отменил отлучение, которое он провозгласил, или безвозвратно оставил сан архиепископа, многие из народа тотчас же воспылали безрассудным гневом и бросились на него, словно дикие звери; они также, словно обезумевшие псы, разорвали на нем одежды с разных сторон и, наконец, бросили его почти голого. По свершении этого все, словно бешеные и сошедшие с ума, как оно и было на самом деле, вышли из театра и, разойдясь во мнениях, оглушительно шумели на городских улицах, производя шум и руками, и нечестивыми устами, как если бы хрюкали свиньи. Когда слух о такого рода деле очень быстро распространился по городу, и главные среди знати все это доподлинно узнали, они дружно собрались в амвросианской курии у Гвидо, словно готовясь умереть, лишь бы отомстить за такое его поругание. Среди них Гвидо из Ландриано 98, муж большой рассудительности и высокого звания, весьма сочувствуя поношению Гвидо и знати, в то время как многие плакали, красноречивыми словами и слезами, капавшими из его глаз, побуждал всех к ожесточенной войне, чтобы или тут же защитить Гвидо, которому они клялись в верности, и мужественно укротить мечами гордыню Эрлембальда и прочих его людей, или без промедления, как можно быстрее уйти с ним из города вместе с женами и детьми. Ибо знать уже могла оказать Эрлембальду лишь крайне слабое сопротивление. Ведь в то время как некоторые священники, если их можно так назвать, жившие при ложном целомудрии, как казалось некоторым, ежедневно подстрекали народ, в том числе Эрлембальд, Ландульф и Лиутпранд 99, все они каждый день удерживались во взаимном согласии, как бы готовясь дать отпор врагам. А те воспламеняли народ, тщеславный в поступках, ненадежный в желаниях, неистовый в действиях, невыносимый в упрямстве, чтобы эти заботились о стычках с враждебными горожанами не меньше, чем если бы они были сарацинами или язычниками. Но, пропуская многие и разные речи и многочисленные гражданские столкновения, которых хватало и во времена Суллы, Мария и Катилины, а также множество убийств, которые я счел слишком долгим описывать целиком, я опишу лишь [самое важное] и в немногих словах охвачу многое. Итак, Гвидо, видя, наконец, что все граждане ежедневно сражаются друг с другом отчасти ради его защиты, отчасти надеясь устранить пагубную нищету посредством изгнания знати и за счет имуществ священников, и заговоры происходят день и ночь не столько частным образом, сколько открыто, дабы город по его вине не был преступно уничтожен многими убийствами, потихоньку сказал вместе с немногими: «Для спасения моей души лучше, чтобы я с согласия Божьего умер в мире, довольствуясь малым местом, чем полный богатств и опираясь на почести, и из-за козней таких граждан, умирая, погрузился когда-нибудь в ад вместе с нечестивцами. Итак, довольствуясь одним Вергулием 100, я буду непрерывно стараться, чтобы почестями и богатствами наслаждался другой архиепископ». В это время жил некий Готфрид 101 из сословия знати, мудрый и честный священник, происходивший из знатного и великого рода, который и сам незадолго до этого в установленное время наставлял народ в содержании священных писаний. Гвидо велел призвать его к себе и без ведома всех, хотя рядом стояли многие знатные мужи, вручил ему архиепископство посредством перстня и посоха, уверяя, что никоим образом не будет в него более вступать 102. Этот поступок не остался в тайне от Эрлембальда и Ариальда. Итак, Эрлембальд, охваченный сильным возмущением, ибо он много сил потратил на то, чтобы тот отрекся от епископства в пользу его одного, под предлогом охраны захватил все деревни, замки, крепости и доходы архиепископства и, словно герцог, прогнав врагов, волей неволей связал их всех страшными клятвами против Готфрида, чтобы тот ничем не завладел. Пока все это происходило, Готфрид с величайшими почестями и великой славой был посвящен в Новаре многими викарными епископами 103.

19 104. (18.) В это время, пока Александр с нечестивым рвением собирался безвинно ославить и сокрушить амвросианских священников, те, которых он воодушевил многими главами и при некоем послушании напустил на этих священников, словно свиней, в скором времени стали строить козни ему самому, распустив постыднейший слух. По этому поводу Соломон с дарованной ему Богом мудростью говорит: «Кто роет яму, тот упадет в нее» 105. Ибо некие жители предместий, опутанные самыми разными догматами, и сам Ариальд, тот, кого он любил в душе больше всех, пришли вместе с несколькими мирянами, которые были почти согласны с положениями Герарда из Монфора и которых он сам недавно обнимал и целовал как сыновей, увидев, что они совершили в Милане благодаря его уловкам и ругани, и как бы ни во что его не ставя, пришли в Рим в числе примерно двадцати человек, чтобы напасть на папу и всячески унизить. Когда они собрались в Латеранском дворце, то ясными словами начали бесстыдно поносить Александра, говоря, что он захватил апостольский престол, и словно вор и разбойник вошел не через дверь, а перелез инде 106. «И то, что он должен был иметь благодаря дару Божьему, он приобрел посредством проклятой симонии; поэтому он не может совершать богослужения. Итак, если народ римский захочет, то мы вполне готовы провести любое судебное разбирательство, какое он захочет или потребует, чтобы без промедления стало очевидным и ясным все, что мы о нем утверждаем». Итак, многие римляне, честные, умные и рассудительные, услышав это, поскольку бывали в Италии, ходили по делам королевства в Милан и знали ту скрытую пагубу, совершаемую с большим кровопролитием, которую он вызвал там через такого рода людей, сказали: «Поистине справедливо и достойно, чтобы тот, кто поручил своих сыновей свиньям и змеям, при перемене обстоятельств был ими ославлен и осужден, и, в то время как собирался сокрушить через такого рода людей тех, которые родились и выросли в одном с ним отечестве, сам был растерзан и разорван ими, назван симониаком и уличен в симонии. И те, наученные его главами и поощрениями, достойным образом обратились против самой головы и, как ясно церковным священникам и епископам, по словам самой Истины, не имея епископа, как свиньи, обратившись, растерзали все». Между тем, пока этот слух распространялся по кварталам города Рима, Гильдебранд, архидьякон римской церкви, который и сам, как соперник, строил Александру козни, и, помимо власти над апостольским престолом, управлял всеми делами, велел тайно призвать их всех к себе; долго и всесторонне рассматривая их дело, он понемногу узнал о поступках Александра и стал возбуждать их по поводу этого дела. Что же далее? Когда они пришли к тому дню, когда хоть и в отсутствие папы судебное разбирательство должно было проводиться посредством раскаленного железа, то с согласия Бога и блаженного апостола Петра под присягой изложили о нем всей толпой катаров, так что он открыл то, что было правдой, и приказал молчать о том, что было ложью. Так их лживой религии заткнули рот, и они во мраке, дабы их не подвергли разным пыткам, ушли из Города. У меня, который рассказал об этом, был один из них, который в то время был опутан крайним суеверием и лживым вероучением, как сыны Скевы, и, [произнося] ужасные слова, сам участвовал в таком неразумном деле вместе с другими катарами.

20 107. (19.) Между тем, когда Ариальд пришел в Милан, он, зная уже, что все должности церковных мужей с безрассудной и безумнейшей жестокостью попираются дурными христианами или грязными свиньями, и святые писания извращаются арианскими доводами и беспощадно рвутся собаками, раскаялся в своих действиях и, печалясь, начал размышлять про себя, словно [советуясь] с кем-то другим, что делать. Итак, когда он узнал, что в пресвитерии, как в почетном месте, в установленный день, как обычно, должно состояться собрание всех священников всего города, как одного человека, вместе с их примицерием по частным и общим вопросам, то пришел туда частным образом в сопровождении только одного клирика с крестом Господним. Когда он долго там находился, молча и размышляя про себя, то, наконец, проливая обильные слезы, обратился к ним с такой речью: «О собрание! О отцы! Ради величайшей, достойной уважения и обычной кротости вашего священного сана пожалейте меня, недостойного и погрязшего во всех проступках, какими грешит несчастная человеческая слабость, и простите ныне мне, несчастному, преступные долги. Ибо я – тот, кто, действуя вопреки святому Евангелию, не думая ни о себе, ни о сословии, безрассудно дал святыню псам, с величайшей жадностью алчущим крови мужей. Более того, я – тот, кто вопреки закону и праву бесстыдно пороча вас, безрассудно отдал вас и ваше добро ненавистным мужам и земным зверям. Таким образом, я вижу собственными глазами, что в наказание за мои грехи и грехи народа обряд святого Амвросия и величие его церкви попирается и гибнет. Кроме того, я слышал и доподлинно узнал о гибели без крещения многих младенцев, что является самым большим грехом и самым тяжким из приключившихся роковым образом, более того, о неисчислимых прелюбодеяниях и разнообразном содомском разврате под предлогом ложного благочестия. Среди прочего я вижу, что очень многие, извращая священное писание превратными и искаженными арианским учением мыслями, не признают ни священника, ни епископа, ни верховного римского понтифика, ни, наконец, саму церковь. Поэтому дайте мне прощение и смиренно просите о церковном мире. И я с согласия Божьего впредь приложу все силы к тому, чтобы раскольники ушли со своими доводами и вы счастливо жили в долгом мире и обычной любви». Когда Ариальд положил конец этой речи и воспламенил всех напоминанием о прошлых бедах, все замолчали и ничего ему не ответили, и он, словно ему нанесли тяжкое оскорбление, ушел, не простившись, угрожая и кипя гневом. В это время, когда виконт Ансельм набожно поспешил со своими воинами в Рим ради молитвы, и папа Александр спросил его о положении города и церковного сословия, он ответил: «В самом деле, с того времени, как в нашем городе прозвучала патария, все божеское поставлено на один уровень с человеческим и попрано из-за междоусобных войн, ибо граждане ожесточенно сражаются между собой, и священников преступно поносят по надуманным поводам сверх меры, так что у сословия нашей церкви нет уже никакой власти». Господин Александр, тронутый уважением к матери [церкви], издав глубокий и протяжный вздох, сказал: «Возбудил Бог в сердце их ненависть против народа Его и ухищрение против рабов Его 108. Да будет анафема, маранафа тот, кто побудил меня начать это дело». В ответ на эти слова раздался безликий голос: «Да будет так, да будет так, да будет так».

21 109. (20.) Когда это происходило, Эрлембальд, ничего обо всем этом не зная, словно врагов изгнал из города капитанов и, в то время как большая часть народа активно сражалась вместе с ним, неистово обратил весь гнев и всю ярость на священников, что прежде было неслыханно. Ибо он, чтобы заслужить гнев Бога, чей гнев медлителен и скор на умилостивление, совершил против священников в отношении жен и против жен в отношении священников много такого, о чем нельзя и сказать. Когда у него не стало ни денег, ни золота, за счет которого он ежедневно содержал своих праведников, он словно император тут же разослал через три десятка мужей закон по поводу священников, говоря: «Если священник или левит вместе с двенадцатью свидетелями сможет поклясться на тексте Евангелия, что он с того дня, как получил священный сан, не жил с женщиной, пусть остается свободен; если же нет, то он лишается всего имущества, какое у него есть». Другие же придворные псы в городе и вне его, забросив булавки, иглы и прочие дела, посредством которых они добывали себе пропитание, и начернив зубы, а также погонщики ослов, которые ежедневно добывали себе пропитание при помощи постыднейших корыт для ослов и которым патария дала жизнь посредством подлых ухищрений, тайком подбрасывали по ночам через окна в дома священников женские украшения, в то время как те ничего не знали. Сделав это, они с сильным шумом и вторжением врывались к ним в двери и набрасывались со страшной руганью, и, взяв то, что подбросили, в устрашающих словах заявляли, что те, мол, спали с женщиной, и, поскольку ни один священник не защищался, грабили его и, ограбив, лишали его всего добра. О Боже! Языческие императоры, ничего не знавшие об истинном Боге, не издавали для своих священников такого закона. Но новое дело издало новые повеления, которых ни Юлий Цезарь, ни Нерон, ни Максимин, если бы они еще были живы душой и телом, никогда бы не одобрили. Более того, Эрлембальд, поскольку у него не было дома настолько просторного, чтобы он мог принимать своих людей, преступно захватил большое дворцовое здание вместе с двором и изумительным и прелестным парком, которое располагалось возле церкви святого Виктора сорока мучеников, чтобы принимать там своих людей, вполне с ним согласных, а также держать лошадей и мулов.

22 110. (21). Между тем, по прошествии нескольких дней, по приказанию Эрлембальда с обеих сторон собрались в уединенном месте лица только церковного чина, старшие по возрасту и по учености, чтобы на основании глав и положений рассмотреть дело той и другой стороны, и та сторона, которую опровергнут по всей форме, должна будет подчиниться и уступить другой стороне. С одной стороны были: Гвиберт, архидьякон и магистр обоих языков, Амвросий Бифф, дьякон, и Ардерик, также дьякон, чей голос звучал, словно рокот многих вод; от декуманов же был священник Андрей, мужественный и благородный в духовных и светских речах – греческих и латинских. С другой же стороны были: Ариальд, Ландульф и Агинульф, которые пешком собрались из разных частей нового города. Когда они расселись, чтобы спокойно вести спор при помощи аргументов и полезных доводов, старшим была дана возможность высказаться. Когда же они долго спорили по [изречениям] из апостола Павла и канонов, Ариальд и Ландульф начали кричать, говоря: «Древнее прошло, теперь все новое 111. То, что было некогда разрешено святыми отцами в первоначальной церкви, ныне несомненно запрещено. Только блаженный учитель и наставник Амвросий, обряд которого мы соблюдаем, может вас или опровергнуть, или поддержать». Тогда архидьякон Гвиберт, водворив молчание, начал такую речь:

Начинается речь Гвиберта против Ариальда и Ландульфа.

23. (22.) «О дорогие братья, призывая ныне Святую Троицу и Единство Бога и Господа нашего Иисуса Христа, мы сердцем и душой умоляем, чтобы при помощи Божьей мы, отвергнув всякое негодование и гнев, который даже праведных делает преступными, могли объявить это для назидания душ и тел в мире и с любовью, о которой мудрый учитель говорил: «Кто собирает добродетели без любви, тот словно бросает пыль на ветер» 112. По этому поводу апостол говорит: «И если я раздам все имение мое для пропитания бедных и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы 113. Ибо гнев человека не творит правды Божьей 114». Об этом блаженный Амвросий милостиво говорит в трактате по поводу Иосифа: «Гнев часто вовлекает невинных в преступление, ибо чем сильнее мы по праву гневаемся и желаем обуздать чужой грех, тем более тяжкие грехи совершаем» 115. Поэтому и апостол говорит: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию» 116. В самом деле, дорогие братья, если вы удаляете из этого дела все изречения, кроме амвросианских, то нам это весьма по нраву и мы это одобряем, ибо все ученики его соблюдают и одобряют изречения учителя, признавая его мудрее и авторитетнее прочих в обсуждении и споре. Итак, пусть Амвросий, как выдающийся учитель и церковный наставник ныне и присно, придет, сядет и побеседует с вами, и мы, послушав, постигнем то, что он говорит в Шестодневе; ибо он говорит: «Каждого из верующих должны касаться прекрасные душевные увещевания, и они должны услаждаться зрелостью мудрости, блеском веры, изяществом исповеди, красотой справедливости, богатством милосердия, как сказано тебе: Жена твоя, как плодовитая лоза в стенах твоего дома. Не ищите чужого ложа, не посягайте на чужие узы. Ибо прелюбодеяние тяжкий грех, противный природе. Бог вначале создал двоих – Адама и Еву, то есть мужчину и женщину из мужчины, то есть из ребра Адама, и приказал обоим быть единым телом и единым духом. Зачем же ты делишь единое тело и единый дух?» 117. Также по поводу Авраама: «Никому не позволено знать женщину, помимо жены, и право брака тебе дано, чтобы ты не попал в западню и не грешил с чужой женщиной; соединен ли ты с женой? не ищи развода» 118. По этому поводу Соломон говорит: «Мужчине Богом предуготовлена жена». Возможно, вы думаете, что он говорит только о мирянах, по поводу которых нет сомнения, что они должны иметь жену? Но все миряне и клирики, любые сыны церкви, являются священниками. Услышьте, как в сочинении по поводу Луки святой Амвросий говорит в отношении священников, имея в виду Давида: «Но, как бы этот блюститель и защитник закона и сам вкушал хлеб, и давал его тем, кто был рядом с ним, хотя его можно было есть только священникам, если бы не хотел при помощи этого образа показать, что священническая пища переходит в употребление народов, то ли потому что все мы должны подражать священнической жизни, то ли потому что все сыны церкви – священники. Ибо мы помазываем себя в священный сан, принося самих себя в духовную жертву Богу» 119. Услышьте также, что он говорит в речах: «Никто не может изменить природу, кроме того, кто является владыкой природы. Ибо прелюбодеяние веры гораздо тяжелее прелюбодеяния тела». Поэтому он говорит по поводу Луки: «Знай, что есть порок лица, но не пола. Ибо пол – свят». Кроме того, услышьте апостола, избранный сосуд: «Хорошо человеку не касаться женщины; но, во избежание блуда, каждый имей свою жену» 120. Дорогие братья, мы знаем, что епископам, священникам и левитам дано Богом смиренно и набожно пророчествовать и возвещать верным и неверным евангельские таинства; но вы, уж не знаю каким пророком и каким Евангелием наставленные, с копьями и палками нагло порочите тех, у чьих ног вы всегда стояли, и словно императоры преступно их судите, хотя блаженный Амвросий говорит о таких в книге о Рае следующее: «Поскольку Бог знал, что ты слаб, Он знал, что ты не можешь судить. Поэтому он сказал вам, как более слабым: Не судите, да не судимы будете. Итак, поскольку Он знал, что ты слаб для того, чтобы судить, Он хотел, чтобы ты был послушен повелению, говоря: не судите. Поэтому апостол Павел говорит: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим господином стоит он, или падает; и будет восставлен» 121. Услышь также совет, который он приводит в трактате «Блаженны непорочные» о тех, кто неправедно судит кого-либо: «Ибо тому, кто ошибся, легче дается прощение, чем тому, кто неправедно судил кого-либо. Ведь нужно применить к тебе тот вид приговора, который ты сам счел необходимым вынести против другого» 122. Но каждый старается с величайшим смирением и набожностью иметь огонь любви к Богу и к ближнему, чтобы наставлять брата. Давайте услышим и постигнем сердцем то, что об этом огне любви говорит в трактате «Блаженны непорочные» святой Амвросий: «Кто здесь будет иметь огонь любви, тот там сможет не бояться огня меча»; а также: «Если во мне не найдется ничего из серебра, – увы! – ты ввергнешь меня в дальние места ада и сожжешь целиком как солому. Но если во мне найдется что-то из золота или серебра, то я скажу, что это произошло не благодаря моим поступкам, но по милосердию и милости Христовой, возможно, благодаря таинству священства: Ибо те, кто уповает на тебя, не будут смущены. Пусть никто не приписывает себе и не хвалится своими заслугами, своей властью, но все полагаются на Господа Иисуса; мы все предстанем перед Его судом и будем просить у Него прощения и милости. Ибо какая другая надежда есть у грешников? И те, кто считает себя золотом, имеет свинец, а кто считает себя зерном пшеницы, имеет солому, которая может гореть. Но здесь многие, кажется, считают себя золотом; я им не завидую». И в этом же сочинении: «Если ты целомудрен и воздержан, остерегайся проявлять небрежность. Большое оскорбление наносит Христу тот, кто отвергает пришедшего». Кроме того, братья, крепко усвойте внутренним слухом изречение нашего славнейшего исповедника Амвросия, которому приписывают, что он считал, что отступать от католической веры опасно и преступно, если это делает неправедный человек. Ибо он говорит в книге о борьбе пороков: «То, что ты признаешь, что в начале человеческого рода Господь произвел на свет мужчину и женщину, дабы они должны были сочетаться во взаимных объятиях, ты говоришь совершенно правильно; но разрешение вступать в брак дано некоторым, то есть тем, которые никогда не исповедовали девственности, целомудрия или вдовства; некоторым же, то есть тем, которые решили быть девственниками или вести целомудренный образ жизни, оно не дано». Внимательно послушайте, возлюбленные братья, также то, что говорит святой Амвросий. Ибо он говорит в книге «О бегстве от мира»: «Закон человеческий мог заткнуть рот, но не мог изменить образ мыслей» 123, а также в седьмой книге по поводу Луки: «Но изначально есть закон Божий. В чем суть закона Божьего? Человек должен оставить отца и мать и прилепиться к жене своей, и будут двое одна плоть. Итак, тот, кто оставляет свою жену, разрывает свою плоть, разделяет тело. Не оставляй жену, дабы не отверг ты Бога, творца твоих уз. Услышь, что сказал Бог: Кто бросает жену, тот подает ей повод прелюбодействовать. Ибо ей, которой нельзя при живом муже вступить в другой брак, может овладеть греховная страсть. Так что, кто был виновником заблуждения, тот виновен и в грехе. Сколь опасно, если ты подверг заблуждению хрупкий возраст юности! Сколь нечестиво, если ты бросил в старости ту, чью юность осквернил! Если ты послушен людям, то почитай Бога. Услышь закон Господа, которому подчиняются даже те, кто предлагает законы: Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Подрывается, однако, не только эта небесная заповедь, но и некое дело Божье». Постигните также то, что сказал святой Хрисанф во время своего мученичества, когда он не мог лгать. Так, он говорит: «Заблуждаются те, которые считают, что добились совершенного целомудрия своими усилиями; ибо если бы плотский огонь не был погашен твоим, Господи, ливнем, то душа не смогла бы достигнуть того, к чему стремилась. Страсть – это злобный зверь, который пробуждается в лесу этого мира для того, чтобы плоть и дьявол пожрали души. И тот, кто избегнет этой смерти, возносит тебе, Боже, благодарность, ибо то, что он спасся, целиком твоя заслуга».

Завершается речь архидьякона Гвиберта; начинается речь Амвросия, дьякона, сведущего в греческих и латинских речах.

24. (23.) «Пусть Бог, который есть источник добра, совершенство чистоты, учитель любви, ревнитель истинного целомудрия и создатель всех добродетелей, будет нам в этом деле стражем истины, помощником в смирении, защитником от врагов, приращением истинной добродетели, подателем праведных речей и всегда приращением истинной любви; эту любовь, как вы знаете, апостол Павел хвалил и превозносил больше всех добродетелей; святой Августин, поддержанный знанием всех значений, писал о ней в книге об единственном Крещении, говоря: «Пусть увидят, сколь многие и сколь важные вещи не приносят никакой пользы, если отсутствует одно единственное; пусть увидят, что собой представляет это единственное, и услышат не меня в человеке, но апостола: если я говорю языком человеческим и ангельским, но не имею любви, то я – ничто». Итак, если в ходе какого-либо вспыхнувшего гонения они вместе с нами предадут огню свое тело ради веры, которую исповедуют, но будут делать это врозь, не поддерживая друг друга и не стараясь сохранить единство духа в узах мира, по крайней мере не имея любви, то они вместе со всеми теми, которые также ничем им не помогли, не смогут достичь вечного спасения. Ибо идолопоклонство в народе сокрушил меч Божий, а раскольников поглотила земная бездна. Но, поскольку нам предстоит теперь великое дело, по поводу которого подобает рассуждать только с великим смирением, мы отвлечемся ныне от подобных вещей и замолчим. Итак, сейчас нам пришло на память то, что наставник язычников и учитель истины, апостол Павел говорил, гремя как труба спасения: «Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» 124. А также: «Желаю, чтобы все люди были, как и я; но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе. Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» 125. Также к римлянам: «Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр» 126. Ибо я, дорогие братья, сильно боюсь и содрогаюсь душой и сердцем, замечая, что столько славнейших ученостью и милосердием священников зверски избито вероломными христианами под неким неслыханным предлогом, и со скорбью вижу собственными глазами, что ныне близится то время, о котором душа апостола, блиставшая духом и знанием Божьим, произносила многие предсказания, говоря: «В последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским, через лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением» 127. О если бы, возлюбленные братья, это дело с любовью, смирением и рассудительностью имело начало в Боге! Ведь если бы это так было, то Бог, который есть начало и конец милости и любви, милостиво подтвердил бы хорошую середину и конец ясными знамениями, во всяком случае, без таких бедствий и притеснений, коими ныне более всех угнетен наш чин всей амвросианской церкви; блаженный Амвросий сетовал на них в своих речах, говоря: «Эта несчастная жизнь наполнена такими бедствиями, что в сравнении с ней смерть кажется избавлением, а не наказанием». Но, поскольку злоба и недоброжелательство, гнев, ненависть и алчность, которых ни изобилие не может умножить, ни недостаток уменьшить, тревожа эту [жизнь], как очевидно, непоправимо заполнили ее, и она лишится и добрых начал, и прекрасного конца, давайте послушаем, что об этом беззаконии злобы говорит в Верчелльском послании святой учитель Амвросий: «Злоба приносит вред больший, чем просто злость, ибо злоба не имеет искренней прямоты и открытой злости, но имеет скрытую недоброжелательность» 128. Перейду, наконец, к тому, к чему стремится моя душа; пусть Ариальд и Ландульф узнают, каким оружием, какой кольчугой и каким щитом я мог бы, хотя и напрасно, себя оградить и защитить, и внимательно послушают вместе со всеми не меня, но нашего апостола, святого Амвросия, который говорит в Верчелльском послании: «Учителем добродетелей является апостол, который с терпением учит подлежащих опровержению и возражающих, который велит быть мужем одной жены не потому, что исключает стоящего вне брака, ибо это выше предписания закона, но для того, чтобы он наслаждался брачной чистотой ради своего очищения. Ибо в браке – не вина, но закон. Поэтому апостол установил закон, говоря: Если кто непорочен, муж одной жены. Итак, пусть тот, кто непорочен и муж одной жены, воздерживается по закону вышеназванного священства; а кто вступит во второй брак, тот, хоть и не имеет вины осквернения, но лишается преимуществ священного сан» 129. И в том же послании: «Хороший врач, который желает и здоровым сохранить крепкое здоровье, и больным дать исцеление, первым дает совет, а вторым указывает лекарство, говоря: Кто болен, пусть поест зелени и женится, а кто здоров, пусть добудет питательную пищу добродетели; и по праву добавил: Ибо кто, не имея надобности, но имея силу своей воли, твердо решил в своем сердце и постановил в душе своей соблюдать целомудрие, хорошо делает, а тот, кто не сочетается браком, делает еще лучше» 130. И Господь говорит через пророка: «Священники мои женятся один раз». Также через пророка: «Священники должны брать в жены девицу, и точно так же левиты» 131. Но, чтобы мне положить конец этим словам, услышьте, что блаженный Амвросий говорит в книге об обязанностях: «А что мне сказать о единобрачии священников, когда допускается только один союз и притом не повторяемый? Ибо в самом браке лежит закон – не повторять брак и не вступать во второй брачный союз. Многим кажется удивительным, что второй брак до крещения служит препятствием для избрания на должность [священника] и для преимущества рукоположения, хотя даже грехи этому не мешают, если они отпущены посредством таинства крещения; но мы должны понимать, что крещение может простить вину, но не может отменить закон. В браке же – не вина, но закон; что касается вины, то смывается в крещении, а что касается закона, то соблюдается в браке» 132. Также Иероним: «Церковь ищет в священники или святого по девственности, или украшенного единобрачием». Ибо я одобряю, дорогие братья, то, что братья Ариальд и Ландульф уже посеяли в народе и искали по желанию всех верующих, – особенно, целомудрия священников и левитов, но: «кто может быть целомудрен, если не позволяет Бог?», как говорит Августин в книге против Павлина и Евтропия. «Любовь Божья, которая, как он сказал там же, покрывает множество грехов, разливается в сердцах наших не через нас самих, но через Святого Духа, который дан нам» 133; и там же: «Когда праведный царь воссядет на трон своего величия, кто похвалится, что имеет чистое сердце, и кто похвалится, что чист от греха? Тогда праведники, освобожденные от них по его милосердию, очистятся полностью и совершенно, и засияют в царстве своего отца, как солнце. Тогда церковь станет полной и совершенной, не имея ни пятнышка, ни морщинки» 134. Многое просмотрев в священном писании, я помню многие высказывания; но мы делаем вам такое предложение, хотя и напрасно, так как никому, кроме одних епископов, не подобает делать то, что делаете вы, ибо вы имеете разрешение всего города и всего народа проводить обыски; так вот, взвесив постыдные деяния, убийства младенцев без крещения, происходящие зверски и безвинно, клятвопреступления из любви к женщинам и ради самозащиты, а также прелюбодеяния и разные распутства как юношей, так и святых дев, и обычаи, которыми все христианство, распространившись по всему миру, до сих пор счастливо пользуется, любя Бога и человека, мы, насколько можем, поручаем на усмотрение ваших душ низлагать и разлучать тех священников, которых вы найдете женатыми дважды и трижды, а также живущих с любовницами. Но оставьте в покое тех, кого вы найдете мужьями одной жены, согласно обычаю всей церкви, дабы их положение не стало еще хуже; вы лишь деятельно позаботьтесь не возлагать невыносимым образом на наше сословие то иго, которое некогда не могли вынести наши предки, признавая страстность человеческой природы, которая склонна к греху, помня Евангелие Господа, [где говорится], что Иисус, когда увидел, что фарисеи уличают его учеников согласно закону, говоря: «Ученики твои делают то, чего не должно делать в субботу – рвут колосья и едят», защищая их, как добрый пастырь, сказал им: «Разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? Или не читали вы в законе, что в субботы священники в храме нарушают субботу, однако, невиновны» 135. Любой человек может смирить природу льва, а Бог – природу человека, но человек не может изменить свою природу. Поэтому священное писание говорит: «Никто не может изменить природу, кроме того, кто ее создал».

Завершается речь Амвросия Биффа, иначе Двуязычного, против Ариальда и Ландульфа. Начинается речь Ариальда и Ландульфа против Гвиберта и Амвросия.

25. (24.) «О отцы и братья, которых по чину, достоинству и роду следовало бы во всем предпочесть прочим князьям всей Италии, если бы вы заботились оберегать блеск нашего сословия в той мере, в какой требует наше мнение! Славна та любовь, которая является полнотой закона и пророков; славна та любовь, которая милостиво вытащила из адской пасти первозданных людей, на протяжении многих времен осужденных в наказание за свои грехи; блаженна та любовь, которая благодаря величайшей милости Божества, принявшей человеческий облик, постаралась милосердно освободить нас от наказания первого человека и, освободив виновных нашего века, позволила радоваться вместе с собой в вечности, и, вооружив своих учеников, говорила: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут» 136, а также: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» 137; о ней говорил апостол: «Любовь да будет непритворна; отвращайтесь зла, прилепляйтесь к добру» 138. Я говорю, дорогие, что всякий, кто увидит брата, погрешившего в силу брачных уз то ли по какой-то небрежности, то ли по природной слабости, и, скрыв этот случай, не исправит его, тот поступит уже не по любви, более того, по неправеднейшей доброте, и по праву будет судим за погибель [брата], согласно тому, что говорит апостол, или осужден за нерадение. Тому же, кто дает совет в сомнительных делах, как мы видим сегодня, пристало быть свободным от гнева, от ненависти, и милосердия. Ибо гнев, как говорит мудрый учитель, часто мешает душе узнать истину. Что иное могу я сказать о гневе, как не то, что говорит, восклицая, Евангелие: «У тебя бревно в глазу, и ты не можешь вынуть сучок из глаза твоего брата»; и кто совершает милосердие таким образом, что совершенно забывает о справедливости, поступает уже не по любви; по этому поводу Августин говорит: «Если у брата твоего на теле рана, которую он хочешь скрыть, боясь, что его будут оперировать, то разве не жестоко с твоей стороны молчать, если ты молчишь, движимый милосердием, и считать это милосердием?». И апостол: «Если ты увидишь, что брат твой погрешил, и не исправишь его, то будешь судим и осужден за небрежение». Вы, братья, говорите: «Немногие чисты духом и телом, и очень немногие священники девственники». Но я хочу и желаю быть увенчанным во Христе вместе с немногими, чем вместе со многими пребывать во тьме. Все мы не можем всего, ибо обладает разными возможностями, о чем говорит апостол: «Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания; иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков 139, по мере веры, какую каждому Бог уделил 140»; но каждый из нас, благодарение Богу, настолько силен в духовных и светских науках, что, долго упражняясь в священном писании, не может узнать тропу истинного пути, то ли лежащую в стороне от дороги, то ли извилистую, и изначально не может освободиться. По этому поводу пророк говорит: «Приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему» 141. Уклонитесь братья от ваших путей, посмотрите на то, что восклицает писание, говоря: «Горе человеку, который ступает двумя путями»; пусть братья, дойдет до вашего рассудка то, что восклицает выдающийся из пророков: «Я избрал путь истины, поставил пред собою суды Твои, Господи» 142. А также: «Потеку путем заповедей Твоих, когда Ты расширишь сердце мое» 143. Воздадим Богу честь и будем носить Его в нашем теле, умерщвляя самих себя во всех делах мира, ибо через него, как говорит апостол, мир распят и я ради мира 144; возлюбим Его душой и телом, ибо Он с невыразимой славой и честью увенчает в вечности всех по праву торжествующих, и, прежде всего, будем любить Его с братским добросердечием и истинной любовью. Поэтому святой Августин, заботливо рассуждая в книге, которую он написал для пресвитера Иеронима 145, о добросердечии, говорит: «Что такое добросердечие, как не почитание Бога? И как иначе почитать Его, если не по любви? Итак, любовь от чистого сердца, чистой совести и не притворной веры есть великая и истинная добродетель, ибо она же является целью заповеди. – Как смерть освобождает душу от плотских ощущений, так любовь – от плотских вожделений. – Итак, где она будет полна и совершенна, там ничего не останется от порока». Господин Гвиберт, дорогие мои, заявляет, что апостол, мол, сказал: «Соединен ли ты с женой? Не ищи развода» 146; так и есть. Но почему он не говорит того, что следует далее? а именно: «Остался ли без жены? Не ищи жены». Ты привел изречение апостола, говорившего: «Каждый имей свою жену» 147, а я добавлю: «кому можно». Кроме того, услышьте еще один апостольский совет для душ и тел: «Братья, мы не должники плоти, чтобы жить по плоти; ибо если живете по плоти, то умрете, а если духом умерщвляете дела плотские, то живы будете» 148. Ты процитировал то из Верчелльского послания, что пришлось тебе по душе, но почему ты не привел того, что следует далее? Ведь там говорится: «Апостольской властью не разрешается производить на свет детей в священном сане; а имеющему сыновей, но не женатому, не разрешается возобновлять брак». Также апостол: «Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику» 149. Также к Тимофею: «Храни себя чистым» 150. Удивительно и весьма ужасающе, чтобы священник или левит, исполняющий супружеские обязанности, мог приносить жертву Богу, в то время как священник зовется ангелом Божьим: «Ибо уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его, потому что он ангел Господа Саваофа» 151. Таким образом, вы знаете, что говорят священные каноны, особенно, когда в одном месте говорится: «Священники, которые женятся, должны быть низложены». Кроме того, священное писание восклицает, говоря: «Блудников и прелюбодеев судит Бог» 152. Ибо священнику следует всегда быть безукоризненно чистым и нарядным; если же он будет осквернен каким-либо пороком – связью с женщиной или иным, то он не может приносить Богу жертву. Ибо раньше на незаконном основании многое, кажется, было пагубным образом разрешено многим. Теперь же следует побудить вас всех, чтобы мы ступали по царской дороге, не уклоняясь ни вправо, ни влево. Я вижу, что вы стоите рядом, вооруженные многими цитатами из писания; но щиты ваши обратятся в тыквенные листы, а мечи ваши обратятся в холодный свинец».

Завершается речь Ариальда и Ландульфа; начинается речь Андрея, священника декумана, против Ариальда и Ландульфа.

26. (25.) «Братья, о если бы дорогие братья! Любовь и милосердие, которые вы ныне много раз упоминали посреди ваших поучений, вы, как отметили устами, так подтвердили бы и примером добрых дел. Ты многое сказал о любви в начале твоей речи, но из какого источника все это проистекало, ясно показал конец твоих слов: ведь если бы ты брал начало в любви, то и закончил бы в любви, которая есть Бог. Потому ты и стремишься к буре, раз ходишь посреди бури гордыни. Ты сказал: «Кто совершает милосердие в гневе, тот совершенно забывает про справедливость и поступает уже не по любви». Это правда; но тот, кто это делает, и подобным образом ведет себя с грешниками, не является верующим и не достоин называться христианином. Но обрати внимание на то, что говорит Господь: «Я хочу милости, а не жертвы» 153, а также: «Помилую того, кого пожалею, и буду милостив к тому, кто будет мне угоден» 154. Потому что ты должен был на протяжении долгого времени учить, убеждать и увещевать нас с любовью, смирением, терпением, радушием, рассудительностью, которая есть мать добродетелей, но ты преступно наказал нас ныне, словно осужденных и преступников, жесточайшими ударами вместе с твоими катарами, хотя и невоздержанным языком. По примеру кого ты совершаешь все это в отношении нас и народа? Ведь и мы, живя мирно и целомудренно, на протяжении многих времен наставляли себя и наше сословие. Браня нас, ты вызвал ныне ожесточенную гражданскую войну; кроме того, услышь апостола, говорившего: «Бог не желает вынужденной службы», а также: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим господином стоит он, или падает; и будет восставлен» 155. Ибо я вижу, что никто не смог отвратить от подобного ни тебя, ни тех, кого ты соблазнил против нас обычными речами. Но гражданские войны, убийства, невыразимые клятвы и клятвопреступления тебя должны устрашить; тем более, ты имеешь у себя перед глазами толпы людей, совершающих убийство многих младенцев без крещения, чьи части тела в большом количестве были найдены в этом году в театральном водоеме чистильщиками клоак, хотя и мало кто этому сочувствует. И если ты не веришь мне ввиду человеческой природы и, особенно, не веришь ввиду нашего сословия, которое, чем больше его притесняют, тем сильнее тянется к недозволенному, то поверь хотя бы самому себе, чем ты был раньше и чем можешь стать завтра. Запрещая одну собственную жену, ты разрешаешь сотню распутниц и множество прелюбодеяний. Кроме того, пусть тебя, друг, коснется и устрашит отвратительный порок, из-за которого некоторые из твоих, делая вид, будто живут целомудренно, под ложным благочестием бросив жен и предавшись отвратительному пороку, постыдно притащены в театр и осквернены спереди. Ты также сделал добавление к словам господина Гвиберта: «Остался ли без жены? Не ищи жены»; но почему ты не сказал то, что следует далее? Ведь апостол сказал: «Если и женишься, то не согрешишь; и если девица выйдет замуж, не согрешит» 156. Ты сказал: «Как говорит апостол, мы не должники плоти». Так и есть; но не для того ли мы служим плоти, чтобы в надлежащее время и духом, и телом послужить Богу? По этой причине услышь блаженного Амвросия 157; ибо он сказал в книге о супружеском благе: «Добродетелью является воздержание души, а не тела; добродетель души порой обнаруживается на деле, порой скрывается в наружности. И мудрость подтверждается своими сынами, которые видят, что сила воздержания всегда должна быть в состоянии души, а на деле должна проявляться в удобное время и в надлежащих обстоятельствах» 158. Вы порочите нас и наш чин в Риме и бесстыдно потешаете наших сограждан, чтобы показать свою мудрость и красноречие. Но как ты думаешь, откуда у тебя взяться доброму плоду, если ты не смог заполучить источник добрых плодов, по свидетельству блаженного Амвросия, который говорит в трактате «Блаженны непорочные»: «Опасно говорить не только ложь, но даже правду, если ее доверяют не тем, кому следует. Это – четырехкратный порок лести, жадности, хвастовства и неосмотрительной болтливости. Ибо одни, желая польстить тому, с кем беседуют, выдают тайну. Другие из стремления к наживе продают в беседе то, что должно было быть покрыто молчанием и получают пагубную награду; третьи, чтобы показать, что они много знают, и похвастаться своим знанием, открывают то, что должны были скрывать, и, бездумно болтая, произносят слова, которые потом не могут вернуть обратно» 159; о них Господь говорит: «Вы выказываете себя праведниками пред людьми, но Бог знает сердца ваши» 160, ибо тот, кто погубит божественное, не сможет иметь будущности для своей души и источника заслуг. О друг, если тебе будет доверено Богом, что ты всего достиг, ты, по свидетельству Истины, должен сказать: «я негодный раб»; если же ты подражаешь апостолу, то должен быть заодно с ним, говоря: «Мы, сильные, должны сносить немощи бессильных и не себе угождать. Каждый из нас должен угождать ближнему, во благо, к назиданию» 161. Кроме того, узнай, что говорит святой Григорий: «Будучи выше друг друга, особенно, тех, кто поручен вам, внимательно следите за вашими ближними, ибо даже те, кто, как вы видите, совершает что-либо дурное, скрывают в себе что-то хорошее, чего вы не знаете. Пусть каждый старается быть великим, но никоим образом не возомнит о себе подобного, дабы не лишиться того величия, которое он надменно себе приписал. Ибо пророком сказано о возгордившемся Сауле: «Когда ты полагал себя малым, я сделал тебя великим более прочих; но, поскольку ты возомнил себя великим, ты был признан мною малым» 162. Ведь если мы и грешим по слабости плоти, как тебе кажется, мы имеем утешение блаженного Амвросия; ибо он говорит в книге «О бегстве от мира»: «Если по слабости плоти и из-за соблазнов мира мы не можем настроить так наш ум, то уменьшим грех ради уважения к отцовскому роду и ради усердия к потомкам. Ибо любовь покрывает множество грехов. И тот, кто не может жить по образу Божьему, пусть живет по полноте любви» 163. Ибо он говорит в книге о покаянии: «В нас правит закон этой плоти, враждебный закону нашей души, и увлекает нас, пленников, во грех, чтобы мы делали то, чего не хотим». Также по поводу Луки: «Не напрасно в начале Бытия по приказу Божьему было предписано заключать брак, если бы тот не был нарушен, как ересь. Ибо таким образом Бог узаконил брак, чтобы им сочетались» 164; ибо нашу природу ежедневно лихорадит по многим причинам. Поэтому и святой Амвросий говорит по поводу Луки: «Ибо лихорадка наша есть жадность, лихорадка наша – страсть, потому что они – пламенные вожделения». Поэтому апостол говорит: «Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» 165. Многие кажутся целомудренными и чистыми перед людьми, но пред Богом оказываются погрязшими в постыднейших пороках. Поэтому он говорит по поводу Луки: «Ибо не всегда тот, кто праведен перед людьми, праведен перед Богом. Люди видят так, а Бог – иначе; человек смотрит на лицо, а Бог – в сердце» 166. Ведь чтобы нам освободиться от сетей смерти, которыми задавлена эта жизнь, мы попадает в меньшие, чтобы избежать больших. Ибо много сетей, как говорит апостол, гордые расставили по дороге 167. Что же это за сети? Послушай святого Амвросия по поводу Луки: «Ибо глаз блудницы есть сеть для грешника, сеть для денег, сеть для благочестия, сеть для стремления к чистоте». Ты, который праведнее апостола, святее пророков, чище патриархов, разлучаешь нас с нашими женами не по справедливости, не по любви, более того, при помощи копий, мечей и жесточайших нападок, которым наши предшественники от начала христианства по закону предавали тех, кто причинял им и нам насилие из-за естественного порока. Поэтому, если тебе и твоим людям угодно, послушай, что говорит святой Амвросий по поводу Луки: «Сколь опасно, если ты преступно подверг заблуждению греха хрупкий возраст девицы или юноши! Услышь закон Господа, которому повинуются даже те, которые предлагают законы: Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Изначально существует закон Божий. Закон Божий такой: Человек должен оставить отца и мать и прилепиться к жене своей, и будут двое одна плоть. Итак, тот, кто оставляет свою жену, разрывает свою плоть, нарушает закон, разделяет тело» 168, и заставляет их предаваться распутству. К девственности, как говорит блаженный Амвросий, можно призывать, но нельзя принуждать. Итак, что ты ответишь по поводу тех, которые на протяжении уже пятнадцати или двадцати лет были соединены брачными узами? Ты говорил: «Блудников и прелюбодеев судит Бог». Это, конечно, так; но ты погрешил по поводу твоих братьев, которых видишь верящими вместе с тобой в единого отца, соблюдающими одну католическую веру, сказав, что они, мол, предаются блуду с собственной женой: ибо святой Амвросий твердо говорит в Верчелльском послании: «Мы говорим, что тот, кто крещен во Христе, уже не должен считаться блудником» 169. Возможно, ты все еще опутан тем положением, которое тебе внушили некогда люди из Монфора, говорившие, что все христианство, мол, не касается женщин и человеческий род рождается на свет без мужского семени подобно пчелам, подтверждая это лживыми изречениями? Я также хочу и желаю, чтобы все церковное сословие было чистым, нарядным, безгрешным и святым; но апостол говорит: «Никто не может быть чист от греха и свят». Иов, видя слабость человеческого рода, говорит: «Твердость ли камней твердость моя? И медь ли плоть моя?» 170. Кроме того, когда ты порочил нас по многим пунктам и, крича, говорил, что священник, запятнанный каким-либо пороком, не может приносить жертву Богу, ты должен был знать, что Господь говорит в Апокалипсисе: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний. Блаженны те, которые омывают свои столы в крови агнца, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами» 171. Ибо есть пятна, которые смываются одной исповедью, которую вышеназванное откровение Иоанна называет омовением. Кроме того, услышь, что по свидетельству Господа оскверняет человека. Он говорит: «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека» 172. Прелюбодеяния, убийства, клятвопреступления – вот то, что оскверняет человека. Ибо ты хорошо знаешь, к какому греху духовное сословие склонно из-за невоздержания. Поэтому святой Григорий в «Нравственных толкованиях» подтверждает изречение апостола, говоря: «Павел, когда увидел, что некоторые в церкви не воздерживаются, разрешил меньшее [зло], чтобы избежать большего, говоря: Чтобы избежать разврата, пусть каждый имеет жену». Он также во втором регистре, обращаясь к епископу Сабину, среди многих словесных оборотов, написав всему духовенству кое-что о святотатствах, говорил: «Помимо того, что я сказал выше, пусть будет твоей заботой ободрять этих наших братьев, епископов, чтобы те, подчиненные, а именно, назначенные на священные чины, увещевали всеми способами соблюдать то, что соблюдают они, подобно им. Прибавив, однако, только то, чтобы они, как постановила каноническая власть, безупречно управляли женами, которых имеют» 173. Ты говоришь: «Вы не можете служить Богу с женами». Это было бы правдой, если бы мы любили их больше, чем Бога. По этому поводу говорит сама Истина: «Кто любит отца или мать, братьев или жен более, нежели Меня, не достоин Меня» 174. Ибо то, что святые отцы говорят об епископах, ты извращаешь самым беспардонным образом. Ибо мы не такие, какими должны быть; но Бог любит нас такими, какими мы будем, а не какие мы есть, как говорит в книге о Троице сам Августин: «Какими нас любит Бог, такими и сохранит в вечности». Августин также говорит: «И если у меня нет внешних даров для приношения, то я все же нахожу внутри самого себя то, что возлагаю на жертвенник твоей славы, потому что Ты не питаешься нашим приношением, но гораздо больше доволен сердечной жертве» 175. Ибо для Бога нет ничего отраднее доброй воли. Также Августин в третьей книге против Юлиана говорит: «В своем роде следует заботиться о том, что не может быть водружено в лучшем виде». Ты говорил: «Священник, который женился, должен быть низложен». Ты верно говоришь; и я скажу, что если бы он женился после принятия священного сана, то подверг бы опасности свой чин; если же во время принятия священного сана он уже был мужем одной жены, то зачем ты разделяешь то, что нельзя? Зачем ты разрываешь тело? Приведи мне пример, когда бы наш святой Амвросий разлучал жену и мужа нашего чина вопреки воле последнего, и мы поверим этому и всегда будем соблюдать. Кроме того, послушайте то, что говорит святой папа Григорий патриарху Феоктисту в Канобиях: «Есть люди, которые говорят, что браки должны расторгаться ради благочестия. Однако, следует знать, что если закон светский это и разрешает, то запрещает закон Божий 176. Ибо сама Истина говорит: Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Более того, она говорит: Мужу нельзя оставлять жену, исключая разврат в качестве причины. Итак, кто возражает небесному законодателю? Ведь мы знаем, что записано, чтобы двое были одной плотью. Итак, если муж и жена есть одна плоть, и муж ради благочестия оставит жену, или жена – мужа, который остается в этом мире и, возможно, берется за недозволенное, то что это за жизнь, при которой одна и та же плоть отчасти переходит к воздержанию, отчасти остается в осквернении?».

27 177. (26.) Когда ораторы обеих сторон положили конец речам, вдруг, словно в результате гнева Божьего, Ландульф, с бледным лицом и шипящим языком, раздраженный упреками клирика, с которым он шумно лаялся словно пес, гневно поднялся перед собранием старших, желая произнести речь, но, поскольку из-за его крайнего раздражения никто ему этого не позволил, бросился прочь. Итак, в крайнем негодовании и великом гневе, словно медведица, у которой похитили медвежат, он, крича, что его хотят убить ножом клирика 178, неистово бросился из уединенного места к театру и, созвав всех плебеев, в присутствии Эрлембальда со слезами произнес весьма зажигательную речь против всех чинов. Когда об этом услышали, то по призыву Эрлембальда, отдававшего приказы, словно король, со стороны народа тут же произошло нападение на священников. И если их находили в уединенном месте или в церкви, в которых им не оказывали никакого уважения, то всех их, конечно, убивали в этот день мечами и палками.

28 179. (27.) Поскольку царила милость всемогущего Бога Отца и Сына и Святого Духа и Его десница усердно и милосердно блистала в отношении неразумных людей добродетелями и чудесами, то и в отношении священников Божьих, лишенных всякой человеческой помощи, но полагавшихся на помощь Божью, произошли невиданные и неслыханные чудеса. Так, однажды, священник Лиутпранд, который был подозрителен людям того движения, которое превратно называлось Божьим, попавшись на глаза некоторым людям, когда шел ради молитвы в церковь святого Назария, был обруган последними словами и, когда ему вслед с грубой бранью стали бросать палки, с величайшей душевной скорбью укрылся в полости алтаря святого Назария, над его телом. Когда один нечестивец, бесстыднее прочих, нанося ему пощечины с постыднейшими словами и жесточайшими ударами, вытащил его оттуда, чтобы потешить свою душу и души ему подобных, как если бы то были безумные язычники, у него вскоре при содействии силы Божьей отнялись все члены и он угас самым жалким образом. Другой, когда на Рождество Господне принимал в этой же церкви от одного священника святое причастие из страха перед ним, а не ради любви Божьей, сбитый с толку еретическим учением, вложил его в дверь в стене, что увидел один верующий и обо всем рассказал священнику. Услышав это, священник Божий с величайшим почтением подобрал и спрятал святое тело Господне; а тот несчастный, который оказался недостоин святого тела, до самого конца своей жизни не мог насытиться никакой пищей, мучился всеми невзгодами и, умирая, не заслужил получить тело Христово. Также пятеро других умерли в этом году, словно псы, так как постыдно бесчестили одного священника за его связь с женщиной и разлучали его с ней. Кроме того, один человек, уловленный отвратительным учением, отвергнул святое благовонное курение, которое священник носит на Рождество Господне по всем домам, закрыв двери и отказавшись его впустить, и следующей ночью дьявол, вернейший друг тех, кто страдает от схизмы, вырвал его сына из рук матери и, в то время как тот визжал, избивал его в воздухе и, наконец, бросил уже мертвого, а сам исчез.

29 180. (28.) В это время Эрлембальд, услышав, что Готфрид, о котором я упоминал выше, вопреки его власти и воле вступил во все епископские права в отношении как духовенства, так и народа, собрал огромное войско и часть знати, выступил против него и, словно император, расположился возле Кастильоне 181. Пока он посредством многих осадных машин, баллист и различных сражений напрасно трудился там изо дня в день 182, жалким образом потеряв многих из народа, город Милан в результате гнева Божьего сгорел дотла как в домах, так и в церквях, как в мраморных, так и в деревянных строениях, что не осталось неизвестным войску, и оно, потеряв всякую надежду, в печали вернулось домой. Пока все это происходило, по прошествии малого времени, Эрлембальд, который был главой и источником этого дела, наученный советом Гильдебранда, названного [впоследствии] Григорием VII, вместе со своими катарами, которые даже все королевские права, долгое время остававшиеся в спокойствии, привели в расстройство, без посоха и перстня, без согласия короля, которому Григорий строил всевозможные козни, решил поставить архиепископа. Выведя некоего Атто 183, сочувствовавшего ему, Эрлембальд избрал его своими нечестивыми устами перед всей массой народа. Видя это, толпа знати и простых людей как его сторонников, так и противников, которые недавно клялись императору в верности, взяв в руки оружие, после ожесточенной схватки при помощи многих побоев и клятв заставила Атто, только что избранного, безвозвратно отречься от сана архиепископа. На другой день Эрлембальд, поняв, что оказался внезапно и неожиданно одурачен, широко разбрасывая серебряные монеты, с оружием в руках овладел всем городом 184. Между тем, когда Эрлембальд, словно папа судивший священников и словно король попиравший народ, одержал над городом верх посредством железа и золота, многим и разным клятвам, и никто из знати не мог ему противостоять, он решил, что гнев Божий, словно обоюдоострый меч, уже давно заслуженный им и его людьми, миновал его. Ибо Ландульф, когда узнал, что лишился надежды на архиепископство, которую ранее имел, сверх меры жадный до золота и почестей, опечалился и тяжело заболел. Когда он умер, у него вывалился наружу язык, страшный, словно у быка, которым он сильно погрешил, который не знал меры и которому явно были уготованы муки. Наконец, его унесли для погребения, но не могли уложить в гроб, пока не переломали голени, как некогда поступали с разбойниками.

30 185. (29.) Когда посреди пасхальных торжеств Миланская церковь набожно совершала литании 186, Ариальд, проповедуя и ссорясь с клириками, заявил, что по утверждению святого Амвросия в эти дни не следует соблюдать никакого поста и что в эти три дня можно законным образом есть мясо и пить вино. Когда об этом услышали в городе и названные литании были прерваны, между обеими сторонами произошла ожесточенная битва. Итак, когда они вступили в битву, многие были ранены мечами и камнями, а шестеро мужей, пав в битве, умерли. Итак, читатель, ты сможешь в точности узнать и выяснить, какой он был рассудительности, какой учености и какого воздержания на основании следующего. Мы знаем и знаем доподлинно, о Ариальд, что в эти пятьдесят дней церковь не может не предписать поста, как и свидетельствует святой Амвросий 187 наряду со многими святыми. Или ты не знаешь, что восклицает Истина истин: «Можете ли заставить сынов чертога брачного поститься, когда с ними жених? Но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься в те дни» 188. Ибо мы верим, что апостолы после отнятия у них Господа, когда Он поднялся на небо, с молитвой постились в Иерусалиме вплоть до нисхождения Святого Духа; о если бы ты понял, однако, и уверовал в ту молитву, которую читают в воротах нашего города перед всем народом 189, установленную и записанную святым Амвросием, опору всей церкви, а также то, что можно прочесть в его житии 190: «Он постился во все время своей жизни, кроме субботы, воскресенья и праздников наиболее значимых мучеников». Пока все это происходило, Ариальд, видя, что город крайне раздражен против него из-за чрезвычайной скорби по умершим и ежедневных раздоров, и припоминая в душе все, что было сделано и возбуждено прежде его хлопотами, собрался тайно бежать. Бежав в ночи, он был задержан и схвачен возле местечка Леньяно 191 руками верных госпожи Оливы, племянницы господина Гвидо. Когда он был представлен ее особе в крепости Ароны 192, то она, помня о горестях своего дяди, тут же повелела тайно отвезти его на один из островов на озере Лаго-Маджоре 193; там на вопрос, признает ли он архиепископа Гвидо, которого утвердила римская церковь посредством паллия и с согласия кардиналов 194, он ответил: «Пока у меня во рту язык, пока душа моя жива и ясен мой ум, я не буду ни признавать, ни считать его архиепископом». После этих слов слуги Оливы яростно бросились на него, вытащили ему язык под подбородком и оставили полумертвым на острове 195. Кроме того, чтобы его не нашли ни мертвым, ни живым его люди и чтобы Эрлембальд на осадил Оливу самым суровым образом, они на другой день 196 по ее же приказу весьма осмотрительно спрятали и засыпали землей его труп в крепости Тревали 197, в крипте святого Амвросия 198. Итак, по прошествии нескольких дней зловоние от его тела наполнило всю крепость, так что все, чувствуя тошноту, бежали. Итак, соучастники этого преступления, пораженные сильным страхом, как бы тело не было найдено из-за этого обстоятельства, с величайшим трудом заполнили эту крипту водой до середины, сдержав вонь 199. Итак, когда оба этих [злодея] испустили дух из-за своего языка, как вы слышали, Бог, который все видит и устраивает все по своему усмотрению, весьма ясно показал посредством очевидного испытания, какого … намерения были их неистовые слова. Когда это было сделано и совершено весьма неумело, и исход этого дела уже дошел до ушей Эрлембальда в неясной форме, а не как истина, он, тут же собрав огромное войско для осады Оливы, полагавшейся на знание почти всех нечестивейших уловок и, особенно, заклинаний, позаботился, чтобы она без промедления выдала ему тело Ариальда 200. Итак, к ней отправили послов и разбили лагерь на лугу Рохо 201, а когда наступила ночь, раздался голос некой призрачной фигуры, пронесшийся словно слабый ветерок 202, и сказал всем, кто его слышал: «Бегите, бегите к берегу Тицина! Бегите скорее, ибо на берегу Тицина явился, чтобы предстать перед нами наш святой Ариальд». Услышав это, все поверили, что это ангельский голос, и, со страшным шумом покинув лагерь, бросились к названному месту. Когда они бегом туда прибыли, им было выдано тело, уже давно изувеченное [по приказу] женщины, почти усохшее и не вонявшее из-за воды, в которой оно лежало; все члены и все признаки пола у него сгнили, и оно имело ужасный и устрашающий вид. Итак, хотя многие сомневались, многие радовались, но большинство верило, оно было, наконец, накрыто плащом и положено на носилки 203. Взяв его и словно левита украсив столой, они с величайшими литаниями, большим ликованием и в окружении многочисленной толпы похоронили его в монастыре святого Цельса 204. Итак, по совершении этого Эрлембальд со всеми своими людьми уважили его великими обрядами, словно нового мученика, обманутые призрачной фигурой, как впоследствии стало ясно во времена архиепископа Ансельма IV 205, и усердно и благоговейно его почитали. Ибо когда на второй год после своего посвящения 206 господин Ансельм доподлинно узнал, как дурно были некогда погребены кости и тело Ариальда, он заботливо направился в то место вместе с клириками и, собрав кости, какие смог найти, похоронил их в церкви святого Дионисия. В это время капитаны, которых Эрлембальд изгнал из города со своими приверженцами, восстановив силы и готовясь скорее умереть, чем бесчестно жить, понемногу вошли в город, клятвенно убедив горожан, которых смогли привлечь, стоять вместе с ними и удерживать феоды. А малое время спустя, когда ординарии набожно принесли святое миро для освящения источников Святой Пасхи, они были удержаны и выгнаны Эрлембальдом палками и угрозами и в Святую Субботу принесли [миро] в театр. Когда они его принесли, Эрлембальд долго говорил против них по поводу этого дела, гнусным образом их черня и давая им новые недостойные прозвища, после чего, охваченный страшной яростью, с величайшим поношением вырвал у них из рук святое миро и собственноручно вылил его на землю, и велел многим, не имевшим никакого почтения к божественному причастию, топтать его ногами и палками, словно грязь 207. О народ без Бога, о начинание без истины! Зачем он оскорбил это причастие, освященное словом Божьим? Ибо, как говорил блаженный Амвросий, когда слово присоединяется к вещи внешней, получается причастие; постигни также то, что говорит святой Августин: «Хотя бесстыжи и грязны те, кто это совершает, но сама Его святость не может быть осквернена, ибо она освящена евангельскими словами и свята через прелюбодеев и в прелюбодеях» 208. Что мне сказать о безумнейшем народе, забытом Богом? Когда гнев Божий, судя по многим признакам, очевиднейшим образом опустился на город и святое крещение Святой Пасхи было преступно нарушено, настал день Великой недели, когда капитаны старательно хлопотали о том, чтобы уже не частным образом, но открыто сохранить за собой свои феоды и свою собственность. Пока это происходило, Эрлембальд, полагая, что все это готовится их усердием и что их жизни уже в его руках, и, словно герцог, один руководя в театре, ободряя и побуждая своих людей к битве, отдал необходимые для боя распоряжения; более того, он назначил себе место в первых рядах вместе со знаменем, а воинов и пехоту, которые должны были нести лестницы и разные осадные приспособления для захвата домов и погребов, поставил сзади. Он, кроме того, тайно распределил баллисты и пращников, треугольные и обитые внизу железом лестницы в двадцать локтей, стоящие сами собой. Итак, уладив это и произнеся красивую речь, в которой он обещал своим людям большие небесные и земные богатства и величайшие почести, он велел воинам и прочей толпе, чтобы они по данному сигналу как можно скорее собрались в театре с оружием в руках. А с другой стороны капитаны с частью народа, которой стало известно намерение Эрлембальда, мужи, обладавшие усердием и знавшие военные хитрости, видя, что против них самым старательным образом затевают гражданскую войну, и боясь, что им, их женам и детям готовят постыднейшую гибель, вооружились и мужественно приготовились к битве немного быстрее Эрлембальда. Услышав это, Эрлембальд облачился в восхитительную кольчугу, вскочил на коня и, лично держа в руке знамя, в окружении немногих, в том числе священника Лиутпранда, который собственноручно нес крест не для того, чтобы унять битву, но чтобы еще сильнее подстрекать своих воинов против врагов, внезапно с торчащей из кольчуги бородой, чтобы внушать еще больший страх, появился перед врагами. Когда же он, не дождавшись своих воинов и поданного сигнала и чересчур полагаясь на свои силы, главным образом потому, что ранее уже выгнал их из города, первым начал битву и, будучи первым поражен копьями и мечами, пал среди первых 209. Но, когда битва завершилась и по милосердию Божьему пали немногие, без избиения многих, как некоторые утверждали посредством твердых уверений, и все те, которых вооружила не любовь Божья, но злой умысел, были побеждены и обращены в бегство, Лиутпранду, единственному священнику из клириков, который был подстрекателем всего этого раздора, спустя несколько дней отрезали нос и уши, и весь город наполнился величайшей радостью и обрел полнейший мир. Ведь если бы в наказание за грехи всего города врагам была дарована победа, и многочисленные воины собрались бы чуть быстрее, как мы точно знаем, найдя самые разные устройства, которые были установлены для этого постыдного дела, чтобы, как они уверяли, угнетать горожан, то в этом день вся партия знати вместе с поддерживавшим ее народом была бы полностью истреблена как во времена Суллы и Мария.

31 210. (IV, 1.) Но, описав те обстоятельства, при которых эти трое окончили земную жизнь вместе с немногими, и то, из какого источника все это проистекало, на основании многих писем, я постараюсь честно изложить верующим и любящим эту церковь потомкам остальное, дабы они позаботились о себе. Итак, графиня Матильда 211, когда уже умерли двое ее братьев, которые, как она верила, были убиты хитростью императора Генриха IV 212, видя, что осталась одна, и будучи хитрее того змея, который некогда обманул в Раю Божьем первых людей, стала искать, как бы лишить престола самого императора; прибегая не к оружию, но к хитрому коварству, она примкнула к Григорию VII. Еще девицей она вышла замуж за Гиго 213, мудрейшего мужа, герцога Нормандии, и прожила с ним несколько лет; но, раскаявшись в том, что имеет над собой господина, она сговорилась с одной преданнейшей служанкой и велела весьма осмотрительно убить его мечом через задний проход, когда он сидел в отхожем месте над озером. Поскольку она одна осуществляла власть над графством почти всей Тосканы до самого Рима, то по секретнейшему договору с Гильдебрандом, который тогда занимал должность дьякона римской церкви и разбросал среди римлян кости Альбина и Руфина 214, приложила усилия к тому, чтобы он был избран и посвящен в римские понтифики без согласия императора. Итак, когда Гильдебранд был избран и посвящен в качестве [папы] Григория, он по прошествии малого времени на первом же соборе по совету госпожи Матильды отлучил от церкви императора Генриха, без какой-либо отсрочки и предоставив очень короткое перемирие, разве что тот откажется от инвеституры епископов и всех аббатов. Затем, когда он увидел, что все это ему удалось, и, особенно, ввиду того, что Эрлембальд в Милане со всеми своими катарами с величайшей радостью во всем повиновался ему, как папе, он, увещеваемый многими письменными увещеваниями, а также побуждаемый неумеренной лестью со стороны графини Матильды, проявил упорство в отношении такого рода дела, канонов и регистра и первым стал хлопотать о том, чтобы клирики, которые примут инвеституру из рук императора, отрешались от должности. Наконец, презрев мир и согласие всех церквей и всего мира, он ради обольстительных соблазнов и любви Матильды, с которой и сам веселился, отослал восхитительную и украшенную драгоценными камнями корону Саксонии герцогу Рудольфу 215, чтобы он вступил в обладание Римской империей вопреки Генриху IV; уверяя, что тот будет отлучен многими отлучениями и мужественно разбит его восхитительным оружием и мечами его саксов. Ибо Рудольф, получив от императора Генриха Саксонское герцогство, почти четвертую часть всей его страны, ради верности его власти и всей его чести, смиренно и набожно владел им вплоть до этого времени. Когда все это по порядку дошло до ушей императора, он был охвачен страшным гневом и скорбью; видя, что против него внезапно поднялась эта скрытая напасть, он со всеми своими людьми, каких смог собрать, поднял оружие против Рудольфа, клятвопреступника, уже почти угрожавшего ему и государству, который вооружил против него также всю Саксонию. Поэтому, когда с обеих сторон были собраны невыразимые силы, произошла такая битва, какой я никогда не видел и о какой нигде не читал и никогда не слыхивал, чему едва ли поверит кто-то, кроме того, кто в ней участвовал. Ибо когда за два дня до этой битвы император, войдя в Саксонию, расположился со всеми своими людьми и были разбиты лагеря, он отдал такой приказ: в первый день битвы, случится ли удача, или поражение, наступившей затем ночью должны быть разожжены три костра, «чтобы все, которые рассеются и будут разделены по каким-либо случайностям, как то обычно бывает во время боя, съехались и, наконец, сошлись у меня, у большого костра, и собрались все вместе то ли для преследования врагов, то ли для возобновления битвы». Когда он в первом боевом столкновении потерял там 20 000 отборных воинов, расположив их на горе и выслав вперед, и они были поглощены врагами, как некогда Иона китом на море, он со всеми своими воинами, кроме тех, которые охраняли копье, в которое был вложен гвоздь Божий, оплот Римской империи от злейших врагов, весьма быстро выступил им навстречу и, выступив, силой освободил многих. Итак, когда оба короля, яростно сражаясь, как неукротимые львы, на расстоянии друг от друга, встретились, и ни одна из сторон на протяжении всего дня не могла одержать победу, в то время как они свирепствовали друг против друга острейшими мечами и обе стороны понесли огромные потери, день склонился к ночи. Итак, когда были зажжены три костра, и все воины, которые рассеялись, собрались вместе, император, весьма скромно пообедав, начал со многими слезами и пылавшими гневом очами побуждать к битве всю массу людей, какую во множестве смог собрать; затем, показав, как сражалась его правая рука, на которой от рукоятки меча, когда он с огромной силой рубил саксов, оголились сухожилия, он, по-королевски увещевая всю массу людей, обещал царские подарки живым, а также сыновьям и дочерям умерших, предпочитая умереть, нежели быть побежденным своим вероломным [вассалом], предпочитая, чтобы тела его и его воинов были мужественно изрублены в битве и остались лежать на поле боя. Когда же настал другой день, император Генрих, собрав в предрассветных сумерках всех своих воинов, воодушевил их и, в то время как господин Тедальд 216, нотарий святой миланской церкви, охранял названное копье, с 20 000 воинами, с величайшей страстностью рвущимися в бой, с воинской силой и проницательностью ума тут же дружно напал на врага и, храбро поражая его копьями, мечами и стрелами, обратил в бегство. Наконец, когда обе стороны понесли в эти два дня тяжелейшие потери, и вероломный король Рудольф был убит воином императора, который и сам лежал на поле боя среди мертвых, он, поднявшись, тяжело раненый, … его … когда в массовом порядке были сожжены все, кого он убил немецким мечом, а также 60 воинов из отборных благородных мужей, которых смогли собрать и опознать по приказу императора посреди такого побоища, император через четыре дня с яростью вступил в Саксонию, убивая и калеча всех – и мужчин, и женщин – кого мог найти.

32 217. (IV, 2.) Через несколько дней миланские клирики и миряне, удалив по общему решению мерзость тех дурных горожан, хитрецов и притворщиков, которые навлекали гнев Божий, очистившись от заблуждения нечестивейших учений и выкинув плевела многих клириков, дружно отправили к императору трех дьяконов и нотария, чтобы признать архиепископом того, кого он одобрит и почтит перстнем и посохом. Ибо это право было некогда даровано римскому императору папой и многими епископами по той причине, что когда тот или иной город должен совершить каноническое избрание священника или левита, он, как мы знаем, часто случается в Риме и многих других городах, с большим кровопролитием избирает двух кандидатов. Когда они предстали перед королевской курией, император, молча раздумывая, кто для него важнее – они или Тедальд, которого он давно знал как человека отличавшегося знанием души и тела, наконец, почтительно одарил из королевской казны господина Тедальда, могущественного мужа, возвысил его перстнем и посохом и, когда тот был одобрен голосами всех, кто стоял рядом, поручил его присутствующим и отсутствующим горожанам и велел, чтобы его почтительно приняли и признали в Милане. А через несколько лет император, видя, что глава и виновник всех его несчастий находится в Риме, в окружении невыразимого множества воинов и многих епископов пришел в Италию, чтобы осадить этот город и своего врага – Григория, строившего ему всевозможные козни. Когда он пришел туда, и князья советовались об избрании римского понтифика, все решили избрать господина Тедальда, но тот отказался, и они избрали Гвиберта 218, архиепископа Равеннского и кардинала; избрав его с величайшей тщательностью и при всеобщем одобрении, они с величайшей набожностью посвятили этого безумца, в избытке наделенного греческим блеском. Сделав это, император со всем войском, в то время как [река] По замерзла из-за сильного мороза и, словно служанка, удерживала все это воинство, с господином Тедальдом и всеми его викарными епископами, кроме тех, кого Григорий при помощи поднятой им грозной патарии незаконно отсек от церкви блаженного Амвросия 219, которую он всеми правдами и неправдами ненавидел из-за амвросианского обряда, и с тысячью отборных воинов, которых он с большими расходами содержал за собственный счет, в декабре месяце расположился возле Рима 220, разбив там лагерь. Когда император напрасно трудился там при помощи оружия и осадных машин семь месяцев, однажды случилось, что, пока все немцы и разные народы отдыхали в лагере после битвы, два отважнейших мужа из челяди господина Тедальда и святого Амвросия, пекарь по имени Амицо и камердинер у ворот казны, стоявший на страже день и ночь, по имени Гуго, привычные к битве и храбрейшим подвигам, мужественно препоясались оружием и мечами и, желая тайно осмотреть городские укрепления, а также стражу в башнях и характер стен, воодушевив друг друга, постепенно, шаг за шагом поднялись на стену, отчасти очищенную благодаря осадным машинам. Видя, что городская стража спит и все погружено в молчание, они, тут же обнажив мечи, одних спящих отважно убили, а других – безоружных – сбросили с башен. Сделав это, они тут же показались на башнях и при помощи щитов весьма тайно дали знак, чтобы император как можно скорее спешил к ним. Между тем, Тедальд, увидев это, охваченный страхом за своих людей, убедил императора как можно быстрее прийти к нему и к его людям. Итак, император, несмотря на недовольство немцев, народа, неприязненно относившегося к лангобардам, тут же вооружив всех воинов, взял город, убив лишь немногих; более того, преследуя самого Григория, они осадили его, укрывшегося в наиболее укрепленных и снабженных башнями местах старого Рима. Когда это произошло таким образом, император 29 июня 221 великолепно почтил золотом и серебром новоявленных рыцарей господина Тедальда, благодаря отваге и действиям которых Рим был взят и подчинился императору; возвысив прочих вельмож разными подарками, ободрив разными почестями, он всем выразил благодарность и, оставив при себе одних немцев, расположился в императорском дворце.

33 222. (IV, 3) Между тем, Григорий, видя, что оставлен горожанами и большинством кардиналов, потеряв всякую надежду на золото и серебро, которые ободрал с ворот, решеток и алтарей святого Петра и за счет которых держал при себе воинственных римлян, ибо золото любил больше, чем апостола Петра, и не в силах выйти из того места, куда бежал, из-за прочной осады, которую вели день и ночь, весьма осторожно и очень тайно отправил послов к Роберту 223, герцогу Апулии, чтобы тот, как можно скорее собрав огромное войско, пришел ему на помощь, отказавшись в его пользу от регалий святого Петра. Ибо тот, покинув Нормандию, где он был бедным рыцарем вместе со своими товарищами, недавно вместе со многими своими людьми беззаконно и посредством многих преступлений захватил Апулию, Калабрию и многие приморские города. Итак, собрав огромное войско и всех сарацин, каких мог набрать, Роберт через несколько дней с вооруженной армией вступил в старый Рим 224, в то время как римляне ввиду того, что мощи Руфина и Альбина иссякли, не защищали ни себя, ни жен, ни детей. Войдя туда, он спустя несколько дней обнаружил, что император ушел из Города. Итак, разнообразный люд, ничего не знавший о Боге, погрязший в преступлениях и убийствах, привычный к прелюбодеяниям и различным распутствам, неистово предался всем преступлениям, какие он обычно огнем и мечом совершает в таких обстоятельствах; более того, совращая даже святых дев и бесчестя жен несчастных римлян, они отрубали им пальцы, чтобы добыть их перстни. Что же далее? Когда были сожжены три части города и многие дворцы римских царей, Григорий, дурно помазав сыновей и еще хуже посвятив дочерей, поскольку уже не имел надежды на то, чтобы жить в городе, ушел, наконец, из Рима и вместе с Робертом отправился в Салерно. Прожив там малое время, он умер 225, как бы заслужив подобающую злодеям кару.

34 226. (IV, 4) Когда все это происходило, и всюду первое место занимали раскол среди клириков и неистовые битвы среди мирян, некий священник по имени Ансельм, которого господин Тедальд посвятил в священный сан, однажды, в канун святого Маврикия, по окончании вечерни Пресвятой Марии с величайшим почтением читал коллекту всех святых перед алтарем Пресвятой Марии у Фунтикула 227 и вдруг на глазах у всех клириков упал, словно мертвый, и умер, хотя лицо не потеряло своего цвета и прощупывался пульс. Услышав это, многие лица обоего пола, выйдя из города, собственными глазами увидели это удивительное и ужасное дело. Когда толпы людей собирались на это неслыханное дело, одни думали, что он притворяется, а другие спокойно толкали его ногами, словно мертвого. Случилось же, что на следующий день, около полудня, он на глазах у многих остолбеневших людей как бы освободился от пут и, прокричав извинения, восстановил дыхание и как можно быстрее поднялся; и со многими слезами, насколько мог, открыл многие невероятные муки, а также почести и славу, которые он видел в отношении святых мужей, ибо все это ему показал ангел, который носил его душу по разным местам.

Завершается книга историй историка Ландульфа.

Текст переведен по изданию: Landulfi historia Mediolanensis. MGH, SS. Bd. VIII. Hannover. 1848

© сетевая версия - Thietmar. 2012
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2012
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Monumenta Germaniae Historica. 1848