Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ИОАНН КИННАМ

КРАТКОЕ ОБОЗРЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ИОАННА И МАНУИЛА КОМНИНОВ

(1118-1180)

Книга 3

1. Был некто Рожер 81, по прежнему званию хотя только граф, однако же человек предприимчивый и деятельный, способный пользоваться обстоятельствами и изменять ход дел. Когда правитель Лонгобардии Вильгельм 82 отправлялся в Палестину, Рожер, находившийся под его начальством, дал ему денег взаймы и, под залог этого долга получив управление Лонгобардиею, впоследствии заставил римского архиерея признать себя королем; а как именно заставил, об этом будет сказано. Услышав, что Лонгобардия управляется Рожером, сидевший тогда на римском престоле епископ вознегодовал на такую дерзость и говорил, что она издавна принадлежит его Церкви. Это тронуло Лотария 83, и он, не терпя, чтобы достоинство [98] папы было уничижаемо, вторгся в Лонгобардию с большим войском. Отняв у Рожера немалую часть его владений, Лотарий скоро и вовсе выгнал бы его из той страны, если бы Рожер по обыкновению не прибег опять к хитрости и таким образом не выгнал оттуда Лотария без боя. А как он сделал это, объяснит следующее сказание. Был у Лотария зять 84, пользовавшийся при нем великой силой, так что народ алеманский отдавал ему первую честь после государя. Подделавшись к этому человеку и подкупив его деньгами, Рожер убедил его дать адеманскому войску без ведома Лотария знак окончания войны. Знаком же служил не звук трубы или что-нибудь в этом роде, а нечто варварское и непонятное. По обычаю в лагере их раздавалась какая-то песня, после которой войску уже нельзя было оставаться на месте, но каждый воин, как только заслышивал ее, уходил и начинал приготовляться к отступлению. Так-то и теперь, лишь только зять Лотария запел эту песню, все войско тотчас рассеялось и стало уходить оттуда. В гневе на это Лотарий бросился было останавливать народное движение и повесил до пятисот человек, [99] но остановить не мог. Алеманы тем не менее бежали, совершенно презирая и мучения, и казни. От скорби об этом Лотарий впал в горячку и немного спустя умер, а Конрад, как сказано, принял власть.

2. После сего Рожер опять крепко ухватился за Лонгобардию 85. Не терпя этого, римский архиерей заключил союз с алеманами и весьма решительно выступил против Рожера. Но в то время как он становился лагерем, Рожер, неожиданно явившись перед ним, войско его обратил в бегство, а его самого взял в плен 86. Имея же теперь архиерея в своих руках, он поставил полотняную палатку и, поместив его в ней, сам пал ниц на землю и, подползши к нему на руках и ногах, просил прощения в своем грехе и утверждения в королевском достоинстве. Архиерей принял просителя (да и что было ему делать?) и наименовал его королем. С того-то времени правители Лонгобардии и стали называться королями. Достигнув своей цели, Рожер отправил посольство к здравствовавшему тогда еще [100] царю Иоанну и просил у него своему сыну 87 супруги из царского рода. Но посольство еще не успело исполнить своего поручения, как Иоанн скончался. Через несколько времени после сего, в царствование уже Мануила, он опять послал просить о том же. Для переговоров по этому делу отправлен был в Сицилию к Рожеру Василий, по прозванию Ксир 88. Но этот человек, подкупленный деньгами, утвердил сам собой странные условия, из которых главным было то, чтобы царь и Рожер почитались лицами равного достоинства. От этого впоследствии возгорелась страшная война; ибо, когда Ксир возвратился в Византию и, не понеся еще должного наказания за свою дерзость, умер, царь отверг все, сделанное его посольством, и оставил Рожера; а Рожер, раздражившись этим и считая себя обманутым, снарядил флот и, держа его в готовности, выжидал удобного случая отомстить римлянам. Да варвар и достиг своей цели. Во время вторжения западных народов в римские пределы он опустошил Коринф, Эвбею и беотийские Фивы 89. Римское войско тогда было занято [101] другими делами, и варвары, высадившись в те города, свободно и без сопротивления сполна нагрузили свои корабли добычей, а оттуда переплыли к Корцире и, взяв ее силой, всячески укрепили уже как собственную. Узнав об этом, царь сильно опечалился и стал думать, как бы отомстить Рожеру достойным образом и наказать его за дерзость. Наконец он приготовил флот из пятисот трирем и тысячи перевозных судов для лошадей и тяжестей и сам пошел сухим путем, а страшному своему флоту приказал плыть морем.

3. Но едва только дошел самодержец до Филиппополя, как распространился слух, что скифские войска, перейдя Дунай, опустошают и грабят все, встречающееся им на пути, и взяли уже один при той реке важный город. Такая-то разнеслась молва. Тогда, изменив направление, царь пошел оттуда к Дунаю и к Дунаю же приказал плыть кораблям из Византии через город Анхиал 90, а до их прихода в тамошних долинах занимался охотой; ибо те совершенно пустые и издревле не населенные долины пропитывали великое множество диких зверей. Во время этих занятий донесено было ему, что скифы, собрав добычу в римских владениях, недавно переправились через Дунай и невдалеке оттуда раскинули свои [102] палатки. Услышав это, царь с возможной скоростью поспешил к реке и, найдя там рыбачью лодку (а лодки на Дунае употреблялись обыкновенно сделанные из одного дерева), приказал подать ее себе. Но перевозчик случился человек упрямый, который, выслушав приказание царя, отвечал: «Если бы царь заботился о нас, то Демничик (так называлась взятая, как мы сказали, скифами крепость) не был бы взят, наше имущество не попало бы в руки варваров и не было бы унесено ими». Раздраженный этим, царь, говорят, сказал: «Пусть не буду я тот, кому свыше вручено владычество над римлянами, если скифы не понесут тотчас же должного наказания за свою дерзость». И затем, прочее свое войско поставив лагерем на берегу, сам он — так как корабли, сказано, еще не пришли — приказал связать и сладить рыбачьи лодки и на них с пятьюстами человеками переправился через Дунай. Но, подвигаясь далее, встретил он на пути еще две судоходных реки и, так как там не было видно рыбачьих лодок, на которых можно было бы переправиться, приказал сопровождавшим его людям привязать к лошадиным хвостам найденные на Дунае челноки и перетащить их на упомянутые реки. Когда это было сделано, они без труда переправились и, перейдя длинную равнину, достигли горы (τενου ορμον), находящейся недалеко от тавроскифских границ. Там нашли они скифский лагерь совершенно пустым (потому что скифы незадолго перед тем снялись [103] оттуда) и пошли далее. Время было уже около полудня, а из врагов никто и нигде не показывался. Тогда царь, отделив союзных с римлянами скифов, под предводительством подручного себе полководца Гифарда, человека опытного в воинском деле, послал их в погоню за неприятелем, чтобы следить его и, где можно, сразиться с ним, а сам медленно двигался позади. Гифард невдалеке настиг врагов, но не осмелился сразиться с ними, — потому что число варваров показалось ему превосходнее численности его отряда, — а послал просить царя, чтобы он скорее шел к нему. Услышав это, царь тотчас вооружился сам, вооружил и все войско и, нагнав скифов, вступил с ними в бой. Скифы сперва остановились с намерением принять сражение и, построившись в фалангу, стали защищать себя и унесенную ими добычу. Посему битва с обеих сторон была стремительная и сильная. Но между римлянами находилось тогда много и других людей доблестных, доблестнее же всех был царь. Выдерживая близкий и сильный натиск врагов, он с копьем в руке нападал на их ряды, разрывал их строй и убивал их не по одному только, но и по два человека. Когда же от этих неудержимых нападений царя неприятельское войско стало приходить в замешательство, римляне, устремившись против него целой массой, одержали блистательную победу. В этом деле многие из варваров пали, а более ста человек было взято в плен, в [104] числе которых и некто Лазарь — человек, отличавшийся особенным мужеством и между скифскими филархами преимущественно заметный. Остальные спаслись благодаря быстроте коней и лесистым горам, которые тянулись там во множестве. Забрав весь скифский фураж, римляне пошли назад. Тогда, получив свободу, ушел от скифов и прибежал в лагерь тот богатый, как сказано, и по происхождению знатный человек — Сот.

4. Одержав эту непредполагаемую победу, самодержец двинулся отсюда и готовился к войне с Сицилией. Он был так неутомим в воинских трудах, как не приходилось, думаю, никогда и никому из людей, занимавшихся гражданской и воинской службой, — ни царям, ни военачальникам. Он шел в Сицилию, а мысль его обнимала всю Италию. Но, видно, судьба отказывается и от истинной славы и военачальство, соединенное со знанием дела, умеет без всякого труда направить совершенно к противоположному. Хотя дела со скифами и отвлекли царя от Сицилии, однако же он в пору пришел в то место, откуда надлежало начать плавание. Но случилось, что флот, оттого ли, что в своем шествии он задерживаем был противными ветрами, или от неискусства вождя в этом деле, опоздал и упустил время. Выйдя из византийской гавани весной, он пришел к царю уже при конце лета, и от этого дело римлян было неудачно. Царь взошел уже на дирему, и вся корабельная прислуга сидела [105] при веслах в готовности к отплытию, как вдруг поднялась жестокая буря, забушевал порывистый ветер, и намерение царя не могло быть приведено в исполнение, ибо там море страшно разверзает свои пучины и плавание бывает весьма опасно, особенно зимой. Поэтому царь пристал к одному месту, недалеко от Веррии, и там остался зимовать, а своего зятя Стефана, которого называли, думаю, уменьшительно Контостефаном 91 (ибо он был мал ростом), со всем флотом отправил в Корциру, находившуюся тогда, как сказано, под властью Сицилии, с целью возвратить ее римлянам. Но остановившись перед городом и делая различные попытки напасть на его стены, Стефан положил там свою жизнь прежде, чем дело приняло решительный оборот; а как это случилось, я скажу. Устроив длинную лестницу, которая была гораздо выше внешних стен, он хотел ввести по ней войско в город. Но пущенный из крепости машиной огромный камень сильно ударился о лестницу и разбился на несколько осколков, из которых один попал в вождя и смертельно ранил его. Но он и при смерти, почти уже не чувствуя себя, много заботился о том, как бы при известии об этом в обоих войсках римляне не упали [106] духом, а сицилийцы не сделались смелее, поэтому приказал спокойно положить себя на палубе корабля и продолжать дело; призвав также младшего из детей своих, Андроника, и начальника бердышников, просил их внушить римлянам, чтобы они не теряли бодрости, а напротив, были еще деятельнее, особенно теперь, когда так близка надежда взять город. Это, по моему мнению, было признаком души мужественной, сильной и любящей свое отечество. Однако же, как скоро несчастье случилось и между толпами распространился о том слух, все пошло напротив; ибо римлян, хотя они были уже на верху стен, сицилийцы отразили, и тогда произошло между ними общее смятение и тревога.

5. В таком положении находились дела римлян. Услышав об этом, царь, естественно, огорчился и, назначив другого начальника флота 92 на место Стефана, приказал ему неотступно продолжать осаду города. Но когда и этот не сделал ничего замечательного (ибо внезапно возник раздор между римлянами и сражавшимися в их рядах венетами и помешал успеху римского войска), он принужден был наконец сам отправиться туда и приступить к осаде города. Прекратив раздор между венетами и римлянами и достойно наказав виновных с той и другой стороны, царь сделал [107] сильный приступ к стенам. Это занимало его. А сицилийский тиран Рожер, узнав, что царь находится под Корцирой, послал флот в римскую землю в той мысли, что, перенеся войну сюда, он принудит царя снять осаду города. Но Мануил, оставив при себе некоторую часть бывших с ним кораблей, прочие под начальством Хуруна немедленно отправил для отражения сицилийцев, которые, как сказано, шли в римскую землю, а сам еще настойчивее продолжал осаду. Приставив с кораблей к стенам чрезвычайно большие лестницы, он, хотя с трудом и усилиями, повел по ним войско. При этом случилось, что одна из лестниц от тяжести всходивших по ней сползла в море и увлекла с собой многих в бездну, где несчастные испустили дух, оставив римлянам долговременную память о своей доблести. Сицилийцы, при всем том что римляне были уже внутри городских стен, никак не хотели сдать царю город, но как могли скорее ушли в крепость и, защищаясь оттуда, будто с неба дождем, осыпали римлян камнями, стрелами и всем, что попадалось под руку, ибо крепость тянулась на такую высоту, что ее здания трудно было обнять и напряженным зрением 93. Кипя гневом при таком неблагоприятствовании [108] судьбы, царь стал в прямом положении на диреме, на которой плыл, и приказал гребцам немедленно подвести себя к стенам с целью самому попытаться взойти на стену. Но некоторые из военачальников и близких его родственников, употребив все усилия, удержали его, хотя ему это, думаю, весьма не нравилось, ибо с мужеством он соединял большей частью и неустрашимость, которую, я слышал, иные поставляли ему в вину как причину безрассудной его отваги. Он всегда питал в душе решительность чрезвычайную (δαιμονιον), превышавшую человеческое мужество, и, быв еще шестнадцати лет, часто один своими руками брал в плен варваров. Поэтому и жена его, родом алеманянка, некогда сказала в собрании государственного совета, что хотя и сама она происходит из великого и воинственного поколения, однако ни о ком еще не слыхала, кто в один год украсился бы столькими подвигами. В это время к корцирской стене подплыл корабль из римского флота; он был не из легких и не из таких, которые бывают низки и продолговаты, но имел достаточную высоту и ширину, был нагружен лошадьми и всякого рода оружием. Силой ветра принесло его к тому месту городской стены, которое от множества насыпавшихся со скалы камней было неудобопроходимо и на котором он подвергался величайшей опасности, потому что здесь неслись на него и каменные массы, и стрелы, и все, что попадалось; так что бывшие на корабле [109] пришли оттого в отчаяние, оробели и попрятались под палубу. Заметив это, царь одной рукой взял щит, — не из тех обыкновенных щитов, которые прикрывают тело только одного человека, но весьма широкий, какой одному человеку нелегко и поднять, — а другой уложил обыкновенно находившиеся на царской диреме снаряды так, чтобы они не мешали ему отражать направляемые со стен удары, подплыл к кораблю и, привязав к нему веревки, потащил его за собой и спас от опасности. Говорят, что тогда поставленный Рожером начальник 94 корцирской крепости, видя, как много камней бросают из города в царя, сказал: «Нет, ради вашего спасения, товарищи, нет, не пускайте в это тело ни одной стрелы; если нужно будет дать за это ответ, я весь гнев приму на себя». Так шли здесь дела. Между тем сицилийский флот, схватившись с флотом Хуруна, большей частью был разбит, и лишь сорок кораблей, избежав опасности, пришли к Византии 95. Но придя туда, они не сделали там ничего замечательного, а только во время [110] стоянок около Дамалиса покушались произвести огонь, да и оттуда принуждены были постыдно бежать, бросив у нас много своих. Впрочем, и избегшие здесь от опасности не избавились от совершенной погибели; ибо, встретившись с кораблями, везшими критскую подать, сделались почти все добычей битвы. Между тем царь, голодом и осадой принудив город к сдаче, отплыл оттуда и начал думать о Сицилии и Италии, как бы и эти земли возвратить под Римскую державу.

6. Донесено было царю, что алеманы, далматы и пэоняне, сведав о приготовлениях его к войне против Сицилии, условились между собой сделать на римлян нападение с запада, а персидский филарх Ягупасан вместе с султаном задумал грабить Азию. Узнав об этом, царь сам пошел против далматов в намерении поскорее отомстить их архижупану 96, который уже открыл военные действия, а флот поручил доместику восточных и западных школ Иоанну, приказав ему направить свой путь к Анконе (ибо Анкона есть приморский город Италии) и оттуда уже, как из средоточного пункта, идти на Италию. Но Иоанн, достигнув реки Боозы, не думал идти далее и сделал такую погрешность либо по неопытности в [111] морском деле, либо по советам венетов, боявшихся, чтобы римляне, овладев Италией, не стали, как и естественно было, выражать презрение к соседней с ней стране их и не перестали нуждаться в их помощи на войне. По той или другой причине, только доместик не исполнил царского приказания и потерял время попусту. От этого, когда вдруг поднялась сильная буря (ибо время было уже около осеннего равноденствия), многие из кораблей по вине начальника потерпели крушение. Можно было бы ввести их в реку и протянуть у обоих ее берегов, а он поставил их открыто у морского берега. Между тем царь, сделав нападение на Далмацию, разрушил крепость Расон 97 и опустошил все, что попадалось на пути. При этом, забрав в плен бесчисленное множество народа, он оставил его вместе с войском под начальством старшего из севастов, Константина, называемого Ангелом 98, а сам пошел далее и, заняв область Никаву, находившуюся также под властью архижупана, без всякого труда взял все, какие были в ней, крепости. [112] Дошедши до Галича 99, он увидел, что тамошние варвары, полагаясь на свою многочисленность и недоступность места, не хотели сдать ему это убежище. Посему, устроив здесь лагерь, он приказал не теряя времени пускать стрелы и бросать из пращей камни во внешние укрепления и таким образом на третий день взял крепость силой. Найдя здесь множество варваров, из которых одни были военные, а другие занимались скотоводством, он увел их оттуда и, возвратившись в Расон, послал на поселение в Сардику и в другие места римских владений. Потом, извещенный Ангелом, что жупан, воспользовавшись его удалением, начинает нападать на римлян и уже дал одно сражение, царь быстро двинулся оттуда и старался захватить его. Но жупан, услышав о наступлении римлян, бежал на вершины гор и таким образом спасся от близкой опасности. Тогда царь прошел по той стране и, так как никто не препятствовал ему, опустошил всю ее и на пути предал огню принадлежавшие архижупану здания.

7. Наконец, когда наступила сильная зима, так что у многих животных от сосредоточения естественной теплоты около сердца начали уже страдать оконечности, тогда царь [113] вспомнил о Византии. В следующее же лето, при конце этого времени года, когда дороги в Сербию бывают для военных особенно хороши и спадает зелень с деревьев, он перевел свое войско к Наису. Здесь, узнав, что к далматам идет вспомогательное войско из Пэонии, он употребил старание перевести свою армию через так называемую Лонгомирскую страну 100, чтобы римляне могли сразиться с шедшими от них вправо пэонянами. Приблизившись к Саве, он перешел оттуда к другой реке, по имени Дрина, которая, имея свой исток где-то выше, отделяет Боснию от Сербии. А Босния не подчинена сербскому архижупану — этот народ живет и управляется особо, сам собой. Что заставило гуннов вступить в войну с римлянами, я сейчас объясню. Был некто, родом далмат; каким именем звали его — не знаю, но брат его назывался Белой, и оба они пользовались у далматов честью. Последний был женат на сестре архижупана и, лишившись зрения (каким образом, сказать не могу), удалился в Пэонию. Прожив здесь долгое время, он был весьма уважаем королем Гейзою 101, потому что находился в числе его воспитателей [114] и наставников с самого его детства. Чтобы отплатить за это Гейзе благодарностью, вознамерился он подчинить ему Далмацию и, всякий раз советуя одно и то же, наконец успел убедить этого человека. Вот почему Гейза, услышав о вторжении римлян в Далмацию, послал войско на помощь далматам, и это было причиной неприязни между римлянами и гуннами. Во время движения римского войска вперед фуражиры встретились с шедшими против римлян гуннами и вступили с ними в битву. Узнав об этом, царь выслал к ним на помощь с войском протосеваста Иоанна. В произошедшей стычке гунны были побеждены римлянами и обратились в бегство по направлению к реке Стримону, у которой бросив довольно своих, продолжали бежать без оглядки; а римляне все следовали за бегущими по пятам и дошли до реки Тары 102, но, видя, что никто против них не выходит, вспомнили о возвращении. Между тем царь стоял лагерем на середине дороги, ведущей в Сеченицу 103, и, не зная, где находится архижупан, сначала был в недоумении, но, услышав от пленных далматов, что он ожидает на помощь себе гуннское войско, которое должно прийти весьма скоро, повел свою армию далее. До реки Тары римляне не встретили [115] нигде ни одного неприятеля, но, подойдя к этой реке, еще прежде чем солнце зашло за западный горизонт, увидели они бесчисленное множество вооруженных далматов. Увидев их, римляне, объятые страхом и трепетом, пришли сказать об этом царю. Тогда царь, весьма верно сообразив, что виденное войско состоит из ожидаемых далматами пэонян (в чем, сверх того, был удостоверен и наблюдением Хуруна), сказал: «Далматы хотят внезапно напасть на римлян», — потому что сделали привал уже неподалеку оттуда, — и, как в то время наступала ночь, придумал следующее. У римлян есть обычай для означения времени стоянки трубить накануне вечером: звук трубы был знаком для войска, что на том месте оно пробудет и следующий день. Итак, чтобы обмануть неприятелей, которые знали также этот римский обычай, царь приказал тотчас трубить, секретно же объявил военачальникам поодиночке свое распоряжение, чтобы каждый из них, вооружив отборных людей своей фаланги как следует, стоял смирно и ожидал его приказания, а дабы их не заметили, велел им прикрыть свое вооружение плащами, какие носят бедняки.

8. Приказание было исполнено. Потом, когда уже рассвело, царь вывел их из лагеря, будто для фуражировки, и для того велел даже некоторым идти впереди совершенно без оружия, с одними заступами и щупами, какие обыкновенно употребляют для отыскания хлеба под землей, когда хотят достать для войска [116] продовольствие; а как скоро увидят они, что враги идут на них, приказал им бежать до тех пор, пока, соединившись с идущими позади римлянами, не будут в безопасности. Как военачальник, все мгновенно обнимающий своим взглядом, он распорядился, чтобы из этих воинов сперва шли двое, потом, немного позади, — четверо, далее — шесть человек, затем — десять и так все более; а между тем построил еще одну колчаноносную фалангу и велел ей идти на неприятеля с другой стороны и, как скоро далматы начнут бой, бежать, если числом она будет слабее врагов; а когда никто против нее не выйдет, стоять спокойно перед лагерным валом. Так распорядился он с той целью, чтобы, как скоро от его натиска с другим отрядом войска далматы обратятся в бегство, эта фаланга, вооруженная гораздо легче, могла догонять и бить их. Недалеко еще прошла та первая дружина, как досмотрщики быстро прискакали к царю и прерывающимся голосом, бледные от страха, говорили, что на другой стороне реки расположено фалангой огромное войско, состоящее не только из туземцев, но и из многочисленной союзной дружины гуннских всадников и не единоверных с ними халисян 104; потому что [117] гунны исповедуют христианскую веру, а эти и доныне управляются законами Моисеевыми, да и то не совсем правильно понимаемыми. Они сказали также, что в рядах далматов вместе с этими находятся и печенеги. Услышав о том, царь подумал, как бы пошедший вперед небольшой отряд римлян не был окружен и подавлен многочисленным неприятелем, и быстро понесся оттуда, приказав следовать за собой знаменоносцу. Но так как последний, от утомления своей лошади, ехал медленно, то царь, сам схватив знамя, полетел с ним и с одного возвышенного места показал неприятелям как себя, кто он, так и знамя. Между тем и вооруженные луками подошли к реке и стали лицом к лицу с далматами, но ни те, ни другие долго не начинали сражения и стояли спокойно. Наконец далматы, увидев царское знамя, отступили от моста и дали римлянам возможность бросать в себя стрелы. Узнав об этом, царь (он стоял, как сказано, на одном возвышенном месте и наблюдал, что делается) поспешил и сам перейти со своими воинами через реку, потому что, как мне часто приходилось говорить, какой-то необыкновенный дух выше мужества всегда влек его к битвам. А далматы, хотя их преследовало и немногочисленное войско, бежали до тех пор, пока не очутились в местах неудобопроходимых. Воротившись отсюда назад, они скоро сошлись с неприятелем, и тогда произошла стычка, в которой, однако же, [118] немногие пали с той и другой стороны, ибо далматы, узнав о присутствии царя, тотчас рассеялись, но когда римляне пустились преследовать бегущих, тогда много было убито как из далматов, так и из пэонян. В это время попались в руки римлян и два знаменитейших далматинца — Гурдес и Вульчин. Между тем царь больше всего озабочен был потребностью надеть на себя полное вооружение, тогда как это должно было отнять у него несколько времени, потому что его оруженосцы с оружием шли не вслед за ним. В тот промежуток некоторые из римских полководцев, между коими были Гифард, Михаил, по прозванию Врана, и многие другие, способные и сами действовать, и управлять войском, преследуя неприятеля, попали в неудобопроходимую и гористую чащу леса и таким образом подвергались явной опасности. Заметив, что эти люди далеко ушли от прочих римлян, далматы обратились назад и стали против них лицом к лицу.

9. В таком были они положении, когда царь, надев уже на себя вооружение, погнался за ними во весь опор, прибежал к ним и, найдя их на одном месте тесно сомкнутыми между собой, стал открыто обвинять, сильно бранить их и укорять в трусости и незнании воинского дела. Когда же они начали ссылаться на положение местности и необыкновенную стужу, он сам пошел вперед и приказал им следовать за собою, а между тем к [119] ним присоединилось и прочее римское войско. Во время этого движения неожиданно выскочила неприятельская засада и сделала нападение на левый фланг римлян; но царь, заметив ее малочисленность, и не подумал воротиться, а продолжал безостановочно гнаться за неприятелем, чтобы схватить или самого архижупана, или тогдашнего военачальника пэонян, человека отличавшегося мужеством. Поэтому вышедшие из засады, не сделав ничего замечательного, опять разбежались. Продолжив еще несколько преследование, царь увидел, что дружина его утомилась; посему, оставив ее и взяв с собою двух своих родственников, из которых один был по имени Иоанн Дука, а другой — Иоанн по прозванию Кантакузин, женатый на дочери Андроника, севастократора, пошел с ними против врагов. Враги, узнав его по вооружению, которое все было в изобилии покрыто золотом, особенно же догадываясь по его росту, бегу и стройности стана (ибо он истинно походил на героев, отличаясь удивительным искусством в верховой езде и ловко владея оружием), нисколько не постыдились дать тыл. Преследуя бегущих, царь, говорят, за один раз повергал на землю копьем до пятнадцати человек, потому что в замешательстве и смятении враги бежали без всякого порядка и толкали друг друга. Убив до сорока человек в открытом бою, прочих обратил он в бегство и, преследуя бегущих, поражал их в тыл мечом и копьем. В это время случилось [120] следующее: один из тех, которых он ранил копьем, поднявшись с земли (так как был ранен несмертельно), бежал, несчастный, пешком; увидев же вблизи себя царя, обнажил меч и бросился на него, чтобы нанести ему удар. Но царь, толкнув его ногой в грудь, поверг на землю и, нанеся ему заметную рану около глаза, поехал далее. Потом, замечая, что лошадь его от тяжести оружия утомилась, не желая, однако же, воротиться назад, приказал он Кантакузину (так как этот один из его свиты следовал за ним) идти вперед и вступить в сражение с варварами, чтобы, пока варвары будут заняты им, ему самому можно было подоспеть к ним. И он достиг своей цели. Быстро приблизившись к неприятелю, Иоанн ударил по хребту архижупана Вакхина в намерении пронзить его копьем, но не мог этого сделать, встретив препятствие в его вооружении. Тут Вакхин, обратившись назад, увидел, что его преследуют только два человека, ибо с царем был и другой Иоанн, о котором я уже упомянул. Имея при себе семь человек из своей дружины, Вакхин решился схватиться с Кантакузином, и дело уже доходило до рук. Между тем варвары один по одному сбегались отовсюду, и Кантакузин был уже в крайности; так что, если бы царь, показавшись вблизи, не избавил его от опасности, он, думаю, непременно сделался бы жертвой вражеской секиры. Впрочем, опасность недалека была и от самого царя. Рассчитывая, что если он [121] сперва вступит в бой с семью человеками, которые окружили Иоанна, другим, собравшимся уже в числе трехсот, нетрудно будет идти на них обоих, он счел за нужное прежде схватиться с большой толпой, потому что, когда отступит эта последняя, отступят, вероятно, и окружающие Иоанна. Итак, пришпорив свою лошадь, он бросился в середину неприятелей, но, направив удар на одного из них, промахнулся, потому что варвару удалось отклонить от своего бока острие копья. Тогда царь вступил с ним в рукопашный бой. Увидев это, Вакхин и бывшие с ним оставили Иоанна и бегом бросились на царя. Тут произошло дело страшное. Царь, оставив копье и обнажив висевший при бедре его меч, постоянно махал им, то нанося, то принимая удары, пока не рассеялись все другие и битва не остановилась на одном Вакхине, который отличался храбростью и чрезвычайно большим ростом. После продолжительной борьбы Вакхин мечом нанес царю удар в челюсть, но не мог пробить прикрепленной к шлему и висевшей на лице сетки. Впрочем, удар был так силен, что кольца, впившись в тело, отпечатлелись на лице. Тогда царь, отсекши у варвара руку мечом, передал его племяннику, а сам опять порывался напасть на врагов; но оба Иоанна и варвар Вакхин удержали его порыв, ибо последний, попав в плен, стал уже обнаруживать вид доброжелательства и указывал на волосы своей головы, давая тем знать, какое [122] множество врагов встретит царя. В этом деле Кантакузин лишился двух пальцев на одной руке. Взяв около сорока человек в плен, царь возвратился в лагерь. Тут вспомнил он о том неприятельском воине, которого поверг на землю и оставил с заметкой около глаза. По этому объявленному им признаку стали искать в лагере отмеченного и нашли; найденный и сам узнал победителя, и был узнан победителем. Немного спустя явились в лагерь и послы архижупана с просьбой простить ему причиненное им зло. А потом по приказанию царя скоро явился и сам архижупан как человек, просящий милости. Царь принял просителя и простил ему его преступление. Тогда прощенный, немного привстав с земли, на которую повергся и лежал простертый у ног царя, клятвами утвердил договор, обещал навсегда оставаться рабом римлян, если они будут воевать на Западе, следовать за ними с двумя тысячами, а когда в Азии — к прежним тремстам человекам прибавлять еще двести. Совершив благополучно это дело, царь возвратился в Константинополь. В то же время пришел в Византию и флот после бесполезного плавания в Италию. Далматы до того были преданы римлянам, что, через много времени лишив власти Уресия 105 и без ведома царя передав [123] ее другому его брату, испугались, как бы царь, чего и следовало ожидать, не разгневался на них, а потому пришли к нему с Дезою 106 и Уресием, обещаясь непременно повиноваться тому, кого он изберет. Разобрав это дело судом, царь, как награду, вверил власть снова Уресию. Но это было уже после.

10. Между тем царь открыл поход в землю гуннов, пользуясь тем предлогом к войне, что гунны, как сказано прежде, помогали далматам. Впрочем, он пошел на них не без объявления им об этом, но предварительно послал письмо, в котором изложил их вину перед собой и угрожал скорым нашествием римлян. Придя к берегам Дуная и не желая упустить удобное время, которое в подобного рода делах весьма важно, царь — так как приготовленных им в Византии кораблей еще не было — вошел в одну из тех небольших лодок, какие находятся у тамошних берегов, состоят из одного дерева, и переправился в ней на другой берег, ведя вплавь за собой коня. Потом таким же образом переправилось и целое римское войско и вступило в землю гуннов, в которой, по мере углубления в нее, беспощадно грабило все, что встречалось. На [124] другой стороне реки находилось укрепление, по имени Зевгмин 107, окруженное крепкими стенами и достаточно обезопашенное в других отношениях. Не могши взять его при первом приступе, царь оставил при нем войско под начальством зятя своего по сестре Феодора Ватация, а сам, проходя селения, все покорял своей власти. Тогда для отражения римлян вышло было войско гуннов, но, видя, что оно приступает к делу невыполнимому, и само присоединилось к царю, а вслед за тем все по произволу было и уводимо, и уносимо. Людей всякого возраста гнали, как пленников, целые племена приведены были в движение и переселяемы в другие жилища. Таким образом остров, образуемый двумя вытекающими из Альпийских гор 108 реками — Дунаем и Савой, которые в земле гуннов сперва текут отдельно одна от другой, а потом, сделав большой обход, сливаются вместе, — этот остров 109 остался весь пустым и ненаселенным. Римляне разрушили даже королевский дворец — дело, достойное [125] занять место в ряду самых великих удач римского оружия. Совершив это столь успешно, царь отправился под Зевгмин, где, как сказано, оставлен был Ватаций для осады этой крепости. Защитники Зевгмина упорно отстаивали свой город, пока у них была надежда, что король в непродолжительном времени придет к ним на помощь; но когда получили известие, что его нет нигде, а римляне между тем приготовились к штурмованию стен, тогда, страшась наступающей опасности, обратились они к царю с просьбой, чтобы по сдаче крепости позволено было им выйти невредимыми. Царь, однако ж, отверг это предложение, и они, повесив на шею веревки и сняв с головы покровы, предстали перед ним в таком униженном виде. Царь запретил римлянам убивать кого бы то ни было, а только позволил им расхитить эту богатую сокровищами крепость.

11. Окончив это, римляне двинулись к Саве, чтобы совершить через нее переправу, и вели за собой пленных гуннов, которые числом далеко превосходили массу римского войска. Но еще не успели они переправиться, как разнеслась молва, что король пэонян, счастливо окончив войну против Галиции 110, страны тавроскифской, и располагая огромными силами, с великим рвением идет на римлян. А царь за [126] то-то особенно и мстил ему, что он напал на Владимира 111 (это было имя правителя Галиции), союзника римлян, вопреки его желанию. Услышав об этом, царь повелел прочему войску, военному обозу и самой большой части пленных, которых было огромное количество, переправиться на противоположный берег и там оставаться, а сам взял отборных в лагере воинов и, вопреки неодобрению большей части военачальников, повел их назад с целью как можно скорее сразиться с неприятелем, говоря, что дело волков, а не львов нападать на стада овец, при появлении же пастухов или собак бежать без всякого стыда и довольствоваться тем, что кое-как спасают себя и свою добычу. При сем рассказывают о таком деле, которого я хвалить не могу, поскольку оно рассматривается независимо от его намерения; а так как это дело совершено было, думаю, по некоторой предусмотрительности, чтобы окружавшие царя римляне боролись с большим воодушевлением, то считаю его достойным стратегической мудрости. Приготовившись уже оставить воды Савы и идти навстречу пэонянам, царь приказал начальнику флота перевесть корабли [127] к другому берегу реки и там стоять, чтобы, если кто из римлян, убежав с поля битвы, захотел бы быть перевезенным на противоположный берег, и виду не показывать, что замечают его. «Даже если бы я сам, — говорил царь, — прибыв сюда, вздумал приказывать иное, чем теперь, то ты не должен исполнять таких приказаний; в противном случае, то есть не исполнив того, что теперь повелевается, не избежишь казни». Такое приказание дано царем, думаю, с целью воодушевить воинов, как я уже сказал, к отваге; ибо, когда нет никакой выгоды от трусости, необходимо прибегать под защиту мужества. Тогда как царь уже готов был выступить оттуда, прибыл один убежавший из Пэонии военнопленный римлянин с известием о скором нашествии короля. Услышав об этом, царь уже не в состоянии был сдерживать себя из опасения, как бы не показалось, будто войско гуннов, предупредив его, нападает на бегущих римлян. Поэтому, выстроив свою армию, он двинулся назад. Оказалось, однако же, что самого короля еще не было; извещали только, что недалеко находится первый его сановник Белосис (которого по сану гунны называют баном) 112, и царь [128] поспешно пошел на него, а когда уже стемнело, сошел с лошади и уснул на щите, прислонив его к собственному вооружению и приказав всему войску сделать то же самое. На следующий день Белосис, узнав о наступлении царя, под предлогами не слишком благовидными со всем своим войском пошел назад. Выдумывая повод к бегству, он говорил, будто король приказывает ему оставить настоящий путь и идти по направлению к городу Браничеву 113) в той мысли, что оттуда лучше устремиться на римлян. Царь, однако же, все еще не переставая преследовать его, достиг реки, переправился через нее и, прибыв в Браничев, остановился там. Потом, немного спустя, он задумал фуражировку и послал войско в другую часть земли гуннской, туда, где находится гора, называемая у туземцев Темисис. Это войско пошло под предводительством Бориса 114, который, говорят, происходил из одного [129] поколения с Гейзою, но по какому-то случаю задолго перед тем перебежал к царю Иоанну, а царь удостоил его значительных почестей и женил на одной своей родственнице. Прибыв в ту страну, Борис обошел и разрушил тамошние местечки, по множеству жителей тесные, но изобиловавшие всевозможными благами; потом, встретившись с тремя гуннскими фалангами и сразившись с ними, обратил их в бегство, ибо они думали, что тут сам царь, и, с богатой добычей возвратившись оттуда, присоединился к римскому лагерю. Узнав, что не царь римский, а Борис нанес Пэонии столько бедствий, король с яростью погнался за ним, но уже не мог вступить с ним в дело, потому что Борис успел переправиться через реку ночью при свете факелов, присланных ему в большом количестве из царского лагеря. Даже и два пехотных отряда, остававшихся еще на противоположном берегу реки, успели от прибывших гуннов скрыться в кустарнике. Совершив это и овладев, сколько можно было, городами придунайскими, царь остановился здесь в намерении переправиться через Дунай и сразиться с королем, который стоял лагерем на другом берегу той же реки. Но последний, узнав о намерении царя и опасаясь неблагоприятного исхода войны, как бы, то есть, потерпев неудачу и здесь, вконец не погубить гуннской земли, послал к царю людей для переговоров о мире. После того царь пришел в Византию, торжественно отпраздновал победу и принес Богу [130] жертву благодарности. Около этого времени августейшая Ирина родила ему первое дитя — прекрасную дочь, которая была названа Марией 115 и провозглашена царевной.

12. Таковы были дела римлян. Между тем сицилийский тиран Рожер 116 умер, и власть получил сын его Вильгельм. Сознавая, что его отец во многих случаях по отношению к Римской империи поступал несправедливо, он счел нужным послать к царю послов, чтобы распутать недоразумения. И так, пришли послы, из которых каждый был облечен саном епископа. А смысл посольства был таков. Вильгельм обещал возвратить все движимое и недвижимое, что удалось Рожеру, как я уже говорил, увлечь на свои корабли из Эвбеи, из элладских Фив и Коринфа, и объявлял царю, что с удовольствием исполнит, чего бы он ни пожелал. Но царь отослал 117 послов и, снарядив флот, посадил на него войско под предводительством дяди своего Константина, по прозванию Ангел, и приказал ему, пристав [131] к какому-нибудь месту Лаконии, ожидать там остальной, еще не прибывшей части флота. Константин отправился из Византии и при благоприятном ветре достиг лаконийского мыса, который многие по местоположению называют Монемвасией 118. Между тем царь узнал, что король пэонян Гейза, раздраженный прежними потерями, намеревается нечаянно напасть на города придунайские, и потому старался предупредить это покушение. Для сего он с возможной скоростью возвратился к берегам Дуная и расположился лагерем против лагеря гуннов, находившегося на другой стороне реки. До некоторого времени ни те, ни другие не хотели начинать битвы, особенно потому, что к римлянам еще не пришли корабли. Но когда спустя несколько дней римляне настроили из чего попало множество небольших лодок и спустили их на воду, король пэонян, узнав об этом и боясь, чтобы, как я сказал, вторично не потерпеть неудачи и не подвергнуть опасности свою власть, опять приступил к переговорам. Отправив послов, он просил оставить в плену не более десяти тысяч гуннов, а прочие толпы пленников возвратить; тогда, говорил, во всю жизнь будем находиться в дружбе с римлянами и целый век сохранять союз с ними. По заключении мира на этих условиях римское войско возвратилось оттуда. [132]

13. Так шли дела на суше. Но по неблагоразумию вождя совсем не так кончились они на море. Узнав, что флот Вильгельма возвращается из Египта, от реки Нил, и что он наполнен добычей и тамошними богатствами, Ангел задумал совершить нечто великое: не дождавшись из Византии остального флота, он поспешно снялся с якоря и устремился навстречу неприятелю, хотя царь многократно запрещал ему это и письменно убеждал его с такой малочисленной силой не выступать против силы гораздо большей, ибо ничто не помешает варварам, говорил он, взять в плен и самого Ангела, так что, по поговорке, не придет с битвы даже и ангел (вестник). Но он вменил эти слова ни во что и вступил в битву 119 с появившимся уже сицилийским флотом. Сицилийцы сначала поворотили кормы и отступили в порядке; а потом, когда узнали о беспорядочном наступлении римлян и когда уже сделалась очевидной малочисленность их кораблей, вдруг обратились и понеслись на неприятельский флот; между тем ветер, дувший сперва в кормы римских кораблей, теперь какой-то судьбой стал дуть в их носы. Таким образом некоторые римские корабли, состоявшие под начальством Ангела — брата главного вождя, [133] которых, впрочем, было немного, спаслись бесславным побегом; а Константин, оставленный среди неприятелей, взят был ими в плен и этим заплатил за свое неблагоразумие. Вот что нового произошло в том году.

14. Между тем царь услышал, что правитель пэонян опять думает возобновить враждебные действия (ибо не мог переносить столь обидных для него прежних потерь) и уже шел по направлению к Дунаю. Изумленный, однако же, тогда приближением царя, он снова стал просить его о мире, и война между ними была прервана, просияла улыбка выгодного мира. Но немного спустя, по поводу, который подал двоюродный брат царя Андроник, она опять возгорелась против римлян. Впрочем, об этом после. Упоминаемого здесь Андроника царь послал тогда в Киликию и Исаврию, дав ему полную свободу в деле войны; ибо Терозий 120 — явный любимец счастья, родом армянин, давно когда-то, еще во времена войн в пределах исаврийских, взятый в плен царем Иоанном, убежал из Византии, прибыл в Киликию и, замыслив измену, убеждал тамошние города отложиться от власти римлян. Вот для того-то царь и послал Андроника, а кесаря 121 отправил с тем, чтобы он взял в супружество Констанцию, жену князя Раймунда, который [134] кончил 122 уже свою жизнь, и я сейчас расскажу, каким образом. Есть одна небольшая крепость 123, находящаяся недалеко от Верреи и служившая антиохийцам для склада взносов. Обитавшие в тех пределах варвары, узнав, что она терпит недостаток в необходимых жизненных припасах, вздумали осадить ее. Раймунд, больше всех готовый к военным действиям, при известии об этом, весьма поспешно пришел к крепости с имевшимся у него войском; неприятели не могли противостоять ему, и он, снабдив крепость всем нужным, пошел оттуда обратно. Наступил уже вечер, но ему хотелось идти далее, потому что еще не представлялось места, где можно было бы безопасно остановиться на ночь. Напротив, окружавшие его, почувствовав усталость от путешествия, желали поставить палатки где-то там и для того указывали место, по большей части окруженное болотами, а с одной стороны запертое холмами и лесистыми возвышенностями. Раймунд продолжал упорствовать и, указывая на кустарник, говорил: «Боюсь, как бы неприятели ночью не напали на нас с этой стороны и не лишили нас возможности отступить, — тогда мы погибнем, как овцы, запертые в загороди, и не будем в состоянии защищаться». Но один из окружавших Раймунда, человек дерзкий, [135] начал укорять его словами и говорил, что это — трусость, а не благоразумие. Тогда Раймунд, рассердившись, сказал ему: «Знаю, любезный, что, если бы мы ушли отсюда, ты никогда не перестал бы упрекать нас в этом. Так хорошо же, мы по твоему желанию расположимся здесь; только, смотри, будь готов на деле показать нам ту храбрость, о которой теперь без нужды проповедуешь, — будь готов показать ее, когда неприятельское войско нападет на нас с показанной мной стороны и начнет поражать нас бедствием». Сказав это, Раймунд расположился на том месте, где ему суждено было остаться навсегда. Наступила глубокая ночь, и персы, именно откуда сказано, напали на римлян, изрубили как их самих, так и лошадей, и никто не мог ни защищаться, ни спастись. После сего кесарь Иоанн прибыл, как мы сказали, в Антиохию, но ничего не сделал для цели своего путешествия (ибо, быв уже в преклонных летах, не понравился Констанции), а потому возвратился в Византию, где, впав в болезнь, постригся и облекся в черную одежду.

15. Между тем Андроник прибыл в Киликию и, так как Тероз имел пребывание в Мопсуестии, со всем войском приступил к осаде этого города. Может быть, он и совершил бы что-нибудь хорошее и весьма легко взял бы в плен изменника, если бы не предался лености и сценическим играм и этим не испортил дела римлян; ибо Терозий, узнав об изнеженности Андроника и о том, что [136] им владеет ни к чему не годная страсть, выбрал одну безлунную ночь, когда притом шел проливной дождь, разрушил во многих местах мопсуестийскую стену, вывел с собой все многочисленное свое войско и, неожиданно напав на римлян, разбил их наголову. Узнав об этом слишком поздно, Андроник (отличавшийся, как я сказал, чрезвычайной беспечностью) сел на коня и, рыща с копьем, совершал рукой дела дивные, ибо, как многократно было говорено, громкими словами никому не уступал в мужестве; однако же все не смог ничего сделать и, едва избежав плена, пришел в Антиохию. В этом сражении лишился жизни и Феодор Контостефан, возведенный в достоинство севаста: когда лошадь его пала от стрел, один из римских наемников, по личной к нему ненависти, снял с него голову. Говорят, что задолго прежде Феодор, на беду себе, выгнал этого злодея из царского дворца.

16. Так шли тогда дела в Киликии. Возвратившись из города Антиохии в Византию, Андроник опять не менее был виден при дворе и, сверх чаяния, пользовался прежней доверенностью. Говорили, будто царь, принимая его наедине, жестоко бранил, укорял в нерадении о воинских делах и обличал за неблаговременные удовольствия, а между тем при всех делал ему блистательные подарки и честил более других, даже наименовал его тогда дуксом Наиса и Браничева и, сверх того, отдал [137] ему Касторию 124. Я не могу решительно сказать, издавна ли Андроник замышлял измену и тайно питал в себе это стремление, но могу указать на то время, с которого начало проявляться в нем неудовольствие. Главной заботой царя Мануила тотчас по вступлении его на престол было особенно то, чтобы сколько можно более улучшить вооружение римлян. Прежде они обыкновенно защищались круглыми щитами, по большей части носили колчаны и решали сражения стрелами, а Мануил научил их употреблять щиты до ног, действовать длинными копьями и приобретать как можно более искусства в верховой езде. В самое даже свободное время от войны он старался приготовлять римлян к войне и для того имел обыкновение нередко выезжать на коне и делать примерные сражения 125, становя отряды войска один против другого. Действуя в этих случаях деревянными копьями, они таким образом приучались с ловкостью владеть оружием. Вследствие сего римский воин скоро превзошел и германского, и италийского копейщика. От таких упражнений не уклонялся и сам царь, но становился в числе первых и действовал копьем, которое по долготе и величине с другими было несравнимо. Кроме того, что сказано, [138] вывешивалось еще какое-то необыкновенное знамя, которое, как разделенное на восемь частей, было в обычае называть восьминожным. Этому во время своего приезда в Византию дивился, говорят, и сам Раймунд, по словам рассказчиков, настоящий Геркулес 126. Предполагая в тех вещах какую-нибудь хитрость, он подошел к царю и попросил у него то самое копье и тот самый щит, и только взяв их в руки и узнав, что они действительные, с изумлением высказал причину, по которой просил их.

17. Однажды во время такого примерного сражения, производимого царем при Ираклее мизийской, сыну Андроника-севастократора, Иоанну, красивому и стройному юноше, пришлось от удара итальянским копьем лишиться одного глаза. Желая доставить ему утешение в таком несчастье, царь возвел его в сан протовестарха и дал ему достоинство протосеваста. Это, говорят, сильно возмутило душу Андроника, и с того времени он постоянно строил коварные замыслы. Ведя последнюю войну в Киликии, склонил он на свою сторону палестинского короля и персидского султана; получив же власть, как уже сказано, над Наисом и [139] Браничевом, писал королю пэонян, что, если последний согласится содействовать его тирании и поможет в его предприятии, он обещает по достижении желаемой цели уступить ему города Браничев и Наис. А чтобы не разнеслась об этом молва и не послужила к его обвинению, он умел дать делу другой оборот, а именно: объявил царю, что он хочет некоторых пэонских вельмож, начинающих оказывать ему преданность, держать в ослеплении, чтобы таким образом они удобнее попались в его ловушку. Но царю уже известен был обман: до его рук дошло то самое письмо, в котором Андроник предлагал правителю Пэонии вышеупомянутое обещание. Намереваясь приготовить ему обличение, царь допускает его совершить задуманное дело без всякого препятствия, и Андроник, полагая, что не осталось уже и тени подозрения, смело отправляет послов к гуннам и к королю алеманов с приглашением его в известное время на помощь. После таких коварных поступков возвращается он в Византию, как будто условия между римлянами и гуннами уже заключены. Но царь, — не знаю, по жалости ли к этому человеку (ибо чрезвычайно любил его как своего ровесника, вместе с ним пользовавшегося и одной пищей, и одним воспитанием, вместе с ним упражнявшегося и в бегании, и в борьбе, и во многих других подвигах) или по какому иному побуждению, — все еще терпел тогда злодея. Однажды, находясь в Ираклее мизийской, которую, не знаю [140] с какого языка, римляне стали называть теперь Пелагонией, вышел он ночью на охоту, с тем чтобы, как это часто случалось, там иметь и ночлег. Обладая великой силой тела, он ходил на медведей, нападал на кабанов и шел на них большей частью пеший с одним дротиком. Рассказывали, что как надел он тогда в первый раз латы, так почти постоянно и оставался в вооружении, остерегаясь будто бы козни со стороны Исаака-севастократора и великого стратарха, хотя последний до самого конца не сделал ему ничего неприятного, кроме того только, что снимал царские печати 127, которыми обыкновенно утверждаемы были подарки. Впрочем, царь делал это не без повода, но по известной причине, о которой сейчас скажу. Тогда как он проводил время в Мелангиях близ одного места, называемого Метаволи, за обедами обыкновенно произносились похвальные речи. При этом другие единодушно прославляли подвиги царя, а Иоанн гораздо больше превозносил и выставлял на вид дела его отца. Царь с удовольствием принимал, что было говорено, и, унижаемый перед отцом, одобрял оратора. Иоанн хотя и видел, что в других это возбуждает ненависть, однако же все еще не прерывал своей речи, поставляя на вид, что он приносит дань верности покойному самодержцу, [141] как поступают, думаю, многие люди; ибо похвалы отшедшим бывают свидетельством признательности к ним людей еще живущих. Но кроме того, он стал резко и непочтительно отзываться о сыне. Тогда произошла тревога, и этот Андроник, бросив на севастократора яростный взгляд, готов был уже снять с него голову мечом, если бы царь не удержал его руки, а Иоанн Дука, тоже племянник царя, не подставил под опускавшийся меч нагайки, которой обыкновенно погоняют лошадей, и ослабленного удара не уклонил на щеку Андроника. Таким образом Иоанн предохранен был от удара; а царь, удерживая, как я сказал, руку Андроника, получил рану, правда, не смертельную, однако же плоть была несколько рассечена и рубец на кисти его руки остался на всю жизнь. После сего усилившаяся до такой степени Андроникова ревность замолчала. Спустя несколько дней Исаака царь удалил от себя, а Иоанна предал суду и подверг его упомянутому наказанию, гораздо слабейшему, чем какое следовало по законам. Но возвратимся к прежнему рассказу.

18. Узнав, что царь проводит время в ночной охоте, Андроник вооружил тех бывших при нем исаврян, которые еще прежде дали ему слово идти с ним против кого бы то ни было, и, сев на самого быстрого из своих коней, поскакал с ними на место охоты. Потом исаврян поставил он подальше, в кустарнике, верхом на конях, а сам подъехал [142] к царской палатке на лошаке, тихо сошел с него и медленно пошел, тряся правой рукой кинжал. А чтобы никто не схватил его, надел на себя вместо обыкновенного платья итальянское. Но как скоро увидел Андроник, что его узнали (ибо охранявшие спящего царя уже обнажили мечи и в числе охранителей был царский племянник Иоанн, который, говорят, прежде других заметил подходящего Андроника), — как скоро увидел он это, тотчас склонился на колени и прикинулся испражняющимся, а потом, понемногу отступая, ушел. Так расстроен был здесь его замысел. Вскоре после сего он опять вышел ночью с большой толпой исаврян и стал подкарауливать царя. Но об этом донес царице Алексей, тогдашний начальник царской конюшни (каковую должность римляне означают именем протостратора) 128, и с известием о замысле тотчас отправлен был к царю некто из людей самых проворных, а потом с тридцатью вооруженными воинами послан и Исах, родом варвар, однако же царю весьма преданный. Но еще не успел Исах дойти до места, как царь уже узнал о деле, и, когда другие объяты были страхом и трепетали (ибо случилось, что большая часть из них ехала на лошаках), он счел нужным, [143] чтобы они уклонились от прямой дороги, которая ведет к лагерю и царской палатке, и пошли по необыкновенной и непротоптанной, которую тогда же указывал, и притом чтобы они двигались не толпой, а поодиночке и в шествии оставляли промежуток. «Через это, — говорил он, — мы будем казаться людьми, идущими с пастбища и возвращающимися в те видимые отсюда шалаши». Таким образом, царь ехал к своей палатке без трепета. Между тем Иоанна, о котором недавно упоминалось, встретил и терзал зубами кабан. Узнав об этом, царь быстро поскакал назад, пришел к нему и, сделав что следовало, оставил его. Он с таким великодушием принял замышляемое против себя дело, что (по возвращении) даже не бросил на Андроника и сурового взгляда. А Андроник, как бы ничего не зная, что делалось, усердно ухаживал за своим конем, о котором я упомянул, и, по-видимому, всегда много говорил и думал об Иоанне. Поэтому, когда царь однажды спросил его, что значит такое ухаживание за этим конем, он отвечал: «Я ухаживаю за ним для того, чтобы, отрубив голову у ненавистнейшего мне из всех людей, уйти на нем», как бы намекая тем на протосеваста. Узнав, что этот человек страдает таким неистовством, царь удалил его от общения с собой и содержал под стражей во дворце.

19. Итак, Андроник был низвержен; а король Пэонии, ничего еще не зная о том, что [144] с ним случилось, составил войска из чехов, саксонцев и других многих народов и приступил к осаде Браничева, думаю, в твердой надежде на то, в чем удалось ему условиться с Андроником. Царь был поражен известием об этом и удивлялся вероломству гуннов, без всякой причины нарушивших только что данную клятву. Видя, что это дело требует быстроты, он немедленно направился к Дунаю и, зная, что бывшее при нем войско не в силах бороться с войском гуннов (ибо силы римлян, тогда как ниоткуда не предвиделось враждебных действий, были разосланы по областям), придумал следующее. Есть одно довольно крепкое от природы место, по имени Смила 129, и царь положил занять его, чтобы оттуда делать набеги на гуннов; а для побуждения браничевцев понемногу отстаивать свой город написал к ним грамоту с извещением, что он не замедлит прийти к ним, и, вручив ее одному из воинов, приказал ему привязать ее к стреле и пустить в город. Воин сделал, что было приказано, но стрела, опустившись далее, чем сколько следовало, попала в руки гуннов. Это тотчас произвело у них тревогу, и они, предав огню машины и все, что было приготовлено для разрушения стен, устремились к переправе через Дунай. Но Дунай был в разливе, ибо в верховьях его шли сильные [145] дожди, и потому они направились к Белграду. Узнав об этом и получив известие, что вместе с тем и правитель далматской страны Борис Босняк, бывший в числе союзников пэонского государя, возвращается в свою землю, царь выбрал самых сильных людей из своего войска и послал их вступить в битву с Борисом. Над этим отрядом начальствовал Василий, о котором я уже упомянул, человек, происходивший не из знатного дома, но состоявший при царе хартулярием 130. Царь же с остальным римским войском медленно шел позади. Но Василий, забыв, кажется, для чего и с кем послал его царь воевать, через ускоренное движение очутился вблизи войска гуннского и, встретив передовые его отряды, обратил их в бегство, а потом бросился в самую средину [146] гуннской фаланги в той мысли, что совершит великое дело, если, напав на устрашенных гуннов, приведет их в смятение. И его мысль с первого взгляда казалась не совсем неосновательной: гунны, подумав сперва, что сам царь распоряжается этим нападением, побежали без всякого порядка, и многие из них, бросаясь толпами на суда, тонули в реке. Но когда узнали они, что царь идет позади и что войском управляет Василий, ободрились и, обратившись назад, противустали римлянам. Римляне хотя были гораздо малочисленное неприятелей, однако ж выдерживали их нападение. При этом много было убито с той и другой стороны, пока союзные римлянам гунны под начальством Стефана 131, сына Гейзы, не начали бегства первые, ибо с той минуты преследование стало обратным, и из Стефановых гуннов пали почти все, а из римлян многие, другие же, в числе которых был и военачальник Василий, спаслись бегством. Вести об этом и вдобавок о том еще, что жители Белграда замышляют отложиться от римлян, сильно озаботили царя. Посему царь отправил Иоанна Кантакузина, чтобы он постарался восстановить спокойствие в городе, [147] колебавшемся, как я сказал, мыслью об отложении от римлян, а между тем предал погребению убитых и созвал бежавших отовсюду, где они скрывались. Сильно досадуя на случившееся, он горячился и хотел было отправиться в погоню за гуннами, но когда римляне не одобрили этого, сказал: «Стыдно мне, господа, не получив ран, отказываться от подвига за честь римлян». Впрочем, услышав, что гунны далеко, сдержал свой порыв. Между тем и Кантакузин, исполнив то, зачем был послан, возвратился и представил узниками людей, подстрекавших, как сказано, белградян к отложению. Тогда, сняв лагерь, двинулся он оттуда и перезимовал поблизости города Берии 132; с весной же, собрав отовсюду войска, опять пошел на гуннов в намерении вторгнуться в самую середину их страны. Для этой цели он со всем своим войском расположился лагерем на берегах Дуная, при которых стояли и приведенные из Византии корабли, готовые перевести его войско. Между тем король пэонян, видя себя в слишком тесных обстоятельствах, стал думать уже о посольстве и, послав к царю почетных у себя лиц, объявлял, что немедленно возвратит пленных римлян и на будущее время будет служить ему всем, чего бы он ни захотел. Царь сперва как будто и слушать не хотел предлагавших [148] ему мир, но потом допустил к себе просителей и принял вышесказанные условия. Итак, в римский лагерь приведены были все, сделавшиеся пленниками в рассказанную битву; туда же возвращены и оружие, и лошади, и прочая добыча войны. Взамен же лошадей и вьючных животных, которые пали, доставлены живые, гуннской породы. Остановив таким образом войну, послы возвратились домой. С этого времени началась война итальянская, которую, как уже сказано, царь начал блистательно. Но возьмем этот предмет несколько выше.

Книга 4

1. Фридерик, племянник правителя алеманов Конрада, о котором мы довольно говорили в предыдущих книгах, по смерти сего последнего сам получил власть его. Однажды ведя речь о благородстве (а теперь дума у него была особенно о женитьбе и о том, чтобы взять себе жену из самого знатного рода), услышал он, что в Византии подрастает Мария 133, дочь [149] севастократора Исаака, девица и знатного рода, и редкой красоты. Тотчас же пленившись ею, он отправил к царю послов и просил выдать ее за себя замуж, обещая при этом сделать все, что обещали дядя его Конрад и сам он на возвратном пути из Палестины, то есть помочь римлянам подчинить своей власти Италию. Такова была цель посольства Фридерикова. Приняв это предложение, царь отправил и от себя послов к Фридерику, приказав им утвердить предложенное своим согласием. Но они, вступив с Фридериком в разговор, увидели, что от него нельзя добиться ничего путного, и потому возвратились оттуда ни с чем и убеждали царя в необходимости вторичного посольства к Фридерику. Царь и сам был того же мнения и немедленно отправил к нему двух сановников, Михаила Палеолога и Иоанна Дуку, которые оба имели сан севаста. При них был и Александр, некогда правитель итальянского города Равенны, впоследствии изгнанный Рожером и в первый тогда раз перебежавший к царю. Много было дано им от царя денег и поручено, если услышат, что Фридерик проживает между Альпами, явиться к нему всем вместе; а когда он будет далеко оттуда, — Михаилу с деньгами отправиться в Италию 134, прочим же идти к Фридерику и, коль скоро он не покажет заботливости о [150] выполнении того, что обещал, употребить собственные усилия для завоевания Италии. Так и было сделано.

2. У сицилийского тирана Рожера был двоюродный брат по имени Басавила 135. Он еще при жизни Рожера домогался власти над Италией и, однако, даже по смерти последнего, когда управление (Сицилией) перешло к его сыну Вильгельму, принужден был нести должность только второстепенного военачальника, а Италией управлял другой. Не вынося этой обиды, Басавила задумал отложиться и, послав нарочитых к Фридерику, обещал предать ему всю Италию и самую Сицилию. Но Фридерик в этом трудном деле обнаруживал нерешительность, и послы Басавилы возвратились от него ни с чем. На возвратном пути встретились они с Александром, который тоже, не успев ни в чем, за чем приходил к Фридерику, возвращался оттуда с Дукой. Итак, Александр и послы Басавилы вступили между собой в разговор, и первый, узнав, зачем они были у Фридерика, сказал им: «Недалеко, любезные друзья, тот, кто может ваше посольство увенчать успехом», когда же те захотели знать, [151] кто это такой, — «римский царь», — прибавил Александр и потом все объяснил, присовокупив, что здесь близко и Палеолог, человек принадлежащий к римскому сенату и саном севаст, что у него в руках большие суммы денег и что он прибыл сюда с целью приобрести царю Италию. Выслушав это, послы Басавилы объявили ему о настоящем случае письменно, и он захотел переговорить с римлянами в городе Песхаре 136. Узнав о том, Палеолог без всякого отлагательства поплыл в Песхару на десяти кораблях, а передавшийся царю город Вестию 137 между тем укрепил. Получив же потом известие, что Басавила намерен вести переговоры в Вестии, поплыл назад и, здесь переговорив с ним, дав и приняв ручательства, взялся за дело 138. Дука собрал уже войско и приступил к осаде одной сильной крепости, над которой начальствовал итальянец Прунц. Здесь во время битвы римляне, обратив в бегство врагов, вслед за бегущими ворвались внутрь стен; осажденные же сперва ушли было в акрополь, но когда римляне начали жечь строения и [152] расхищать дома, им пришлось выйти оттуда и провозгласить своим владыкой великого царя. Таким образом крепость была взята. Потом римляне подступили к одному городу 139, соименному с чтимым там святым Флавианом, и весь народ высыпал им навстречу, умоляя их о своих полях и уговаривая римских воинов не делать ничего не приятного, причем жители объявляли себя рабами царя и были готовы на все, чего хотелось римлянам. Платя им за это благорасположением, военачальник шел по их земле, как по дружественной. Когда же он выходил оттуда, брат Басавилы Вильгельм, тоже склонившийся на сторону римлян, встретил его с письмом от брата, в котором последний советовал ему быть смелее, потому что и смежная область уже покорилась римлянам.

3. Между тем Палеолог, как сказано, овладев Вестией по договору, пошел к Трану 140. Транитяне, увидев римское войско, отправили к военачальнику послов и просили его удалиться оттуда, потому что они никак не хотят сдать города, ибо, не взяв наперед Бара, взять Тран было ему невозможно. Посему, собрав тотчас не больше десяти кораблей, он отправился отсюда и подошел к Бару, не столько следуя внушениям воинов (ибо был [153] человек проницательный и по опытности в воинских делах не уступал никому), сколько зная, что взять Тран было неудобно, и почитая бесполезным тратить время попусту. Впрочем, и самый Бар казался ему вовсе не доступным, потому что окружавшие его стены были крепки, войско варваров стояло в полном вооружении то между зубцами стен, то в бесчисленном множестве — пешее и конное — с оружием в руках выстроилось за воротами, а сильно вздымавшееся море грозило потопить корабли. Но хотя такое состояние города представляло Палеологу невыгоды со всех сторон, однако же он не вовсе терял надежду. На следующий день, как скоро прекратилась буря, решился он приняться за дело, но так как успеха не было, потому что одни из неприятелей бросали на него со стен тучи камней, бревен и всего, что ни попадалось под руку, а другие, стоявшие на земле, помрачали воздух стрелами; то он вдруг дал делу иной оборот: вышел за черту полета стрел и обратился к осажденным с предложениями, объявляя, что если великому царю они сдадут город без боя, то одни благодеяния получат теперь же, а другие будут иметь надежду получить впоследствии. Услышав это, одни из городских жителей выскакали на конях, а другие приплыли на лодках и стали просить его идти в город, указывая на растворенные ворота. Но боясь, не скрывается ли тут обман, Палеолог захотел предварительно сделать пробу и одному из бывших у него кораблей [154] приказал идти к берегу и там причалить. Видя его приближение, неприятели, около пятисот человек, тотчас взошли на стены; но так как они не были вооружены, то Александр, насыпав за пазуху золота, проворно сошел с корабля и, показывая на него жителям города, стал кричать: «кто хочет богатства и свободы, пусть идет сюда, и теперь же получит»). На эти слова высыпало из города множество граждан и охотно присоединилось к царю. Взяв с них клятву, военачальник поспешно ввел войско в город. Так-то, для людей нет ничего обольстительнее золотой приманки. Узнав о том, другие граждане, которым не нравилось это дело, бегом пустились в акрополь и, заключившись в стенах его, сражались изо всех сил. Тут открылось явление, достойное величайшего удивления: люди, недавно еще соединенные и природою и образом мыслей, теперь, быв разлучены золотом, как бы стеною, враждебно смотрят друг на друга и разошлись в своих действиях. Таково было здесь положение дел. Но в верхней части того же города была другая крепость, в которой находился храм во имя святого Николая. Задумав взять и ее, военачальник распорядился так. Он приказал нескольким латникам, надев на себя сверх лат черные мантии, рано утром отправиться в храм и, когда будут внутри (крепости), обнажить мечи и приняться за дело. И так, утром пришедши к крепости, начали они стучаться в ворота. Бывшие же внутри, [155] приняв их за каких-нибудь монахов, отворили ворота и впустили стучавшихся. Вследствие сего римляне овладели и этой крепостью. Но и по взятии ее заключившиеся в акрополе все еще упорствовали и противоборствовали прочим гражданам до седьмого дня. Когда же пришел сюда и Басавила и привел с собой большое войско, тогда сдался римлянам и акрополь. По ненависти к Рожеру, бесчеловечно с ними обращавшемуся, как обыкновенно обращаются тираны, жители оставили акрополь, сравняв его с землей, хотя военачальник сильно противился этому и даже хотел купить его за большие деньги.

4. Так вот что произошло с Баром. Взяв его, Палеолог поплыл к Трану. Посредством переговоров подчинив себе и этот город, он мирно потом овладел и значительным городом 141 Ювенантом. Но здесь был некто, по имени Ричард 142, человек крайне мстительный. На того, кто хоть немного оскорбил его, он смотрел, как на свою жертву, и обычным способом наказания у него было либо вскрытие внутренностей, либо отсечение рук или ног. Он начальствовал над крепостью Антром и, услышав, что Ювенант поддается римлянам, [156] грозил прежде всего воспрепятствовать этому намерению. Когда же римляне, презрев его угрозы, через переговоры приобрели Ювенант и, простираясь вперед, затевали то же с прочими городами, — он, соединившись с другими графами и с самим Вильгельмом, канцелярием (сан, у итальянцев соответствующий эллинскому логофету), пошел на Тран в намерении взять этот город при первом нападении. За ними следовало войско, состоявшее из двух тысяч всадников и великого множества легкой и тяжеловооруженной пехоты. Римляне, оставленные в том городе, были слабы и немногочисленны, а потому боялись и за город, и за весь ход войны. Это заставило их поспешно послать к Дуке письмо с уведомлением о наступающей опасности. Получив письмо, Дука в тот же день собрался и отправился к Трану. Когда находился он у одного местечка, которое называется Бун 143, навстречу ему вышли жители и предложили римскому войску занять город без боя. Но Дука, полагая, что всякое замедление здесь было бы неблаговременно, потому что дало бы Ричарду возможность свободно управлять ходом войны, на этот раз миновал Бун в надежде удержать его за собой после, в более удобное время, и со всеми силами двинулся против Ричарда. Есть в Италии один приморский городок, по имени Барлет 144, и в этом [157] городке пришлось тогда находиться канцелярию. Когда Дука близко подошел к тому месту, неожиданно встретили его триста всадников из канцеляриева войска с фалангой пехоты и сделали на него нападение. Но нисколько не смешавшись от этой нечаянности, он скоро выстроил фалангу и стремительно пошел на них. Недолго стояли они и обратились в бегство. Не могу я рассказать, как здесь удалось каждому римлянину отличиться храбростью; но что касается до Дуки, то он, говорят, преследуя неприятелей, поднял их на острие своего копья человек до тридцати, пока прочие, оставив многих на месте, не скрылись за своими воротами. Тогда преследовавшие их римляне, так как уже смерклось, возвратились в лагерь, не потеряв никого, кроме одного всадника из наемных. Эту ночь они где-то там простояли, а с наступлением дня отправились в путь. Ричард, узнав о том и боясь, как бы римляне не окружили его и не поставили в бедственное состояние, поспешно поднялся оттуда и, придя в Антр, оставался там. Тогда Дука, притянув к себе войско, бывшее с Палеологом, пошел на Ричарда, хотя силы последнего своей численностью были далеко выше римских, потому что у Дуки имелось не более шестисот всадников, кроме пеших, которые также весьма много уступали в числе Ричардовым. У Ричарда было всадников до тысячи восьмисот, а пехоты, можно сказать, без счета. Итак, осведомившись, что римляне наступают, Ричард и сам [158] вывел свое войско. Подойдя близко, римляне разделены были на три части и выстроены следующим образом. Скифы и многие пехотные стрелки стояли фалангами впереди; Дука с большею половиною скифов занимал позицию назади, а Басавила с другими графами и с остальной конницей помещался в середине. Ричард, сильно горячась и нисколько не стесняясь требованиями тактики, все несся вперед с бывшими при нем всадниками, пока, влетев в самую уже середину римского войска, не встретил здесь сопротивления и не принужден был сражаться, стоя на месте, потому что передовое стрелковое войско ни на минуту не показало ему сопротивления, а Басавилу силой заставил он обратиться назад и уже стремился на отряд под управлением Дуки. Но здесь произошла ожесточенная битва и со стороны Ричарда пало много воинов. Здесь, как бывает и во всяком рукопашном бою, войско уже не имело никакого сознания; слышен был только сильный стук копий о щиты и треск ломающегося оружия, а стрелы, летая густо, во все стороны разносили поражение, пока наконец Ричард сильным натиском не заставил и этих показать тыл, причем и сам Дука, раненный копьем, едва не попал в плен. Но Промысел всегда ведет и направляет человеческие дела к тому концу, к которому хочет. Хотя римляне и подверглись такому несчастью, однако же под конец они остались победителями. Дука успел убежать в одно место, обнесенное сложенными из [159] камня стенами, которые строятся обыкновенно без извести или другого какого цемента, чтобы опоясывать ими луга, лежащие перед городскими воротами, — и там спасся. Римская пехота, удобно поместившись в этом месте, стала в воинов Ричарда метать камни; а между тем сюда же сбежались и многие из тех, которые предались было бегству. Увидев это, Ричард тотчас понесся на них с тридцатью шестью всадниками. Но один из транитских священников, схватив большой осколок камня, пустил его в Ричарда с правой стороны и, попав ему в голень, повалил его на землю. А пока он лежал, терзаясь от боли, тот послал ему и другой удар, по шее. Когда же Ричард совсем уже ослабел, священник, несмотря на жалобные его мольбы, положил его навзничь, распорол ему ножом живот и, вынув все внутренности, поднес их к его рту, как бы какое кушанье, чтобы этот злодей, отличавшийся бесчеловечием, испытал его и над самим собой. После того Антр и стоявшее около него войско на условиях сдались римлянам, и те, которые не чаяли избежать опасности, пошли в Бар с трофеями. В Баре, найдя в обилии все необходимое, воины успокоились от трудов своих.

5. Спустя немного времени признано было нужным разделить войско на две части и одной, под управлением одного военачальника, остаться на месте, а другой, под предводительством другого, отправиться для нападения на [160] окрестные крепости. Жребий последнего труда выпал Дуке. Был там город под управлением Кастра, человека знатного; Дука обложил его и держал в крепкой осаде. Но после многих приступов к стенам, заметив, что усилия его безуспешны, что он ни одного камня оторвать не мог, хотя часто употреблял в дело стенобитные орудия, поднялся оттуда под вечер и пошел к Монополю 145 в намерении напасть на него врасплох. Между тем в то же время и монополиты выслали войско против римлян — частью для наблюдения за происшествиями, а частью и для того, чтобы, если окажется возможность, противостать римлянам. Итак, случайно встретившись с передовыми отрядами римского войска, монополиты вступили было с ними в бой. Но как скоро показались и задние отряды римлян, почти все всадники их бросились бежать и еще на бегу и в больших попыхах кричали остальным гражданам, что римское войско скоро будет здесь и что из пеших весьма многие попали в плен. Встревоженные этим, граждане положили, сколько возможно в настоящих обстоятельствах, защищаться от неприятелей. Итак, они вывели больше двухсот всадников и больше тысячи пеших, за которыми следовало бесчисленное множество пращников, и поставили их перед городом. Между тем наступил уже день, и [161] Дука, встав, большую половину своих воинов удержал при себе, а прочих выслал на фуражировку в окрестности. Таким образом, он подступил к городу, разделив свое войско надвое, впрочем, не вдруг сразился с монополитами, но сперва показывал вид, будто обозревает стены, и ходил вокруг тихим шагом, как бы рассматривая город по частям; потом, не сказав никому ни слова, приказал следовать за собой тридцати воинам и идти в самую середину неприятелей. Изумленные такой нечаянностью, монополиты обратились в бегство; а он не прежде перестал преследовать их, как добежав за уходящими до городских ворот, так что одного из них поразил копьем и поверг на землю в самых воротах и затем, взяв в плен остальных, удалился оттуда. Тоже и другая часть войска, обойдя довольно окрестностей, возвратилась с большой добычей и вместе с Дукой пошла в Бар. Между тем как это происходило, к римским военачальникам пришли послы от римского архиерея 146, которого латиняне обыкновенно зовут папою. Целью сего посольства было просить обоих или одного из военачальников прибыть в Рим для совещания с архиереем о важных делах, потому что архиерей, говорили они, собрав весьма много войск, готов вступить в союз с римлянами. Но римские военачальники письменно отказались от этого и отправили к [162] архиерею бывшего тогда с ними одного из царских писцов, Василаки, дав ему золото, чтобы он нанял там и привел всадников, а сами начали готовиться к нападению на Монополь. Монополиты, не смея выйти против римлян, просили дать им срок, после которого, если ниоткуда не явится к ним помощь, они сдадут город без боя. Это и было сделано: монополитам дан был месяц сроку.

6. Таковы были дела римских военачальников. Между тем Басавила, теснимый уже сицилийским войском, послал к ним письмо и просил их скорее помочь ему. Когда же они на его просьбу не обратили внимания, он отправил к ним и второе письмо о том же предмете. Но римляне по-прежнему отказали ему, говоря, что пришли сюда от царя не для соратования Басавиле (это не входило и в условия их с Басавилой), а для того, чтобы при его помощи добыть царю Италию. Так ответили они Басавиле, а он тем не менее приступал к этим людям и говорил, что находится в последней крайности. Тогда, посудивши между собой, военачальники из Бара пришли в город Бутуту 147, находившийся на расстоянии дня пути для человека вооруженного, и, так как распространилась молва, будто Басавила затевает предать римлян Ричарду, который тогда еще был жив, сочли нужным связать его [163] вторичной клятвой, а когда это было сделано, оставили всякое относительно него подозрение. В это время царь прислал в Италию флот с массагетскими, германскими и вместе римскими всадниками. Массагетами управлял Иоанникий, которого звали Критоплом, германцами — Александр, родом лонгобард, человек весьма преданный римлянам и видам царя. Над всеми же начальствовал Иоанн, по прозванию Ангел. Узнав об этом и о том, что римское войско идет против него с целью осадить Антр и захватить тамошнюю землю, военачальник Вильгельма ушел оттуда со всем своим войском в довольно безопасный город Мальфет 148, а римляне рассудили покорить себе подчиненный тому Ричарду, крепкий и вообще не легкодоступный замок Боск. В этом замке Ричард, по чрезмерному хвастовству, содержал разного рода животных в особых для каждого помещениях, чтобы без труда охотиться, когда захочет. Итак, Дука с несколькими из своих отправился обозреть тот замок и когда был близ него, находившиеся внутри смело вышли из замка и, проникнув в середину его отряда, четырех воинов ранили, хотя оставили на месте и двух своих. Дело доходило уже до рукопашного боя; но римляне, с обычной им храбростью став дружно, отразили неприятелей. В сем деле отличилось много римлян и два [164] массагета, и этим кончилась стычка. Потом Дука, когда пришло и прочее войско, поставил его лагерем и огородил частоколом, а поутру построился и выступил фалангами. Во время приступа римляне находившихся внутри сильно беспокоили стрелами и камнями из камнеметных машин, но стоявшие на стенах мужественно отбивались. При этом случилось нечто удивительное. Двое из оруженосцев Дуки, видя, что замок от камней не подается, покрыли головы щитами, а в другую руку взяли по факелу и пошли к воротам, чтобы зажечь их. Но так как ворота оказались не из горючего материала, то они возвратились оттуда ни с чем и, сверх всякого чаяния, избежали градом сыпавшихся на них со стены стрел. Тогда римляне, видя, что их усилия безуспешны, хотя сражение длилось до заката солнца, возвратились в лагерь. Услышав об этом, военачальники Вильгельма собрались на совет и стали рассуждать, не лучше ли им идти на римлян, и решили, взяв войска, напасть на римский лагерь. Узнали это и римляне и начали готовиться к отпору. Итальянцами управляли девять вождей, а главным военачальником над всеми был канцелярий. Все войско их было исправно вооружено, сидело на горделивых конях и имело в руках длинные копья. От этого римское войско пришло в смущение и страх, как ему при своей малочисленности вступить в бой с войском таким многочисленным и так хорошо вооруженным. Построившись, однако ж, римляне [165] стали по засадам, и военачальник долго убеждал их сохранять мужество. До некоторого времени ни то, ни другое войско не начинало боя. Но когда с той и другой стороны раздались звуки труб и подан был знак к сражению, живо все бросились в рукопашный бой. Тут, можно сказать, исчезли для глаза и солнце, и день, потому что мгла покрыла всех и пыль поднималась к небу столбом; тут слышался только треск и раздавался дикий гул. Битва оставалась в равновесии до самого полудня. Но в это время итальянцы, имея на своей стороне преимущество численности, начали сильно теснить воинов Дуки. Тотчас заметив такой поворот сражения, он вогнал свою фалангу в середину неприятелей и, рубя направо и налево, громко приказывал римскому войску следовать за собою. Тогда войска снова схватились одно с другим, и битва свирепела до тех пор, пока римляне своей храбростью не обратили неприятелей в бегство. Во время бегства неприятельских всадников пало до трехсот, а пеших — несчетное множество, остальные же ушли. Совершив это, римляне направились на замок и, скоро овладев им, нашли там в обилии необходимое продовольствие, собрали много и другого добра и пошли в Бар.

7. Вскоре после того сделались они обладателями и города Монтополя 149, взяли также [166] Равену 150, которою прежде управлял Александр, и другие города и замки, а вдобавок приобрели больше пятидесяти местечек. Таким образом, дела царя (в Италии) более и более улучшались, а силы Вильгельма постоянно ослабевали и приходили в упадок. Молва, пробегая по всей Италии, гласила всюду о непобедимой храбрости римлян. И увидели тогда итальянцы, что римляне, которых оружия они уже давно-давно не испытывали, теперь решительно все забирают и уносят. Но только до сих пор и шли благоприятно дела римлян, а с этого времени судьба начала уже завидовать их успехам. На Палеолога напала болезнь, изнурявшая его сильными припадками жара и не прежде переставшая пожирать жизненные соки его тела, как заставив его сперва постричься, а потом, немного спустя, и выйти из числа живых. Правда, он начал было уже выходить в волосяной одежде и, думая, что ему лучше, убедил Дуку идти на другие города, которые еще не покорены были римлянами, но на третий после того день опять почувствовал себя худо, и Дука, узнав об этом, возвратился в Бар. Когда Палеолог умер, он, взяв его тело, предал погребению 151 и совершил все, что предписывается христианскими законами при сем священном обряде. Распорядившись в Баре как следовало, Дука взял на себя все дела. [167]

8. Так вот Палеолог таким образом кончил жизнь, человек проницательный и весьма искусный в ведении военных дел. А Дука, взяв войско, немедленно выступил к Брундузию и при этом убедил присоединиться к себе Басавилу, действовавшего до сих пор отдельно по следующей причине. Выдумывая ли предлоги для прикрытия, как я думаю, корыстолюбия или действительно нуждаясь в деньгах, он бывшего еще в живых Палеолога просил дать ему взаймы 10 000 золотых. Палеолог соглашался дать ему тотчас же 4 000, только в дар от царя, а не в ссуду, в остальных же тысячах решительно отказал. Этим-то раздосадованный, Басавила отделился от римского стана. Но когда Палеолог кончил жизнь и делами стал распоряжаться Дука, Басавила пришел к нему и, получив деньги, сколько просил, опять принял участие в воинских трудах римлян. Ведя с собой и его, Дука со всем войском пошел на Мазавру 152. На пути к ней лежал город, называемый Полимилием, и в нем случилось находиться одному из военачальников Вильгельма, по имени Фламинг. Услышав, что подходит римское войско, Фламинг поднялся оттуда и прибыл в Тарент; а римляне, взяв Полимилий и опустошив окрестные поля, снабдили свой лагерь необходимыми припасами. Отсюда перешли они к городу [168] Молиссе, который расположен на весьма большой плоской возвышенности, укреплен и защищен башнями; с одной стороны его тянутся утесистые и с трудом проходимые ущелья, а с другой он опоясывается судоходными реками. Но войску, плывшему под попутным ветром, ничто не могло противостоять, — и Молисса, хотя отовсюду была обезопашена, однако же римляне без больших трудов овладели ею; и я расскажу, как это произошло. Воодушевляемые прежними удачами, римляне как скоро увидели, что жители города, в надежде на естественную его укрепленность, высыпали за ворота, — бегом пустились на гору с той стороны, с которою удобнее было взять город. Тогда, изумленные их смелостью, граждане начали тесниться в ворота, но еще не успели запереть их, как ворвалось туда и римское войско и город взят был силой. Совершив это, римляне двинулись оттуда. Немного еще прошли они, как встретил их с большим войском Фламинг. Некоторые из римских полков стремительно бросились на неприятелей и отличились удивительными подвигами; однако же, будучи гораздо малочисленнее противников, должны были отступить. Тогда на Фламинга всеми своими силами налег и Дука и, обратив его в бегство, прибыл в Мазавру. Овладев ею при первом приступе, он нашел в акрополе несказанные сокровища, множество оружия и не меньше двухсот лошадей. Видя это, тарентинцы на сходках и народных собраниях стали [169] публично бранить Фламинга, поставляя ему в вину то, что его трусость дала пищу смелости римлян. Не в силах будучи выносить это, он опять взял войско и стал выжидать римскую армию. Но лишь только заметил ее, тотчас упал духом и даже не вспомнил о мужестве. Тут несколько римлян, напав на бежавших, некоторых из них убили. Потом, близко уже подойдя к Таренту и поняв, что этого города нельзя взять, римляне отступили от него и положили идти к Монополю; а между тем, чувствуя недостаток в стенобитных орудиях, письменно требовали, чтобы стоявший в Баре флот как можно скорее доставил их. В это время римлянам, так как они проходили по стране богатой и изобиловавшей всеми благами, удалось сильно обогатиться. Говорят, что тогда за статир золота воин отдавал до десяти гуртовых быков или до ста тридцати овец. Кроме сего, тогда нашли некоторых римлян, с давнего времени содержавшихся в тюрьмах, и освободили этих несчастных.

9. Когда на пятый день римское войско подошло к Монополю, против него не вышел никто, ибо молва, заранее встревожившая жителей, загнала их внутрь стен; однако же на башнях монополиты стояли вооруженные и готовы были защищаться, если бы сделан был приступ к стенам. Посему римляне неподалеку от города на удобном месте наколотили частокол и остановились, а между тем пришел к Монополю вызванный из Бара флот с [170] нужными для осады орудиями; тогда они со всеми силами подступили к стенам города. Но монополиты, сверху бросая в неприятелей стрелы, поражали подступавших римлян и некоторых убивали. Борьба, начавшись утром, окончилась ночью, и, когда уже стемнело, римляне возвратились в лагерь. Монополиты же имели на башнях постоянно сменявшуюся стражу из опасения, чтобы римляне не сделали покушения на город ночью. Кроме того, с обеих сторон зажжено было много огней и раздавались звуки флейт и свирелей. Потом, едва только солнце достигло восточного горизонта и выглянуло из-за него на землю, как римляне, выйдя из своей ограды, снова принялись за дело, а монополиты в свою очередь бегом поднялись на стены и взялись за оружие. Опять развернулась страшная битва: римляне рвались подняться на стену, а монополиты отбивали подступавших. Так дело шло до некоторого времени, но наконец римское войско ворвалось в монополитскую пристань, зажгло стоявшие там суда и произвело величайший пожар. При этом один из римских воинов, по имени Иканат, совершил такое дело, о котором стоит рассказать и послушать. Монополь опоясывается двумя стенами, но внутренняя гораздо выше внешней и вовсе недоступна неприятельским стрелам, другая же, будучи втрое ниже, идет в уровень с основанием первой. На эту-то внешнюю стену взошли двое монополитов и, стреляя в неприятелей сами, подстрекали к тому же и других. Видя [171] это, Иканат бросился с копьем и угодил им в одного из сказанных воинов. Тот вдруг повалился навзничь, а в римском войске поднялись крик и столь сильное рукоплескание, что ничего нельзя было расслышать. В изумлении от этого, стоявшие на башнях воины подумали, что город уже взят и, оставив башни, спустились в середину города. И если бы они не заметили скоро ошибки и не поспешили опять на стены, город тогда же был бы взят римлянами. Так кончился и второй приступ к Монополю. Находя себя в стесненных обстоятельствах, монополиты послали письмо к Фламингу и просили его прийти как можно скорее. Фламинг отвечал, что он явится к ним немного спустя и силой большого войска прогонит римлян. Между тем внутренне он боялся и впадал в беспредельную робость, представляя, с кем ему предстоит сражаться и против кого вести войну. Но вот прошел уже седьмой день, а Фламинг нигде не показывался; тогда монополиты, отчаявшись наконец в подкреплении, послали в римский лагерь послов с целью и город, и себя самих предать великому царю. Но Дука отвечал им, что он не иначе признает их предложение искренним, как если они позволят поставить у них от имени царя гарнизон. Монополиты согласились и на это, и назначен был срок для принятия присяги. Но некоторые из монопольских граждан (ибо были и такие, которым этот образ мыслей не нравился) тайно от других [172] известили о том Фламинга. Встревожившись таким известием, Фламинг из бывшего при нем войска выбрал не меньше ста одетых в латы всадников и немедленно послал их, обещая немного спустя прийти и сам с сильным отрядом. Принимавшие участие в этом деле выжидали посланных всадников ночью и, когда дождь лил как из ведра, впустив их через одну дверь в город, снова задумали приняться за оружие. Как скоро это дошло до сведения Дуки, он заключил, что посольство монополитян было обманом, и тотчас вывел против них войско из-за частокола. Но граждане, находя для себя недостаточным подкрепление из сотни всадников и предвидя, что римское войско станет теперь сражаться с большим рвением, чем прежде, опять послали просить военачальника в город и вину сваливали на нескольких сограждан, которые решились на это без общего согласия. Дука сперва отказывался и, сильно колеблясь недоверчивостью и подозрением, уже положил было решить дело битвой. Когда же граждане стали еще более настаивать и умолять его о снисхождении к их проступку, он наконец уступил их просьбам и ввел войско в город. Но только что римляне заняли город, пронеслась весть, что и Фламинг находится стадиях в двадцати от него. Узнав об этом, Дука отобрал самый цвет бывших при нем всадников и выслал их навстречу Фламингу, а сам остался в городе для распоряжения его делами. Но [173] Фламинг как скоро заметил издали, что на башнях Монополя развеваются уже знамена царя, прежде чем успел схватиться с римскими всадниками, которые были уже недалеко, пошел назад. Тогда римляне, погнавшись за ним по пятам, многих из его воинов убили и, кроме того, больше ста вооруженных с головы до ног всадников взяли в плен. Недалеко было до плена и Фламингу, только быстрота лошади спасла его. Совершив этот подвиг, римляне возвратились в Монополь.

10. Но Дука, хотя видел, что счастье постоянно улыбается римлянам, однако же не совсем доверял ему, не без основания опасаясь его превратности, как бы т. е. оно, подобно ненадежным спутникам, не оставило их на половине пути. Поэтому он написал и послал царю письмо, содержание которого было следующее: «Хотя наша война в Италии не встречала еще ни одной неудачи, державнейший царь, и хотя не было у нас недостатка ни в войске, ни в чем-либо другом, — ты знаешь, что все до последнего дня нам удавалось и что все почти города, сколько их ни встречалось в Италии и у залива Ионийского, покорены уже и взяты по праву войны к славе великого твоего царства и народа римского, — но брань бóльшая предстоит еще нам впереди: Вильгельм, разбойничающий в Сицилии, естественно огорчаясь потерей своих владений, отовсюду собирает войска и стягивает уже на море весьма многочисленный флот с целью налечь на нас с [174] суши и с моря. Не должно нам пренебрегать приготовлениями островитянина или тянуть кое-как эту войну, чтобы настоящая наша слава не обратилась нам в бесчестие. Конечно, с малыми силами совершить великие дела — больше славы, чем с большими, зато ошибка навлекает сугубый срам, потому что побежденных, кроме того что они поражены, обвиняют еще в незнании военного искусства, как это часто внушало нам твое величество. Итак, чтобы не случилось с нами чего-либо такого, необходимо нам иметь здесь больше и морского, и сухопутного войска». Вот в чем состояло письмо. Между тем, устроив хорошо дела в Монополе, Дука выступил оттуда со всем войском и, главным образом через переговоры овладев чрезвычайно укрепленным городом Остунием 153, пошел на другой город, Брундузий, который в древности назывался Темессой, ибо сменяющиеся века изменяют названия многих вещей в другие, то вовсе непохожие, то несколько отличные. Дойдя до этого города, римляне остались на время в покое, потому что у христиан наступала Пасха. Но жители города, приняв это за трусость, часто выходили и проникали до самых римских окопов, пока охотники из римлян не напали на них. Прогнав этих брундузийцев, они возвратились в лагерь. Прочие же римляне по-прежнему соблюдали святость [175] праздничных дней. Около этого времени некто Фома, родом антиохиец, издавна сам собой перешедший на службу к царю, выехал в полном вооружении за окопы в поле и, находясь близко к городу, начал вызывать отличнейшего на единоборство с собой. А там был один человек, очень славившийся храбростью, по имени Энхелис. Узнав, что Фома требует единоборства, он тоже надел латы и выехал в поле, направляясь медленным шагом к Фоме. Страх объял зрителей той и другой стороны при виде этих вооруженных и храбрых борцов, готовившихся схватиться на том поле, как будто на ристалище. Итак, находясь уже недалеко друг от друга, они погнали коней и ударились копьями. Копье Фомы, пройдя через щит и латы его противника, коснулось самой кожи; и Энхелис также направил копье на щит в ту минуту, как он поднят был его противником над головой для ее прикрытия и, пронзив шлем, коснулся самого тела. После того они разъехались, и один удалился в римский лагерь, а другой отправился в город. Наконец праздник у римлян прошел и они, построившись, приступили к городу. Но после многих попыток разбить стены камнеметными машинами они увидели, что это невозможно, — ибо древние, заботясь вообще о своих делах, прилагали особенное старание к созданию городов, — а потому оставили свое намерение и начали метать камни далее стен, чтобы они падали во внутренность города. Только что пущен был первый [176] камень, как одна проворно шедшая по городу женщина получила удар в темя, так что ей раздробило голову и переломало кости во всех членах. Тут поднялся вой, как будто взят был город, и никто из жителей не осмеливался выйти посмотреть на эту несчастную женщину. Когда же римляне бросили и другой камень и начали делать это часто, народ пришел в ужас: каждый воображал, что над его головой камень, только не так, как в мифах рассказывается о Тантале. Поэтому граждане стали совещаться об открытии римлянам входа в город, а войско и вся стража на башнях, узнав о том, бегом пустились в акрополь. Наконец народ отворил ворота и впустил римское войско. Взяв таким образом и этот город, Дука разделил войско на две части и одну оставил при себе в городе для осады акрополя, а другую послал для фуражировки. Так шли здесь дела. В это время одна многолюдная и плодоносная область, называемая Алицием 154, соображая то, что случилось с Брундузием, тоже присоединилась к царю. Тогда же небольшое войско неприятелей (то были кельты), засев в кустарнике для подстережения римской конницы, пасшей своих лошадей, и заметив, что она предалась сну, угнало оттуда лошадей. Услышав об этом от возвратившихся с пастбища, римляне поспешно погнались, отняли всех лошадей [177] и весьма многих из неприятелей забрали в плен. При этом случилось попасться и одному из самых знатных итальянцев, по имени Сихер, но, прежде чем узнали о его звании, он успел откупиться золотом у того, кто его схватил.

11. Спустя немного до римлян дошел слух, что идет на них Вильгельм с большими силами — и сухопутными, и морскими. Поэтому они приготовились сколько могли и спокойно стали ожидать его. Не прошло еще пяти дней после того, как один перебежчик из неприятельского войска известил римлян, что Вильгельм недалеко и хочет охватить их, как сетями. Услышав об этом, римские военачальники распределили войну так: Басавиле и Иоанну Ангелу, имевшим под собою все наемное войско и тех, которые присоединились к царю в Италии, положено было встретить нападение на суше, а Дуке вступить в борьбу с морскими силами. Таким образом они в состоянии будут, говорили, одни помогать другим. Итак, Дука на заре с одетыми в латы всадниками тихо направился к берегу, имея перед глазами подплывавшие с противоположной стороны корабли, а прочие стройно пошли, приготовившись к битве на суше. Сицилийские корабли, находясь уже близ города, не могли войти в гавань все вместе, потому что она, будучи довольно широка внутри, значительно суживалась к входу; посему они разделились по десяти и вступали один за другим последовательно. При этом, говорят, [178] Дука, видя, что римский флот, по своей малочисленности (он состоял всего из четырнадцати кораблей), страшится большого неприятельского флота, придумал следующее. Он вынес и показал своим воинам письмо, будто бы недавно присланное от царя. Это письмо извещало, что около полудня подойдут к ним силы с суши и с моря. Когда же воины от того воодушевились надеждой, он сказал: «Товарищи! Поспешим восхитить победу себе, чтобы нам, несшим до сих пор всю тяжесть трудов, не пришлось поделиться плодами победы с теми, которые явятся к бою позже нас». После этих слов военачальник, видя, что неприятельские корабли уже вошли в самую пристань, приказал начинать дело. С открытием морской битвы сицилийцы, не вынося римских стрел с суши и с моря и получая поражения с той и другой стороны, начали отступать. Преследуя их, римляне многих убили, а четыре корабля, севших на мель, вместе с людьми взяли в плен. Понесшись на веслах быстрее, чем сколько следовало, эти корабли сели у берега и сделались добычей сухопутного войска. В этом деле пало неприятелей больше двух тысяч, а из римлян удалось отличиться и многим другим, но больше всех — одному храброму воину из отряда Дуки, по имени Скараманка. Когда неприятели начали уже бежать, он разогнал своего коня и, одной рукой схватив судно за корму, никак не выпускал его, сколько ни усиливалось оно уйти. Этот храбрец повторил [179] всеми прославляемое дело известного Кинегира. Хотя, получая удары от бывших на судне неприятелей, он и принужден был наконец оставить его, зато, однако же, на некоторое время замедлил его ход и дал возможность другим, уже подплывавшим римлянам, овладеть им. Совершив такой подвиг, римляне возвратились в Брундузий и, имея при себе одну машину, которая обыкновенно называется черепахой, подвезли ее к акрополю. Смотря на это, стоявшие на стенах громко смеялись над замыслом римлян разрушить стену, потому что такое намерение, по их мнению, было решительно невыполнимо: камни были прилажены один к другому так, что стена, казалось, состояла из одного цельного камня. Но римляне, пододвинув машину к стене и подходя под нее ночью, начали рыться под основания крепости и выносить землю на другую сторону, пока не дорылись до последних камней основания и не добрались до лежавшей уже под ними земли. Тогда, раскапывая ее, они образовали под стеной пустое место и, бросая туда бревна, наполняли ими пустоту, так что стена, висевшая уже на воздухе, поддерживалась только бревнами. Видя, наконец, что находящиеся внутри продолжают упорствовать, они подложили под бревна огонь, который скоро истребил это вещество, — и стена повалилась на землю с самого основания, низвергнув вместе с собой и многих стоявших наверху воинов. Несмотря, однако ж, на то, варвары убежали за внутреннюю стену и продолжали отбиваться. [180]

12. В таком положении были дела римлян, когда царь, собрав флот, прислал его вместе с сухопутным войском в Италию. Как первым, так и последним управлял Алексей 155, внук царя Алексея по дочери, имевший в то время сан великого дукса. Ему поручено было царем собрать и другие войска и с ними отправиться в Италию. Но он прибыл в Брундузий, ничего не сделав, потому что многие частью боялись пуститься в такое опасное плавание, частью подозревали, как бы не подвергнуться бедствию со стороны неприятелей. С сих пор судьба стала уже явственнее завидовать римлянам. Роберт 156, который до сих пор ратовал в союзе с ними, слыша, что Вильгельм идет с большими силами, и видя, что римляне еще не взяли акрополя брундузийского, отделился от них под тем предлогом, что отправляется для набора войск, необходимых для здешних воинских трудов. Притом и всадники из города Марка 157 стали требовать на будущее время двойной платы за труды и, не получая требуемого, удалялись. Узнав о том, Вильгельм взял войска и тотчас пошел на римлян. Тогда они вошли в совещание, как следует распорядиться войной, и одним казалось лучше идти в Бар и укрепить [181] его окопами, а другим этот совет не нравился: они говорили, что весьма опасно оставить позади себя то, что было уже в их руках. Остановившись на последнем мнении, они, чтобы не тратить попусту времени, снова приступили к стене и большую часть ее разрушили камнеметными машинами, однако же варваров оттуда выгнать не могли; напротив, они с прежней храбростью выступили против римлян и, сделав на них натиск всей массой, немедленно укрылись за стеной. Впрочем, если бы судьба не воспрепятствовала римлянам, они, конечно, овладели бы тогда Брундузием, потому что взошли уже на стену и бились с находившимися внутри, стоя на башнях, но так как большая часть башен, пострадав от частой стрельбы, рухнула на землю и увлекла с собой многих римлян, то они и возвратились, не достигнув цели. После сего сицилийцы, так как Вильгельм еще не приходил, стали совещаться, не следует ли им сдать римлянам крепость на условиях. Но счастье, как будто положив определенный срок для благоприятствования римлянам и видя, что он уже кончился, оставило их среди города и удалилось. Пока продолжалось совещание сицилийцев, пришло к ним известие, что Вильгельм с великим войском уже близко. Услышав об этом, они удержались от задуманного дела и, взойдя на стены, беспрестанно рукоплескали и проводили день по-праздничному, как будто бы римляне были уже прогнаны. [182]

13. Так вот что там происходило. Между тем Вильгельм, поднявшись со всем войском, из Мизии спешил к Брундузию, а флот его стал в гавани одного островка, лежавшего в нескольких стадиях против Брундузия, потому что положено было сделать нападение на римлян в одно время с обеих сторон. Дать сицилийцам морское сражение, прежде чем появится перед ними Вильгельм, — для этого у римлян тогда не достало догадки, как будто было уже решено, чтобы они испытали бедствие. Допустив нападение на себя с обеих сторон, римляне расстроили дело царя. Слишком понадеявшись на то, что идет войско из Византии, они, в ожидании скорого его прибытия, откладывали нападение на неприятелей; а когда получили известие, что Вильгельм уже близко, тогда должны были поневоле принять битву с обеих сторон. Итак, избрав двух опытнейших в воинском деле мужей, Иоанникия Критопла и Перама, родом перса, они послали их с иверцами и массагетами завязать перестрелку. Те тотчас же схватились с неприятелями, которые расположились лагерем в сорока пяти стадиях, и, полагаясь на краткий путь отступления, забежали им в тыл, побили много людей в их арьергарде, угнали от них много вьючных лошадей и, отбив знамя, ушли к Брундузию. Но сицилийцы мало заботились об этом, ибо, при великом множестве всего, для них такая потеря не была нисколько чувствительна: они лишь несколько отдалили от [183] римлян свой лагерь, чтобы не сталкивались между собой пастухи с той и другой стороны, и стали приготовляться к бою. Недалеко уже от гавани стоял и флот их. В таком положении были сицилийцы. Что же касается до римлян, то они и прежде были гораздо малочисленнее войска неприятельского, а теперь из их сил убыло еще более. От них отделилось как весьма много других союзников, так в особенности немалая дружина кельтов, которые, служа римлянам за деньги, самым неприметным образом перешли к Вильгельму. Видя это, Вильгельм решился воспользоваться благоприятным временем, пока ни Роберт не явился еще к ним на помощь, — ибо слышно было, что он возвращается с многочисленными силами, — ни подошло к ним от царя какое-нибудь сухопутное или морское войско. Несмотря на намеренное или случайное замедление Роберта, римляне тоже выстроились как могли лучше и стали против неприятеля. Страшно было смотреть на эту небольшую горсть римлян, приготовившуюся к битве со всеми силами сицилийцев. До некоторого времени ни те, ни другие не начинали дела. Потом один из наемных всадников выехал из римской фаланги на середину поля и вызывал желающего на единоборство. Этим открылось сражение с обеих сторон. Начавшись с самого утра, оно долго оставалось в равновесии, потому что римляне бились весьма мужественно; но потом сицилийцы, надвинув на них всей массою, обратили [184] их в бегство. Из бежавших многие пали, другие взяты были в плен, остальные же с большой давкой и усилием попали в город; в числе последних был и военачальник Алексей. А Дука, оставленный вне стен, не прежде перестал биться, нанося и принимая удары, как был окружен неприятелями и, после продолжительных подвигов, сделался пленником. Взяв же его в плен, сицилийцы без труда уже, как бы сетью, переловили и находившихся в городе. Вот к какому концу прежнюю славу римлян привела нерассудительность Комнина и Дуки. Так-то из наших современников одни, вовсе не зная стратегии, подвергают государственные дела опасности, а другие хотя и знают ее несколько, но большей частью ошибаются. Стратегия есть также искусство, и тому, кто им занимается, надлежит быть гибким и оборотливым, чтобы благовременно применяться к каждому из его видов. Можно иногда и бежать без всякого стыда, если того требуют обстоятельства; можно и неотступно преследовать, смотря по тому, что нужно. А когда открывается надобность не столько в руке, сколько в уме, совета в опасности должно требовать от всех. Если многие и различные действия направляются к одной цели — к победе, то все равно, кто бы ни способствовал к достижению ее. Вот и римляне, не получив с Алексеем войск, которые царь приказал ему привести, и не имея у себя силы, достаточной для борьбы с сицилийцами, пусть бы [185] перевели свое войско на корабли и прежде сразились с их флотом — они, наверно, одолели бы его и свое удаление с суши вознаградили бы морскими трофеями, а потом, по требованию обстоятельств, могли бы снова выйти на сушу и с большими силами продолжить войну в Италии. Но они полагали, что бесчестно удалиться с суши, за то и потерпели решительное поражение и покрыли себя бесславием.

14. Так шли там дела. Услышав об этом, царь пришел в справедливое и тем сильнейшее негодование, что это случилось после стольких предшествовавших успехов. Неудача, следующая за славой, хотя и отклоняет бесчестие, зато обыкновенно тем более опечаливает, что губит все, тогда как немного уже оставалось до успешного окончания дела. Впрочем, сколь ни сильно царь скорбел об этом, скорбь не победила его. Облекши тогда Алексея в сан протостратора, он послал его в Анкону, чтобы отсюда, как из средоточия, Алексей снова начал завоевание Италии. Жители этого города еще прежде дали царю клятву в том, что хотя по своей воле они и не начнут войны с королем алеманским, однако же деньги царские и римлян, которых он пришлет, будут беречь как самих себя. А почему царь пришел к этому намерению, я объясню сейчас. Еще во время корцирской войны заметил он неприязнь и упрямство венетов и с тех пор много думал о том, как бы, овладев Анконою, смирить великую их гордость и через то легче вести войны [186] в Италии. Для этой цели Алексей прибыл в Анкону с большими деньгами; потом из Анконы послал в Италию Константина Отта и итальянского градоправителя Андрея 158, человека отважного в боях и знаменитого мужеством, и, собрав через них значительное союзное войско, покорил римлянам весьма много городов. Между тем римский архиерей 159, заключивший уже с Вильгельмом дружественный союз, узнав, что те два человека ходят по подвластным Риму городам, строжайшим образом запретил им это. Однако же некоторые знатные люди, еще прежде обещавшиеся благоприятствовать римлянам (у царя Мануила всегда был обычай водить дружбу со многими из тамошних жителей), восстановив против него народ, приняли царское знамя с подобающей честью и дозволили Контостефану нанимать воинов, сколько он хочет. Разгневанный этим, архиерей обратился к единственному оружию, какое имел, — подверг народ отлучению, говоря, что между новым и древним Римом, которые так давно расторглись, нет ничего общего, что скорее должно помочь владетелю Сицилии, ибо нечестиво не подать помощи члену одного с ними тела, и притом тяжко пострадавшему в борьбе с врагом, [187] который гораздо сильнее его. Устрашенный этим отлучением, один из приверженцев царя уже отстал было от своих сообщников и изменнически перешел на сторону архиерея; но люди, благоприятствовавшие римлянам, употребив особенное усилие, не допустили его до этого. А чтобы огласить его неверность, они воспользовались каким-то варварским и почти непристойным средством: подняли его оружие и коня на одно дерево 160 и потом, отняв веревки, сбросили и первое, и последнего на землю; затем, явно уже восстав против архиерея, принудили его вопреки своей воле снять с людей отлучение. С того времени римляне снова начали действовать смелее. Теперь они взяли с боя город, носивший имя святого Германа, и покорили царю около трехсот других городов. Кто желает знать, какое каждый из них имел название, тот может прочитать их имена во дворце 161, который воздвигнут этому царю на месте старого дома [188] государственного совета, что на южной стороне города. Там этих имен написано было, конечно, слишком много, но то произошло от какой-то безмерной лести и рабского чувства тех, которые не обращают внимания на дела и каковых людей всегда бывает много. Я слышал, что некогда и сам царь негодовал на это. Изглажены ли они теперь или нет, утверждать не могу.

15. Таким образом, и опять немногого недоставало, чтобы вся итальянская земля подчинилась римлянам. Но Алексей Комнин, Дука и другие римские полководцы попались в плен владетелю Сицилии и снова испортили дело. Они уже клятвенно обещали сицилийцам многое, на что царь прежде не соглашался, и таким образом отняли у римлян плоды величайших и прекрасных дел. Да и чего не пообещает кто бы то ни был, когда держат его в цепях и стерегут в подземных тайниках? Сицилийцы домогались этого с той целью, чтобы находившиеся в их руках люди в ожидании примирения царя с Вильгельмом поспешили, как видно, прежде времени отступиться от занятых римлянами городов. Услышав об этом, царь понял ход дел и, посылая в Сицилию письма, находившимся в темнице римлянам писал следующее: «Мне пришлось удивляться, как это вы, мужи, в таких делах всегда обнаруживаете малодушие. И прежде, таким же образом потеряв те славные победы, вы сами себе приготовили настоящую участь, которой подверглись; и теперь, когда другие, с Божьей помощью, [189] стараются поправить то, что вами уже испорчено, вы противостоите тому. Неужели вам не приходило на ум, что сицилийцы придумали это, имея в виду остановить дальнейшие наши успехи? Найдется ли кто из итальянцев, который, слыша, что мы отдали Вильгельму уже находившуюся в нашей власти страну, не оставил бы нас в ту же минуту и не перешел бы без всякого замедления на сторону Вильгельма? Без сомнения, не найдется никого, кроме разве человека бесчестного и глупого, каких, впрочем, бывает много. Спрашиваю, — скажите ради Бога, — когда отечеству было бы приятнее увидеть вас: тогда ли, как, покорив нам всю Италию и остров Сицилию, вы, мужи сами по себе славные, были бы славно освобождены оттуда единоплеменниками и, явившись в Византию благородными римскими героями, представили бы сладостное зрелище людям с вами равночестным, или тогда, как мы вызвали бы вас оттуда, по смыслу вашей клятвы, не дав и не взяв ничего?» Это писал он римлянам, а Вильгельму послал письмо такого содержания: «Не думай, благородный муж, что от нас укроется намерение, с которым это сделано вами, — не думай, будто необходимость заставит согласиться с насилием. Нет, вовсе не принесет тебе пользы то, в чем поклялись эти заключенные в узы и темницу люди, потому что римляне дотоле не перестанут воевать с Италией, пока и ее, и весь остров по-прежнему не покорят под нашу власть». Получив это письмо, сановники [190] Вильгельма отвечали так: «Если тебе угодно наказать нас за прежние преступления против твоей державы, державнейший царь, то ты уже отомстил Италии более, чем было должно, потому что покорил себе среди нее не менее трехсот городов, — дело, какого прежние времена Римского царства не представляют; и слава, какой после древнего римского самодержца Юстиниана не имел никто, кроме твоего самодержавия. Сравни же, просим тебя, нашу ошибку (говорю о нападении на твои области Коринф и Эвбею) с победами римлян в Италии, — римлян, которые уже столько времени увозят и уносят к себе здешнее богатство, которые пролили на этой земле втрое и больше, чем втрое, здешней крови, нежели сколько мы — тамошней, и которые не только разграбили столь много городов, но и покорили их. То ли, или это кажется тебе выше? Если же ты не хочешь в этом сравнивать себя с нами, которые много ниже твоей державы, то обратись мыслью к прежним царям и взгляни на древнейшие подвиги римлян — разве тогда никто не нападал на Римское царство? Совсем напротив, — нападали многие народы: и персы, и гунны, и, чтобы не возбудить неудовольствия в твоем державстве, тот Роберт, который, приплыв из Италии в Эпидамн, боролся там с твоим дедом в великих битвах. Но твой дед был рад и тому, что едва кое-как изгнал Роберта из римской земли, а ты почти овладел и всей нашей. Итак, если твое предприятие имело целью отомстить нам, то тебе довольно [191] трофеев, ты уже достаточно наказал нас, и теперь, попирая нашу землю, тебе нисколько не бесчестно, если только не весьма славно, принять мир. Тогда немедленно получишь ты и римлян — тех столь знаменитых мужей, которых случай доставил нам возможность взять в плен. И за них несправедливо тебе гневаться на нас, потому что человек, ведущий войну, не заслуживает порицания, когда противодействует врагам. Вообще выходит, что ты имеешь право вести с нами войну только за наше преступление относительно Эвбеи, за что, однако же, наказание простерто уже тобой, как мы сказали, далее надлежащего. Итак, если ты предположил наказать нас, имея в виду зло, какое сделано нами твоей стране, то в этом мы перед твоим державством оправдались; а когда тебе хочется только быть во всегдашней войне с нашим родом, то пора подумать, не будет ли это намерение выходить за пределы человеческих законов. Ведь людям свойственно соразмерять войны с причинами; выходить же за этот предел свойственно животным, сказал бы кто другой, а нам говорить это не следует. Итак, просим тебя — окончи настоящую войну миром». Перечитав это послание много раз, царь согласился с тем, что в нем говорилось, и, взяв пленников, увезши, какую имел, военную добычу и получив от Вильгельма уверение 162 [192] в том, что он будет его союзником в войнах с Западом, прекратил войну. Потом, спустя немного, царь почтил его титулом короля 163, которого он прежде не имел, и сохранял к нему такое благорасположение, что, когда он окончил жизнь и явился к нему его брат 164 с просьбой о помощи для приобретения власти над сицилийцами, он вовсе не принял его.

16. Такой конец имели для римлян эти итальянские войны. Но и прежде еще, когда они продолжались в Италии, царь сильно озабочивался возникавшими уже тогда беспокойствами в Азии, а теперь всецело предался этим заботам. Персидский султан овладел подвластными римлянам городами Пунурой и Сивилой; Тероз, о котором было уже упомянуто, отнял у римлян весьма много городов в Киликии; а персидский филарх Ягупасан 165, правитель Каппадокии, [193] делал набеги на два понтийских города — Инеон и Павраю. В таких обстоятельствах царь посылает к султану Алексея Гифарда и упомянутые города возвращает; Ягупасана заставляет прекратить набеги на римские границы и пристать к себе, а в Киликию решается сделать поход сам. В это время в Византии случилось следующее: был один из левитов 166, которых мы называем диаконами, по имени Василий. Он, по возложенной на него обязанности объясняя народу слово Божие на различных службах, позволял себе в этих беседах намеками и прикровенно бесчестить и других, кто хотя немного был с ним не в ладу, и в том числе Михаила 167 и Никифора, по прозванию Василакий, из которых первый в то время был преподавателем риторики и в храме Софии объяснял священные евангельские изречения 168, а последний славился ученостью, [194] писал хорошие сочинения и весьма искусно также обработал многое по части риторики. Эти люди огорчались такими поступками и считали делом важным, что, достигнув столь великой мудрости, были осмеиваемы тем человеком и через то как для многих других, так и для самих себя сделались виновниками невыносимых бедствий. Однажды Василий совершал свое обычное служение в храме апостола Иоанна Богослова 169 в предместье города; пришли туда послушать и они, но послушать слухом лукавым и неприязненным. Объясняя, думаю, какое-нибудь отделение Евангелия, Василий сказал, что один и тот же Сын Божий и бывает жертвою, и вместе с Отцом приемлет жертву. Они тотчас схватили эти слова и, идя дорогой, осмеивали их со всех сторон, говоря, что если принести жертву — значит одно, а принять ее — другое, то Василий вводит две ипостаси. К этому мнению присоединились и другие, по учености люди известные, и даже Сотирих 170, по прозванию Пантевгенос, [195] муж в то время превосходивший других и мудростью, и силою слова и уже избранный на антиохийский престол, только еще не получивший рукоположения 171. Этот Сотирих пристал к их мнению не только языком и устами, но и написал прекрасную речь, имевшую что-то чрезвычайно сходное с Платоновыми разговорами, только в речи этой наговорил много и нелепостей; так что, когда царь разобрал их спор, и сам писатель лишен был престола, и подверг тому же всех своих соучастников. Василий же, напротив, снова получил свое достоинство, которого было лишился, хотя впоследствии, обличенный, как говорили, в неправославии, опять потерял его.

17. Такой был конец этого догматического спора. После чего царь выступил против Тероза 172. Когда он занят был, как мы [196] сказали, западными делами, этот варвар, улучив время, овладел почти всеми городами Киликии. Он искуснее, чем кто другой, ловил случаи и умел пользоваться обстоятельствами. Это да еще и другое, о чем сейчас скажу, побудило царя отправиться в Азию. По смерти антиохийского князя Раймунда супруга его Констанция тотчас и себя, и антиохийские дела вверила царю. Вслед за тем царь послал в Антиохию кесаря Рожера, о котором я уже упоминал, чтобы он вступил с Констанцией в брак. Но она, переменив мысли, по общему совету антиохийцев соединилась браком с каким-то Ренальдом; ибо антиохийцы опасались, как бы им, если эта женщина выйдет за Рожера, не пришлось платить римлянам дань. Упомянутый Ренальд, тогда как царь не допускал его к себе с прошением, а напротив, устрашал многими угрозами, понял, что ему нужны деньги, и поступил следующим образом. Настроив кораблей, он отплыл к Кипру и, производя там грабежи, как пират, приобрел таким образом великое богатство. Управлявший тогда этой страной племянник царя Иоанн, Михаил Врана и все другие, которым поручено было ее охранение, сначала прогнали его и разбили; но потом, когда Врана с большей чем нужно стремительностью [197] преследовал его до Левкусии и когда вместе с ним плыл также Иоанн, — им обоим пришлось попасться Ренальду в плен. Так вот для чего царь отправился в Киликию. Прибыв в Малую Фригию и встретившись там с персами, он победил их в сражении и произвел великую сечу; потом, опустошив соседственную с Фригией персидскую область, направился к Киликии, а между тем показывал вид, будто ведет войну с персами. Через это надеялся он напасть на Тероза, когда последний не будет и подозревать того; а чтобы еще неожиданнее явиться перед ним, поступил следующим образом. Он повелел Алексею Кассиану 173, который тогда управлял Селевкиею, собрать войско из туземцев и иметь его в готовности; потом сам выбрал лучших у себя воинов и поспешил к Селевкии, а прочему римскому войску приказал, оставаясь здесь у Атталы, позаботиться о лошадях; ибо у лошадей явилась тогда болезнь на оконечности ног, обыкновенно поражавшая лошадиную породу, и сильно мучила их. Царь пришел уже на поля Селевкии, а войска, вопреки его приказанию, еще не было (потому что Алексей не позаботился об этом). Тогда, сильно желая схватить Тероза, он обратился к другому способу: Алексея послал вперед, чтобы Тероз, завязав с ним [198] битву, мог быть этим задержан на месте, а сам пошел в тыл его, ведя с собой не более пятисот тяжеловооруженных воинов. Этим способом тиран был бы в самом деле скоро взят 174 и попался бы в руки римлян, если бы, сверх ожидания, не спас его один случай. Некто из нищих, которые в большом числе из латинских стран приходят в Палестину, обегают там горы и леса и не оставляют ни одного места, не проходя его толпами, — некто из таких нищих, встретившись с царем и получив от него в дар статир золота, как мог скорее пошел к Терозу и известил его о немедленном прибытии царя. Услышав это, он, как и следовало ожидать, пришел в ужас и, не открыв полученного известия никому, кроме преданных ему людей, Фомы 175 и Корка, начал бегать из места в место и блуждал повсюду. Вступив на другой день в Киликию, царь не нашел его нигде и сперва овладел без боя сильной крепостью на Ламе; потом взял Кистрам и знаменитый город Аназарб; затем, идя далее, напал на Лонгиниаду и поработил ее со всеми окрестностями; отсюда перешел к Тарсу, который был митрополией этой области, и взял его при первом приступе; послав же часть войска к [199] весьма сильной крепости Тили, покорил и ее римлянам. Как он в один день овладел Тарсом, который не легко может быть взят и многими десятками тысяч войска, — это я объясню. Узнав, что его трудно взять, он не хотел здесь тратить время попусту, но сам направился к другим городам, а осаждать Тарс послал зятя своего по сестре Феодора, прозывавшегося Ватацею. Феодор не успел еще подойти к городу, как бывшие на стенах его воины, подумав, что идет на них царь, в чрезвычайном испуге начали бросаться с башен и, несчастные, убивали сами себя. Вследствие сего город тут же был взят.

18. Итак, Тарс пал. Видя это, Тероз и князь Ренальд никак не осмеливались отправить к царю послов, ибо знали за собой великие преступления, но послали просить некоторых его родственников, чтобы они склонили царя на милость. Когда же и родственники не достигли своей цели, Ренальд, отчаявшись во всем, обещал сдать царю антиохийский акрополь, если он забудет о злых его действиях. Притом Ренальду было известно, что и антиохийский архиерей 176, которого антиохийцы поставляют себе из единоплеменников и называют его [200] патриархом, питает к нему неудовольствие и вражду по следующей причине. Ренальд, испытывая, как мы уже сказали, крайнюю бедность, задумал напасть на Кипр и, призвав к себе этого архиерея, требовал от него наедине, чтобы он дал ему денег, ибо знал, что он богат. Когда же архиерей не послушался, Ренальд снял с него одежды и сперва побоями сделал ему на теле много ран, а потом (это было летом), намазав раны медом, выставил его на солнечный жар. Тогда осы, пчелы, мухи и другие жадные до крови насекомые, покрыв все обнаженное его тело, сосали из него кровь. Наконец изнемогший от этого, архиерей вынес все свое богатство и отдал его Ренальду. Укрощенный этим, Ренальд облек его в обыкновенную одежду и возил на коне по городу, а сам шел пешком у его ног и держал в руке висевшее от его седла стремя 177. Но хотя он и сделал это, однако ж архиерей тем не менее негодовал на него и искал случая отомстить ему. Он уже не раз посылал к царю и предлагал ему выдать этого человека. Но царь не соглашался на его предложение (потому что хотел победить Ренальда скорее войной, чем коварством), и намерение [201] оставлено. В этих мыслях Ренальд обещал царю то, о чем мы сказали прежде. Когда же царь не принял его просьбы, он поступил следующим образом: снял с головы шлем, обнажил руки до самых локтей и, без обуви, с толпой монахов пройдя через весь город, предстал пред царя с веревкой на шее и с мечом в левой руке. На этот случай воздвигнут был блистательный престол. Ренальд стоял вдали от царской палатки, как бы не смея войти в нее; а сонм монахов немонашествующих, без сандалий и с непокрытыми головами, вошел к царю, — и все они, став на колена и проливая из очей слезы, простирали к нему руки. Царь сперва упорствовал, но наконец, быв упрошен, повелел войти князю. Когда он вошел в описанном нами виде, царь был тронут и простил ему оскорбление. При этом Ренальд клятвами утвердил как многое другое, чего хотелось царю, так и то, чтобы в Антиохию архиерей посылаем был, по древнему обычаю, из Византии. Это казалось чудом для всех послов, которым тогда случилось здесь быть, — этому дивились послы народов азийских, хоразмиян, сузян, екватанцев, мидиян и вавилонян, которые главного своего властителя называют султаном; также послы верриэйского сатрапа Нураддина и послы персидского филарха Ягупасана, авазгов, иберийцев, палестинян и армян, живущих за исаврами.

19. Вот что здесь совершилось. Между тем [202] царю писал палестинский король Балдуин 178 и просил у него свидания, чтобы сообщить ему, как говорил, нечто важное. Но это был только предлог. Задумав властвовать над Антиохиею, которая находилась у него в соседстве, но не зная, как бы овладеть ею, — пока еще не известно было ему, что случилось с Ренальдом, Балдуин советовал царю никак не выпускать этого человека из рук, чтобы, то есть, по низложении его либо поработить антиохийцев себе, так как бы он спас их, либо, когда они откажутся подчиниться тому и другому (Ренальду и царю), тем не менее повелевать ими. Замыслив это, он приехал в Антиохию и, обратившись с речью к антиохийцам, искусно напомнил им, что он для их пользы прибыл сюда из Палестины и что они обязаны ему великою благодарностью. Когда же антиохийцы подтвердили его слова, он опять стал просить царя о свидании с ним. Но царь, поняв намерение этого человека, сперва сделал отказ и ссылался на то, что не может принять его с должным радушием и готовностью, — как будет он вести с ним беседу, занимаясь военными делами! Видя, однако же, что Балдуин еще более настаивает и ежедневно просит об одном и том же, согласился на просьбу и велел ему прийти. Говорят, что антиохийцы, когда он [203] выходил из города, окружили его и просили как можно постараться примирить их с царем. В это время в царском дворце случилось следующее. В числе царских писцов находился некто, по имени Феодор, по прозванию Стипиат 179. Этот Феодор прежде был весьма близок к царю и удостоен доверенности служить при каниклие 180, но, обличенный в коварстве и злых замыслах против царя, несчастный, был ослеплен и лишен языка. Он, будто с треножника, многим провещевал, что жизнь царя уже измерена, и говорил, что римскому совету нужно передать власть не человеку молодому и юноше, но мужу, совершенно состарившемуся и вышедшему из юношеских лет, чтобы тогда, как он будет властвовать на словах, можно было управлять гражданскими [204] делами так, как бывает в демократическом правлении. Это-то случилось тогда с Феодором. В то же время и начальник царских трубачей Георгий, по прозванию Пиррогеоргий, которого обыкновенно называют примикирием 181 двора, немаловажными также делами оскорблявший царя, опять удостоился его милости и не потерпел никакой другой неприятности, кроме той, что лишен был начальства над трубачами.

20. Узнав, что король приближается, царь несколько раз высылал ему навстречу разных чиновных особ и всегда знатнейших после менее знатных, восходя до своих зятьев 182 по племянницам, чтобы они вели с ним разговоры и оказывали ему надлежащие почести, пока он не дойдет до самого царя. Столь достойно почтил он и приветствовал этого человека. А он, или возгордившись этим, или нося в душе врожденную надменность, по прибытии в царский дворец в сопровождении царских жезлоносцев и знатнейших римлян сошел с коня там, где обыкновенно делал это царь. Поняв отсюда его самомнение, царь пропустил в церемониале много такого, что клонилось еще к большей его чести 183. Впрочем, при свидании [205] он говорил с ним и предложил ему одно низкое кресло, да и много раз вступал с ним в беседу и приглашал его к своему столу. Так как антиохийцы недовольны были договором Ренальда относительно количества войска, которым обязывались помогать царю, — потому что город не имел прежней силы, — и относительно архиерея, чтобы он присылаем был в Антиохию из Византии, и по сему поводу пришли просить царя, то Балдуин ходатайствовал перед ним и об этом деле и, как скоро заметил, что царь не сильно отказывает, тотчас велел послам пасть к его стопам. Тогда, размыслив, который из двух (предметов прошения) приносит римлянам более чести, царь тут же дозволил антиохийцам вооружать для службы себе меньшую дружину (потому что за требованием свыше силы часто следует неисполнение, а с другой стороны, и малая дружина, выставленная народом, есть достаточное свидетельство служебной его покорности), а архиерея не дозволил принимать ни откуда более, как из Византии. Выслушав это с удовольствием, послы были отпущены в город. Этим кончив здесь дело с Ренальдом, царь потом положил идти на [206] Тероза. Тероз сперва убежал в пустынные места и Таврские горы, а потом, когда Балдуин стал просить царя и о нем, явился в римском лагере жалким просителем. Приняв его, царь причислил к римским подданным и наконец прекратил войну. Когда же хотел он вступить в Антиохию, жители этого города, чего и следовало ожидать, стали опасаться, как бы римские силы, быв впущены в город, не попытались изгнать их оттуда, но не зная, как отвратить царя от его намерения, выдумали и представили ему пустые предлоги. Они состояли в том, будто бы в Антиохии некоторые дерзкие люди согласились, когда царь вступит в город совершенно безоружным (они думали, что это будет не иначе), употребить в отношении к нему какое-то коварство. Но царь, поняв хитрость, сказал, что замышляемое не будет иметь места, и, обратившись к окружавшим его, присовокупил, что это вовсе невозможно как по многому другому, так особенно потому, что король будет ехать довольно далеко от царя, и притом невооруженный, а Ренальд и другие будут иметь дело со сбруей коня и стременными ремнями седла, идя пешком без всякого оружия; притом царя, по обычаю, будет сопровождать большая дружина варваров-бердышников. Так опроверг он эти речи и, намереваясь вступить в город, надел двойную броню, потому что имел для этого довольно силы в неутомимом теле; сверх того возложил на себя широкую персидскую, покрытую [207] драгоценными камнями одежду, которая своей тяжестью не уступала тому, что было под ней, также венец и другие обычные царские украшения. Удивляюсь, как это, по совершении такого торжественного шествия, каково оно обыкновенно бывает при вступлении в Византию, царь, подъехав к храму апостола Петра, легко сошел с коня и опять вскочил на него одним прыжком, как не вскочил бы никто и из людей нагих и безоружных. Тут встретил его архиерей города, облаченный в священную одежду, со всем чином священнослужителей. Они держали в руках кресты и несли перед собой священные книги, так что все чужеземцы и пришельцы изумлялись, особенно видя, что Ренальд и знатные антиохийцы бегут подле царского коня пешком, а Балдуин, венценосный муж, далеко оттуда едет на коне, но без всяких знаков власти. Этим заключился триумф, и царь, пробыв в городе восемь дней, выступил оттуда. Антиохийцы выражали ему такую преданность, что, когда он жил во дворце Ренальда, все тяжущиеся судились 184 не у своих единоплеменников, а у римлян. [208]

21. Совершив это, царь приготовлялся идти против Нураддина. Но Нураддин, узнав о походе, освободил сына Сангелы 185, родом итальянца и начальника палестинских рыцарей, которого латиняне называют магистром 186 храма (оба они были люди знаменитейшие). Освободил он, кроме того, и много дворян, а простого народа разных сословий — более шести тысяч. Все они взяты были им в плен из войска алеманского и германского, когда сражались в Азии. Сделав это, Нураддин обещался еще помогать царю в его войнах с азиатскими неприятелями и такими условиями отклонил его от принятого намерения. Но спустя немного царь принужден был нарушить договор, хотя и не достиг своей цели, как будет видно из дальнейшего рассказа. Толпа сарацин, вовсе без ведома Нураддина, подстерегши римлян, которые шли на пастбище, нанесла некоторым из них раны. Узнав об этом, царь тоже поставил в одном удобном месте [209] засаду и вместе с началом дня лично напал на них, тогда как они ничего не предвидели. Обратив их в бегство, он захотел охотиться и для того отправился в верхние места Сирии, — дело, о котором в нынешнее время страшно и слышать. Впереди него шло не более шести человек, которые должны были выслеживать логовища зверей. Не успели они еще далеко отъехать, как перед ними явились двадцать четыре вооруженных неприятельских воина и старались хитростью увлечь нескольких римлян к войску, помещенному позади в засаде. Те звероловы лишь только увидели их, тотчас бросились в протекавшую у ног их реку и, переплыв ее, пришли к царю с известием о том, что случилось с ними. Не смутившись при этом известии, царь сказал: «Пойдем туда, где, по вашим словам, находятся враги». Их взяло великое раздумье, но он, совершенно опустив поводья коня, понесся на врагов. Тут вдруг явилось перед ним скрывавшееся в тех местах многотысячное сарацинское войско. Однако же, нисколько не замедляя бега; он сильным натиском ворвался в середину столь многих вооруженных людей и, обратив их в бегство, тогда только прекратил преследование, когда бегущие враги скрылись в построенных там крепостях и когда тамошнее поле наполнилось мертвыми. Это была причина, по которой возвратившись в лагерь, он решился, как сказано, нарушить договор. Но пришедшие с Запада слухи говорили ему, что тамошние [210] дела возобновляются, и отклонили его от задуманного предприятия. В то же время у Балдуина повреждена была рука 187 по следующей причине. Когда царь здесь охотился, участвовал в его занятии и Балдуин. Удивляясь самодержцу во всем другом, он хотел узнать его ловкость и в этом отношении; но потом, по чувству самолюбия, желая и сам в быстроте бега состязаться с царем, который в этом случае был неподражаемо гибок, вдруг нечаянно упал вместе с конем и, как сказано, жестоко повредил себе руку. Царь тотчас перевязал ее и, приложив надлежащее попечение, через несколько дней возвратил ей здоровье. Он и в этом отношении превосходил многих врачей, хотя они всю жизнь занимались наукой. Я видел, как он разрезал жилы и, когда не было врачей, давал больным лекарства. Он внес в науку асклепиадов многое, что оставалось для нее неизвестным во все времена: — изобрел много и мазей, и жидкостей, которые желающий может получать в общественных лечебницах, обыкновенно называемых ксенонами. Но об этом довольно. Наконец царь вспомнил о возвращении в Византию. Чтобы пройти кратчайшим путем, он оставил Памфилию и повел войско через Ликаонию, хотя султан сильно отказывал ему в этом. Когда он находился невдалеке от города Аранды, [211] перепугавшиеся персы предались бегству, думая, что римляне тотчас нападут на Иконию. А так как последние не делали ничего неприязненного, то первые, ободрившись, начали выносить во множестве съестные припасы и доставлять их римлянам. Однако же они все-таки не смогли до конца сдержать питаемую ими ненависть. Когда римляне были уже в Коттиэне, персы напали на некоторых из них, вышедших тайно из лагеря, и одних убили, а других взяли в плен. Наконец царь пришел к Византии, вступил в нее с величайшим триумфом и, принеся Богу жертву благодарности за победу, прибыл во дворец.

22. Но спустя немного он положил наказать персов за новую против него дерзость и собрал войско на Кипсельских равнинах, а между тем послал к начальникам римских областей в Азии приказание напасть на персидскую землю с разных сторон в одно определенное время. Это сделал он с той целью, чтобы персы не имели возможности помогать друг другу, и через такое распоряжение, когда оно было исполнено, нанес им великий вред. Переправившись через Геллеспонтский пролив в Азию, когда солнце было уже около зимнего поворота, он дошел до Дорилеи, лежащей при двух реках, из которых одну туземцы называют Вафисом, а другую Фиврисом, и, обежав всю окрестность, увел оттуда великое множество людей и разного скота. Почуяв свою гибель, персы начали появляться полками и [212] отрядами. Тогда царь прочее римское войско послал опустошать все, что встретится на пути, а сам с немногими из своих сделал набег на места в той стране более высокие и приказал трубить в царские трубы 188, чтобы вселить в неприятелей страх и дать им знать, что этим войском командует сам царь. В это время он многократно простирал на варваров и собственные руки и, нападая на них неожиданно, казался им чуть не молнией. Тогда, нисколько не стыдясь, перед ним, говорят, отступали тысячи, а если угодно бывало судьбе, то и десятки тысяч людей вооруженных и закованных в железо. Доходя до моего слуха, эти подвиги казались мне менее вероятными, чем дела Фоки и Цимисхия, этих не очень давних самодержцев, и некоторых других, приобретших себе имя мужеством. Как поверить, что один человек побеждает целые тысячи и одно копье одолевает мириады вооружений! Поэтому, когда я бывал в царских чертогах и слышал, что царю приписываются такие дела, тотчас со смущением уклонялся от собеседования, потому что имею от природы нрав, не способный к лести, и не могу без затруднения произнести ни одного слова иначе, как языком истины. Я так и думал, что эти дела прикрашены сановниками и людьми, имеющими при дворе правительственные должности, пока не усмотрел их своими глазами, [213] когда, случайно замешавшись между врагами, сам увидел вблизи, как этот самодержец противостоял целым персидским фалангам. Но об этом когда-нибудь расскажет история, а мы будем теперь продолжать начатое. Царь держался тех возвышенных мест, а римское войско, уже проникшее внутрь страны, неожиданно встретилось с персидскими полками. Тут произошла битва на близком расстоянии, и, когда римляне начали уже утомляться, царь узнал об этом и устремился на неприятелей во всю прыть, не надев ни панциря и ничего другого, а только оградив тело щитом. Тотчас ворвавшись в середину врагов, он совершал удивительные боевые подвиги, поражал мечом всякого встречного. Наконец неприятели показали тыл; а он, взяв копье и нисколько не теряя времени, стал их преследовать. Долго бежали персы, не оглядываясь: им и в голову не приходило, что за столь многолюдным войском гонится один человек, потому что совершенно овладевший ими страх сильно омрачил им глаза. Наконец распознав, что с ними делается, они много укоряли друг друга в трусости и, тотчас обратившись назад, стали против царя лицом к лицу, хотя уже не делали сильного нападения, потому что страх однажды навсегда укротил их порывы. Они опустошили все колчаны, а он, обращая щит в ту и другую сторону, отражал удары и охранял тело от стрел. Между персами был один человек храбрый и сильный. Видя, что никто не [214] вступает в битву с царем, он вскипел гневом, вырвал у одного из своих соплеменников меч и устремился на царя, чтобы поразить его. Но самодержец, схватив его за волосы, повлек за собой вместе с тремя другими, людьми также благородными. После того прочие, видя, что не могут вступить с ним в борьбу, предались бегству, а царь с упомянутыми пленниками возвратился в лагерь и, когда увидел, что уже наступает жесточайшая зима, отправился в Византию.

23. Но как скоро пришел он в то вифинское местечко, по имени Пилэ, в котором прежде поселил приведенных римлянами филомилийских пленников, тотчас прибыли к нему послы от султана. Говоря с ними и узнав, что они не возвещают ничего здравого, он отослал их с угрозой, что, если персы не будут поступать по его воле, римская конница не в продолжительном времени нападет на их страну и опустошит все гораздо более, чем теперь. Проведя немного времени с царицей, царь (а он жил тогда на другой стороне залива, в месте, которое туземцы называют Рицием) переправился потом на противоположный берег и оттуда, идя далее через приморские города, прибыл в Филадельфию, а из Филадельфии, приготовившись, вторгся в персидскую землю. Посему послы, возвращавшиеся через дорилейские равнины, вовсе не знали о походе царя против их страны и утверждали, что он проводит время в предместьях Византии. От [215] этого, когда со всех сторон начали приходить известия о походе римлян, персы сперва считали это дело совершенно невероятным, но потом, слыша о нем от многих очевидцев, поспешили уже двинуться навстречу римлянам всем войском. Варвар ничем столько не возмущается, как потерей денег или имения. Думая, что персы еще не знают о том, что делается, царь прочее римское войско послал вперед для грабежа, а сам с немногими воинами пошел позади. Но римляне, услышав, что и персы двинулись уже всем войском, оробели, чего и следовало ожидать, между прочим потому, что с ними не было царя. Когда же и царь узнал о выступлении персов и соединился со своим войском, оно ободрилось и пошло живее. Тогда наступал уже конец дня, и римляне, сойдя с лошадей, по обычаю, дали им корму и легли немного отдохнуть, а по наступлении ночи поднялись и продолжали путь с фонарями. Фонари устраиваются следующим образом. Сделав железный куб, прилаживают к нему разделенные промежутками трубки, которые снизу бывают шире, а кверху, мало-помалу суживаясь, всегда оканчиваются остриями. Среди куба ставят другую, тоже железную трубку, но непохожую на прежние: сначала она толста, а потом как-то круто заостряется. Эти трубки обводят вокруг поперечными перевязками и, таким образом дав им фигуру фонарей, надевают их на острия копий. Потом, разрезав полотно вдоль на тесьмы, напитывают их [216] свиным жиром и, тщательно скрутив, надевают на каждое железное остроконечие. Когда эти светильники бывают зажжены, от них льется столько света, что для войск в то время наступает какой-то искусственный день. О фонарях довольно. Так как тогда выпал глубокий снег и дороги стали вовсе не видны, то римское войско весьма далеко уклонилось от предположенного пути и, верно, попало бы в места гибельные и опасные, если бы царь, скоро заметив ошибку, не взял фонаря, не походил туда и сюда и, распознав дорогу, не вывел благополучно войска на надлежащий путь. Прибыв в одно место, которое туземцы называют Милоновой Сарапатой, он начал оттуда производить фуражировки. Несмотря на распространившуюся всюду молву, сатрап этой страны (имя ему Солиман) 189 и теперь еще не хотел верить тому, что говорили, поэтому, послав своего племянника Пупаку 190, который часто видал царя, приказал ему подойти на самое близкое расстояние к римскому войску и по мере возможности высмотреть царя. Пупака действительно узнал его с первого взгляда, сошел с коня и рабски обратился к нему с речью. Тогда, расспросив, кто он и для чего послан, царь сказал ему: «Скажи Солиману следующее: стараясь узнать, [217] кто опустошает персидские земли, ты поступаешь так же, как если бы кто, видя в пламени свой дом, нисколько не думал о том, как бы потушить огонь, а стал тщательно исследовать, откуда он получил начало и кем подложен. Итак, не старайся порок трусости прикрывать незнанием, будто завесою: притворное незнание, когда оно бывает без ума, никак не может освободить от порицания того, кто пользуется им; ум вождя знает одну доблесть — подвергая себя опасностям по указанию отечества, взвешивать обстоятельства. Кто не схватил этого, тот потерял все. Твой предлог и по другой причине неуместен. Вот ты узнал и говорил с карателем персов: хочешь ли противопоставить ему оружие? — он не препятствует». Сказав это, царь отпустил его и, опустошив, уничтожив все, что встретилось ему на пути, возвратился назад, — дело, казавшееся невероятным, пока не исполнилось; потому что царское войско, говорят, состояло не более как из шестидесяти человек, способных к бою, в то время когда римляне чудесно освободились от великой опасности, которой подвергались. Около того времени персы собрались уже десятками тысяч и заняли удобные места, на которых, когда явились туда римляне, произошла жестокая битва. Первые посылали стрелы с высот и истребляли римлян, а последние, по необходимости сбиваясь в одну толпу, вовсе не имели возможности выказывать мужество, ибо свойство местности нисколько не представляло им даже [218] свободного прохода. Бедствие угрожало уже и самому царю, начали уже удаляться от него и некоторые щитоносцы. Однако же он и в этих трудных обстоятельствах не потерял обычной своей отваги; но когда зять его Иоанн, о котором много раз было мной упоминаемо, подошел к нему и хотел ограждать его щитом (при царе в это время не было оруженосцев), — он отослал его от себя, сказав, что один щит не может хорошо закрывать два тела. Пройдя с такой трудностью это место и достигнув большего простора, так что можно было уже испытать ловкость и силу коней и людей, римляне издали воинственный крик, устремили копья на врагов, обратили их в бегство, многих убили и, уходя, захватили с собой всю собранную ими добычу. В то время многие показали свое удальство, но царь превзошел всех, потому что никто прежде него не схватился с врагами и собственной рукой не совершил столько доблестных дел. Окончив этот подвиг, он возвратился в Византию.

24. Персы тяжко скорбели о случившемся и решились отплатить римлянам. Улучив время, они разграбили восточный город Филиту и, неожиданно напав на Лаодикию в Малой Фригии, разорили ее, многих из взрослых туземцев поразили острием меча и забрали в рабство великое, неисчислимое множество. Узнав об этом, царь пришел в негодование, скорбел и, если бы было можно, тотчас бы перешел в Азию и поставил лагерь у Иконии. Но [219] так как он знал, что для начатия таких дел нужно благоприятное время и большее прежнего приготовление к войне, то отложил это и вознамерился наперед собрать отовсюду силы. С этой целью он послал Иоанна Контостефана в Палестину, чтобы переговорить с королем Балдуином и привести оттуда силы, которые Балдуин, в случае нужды, обещал дать царю на помощь, и, кроме того, собрать наемное войско. Приказано было также антиохийскому князю Ренальду, чтобы и он как можно скорее шел с бывшими у него войсками. Такое же приказание отдано было и тогдашним правителям Армении — Терозу и Тиграну, киликийцу Хрисафию и так называемым Кокковасилиям, которые тоже командовали военными силами и уже давно приняли добровольное подданство царю. Такую-то армию царь собирал на востоке, а с запада привел лигурийских всадников, послал за далматским архижупаном и его войском, нанял скифов и многие племена, обитающие около Тавра. Приготовляясь к войне, он не остановился и на этом, но зная, что у латинян, отправляющихся в Палестину, сборным местом всегда бывает остров Родос, привел наемную конную дружину и оттуда. Для пропитания этого войска и других потребностей он приказал пригнать из фракийской области бесчисленное множество волов с телегами. Таким-то образом делались приготовления. А чтобы вместе ввести султана в войну с его соплеменниками и сродниками, он отправил послов к [220] его брату Санизану, владевшему тогда Ганграми и галатийской Анкирой, и к его свояку Ягупасану, который начальствовал над обеими Кесариями, управлял Амасией и другими знаменитыми сопредельными с Каппадокией городами. Сделав и их подозрительными в глазах султана, царь думал уже в скором времени начать войну. Но султан, услышав об этом и не имея силы вступить в борьбу ни с одним из тех врагов, которых накликал на него царь, уступил обитателям соседних стран вместе со многим другим и города, завоеванные им прежде с великим трудом, а у царя через послов стал просить прощения. Получив его, он обещался возвратить и пленных римлян, в каком бы месте страны они ни находились, потому что брался сам отыскать их. Но между тем как шли эти рассуждения, случилось следующее. Иоанн, ведя из Палестины конницу, встретился с персидским войском, состоявшим из двадцати двух тысяч человек, способных к битве. Пораженный этой нечаянностью, он сперва поспешно взошел со своими на один находившийся вблизи холм и остановился, но потом приказал всей своей дружине идти на неприятелей, и так как римляне сделали на них сильный натиск, то они отступили, и во время бегства много их было побито, еще же больше взято в плен римскими воинами, а иные смяты были конницей. В этом подвиге совершены дела, достойные памяти и мужества, как [221] многими другими римлянами, так и военачальником Иоанном. Совершив их, Иоанн прибыл к царю с трофеями, а султан как скоро услышал о том, стал терзаться жалом раскаяния и за неблаговременную свою дерзость называл себя несчастным, беспокоясь не столько о случившемся, сколько о том, что этим еще сильнее возбудил царя к нашествию на себя, и представляя как бы уже настоящим даже то, чего пока еще не было. Это заставило его поспешить дополнением прежних обещаний другими, большими. Теперь обещал он в случае нужды давать римлянам вспомогательное войско на всякое лето и объявил, что персы никогда не будут нападать на их землю с его согласия; обязывался также, хотя бы и другой кто обеспокоил римские провинции, тотчас вступить с ним в войну и всеми способами препятствовать злым умыслам, с какой бы стороны они ни появились, вообще без всякого замедления точно исполнять все, что царь ни прикажет, и если бы какой-либо подвластный царю город подпал под персидскую власть, стараться возвратить его римлянам. Склоненный этим, царь обязал его страшными клятвами и, прекратив вражду, отправился домой. Но узнав, что скифы перешли Дунай с намерением сделать набег на римлян, он оставил путь, ведущий в Византию, и пошел к проливу, мимо города Авида, направляясь к тому месту, на котором лежит приморский фракийский городок, получивший название, по моему мнению, [222] от афинского вождя Каллиаса, и, переправившись здесь на другую сторону, устремился на скифов. Но еще не успел он дойти до Дуная, как скифы, услышав о походе римлян, скоро собрались и ушли назад.

(пер. под ред. В. Н. Карпова)
Текст воспроизведен по изданию: Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнина (1118-1180). Труд Иоанна Киннама. СПб. 1859

© текст – под ред. В. Н. Карпова. 1859
© сетевая версия - Тhietmar. 2013
© OCR – Бакулина М. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001