Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ГОТФРИД МАЛАТЕРРА

О ДЕЯНИЯХ РОЖЕРА ГРАФА КАЛАБРИИ И СИЦИЛИИ

И ЕГО БРАТА, ГЕРЦОГА РОБЕРТА ГВИСКАРА

DE REBUS GESTIS ROGERII CALABRIAE ET SICILIAE COMITIS ET ROBERTI GVISCARDI DUCIS FRATRIS EIUS

Перечень глав, которые содержатся в третьей книге.

Глава первая. В Патерно и Мазаре строят крепости.

Глава вторая. Гвискар осаждает Салерно.

Глава третья. Амальфитанцы заключают мир с герцогом.

Глава четвёртая. Сдача Салерно.

Глава пятая. Граф Рожер осаждает Абелярда в Санта-Северине.

Глава шестая. Герцог отвоёвывает Санта-Северину и осаждает Абелярда в замке святой Агаты.

Глава седьмая. Граф Рожер строит крепость на горе Калашибетта.

Глава восьмая. Африканцы разрушают Никотеру.

Глава девятая. Африканцев побеждают возле Мазары.

Глава десятая. Гуго из Жарзе был убит возле Катании.

Глава одиннадцатая. Траблу вынуждают сдаться посредством осады.

Глава двенадцатая. Кастроново вступает в союз с графом.

Глава тринадцатая. Император Михаил приходит к герцогу.

Глава четырнадцатая. Герцог готовит флот против Греции.

Глава пятнадцатая. Граф осаждает Таормину.

Глава шестнадцатая. Эвискарда убивают вместо графа.

Глава семнадцатая. Четырнадцать golafros из Африки были замечены при Таормине.

Глава восемнадцатая. Захват Таормины.

Глава девятнадцатая. В Тройне основывают церковь.

Глава двадцатая. Граф осаждает Ято и Чинизи.

Глава двадцать первая. Он захватывает их.

Глава двадцать вторая. Граф выдал свою дочь замуж за графа Прованса.

Глава двадцать третья. Прославляется безупречный брак.

Глава двадцать четвёртая. Герцог отправляется в Романию.

Глава двадцать пятая. Герцог осаждает Дураццо.

Глава двадцать шестая. Герцог вступает в битву с венецианцами.

Глава двадцать седьмая. Герцог сражается с императором.

Глава двадцать восьмая. Герцог захватывает Дураццо.

Глава двадцать девятая. Герцог захватывает Касторию.

Глава тридцатая. Бернарвет изменой вступает в Катанию.

Глава тридцать первая. Ингельмар подымает против графа мятеж в Джераче.

Глава тридцать вторая. Основана башня в Мессине.

Глава тридцать третья. Герцога призывает из Романии папа Григорий.

Глава тридцать четвёртая. По возвращении герцога было наказано коварство апулийцев.

Глава тридцать пятая. Герцог вместе с графом выступает против Капуанского князя.

Глава тридцать шестая. Иордан восстаёт против отца.

Глава тридцать седьмая. Герцог направляется к Риму и захватывает его.

Глава тридцать восьмая. Обличение римлян.

Глава тридцать девятая. Боэмунд побеждает императора в битве.

Глава сороковая. Герцог вновь отправляется в Романию.

Глава сорок первая. Происходит солнечное затмение. Умирает папа, а затем – герцог и король Англии.

Глава сорок вторая. Рожер становится герцогом.

Начинается книга третья.

Поскольку мы обещали описывать тяжкие труды и славные победы двух вельмож, а именно, герцога Гвискара и Рожера, графа Сицилии, то по отдельности, то совместно, по мере того, как они их совершали, то, даже если бы я и обладал в избытке чистейшим поэтическим даром, всё равно следует с волнением следить за тем, чтобы события, которые сами по себе известны своей славной памятью, были записаны пером ещё более славного философа, дабы чистейшая влага, когда её подадут для питья, не вызвала отвращение даже у терпящих жажду из-за омерзительности грязного сосуда. Но, поскольку бедность не даёт нам всем пользоваться для питья золотыми чашами, мы готовы порой в полной мере отведать сладкой воды и из свинцовых чаш. Поэтому пусть всякий читатель, который пытается постичь историческую последовательность, обращает внимание не на цветистые словесные обороты, но на величественные победы достопамятных мужей. Ибо то, что сюда включено, следует отнести не к моей или твоей славе, но к славе тех, кто заслужил её своими подвигами.

Но, поскольку по указанию князя наступает время писать, то, хотя мы из-за небрежности не успели ещё толком напиться, настойчивая торопливость этого князя не даёт мне прибегнуть к источнику, откуда я мог бы черпать и в результате чего изложение было бы более ясным.

I. Итак, знаменитый князь Сицилии Рожер, после того как его брат герцог, распустив войско по взятии Палермо, ушёл из Сицилии в Калабрию и Апулию, чтобы преследовать свои выгоды, оставался в Сицилии и привлёк к себе наградами и обещаниями малую часть войска ушедшего брата герцога, с согласия последнего удержав её при себе. Приступив к покорению Сицилии со всех сторон, он немало тревожил её постоянными вторжениями; и, хотя до сих пор он вполне проворно действовал в тех землях, которые завоевал, зная, что их придётся разделить с братом, теперь он был уверен в том, что всё завоёванное им перейдёт в его долю, и, словно рычащий лев, жадный до добычи, не вынося покоя, старался всё проверять лично, быть первым в опаснейших предприятиях, и не терпел что-либо оставлять без внимания. В 1072 году от воплощения Господнего он основал две крепости: одну – в Патерно, чтобы тревожить Катанию, а вторую – в Мазаре для покорения прилегающей провинции.

Герцог же, придя из Сицилии в Калабрию, основал крепость в Россано 1, городе этой провинции, к огорчению его жителей.

II. Итак, Гизульф, князь Салерно, брат Сикельгайты, жены герцога Гвискара, желая, чтобы все приморские земли от Салерно до порта, который зовётся Фичи 2, Ареко и святой Евфимии 3, находились под его властью, и слыша, что Гвискар изо дня в день захватывает эти земли, стал относиться к герцогу с неприязнью; бесчестя всех его приверженцев, которых он мог захватить, он не скрывал своей враждебности к нашему народу. А герцог Гвискар, который обещал ему дружбу, сперва терпеливо это сносил, а затем предложил через послов встретиться, чтобы тот опомнился и отказался от этого намерения. Когда же он увидел, что запавшая в душу князя злоба, чем больше он пытается её унять, тем сильнее разрастается, разорвал договор, который был между ними, и приготовился ответить на его вражду собственной неукротимой враждой. Но, поскольку между ним и Ричардом 4, князем Аверсы, также была вражда, он, опасаясь, как бы тот не получил от Гизульфа помощь против него, заключил с ним мир и, рядом условий обеспечив себе его поддержку, с большими силами отправился осаждать Салерно.

III. Когда же герцог призвал амальфитанцев, питавших ненависть к Гизульфу (ибо они, убив его отца, когда тот напал на них, стремясь подчинить, боялись, что будут наказаны им), прийти и послужить ему с флотом во время осады города, первые лица с согласия прочих поспешили на переговоры с герцогом. Итак, соблазняя их заманчивыми предложениями, если они согласятся, и устрашая угрозами, если откажутся, герцог, наконец, принудил их к союзу, при условии, что если он защитит их от Гизульфа, весь Амальфи подчинится ему и будет с ним в наследственном союзе.

Когда же герцог обещал всё, что они требовали, он, оставив часть войска для осады города, остальную увёл с собой и отправился в Амальфи вместе с теми, кто оттуда пришёл. Он принял город, переданный ему горожанами и, построив в нём четыре крепости, укрепил их своими воинами. Оттуда он вместе с многочисленными амальфитанскими силами вернулся к Салерно.

Так он устрашил амальфитанцев; да и как бы Гизульф, боясь, спасся от рук Гвискара?

IV. Герцог же, окружив Салерно морскими и сухопутными силами, а также конным войском, вступал в частые схватки и устрашал его отовсюду: он настолько его измотал, что поскольку все подходы для ввоза продовольствия были перекрыты им и его людьми, наступил такой голод, что некоторые оказавшиеся запертыми внутри ели даже кошек и мышей, как мы узнали из рассказов тех, кто там тогда был.

Абелярд 5 же, сын графа Хумфреда, то есть племянник герцога, который пришёл в Салерно на помощь Гизульфу из-за вражды, которая была у него с герцогом по той причине, что последний отнял у него наследство, когда настал голод, тайно ушёл ночью из Салерно и удалился в Санта-Северину 6, город в Калабрии, чтобы вредить оттуда герцогу. А герцог, отправив в Сицилию послов к брату, поручил ему пойти и осадить в Санта-Северине племянника Абелярда, и не напрасно.

Сам же, безотлучно упорствуя в осаде города Салерно, в конце концов, заставил его сдаться. А Гизульфу, поскольку тот был братом его жены и дядей его сыновей, он разрешил уйти, куда тот захочет. Город он удержал в своей власти и по своему усмотрению укрепил башнями и укреплениями.

V. Затем Гвискар, не вынося покоя и не уставая ни от какого труда, который давал бы хоть какую-то надежду на прибыль, отправился осаждать племянника Абелярда в Санта-Северине, куда он ранее призвал прийти брата. Застав брата, которого он пригласил для этого, осаждавшим город с одной стороны, он сам расположился с другой стороны. Абелярд же, изо дня в день выходя из города, вызывал наших на поединки и, в то время как они часто и храбро дрались друг с другом, было совершено множество рыцарских подвигов.

Тогда герцог, видя, что не слишком преуспел в отношении города, посоветовался со своими людьми и, основав три крепости, поручил их: одну – Гуго Фаллоку, вторую – Райнальду из Симулы, третью – Герберту, брату Гуго, и Кустинобарду, брату герцога Райнальда, чтобы они вредили оттуда городу. Таким образом, распустив войско, он удалился в Апулию, где малое время спустя захватил в битве возле Канн графа Германа 7, брата Абелярда, и отправил его в заточение в башню Милето к брату Рожеру.

VI. В то время как тот томился в оковах в мрачной темнице, Абелярд из сочувствия к брату заключил с герцогом договор, по которому должен был вернуть герцогу город и получить обратно брата. Итак, когда герцог дал слово, что как только они придут в Гаргано 8, – ибо так назывался один замок, – он отпустит из плена и вернёт ему брата, обманув его этой хитростью, тот неосторожно, не обратив внимания на многозначность слов, вышел из города и сдал его герцогу. Таким образом, находясь с ним некоторое время, он напрасно ожидал возвращения ему брата.

Затем, когда они пришли в Россано, он имел с герцогом серьёзный разговор о том, что тот слишком затягивает дело; и призвал его поторопиться в Гаргано. И вот, герцог открыл свою хитрость, заявив, что в течение ближайших семи лет не намерен идти туда, куда говорил. Тот, поняв, что его таким образом обманули хитрым каламбуром, долго спорил с герцогом и, в гневе уйдя в Апулию, как мятежник, укрылся со своими людьми в замке святой Агаты 9. Итак, герцог, видя, что тот стремится к тому, чтобы по возможности поднять против него всю Апулию, собрав войско, погнался за ним и осадил его. Но, поскольку замок был сильно укреплён и природой, и бастионами, и защитниками, он долго простоял в осаде, но скорее сам был приведён в замешательство теми, кто был внутри, понеся потери среди своих людей, чем добился каких-то успехов в отношении замка.

А горе Абелярда из-за потери брата росло изо дня в день, ибо из-за воспоминания о нём те оковы, от которых страдал брат, терзали как бы его самого. Поэтому он, всё чаще стремясь к тому, чтобы улучшить положение брата, наконец, едва добился, чтобы ему после сдачи замка вернули брата и разрешили уйти, куда он захочет.

Таким образом он, вернув брата и уйдя оттуда, переплыл море и отправился к императору Константинопольскому. Где и окончил свои дни.

VII. Итак, знаменитый князь и покоритель Сицилии Рожер находился в Сицилии, проворно действуя во всём. Ибо он не позволял себе, отвлекаясь на какие-либо забавы, уклоняться от врагов; ни нужда, ни труды, ни вражеские угрозы, ни постоянные и неминуемые бои, недосыпания или плохая погода не могли отвратить его от начатого. Скорее наоборот, чем большим трудностям он подвергался, тем с большей горячностью и упорством пытался по человеческому обыкновению скорее побеждать благодаря присущей его духу от рождения страсти к господству, чем быть побеждённым. И хотя он был жаден до всего, больше всего его одолевало желание овладеть Кастроджованни; ибо он знал, что если овладеет им, то сможет пользоваться им, как бичом, по своей прихоти для приведения в беспокойство всей Сицилии. Одолеваемый столь сильным желанием, он в 1074 году от воплощения Слова основал на горе Калашибетта замок и, укрепив его воинами и прочим, что было нужно, сделал его весьма грозным для Кастроджованни.

VIII. Итак, африканские сарацины из людей царя Темина 10, приготовив по его указанию корабли, распустили паруса по ветру и отправились по обычаю пиратов выслеживать жителей морского побережья Сицилии и Калабрии. Таким образом, в июне месяце, в канун дня святого Петра 11, они высадились ночью возле Никотеры и, бросившись на беспечных жителей, от радости по поводу предстоящего праздника по обыкновению напившихся и погрузившихся в сон, избили их, сонных, одних убив, а других взяв в плен; погрузив их на корабли в качестве добычи, а заодно также детей, женщин и всё их движимое имущество, они предали огню весь этот замок, и, налегая на вёсла, ушли в море. На следующий день они, подойдя ближе к берегу, выбросили за борт детей и немощных, получив деньги от друзей, пожелавших их выкупить, и отчасти разгрузились; остальных, которые представляли хоть какую-то ценность, они увезли. Таким образом, распустив паруса по ветру, они радостные отправились обратно в родные земли, откуда и пришли.

IХ. В 1075 году от воплощения Господнего, поскольку в предыдущем году им удалось в Никотере всё, что они хотели, они, обнаглев от неуёмной жадности больше, чем следовало, наивно решили, что и на этот раз с ними случится то же самое, и, сев на суда, отплыли попытать счастья к Сицилии. Обойдя остров, они, наконец, высадились возле Мазары. Сойдя с кораблей, они напали на город и взяли его штурмом; храбро атаковав также замок, который был внизу, они осаждали его восемь дней.

А граф, узнав через гонца, что замок и его люди подверглись нападению врагов, тайно вошёл ночью в замок с вооружённым отрядом, а на рассвете, вырвавшись через ворота, вступил в битву с врагом на городской улице перед замком и, по обычаю действуя храбро, вышел победителем; многих перебив, а остальных обратив в бегство, он гнал их задние ряды до самого моря; благодаря деятельному характеру графа Мазара была освобождена от врагов. Скорбная молва дошла до Африки благодаря немногим, которые уцелели. Так переменчивая судьба сперва заигрывает с людьми, посылая им удачу, а затем насмехается над ними, прельщёнными надеждой на прошлые успехи и обманутыми.

Х. Граф же, поскольку его призывали некоторые неотложные дела, уйдя из Сицилии в Калабрию, поручил охрану Сицилии Гуго из Жарзе, которому он ввиду деятельного характера, которым тот обладал (ибо Гуго происходил из славного рода из Ле-Манской провинции), передал вместе со своей дочерью от первой жены Катанию, и запретил ему выходить из города и преследовать врага, если Бернарвет (поскольку Сиракузы находились по соседству) предпримет в отношении него какое-либо нападение, остерегаясь его лукавства и хитрости.

Но тот, юный душой, пылкий до битвы и жадный до славы, не особо соблюдая то, что ему запретили, начал стремиться к тому, чтобы совершить до возвращения графа какой-либо славный подвиг, благодаря которому он мог бы заслужить себе воинскую славу. Поэтому он, отправившись в Тройну, привёл с собой в Катанию Иордана, сына графа, вместе с доверенной графской дружиной.

Тогда Бернарвет, собрав большое войско отборных воинов, придя ночью, укрылся в засаде в укромных местах неподалёку от Катании и выслал вперёд к Катании 30 воинов, чтобы те вызвали наших на битву и, обратившись в бегство, выманили их подальше от города. А Гуго и Иордан, горячие в бою, побуждая своих к битве, стремительно выскочили из города; выслав 30 отборных рыцарей, чтобы разведать, нет ли засады, они неосмотрительно последовали сразу за ними. Затем, когда разведчики прошли вперёд, миновав место засады, и до него добрались следовавшие за ними, те выскочили из засады, и наши в ужасающем смятении поднялись на врагов. Итак, ушедшие вперёд, видя, что сзади засада, были не в силах вернуться к товарищам, так как между ними стояли враги, и спаслись бегством в Патерно. В то время как наши пытались храбро сражаться, Гуго, зять графа, был убит наряду с очень многими; а Иордан, не в силах сдержать врагов, спасся в Катанию вместе с немногими. Бернарвет, радуясь, с добычей вернулся в Сиракузы.

Итак, граф, узнав через гонца о такого рода слухах, поспешил вернуться. Итак, двинув войско против Бернарвета, он захватил замок под названием Зотика 12 и до основания его разрушил; мужчин он перебил, а женщин отправил на продажу в Калабрию, в 1076 году от воплощения Слова. Но, поскольку князь был поражён горем по убитому зятю чуть ли не до умоисступления и не мог иначе унять горе, как только посредством страшной мести, он, стремясь жестоко отомстить, отправился в провинцию Ното 13 и так там всё разорил, что даже собранный урожай (ибо настало время молотьбы) полностью сжёг, так как не мог его увезти. Вдобавок он, поступая так повсюду, по разным местам Сицилии, навлёк в этом году на указанный остров величайшую нужду.

Итак, возник голод, ибо хлеба постигла месть.

ХI.

В 1077 году от воплощения Слова
Граф предпринял поход в мае месяце:
Корабли отплывают по морю с попутным ветром,
Звучат трубы, и море рукоплещет ликующим рёвом;
Флот великого Александра не был прекраснее этого;
Погода была хороша, и судьба улыбалась; и радостен был воинский люд,
На кифарах играли те, кто был этому обучен, и в ответ звучали тимпаны.
Они шли осаждать Траблу 14; и море оставалось спокойным.
А граф боевым строем перебрался с рыцарским войском
Через пропасти и крутые вершины скалистых гор,
Опираясь на многочисленные силы воинственной молодёжи.
Когда солнце коснулось сверкающих золотом щитов и сияющих шлемов,
На их блеск больно было смотреть.
Все горы сверкали сильнее самых ярких звёзд.
Кони фыркали и издавали ржание; эхо оглашало горы.
Под дуновением лёгкого ветра развевались тысячи знамён.
С весьма грозным видом спешили они к Трабле;
Их узрели враги, и устрашились этой массы оружия.
На земле и на море звучали трубы, внушая им страх;
Крики раздавались до небес. Враги внизу трепетали.
Они окружили город со всех сторон, и с моря, и с суши.
Моряки спустили паруса и бросили у берега якоря.
Часть всадников рубила [врагов] в лоб, часть разбивала палатки.
Они часто бросались в бой и храбро сражались.
Враги пытались сопротивляться и были разгромлены.
После битвы городу досталась печаль, а нашим – радость.
Враги, отчаявшись в своих силах, наконец, запросили мира.
Граф согласился. Они сдали замок, и подчинились его власти,
И заключили договор по своему обычаю, но сделали это с огорчением.






























Узкая полоска земли, сжатая с обеих сторон морем и богатая тучными пастбищами, протянулась от этого города далеко в море. Там жители обычно пасли в военное время крупный скот и прочую городскую живность; когда из-за наседавших врагов они по обыкновению выходили туда изо дня в день, наши, глядя на лежащий между ними узкий залив, начали с жадностью, как то обычно бывает в таком народе, размышлять, не смогут ли они при помощи какой-либо хитрости завладеть им.

Иордан же, сын графа, возымев твёрдое намерение совершить это дело, более прочих старался добыть себе воинскую славу. Поскольку он был мужем весьма дерзким и жадным до славы, то, в конце концов, проведя совещание с близкими ему людьми, он однажды вечером выбрал себе сотню рыцарей и без ведома отца поднялся на корабли; ночью он добрался до острова и, причалив, сошел с кораблей; перед тем, как рассвело, он укрылся в засаде в одном из оврагов этого острова. Затем, когда ночь отступила и солнце осветило землю своими лучами, все жители названного города, по обыкновению выйдя из него, с разных сторон заняли этот остров, чтобы пасти там скот. Тогда Иордан, который укрывался в засаде, видя, что добыча отошла далеко от города, с львиной яростью сорвался с места и, хватая добычу, пробился до городских ворот, спеша погрузить её на корабли. Итак, горожане, видя, что их остров нечаянно захвачен врагами, бросились к оружию; с величайшим пылом они выскочили из города в числе 10 000 человек и безрассудно погнались за врагами, чтобы отнять добычу. Когда же Иордан увидел, что те отошли довольно далеко от города, он, бросив добычу, с львиной яростью вышел навстречу врагам. В завязавшейся битве обе стороны храбро сражались. Но Иордан, будучи весьма опытным в схватках, бодрыми речами придал своим людям ещё большую неукротимость и, действуя храбро, многих убил, а остальных обратил в бегство; став победителем, он рубил и гнал их до самых городских ворот. Таким образом вернувшись к кораблям, он погрузил туда богатую добычу и спокойно вернулся к отцу с победной славой. Город, весьма устрашённый этим обстоятельством, был вынужден, как мы говорили, сдаться.

Итак, граф, овладев городом, устроил замок и прочие укрепления по своему усмотрению, снабдил их воинами и всем, что было нужно, и окружил со всех сторон башнями и бастионами. Но прилегающая провинция была надёжно защищена, будучи со всех сторон ограждена сильно укреплёнными замками; и потому всё ещё брыкалась, продолжая мятеж. Граф, неустанный в трудах, не переставал беспокоить её частыми набегами, чтобы подчинить себе всю целиком. За короткий срок он, осадив, заставил подчиниться своей власти до 12 знаменитых замков. Распределив их среди своих рыцарей, он передал им их в держание от себя со всеми их владениями. Таким образом он, воздав всем благодарность за оказанную ему службу, распустил войско и ушёл отдыхать от трудов в Викари 15.

ХII. В это время один сарацин по имени Бех 16, владевший Кастроново 17, проживал там. Это был муж больших излишеств и высокомерия, и потому своим легкомыслием сделал своих верных неверными себе, причиняя им порой разные оскорбления. Так, однажды, в гневе на одного своего мельника он вызвал его к себе и жестоко избил. Тогда тот, скрывая, насколько сильно его это задело, задумал отомстить за такое бесчестье и молча рассуждал про себя, какой бы хитростью в свою очередь отплатить за это, то ли причинив ущерб его имуществу, то ли нанеся вред здоровью. Поэтому и вышло, что однажды вечером, он привлёк к себе сторонников из числа подданных и, напав, захватил одну скалу, которая возвышалась и господствовала над всем замком; отправив в Викари к графу гонца, он передал, что поступил так из верности ему и просил его поспешить к нему на помощь. Граф, получив эту весть, очень обрадовался и как можно скорее направился туда со всеми, с кем только мог. Тогда Бех, соблазняя мельника посулами и обещаниями, постарался примирить его с собой, дабы тот образумился и отказался от начатого; не преуспев в этом, он попытался атаковать его, но безуспешно.

А граф, придя, подошёл ближе, и щедрыми обещаниями укрепил мельника в верности себе. Тот, поскольку нашим невозможно было добраться до него ни с одной из сторон, спустил сверху верёвку и поднял к себе некоторых из наших. Итак, Бех, видя, что наши приняты мельником на скалу, потеряв надежду удержать замок, перепугался и, бросив замок, увёз всё, что мог, и бежал. Жители, заключив с графом мир, вернулись в замок.

Граф же, овладев таким образом замком, укрепил и устроил его по своему желанию, а мельника одарил многими благодеяниями, чтобы дать прочим пример к совершению подобных хитростей; и подарил ему также свободу.

ХIII. В этом же году некий грек пришёл к герцогу в Апулию под именем Михаила 18, императора Константинопольского, с просьбой о помощи в возвращении престола, с которого, как он говорил, его свергли в день святой Параскевы интригами его людей и силой заставили стать монахом, поставив ему в вину только то, что он выдал замуж за своего сына дочь герцога. А самого сына постыдно кастрировали, чтобы у него не осталось надежды на возвращение престола и рождение от взятой жены наследника, и вплоть до конца жизни обрекли на изгнание. Вместо изгнанного они поставили на престол другого 19, который ни малейшим родством не был связан с прежними императорами и, согласно обычному наследственному праву, не мог даже претендовать на него. Наконец, греки боялись, как бы во дворце не подросли наследники, рождённые от женщины из нашего народа, и нашему народу не представился случай свободнее туда прийти; ибо тогда их народ, по обыкновению преданный скорее роскоши и удовольствиям, чем воинским упражнениям, будет подчинён и раздавлен деятельным характером наших. Они заточили дочь герцога и стерегли её под надёжной охраной, дабы она случайно не вышла замуж за кого-либо из знатных людей и тот, за кого она выйдет замуж, не потребовал через неё какого-либо наследства во дворце, ибо она, став женой наследника императора, была однажды коронована во дворце.

Итак, Михаил, сбросив рясу, как он сам говорил, бежал из монастыря, в котором его вынудили быть монахом, и, придя в Апулию, был принят герцогом с императорскими почестями и удостоен по указанию этого герцога крестных ходов и императорских торжественных процессий по всем городам Апулии и Калабрии; правда, герцог всё это делал с умыслом, а не потому что имел намерение восстановить его на престоле. Ведь он слышал, что его зятя кастрировали и потому, потеряв надежду на рождение от дочери послушного отпрыска, которому бы престол принадлежал по праву наследства, втайне решил действовать таким образом, чтобы от имени Михаила, у которого были кое-какие сторонники, с большей лёгкостью победить греков, а когда они доберутся до дворца, силой похитить корону вместе со скипетром и императорскими регалиями и самому стать императором. Обещав всё же оказать ему помощь, он почти два года, а то и более держал его при себе с теми же почестями, что и в начале, пока не было приготовлено всё то, что было нужно для такого предприятия. А с герцогом тогда были люди, которые служили при дворе во время императора Михаила и, зная его в лицо, говорили, что этот не слишком на него похож, или похож в слишком малой степени, но коварным образом пришёл в надежде получить от герцога какие-либо подарки. Тогда герцог, не обращая внимания на то, правда это, или нет, хотя среди его людей поднялся немалый ропот по поводу этого дела, не отказался от начатого, но ещё более активно взялся за то, что начал, и, хотя сомневался в том, что этот человек тот, [за кого себя выдаёт], уверял, что ничуть не сомневается в этом деле. Умышленно хваля его, он призвал своих людей не отказываться от начатого.

ХIV.

Задумав подобное, но молча храня это в уме,
Он в поте лица тратил средства на то, чтобы без усилий добыть себе Византий.
По всем землям он искал строительные материалы;
Ничто не было отброшено, и крестьяне также не были отвергнуты.
Но искали пользы даже от тех, кого ранее презирали.
Задание получили первейшие в своём ремесле дровосеки:
Со всех земель были собраны плотники.
Падали срубленные дубы; их обрезали, и плотники строгали доски.
Кузнец совал железо в огонь.
Отливались якоря, была приготовлена форма гвоздей.
Корабельный швы скреплялись гвоздями,
Трещины и прочие щели затыкали опилками,
И спешили добавить сверху жидкую смолу.
Эти ставили паруса, те занимались канатами.
Флот снарядили, приготовив далеко не один корабль.
Он вырос, чтобы ещё усерднее угрожать многочисленным героям.
Когда были искусно оснащены и приготовлены все суда,
Флот отплыл по чистому морю в Отранто.



















ХV. Между тем, пока всё это происходило, в 1079 году Господнем, граф, осадив Таормину 20, окружил её двадцатью двумя крепостями и так оградил от одной до другой изгородями и бастионами, обложив также морскими силами со стороны моря, что врагам, желавшим что-либо ввезти или вывезти, к городу невозможно было подобраться ни с одной стороны. Однажды, когда они увидели, что граф переходит с небольшой свитой от замка к замку по обрывам скалистой горы, часть славян, спрятавшись среди миртовых зарослей, выскочила в одной трудном для перехода месте и напала на него. И если бы некий Эвискард, родом бритт, услышав лязг оружия, не бросился между графом и врагами, врагам, как говорят, досталась бы победа над графом. Но Бог, только один и видящий в сердцах, наперёд зная добрые намерения князя, а также предыдущие и последующие добрые дела, которые будут им совершены, повернул дело иначе, чем те замышляли. Ибо записано: «Нет мудрости, и нет разума, и нет совета вопреки Господу» 21.

ХVI. Итак, когда Эвискард был таким образом убит из верности господину, наши бросились к оружию, а враги ускользнули по обрывам скалистой горы. Так смерть Эвискарда при покровительстве Божьем подарила жизнь графу. Граф же, достойно вознаграждая его верность, надлежащим образом похоронил тело и по справедливости оказал многочисленные благодеяния бедным и святым местам ради спасения его души.

Совершая путь силами пехоты, он обошёл вершины гор вместе с долинами и никому из людей этого суеверия не позволил остаться безнаказанным от горы, которую местные жители называют Джибель, а мы зовём Этной, до самой Тройны.

Многие воины горько плакали, когда его хоронили.
Ибо этот бритт всем был дорог за свои заслуги.
Да обретёт он покойную участь за заслуги верности!
Когда ему таким образом досталась смерть, графу была дарована жизнь.
Прямой противоположностью Иуды является тот, о ком говорит такая верность:
Тот, продав Бога, впоследствии повесился в петле,
И купил смерть, после того как был отмечен изменой;
А этот добровольно подставил себя под нож врага,
Чтобы спасти господина, и стяжал себе славу.
Их осеняет отнюдь не одинаковая доблесть,
Ибо тот был предатель, а этот спешил спасти господина,
Да обретёт этот ангельские крылья, а тот – геенну.

ХVII. Итак, четырнадцать кораблей царя Темина из Африки, которые называются golafros, рыская по пиратскому обычаю по морю, причалили под Таорминой и, бросив якоря неподалёку в море, однажды на рассвете были замечены нашими. А наши корабли, поскольку с них были сняты снасти, не были готовы их преследовать. Граф послал спросить у разбойников, кто они, по какой причине и откуда пришли, и несут ли с собой мир; и добавил с угрозой, что если они совершили или посмеют совершить хотя бы малейшее беззаконие в его владениях, то не смогут уйти от него безнаказанными.

Когда те, в качестве оправдания призывая в свидетели свой закон, заявили, что не замышляют ничего дурного против земель, которые находятся под его властью, но, напротив, отправлены по указанию царя Темина, чтобы прогнать с моря злобных пиратов, если найдут таковых, и готовы услужить ему, если будет нужно, то первые лица с каждого корабля были приглашены для дружеской беседы, чтобы нехватка продовольствия или каких-то иных вещей, если таковая имела место, была восполнена благодаря щедрости графа. В то время как те, ответив согласием на предложение и заключив договор, собирались прийти, разыгралась непогода, и корабли вместе с экипажем были разбросаны по морю и тут же скрылись от взоров наших.

Таким образом тем, кого он пригласил, не позволил прийти северный ветер;
И то, что он обещал дать, не позволила дать погода.

ХVIII.

А граф занялся тем, чем занимался и прежде:
Осаждал и сражался, захватывал по мере сил замки;
Давались битвы; граф старался упорствовать в этом:
И хотя его связывали заботы, но ни одно дело не утомляло.
Он наседал, и ободрял, и устрашал врагов силой;
Давал и обещал дать; и ничто не оставлял без внимания.
Он признавался первым во всём, к чему призывал товарищей.
Когда случалась битва, он был для братьев облегченьем,
В бой мчался впереди своих, а возвращался последним.
Первым на страже был Отто, вторым – Элия,
Третьим – Арисгот, а Иордан отказывался быть вдалеке от них:
Такое поведение воодушевляло товарищей.
Он издал указ, чтобы [врагам] не давали искать продовольствие;
Так они были побеждены, а наши воспользовались [своим] положением.
Они были отрезаны от большого и полноводного горного озера;
И ни от кого не получали пополнений; затем запасы уменьшились.
Отсюда возник голод, утихли битвы со стороны врагов.
Исчезла доблесть, и враг был уже почти что побеждён.
Он был в безопасности только из-за того, что его окружала крепкая стена.
Выходить наружу, чтобы дать бой, он остерегался.
А когда закончился хлеб, разорённый народ был побеждён.
Таким образом граф был призван и завладел городом по своему желанию.
И стены Тавра 22 склонились под лавровым деревом.
Заключив договор, враг горевал оттого, что принял врага.
Но, хотя и горевал, скрывал это и не показывал нашим,
Отчего он скорбит, ибо радостен был его враг.
Если судьба таким образом и различна, то она всё же одна и та же в том,
Что тем приносит печаль, а этим – радость.
Был шестой месяц, когда в зените стоит знойный Орион.
Он начал осаду под знаком Рыб, а ушёл под знаком восходящего Льва.
































ХIХ.

Когда ему была оказана такая помощь свыше,
Рожер, дабы не оказаться неблагодарным, не оценив её по достоинству,
Начал размышлять про себя, как бы лучше умилостивить Бога.
Наняв каменщиков, он собрал их отовсюду.
И заложил основы храма в городе Тройне.
Упорствуя в этом, он старательно завершил его за короткое время,
В церкви были сделаны облицованные потолки;
Стены расписаны разноцветными смолами;
[Храм] был освящён в честь Пресвятой Девы.
Он был наделён многими дарами, землями и десятинами;
Окутан украшениями и разными богатствами.
На епископскую кафедру была возложена митра.
Священное духовенство было умножено, насколько позволяли средства.
Сосудов для алтаря и одежд для духовенства было более, чем достаточно:
Подсвечников, крестов, книг, курильниц и кадил.
Из металла были сделаны колокола, призывающие народ.
Они издавали сладкую мелодию, красиво звуча в унисон.
Священное духовенство пело гимны, прославляя Бога.
Епископ сеял в народе слова священного закона.
Почитание Бога возросло благодаря множеству верующих.
Кому следует всё это приписать, как не такому великому князю?
Он восстановил священный закон, тогда как раньше тот лежал в руинах;
Всё это произошло благодаря его поддержке, и именно он добавил этот закон.
Но последуем тексту книги, ибо сказанного достаточно.
Навязываемые речи порой вызывают досаду.
Последующее, если что-то осталось, расскажет перо.
Радуйся, счастливый город Тройна! Воздай достойную похвалу этому имени!
В тебе впервые восстановилась божественная вера!
Мессина соединилась [с тобой] и служит равным оплотом.






























ХХ. В 1079 году от воплощения Слова жители Ято 23, полагаясь на природные свойства горы, на которой они жили, и многочисленность своих людей (ибо их было до 13 000 семей), ненавидя иго нашего народа, отказались от установленных повинностей и уплаты ценза. Граф же, обращаясь к ним через послов, то соблазняя посулами, то устрашая угрозами, пытался отвратить их от начатого, чтобы они, восстав против него, не попали в беду по собственной вине и, раздражив, не восстановили его против себя. Когда он ничего не добился, то, двинув войско, решил силой подчинить тех, кого не смог склонить ни посулами, ни угрозами. А гора, на которой они жили, была так защищена со всех сторон отвесными обрывами, что туда нельзя было подняться ни с одной стороны, за исключением одного узкого и искусно вырубленного прохода, по которому горожане могли входить и выходить, но и его на выступающей вершине этого подъёма защищали ворота и стена, протянувшаяся вдаль с обеих сторон. И поскольку гору эту из-за её обширной протяжённости нельзя было полностью блокировать при осаде, граф поставил посты главным образом в тех местах, где по его мнению можно было причинять вред врагам.

Жители Ято с неустанной заботой старались сражаться как бы за саму жизнь, стоять насмерть, всё проверять, ничего не оставлять без внимания, укреплять места с тех сторон, за которые они больше всего боялись, быть неустанными во всём. И поскольку у них был с собой их крупный и мелкий скот, укрытый от вражеского вторжения в укромных местах этой горы и в пещерах, и они не особенно боялись, что его захватят враги, они были весьма упорны. И чем более стойко они держали свою оборону, тем большим гневом распалялся граф, видя это и понимая, что ничем не может им повредить; однако, это ничуть не отвратило его от начатого, но он ещё упорнее делал всё, чтобы взять над ними верх. Итак, оставив своих сицилийских рыцарей, которым он уже раздал владения на острове, насколько смог его подчинить, в Партинико 24 и Корлеоне 25, он велел им причинять вред жителям Ято. А сам вместе с калабрийцами отправился осаждать Чинизи 26, который точно так же восстал против него. Таким образом он в одно и то же время вёл две разные осады на одной общей границе; он прочно запер оба города и, очень часто переходя от одного к другому, не переставал ободрять, наседать, лично всё проверять, причинять вред врагам, устрашая их то угрозами, то нападениями, ублажать своих, щедро жалуя им очень многое и ещё большее обещая, укреплять их в своей верности и восстанавливать против врагов.

ХХI.

Был шестой месяц; военная кампания была отмечена жарой;
Один старался причинять вред, другой стремился к тому, чтобы тот ушёл.
Они поражали, и их поражали. Так они попеременно теснили друг друга.
Так с одинаковой страстью враг не уступал врагу.
Было время жатвы; оно таким образом ослабило утомлённые войска,
Урожай был сожжён; это обстоятельство привело в смятение жителей Ято.
Поскольку он уже причинял вред жителям Чинизи, им пришлось не сладко.
Они посоветовались и приготовились спасать урожай,
Но, поскольку они не могли силой, то стали искать, как бы добиться этого хитростью.
Они обратились к графу и постарались расположить его к себе;
Они заключили союз; отказались от коварных планов.
Урожай был спасён, и они примирились с графом.













ХХII. Итак, в 1080 году от воплощения Господнего Раймунд 27, знаменитый граф Прованса, услышав о славе Рожера, графа Сицилии, ввиду деятельного характера, которым тот по слухам обладал, отправил к нему достойных послов, какие только могли быть отправлены таким князем для такого дела, и просил отдать ему в жёны его дочь – Матильду, девицу красивой наружности, которую тот имел от первой жены. Когда граф выразил согласие и обе стороны клятвенно утвердили исполнение этого, был назначен день свадьбы, когда те должны были прийти, и послы, одаренные графом многочисленными подарками, как то было в обычае, поспешили вернуться и сообщить своему господину о согласии [графа]. Тот был немало обрадован этим обстоятельством, – так как из-за красоты, которой та по слухам обладала, желал её самой пылкой страстью, – и, услышав о времени свадьбы, лично поторопился в Сицилию, чтобы ускорить этот день.

Граф с подобающими почестями встретил его, когда он пришёл. Были возобновлены договоры, и приданое девицы записано в особом документе; епископы и священные чины католически совершили обручение в присутствии предстоятелей от обеих сторон и по их просьбе. И любовь между юношей и девушкой, которая уже давно понемногу разгоралась, в первую ночь, как то обычно бывает, усилилась многократно.

Итак, после того как свадьба была отпразднована не без больших расходов, тесть, какое-то время продержав у себя своего зятя, наконец, щедростью расположил его к себе, как того требовали обстоятельства, а также щедро одарил всех, кто с ним пришёл, каждому дав по мере того, что он о каждом из них знал, и, приготовив суда, при спокойном море отпустил от себя вместе со своей дочерью. Те же, весьма тщательно распустив паруса по ветру, при благоприятном ветре в короткое время вернулись вместе с невестой туда, откуда пришли.

ХХIII.

Ушла дочь от отца, не постыдилась оставить мать;
Найдя радость в союзе с чужеземным графом.
Те, кто её взрастил, её потеряли, тогда как чужой её приобрёл,
Велики были муки матери, когда та повзрослела.
Та, которую взрастили, оказалась во власти не игривого брата,
Но скорее чужака, чем того, кто был бы по праву родным.
Но я не слишком это осуждаю, хотя и описываю здесь подобное;
Я удаляюсь, более не мешая, после того как она соединилась с супругом.
Пусть она его любит и по праву достойно соблюдает союз.
Ибо тех, кого соединил закон, не уязвит ничьё мнение:
Чтоб родилось дитя, и чтоб она не зачахла, угаснув.
Она была выдана замуж юной девицей и соединилась с лучшим мужем.
В результате такого исхода да будут они двое как бы одной плотью.
Это предписывает закон Божий, а не иноземный.
Писание говорит о последующем, что следует делать:
Пусть оставит человек отца своего и мать,
И прилепится к жене 28 более сильной любовью,
И сохранится род благодаря такому супружескому праву.



















ХХIV. Итак, славнейший герцог Апулии и Калабрии Роберт, обращавший взоры в сторону Романии 29, поскольку Михаил, который перебежал к нему, изо дня в день побуждал его начать [поход], в 1081 году от воплощения Господнего, в мае месяце, прибыл в Отранто. Приготовив ради выступления достойные такого предприятия средства, он отправил 15 кораблей за море заранее занять какой-либо город, чтобы ему, когда он последует за ними с остальным войском, в случае нужды было где укрыть от вражеского нападения слабый люд, который составлял значительную часть людей в этом походе. А те, пустив корабли по ветру, пристали ночью возле Корофона 30. Осмотрев издалека с моря остров, они, напуганные множеством врагов, которых там обнаружили, не осмелились выйти из кораблей; но, поспешив обратно, сообщили герцогу о тихой [гавани], даже если бы войско было ещё больше.

Итак, герцог, весьма обрадованный, посадив армию на суда, поспешил поскорее перейти со всем флотом через море, хотя многие из оставшихся друзей, которым он поручил заботу об Апулии и Калабрии, из страха потерять его и тех, кто ушёл вместе с ним, горевали до слёз, которые исторгало у них чувство любви, а некоторые рыцари из тех, кто отправился с ним, малодушно дрожали от страха перед столь ужасающим предприятием, за которое он взялся, как если бы их сотрясал приступ лихорадки. Какой дерзости и какой воинской отваги был этот герцог, хотя это и так вполне достаточно видно по многим его свершениям, даже если умолчать обо всём прочем, можно без всякого сомнения заметить в особенности по тому, что, когда он осмелился с небольшим войском идти войной на столь многолюдную империю, на столь богатого императора и на столько тысяч врагов в надежде их покорить, у него было с собой не более 13 000 рыцарей вооружённого войска, как свидетельствуют те, кто участвовал в этом деле. Силы и средства, которые ему предоставили обстоятельства и время в том, что касается численности, на глаз были явно недостаточными, но от рождения присущая его душе воинская отвага, как если бы она изобиловала необходимыми силами больше, чем было самих врагов, создавала в уме представление, будто он имеет их в достаточной мере. Являя радостное лицо, он укреплял дух своих людей, не слишком весёлых из-за страха, щедрыми обещаниями владений и сокровищ этой страны, как если бы уже покорил её, в надежде получить всё это в будущем, если те захотят проворно действовать вместе с ним, и делал их более готовыми к испытанию вместе с ним военных опасностей, которые их пугали и отвращали от этого предприятия. Итак, когда были приготовлены средства, достойные, как надеялись, такого предприятия, в то время как суда вели по морю мудрые кормчие, а паруса надувал попутный ветер, они безопасно укрылись в удобной для стоянки гавани; часть флота причалила в гавани под названием Эрико. Затем он переправился на тихий берег там, где река Байоса 31 впадает в море. Итак, герцог, овладев по своему желанию тихим берегом, сошёл с корабля и, как только коснулся ногами земли, оглядев красоту и расположение местности, тут же, как говорят, сказал своим людям: «О храбрейшие рыцари и достойные наследники доблести предков! Вот подобающее вам наследие, ради обретения которого надлежит сражаться оружием. Пусть не страшит вас шум множества врагов, хоть и многочисленного, но бесславного и немощного народа; пусть ободряет вас вид и плодородие вражьих полей, которым надлежит быть вашим наследием. Эта красота и изобилие должны стать вашими после битвы, если вы будете храбро сражаться».

Сказав это, он штурмом взял замок под названием Касополи 32 на острове Корфу и, захватив также ещё один замок, который по имени острова получил название Корофон, подчинил своей власти вместе со всем островом. Пройдя дальше, он тут же отправился осаждать город, что зовётся Авлона 33, возле полей Эмафии, ибо он прилегал к той местности, где он высадился. Тогда его жители, услышав о прибытии герцога, сильно напуганные его присутствием, не веря более в свои силы, добровольно сдались и подчинились его власти вместе с городом. Также некий замок, расположенный неподалёку от города, что зовётся Канна, пав духом от страха перед герцогом, точно так же подчинился ему, в особенности из-за того, что сдалась Авлона, которая обладала гораздо большими военными силами.

ХХV.

Герцог, видя, что удача весьма ему благоволит,
Решил посетить и многие другие места.
И с хорошо вооружённым войском
Со всех сторон осадил стены Дураццо.

Таким образом содрогнулся город, обложенный врагами;
Уже не верили в себя прочные стены;
Горожан теснили грозные стрелы,
Поочерёдно посылая им смерть.

Но ещё более был подавлен тяготами
Греческий народ, устрашённый врагами,
Боязливый, он не отплачивал за жестокие раны:
Ибо страх отнял у него силы.

В Константинополь было отправлено письмо,
Где говорилось, что враги ведут бой,
И излагалась просьба, чтобы те пришли их спасти,
Дабы их не подчинили враги.




















ХХVI. Итак, император, получив дурную весть о присутствии врагов, призвал в грамотах к походу и, подняв на ноги всю империю, приготовился выступить с многими тысячами против горстки врагов, обладавших, однако, куда большей отвагой. Полагая, что их легко можно будет захватить при помощи массы его людей, он поручил венецианцам выйти к нему возле Дураццо с многочисленным флотом, чтобы в случае, если наши, побеждённые им в битве, бежав, попытаются вдруг спастись там по морю, те упредили их морской битвой и, перехватив, тем легче перебили. Те, верно исполняя приказ, спешно отправили флот и за три дня до указанного императором срока наши увидели их издали в море, как они подходят к Дураццо. При виде их наши, спешно бросившись к оружию, поспешили с величайшей готовностью выйти навстречу врагам, чтобы сразиться с ними в морской битве. Таким образом в течение всего дня обе стороны вели ожесточённый бой.

Уже на исходе дня, когда солнце клонилось к закату и как бы погружалось в чистые воды океана, деятельный характер наших взял верх над врагами, и венецианцы, исчерпав силы, обещали сдаться и просили о мире и перемирии до завтра, когда они заключат союз с герцогом по его воле. Таким образом, когда наши безрассудно согласились с тем, о чём они просили, сражение завершилось, и наши вернулись в свою гавань.

Итак, обманутые лживым обещанием сдачи, наши торжествовали всю ночь, словно уже одержали победу над врагами, и пока они вплоть до завтрашнего дня вели себя беспечно, венецианцы, разгрузив в ночной тиши свои корабли, нагруженные множеством вещей, облегчили их и, искусно приладив к вершине мачты каждого корабля сиденье для двух или трёх человек, снабдили их камнями и дротиками для метания и приготовились скорее к обороне, нежели к сдаче.

А герцог, не ведая о коварстве, на рассвете отправил наиболее знатных людей из своего войска, чтобы они приняли добровольную сдачу врагов, как те обещали, и велел привести их к себе, сохранив всё, что у тех было. Но венецианцы показали нашим, пришедшим к ним, желание скорее сражаться, нежели сдаваться; пока они с величайшим пылом нападали на наших, а наши, поскольку неосмотрительно выдвинулись вперёд, избегали битвы, они к нашему бесчестью и ущербу безнаказанно причалили в гавани Дураццо. Таким образом, имея полную возможность входить в город, то моряки приходили за советом к горожанам, то горожане к морякам; советуясь между собой в течение всего дня, они вооружились под бледным светом луны, начиная примерно с середины ночи; когда корабли поспешно отчалили от берега, они, трубя в трубы, вышли, чтобы дать нашим битву; наши вышли на бой с ними, и обе стороны вступили в ожесточённое сражение. Враги, искусно метнув огонь, который называют греческим и который нельзя потушить водой, из скрытых под водой трубок, коварно сожгли посреди волн чистейшего моря один из наших кораблей, который называют cattum. А наши, узнав о коварстве, совершив нападение, затопили в море один из их кораблей не меньшей ценности. Таким образом, когда ущерб был возмещён ущербом и его легче было перенести ввиду одинаковой мести, битва была прервана с обеих сторон, так как наши страшились коварства врагов, а те – деятельного характера наших. Те вернулись в городскую гавань, откуда вышли; а наши остались там, где впервые высадились.

ХХVII. На следующий день (было начало октября), когда едва забрезжил рассвет и часть нашего войска собиралась идти на поиски пищи, они заметили по развевающимся вдали на наконечниках копий знамёнам, что пришёл император с неисчислимыми силами. В лагере поднялись шум и суматоха: одни были напуганы, но другие, более мужественные, укрепляя менее храбрых бодрыми речами, придавали им силы. Герцог же, видя, что ему предстоит битва, чтобы лишить своих людей всякой надежды на бегство и ещё сильнее побудить к защите самих себя, сжёг все свои корабли, прикрытые морем, дабы в самый разгар битвы трусы, уклоняясь от схватки, случайно не бежали к ним в надежде переправиться на другой берег. А император, приблизившись, расположился лагерем неподалёку от лагеря наших, а именно, между ним было примерно четыре стадия: он расположил там войско со всех сторон, но в тот день никто из них не осмеливался на что-либо против нас, и никто из нас не смел что-либо предпринять против них.

Следующей ночью герцог лично нёс первую ночную стражу; а вторую, то есть с середине ночи до рассвета, нёс Боэмунд, сын герцога. Когда же настало утро, герцог и все наши, поднявшись на рассвете, с величайшей набожностью прослушали гимны Божьи наряду с мессой; покаянно исповедовавшись священникам в грехах, они укрепили себя таинством святого причастия. Таким образом, выстроившись в боевом порядке, они все разом шаг за шагом проследовали к месту битвы. Император же, выйдя им навстречу, был окружён со всех сторон таким огромным войском, что края его, казалось, невозможно было увидеть с вершины любой, даже очень высокой горы. Англы же, которых называют варингами, добившись у императора права первыми вступить в битву, завязав бой, храбро наступали с обоюдоострыми секирами 34, которыми главным образом пользуется этот род людей, и поначалу были для наших весьма тягостны. Но вот, один наш полк, напав на них с противоположной стороны, при оголённом фланге, в мощном столкновении обратил их в бегство, раненых и в страхе отказавшихся от начатого; они искали убежища и спасения жизни в церкви святого Николая, которая была там по соседству, и в то время как одни вошли туда, насколько позволяла её вместимость, другие в таком множестве взобрались на крышу, что крыша, не выдержав такой тяжести, обрушилась, и они, подавив тех, кто вошёл внутрь, и сами были раздавлены и задушены. Тогда император, видя, что варинги, на которых у него была главная надежда на победу, постыдно разбиты, а наши, преследуя их, яростно приближаются к нему самому, перепугался и предпочёл бегство сражению: всё греческое войско, бросив палатки вместе со всей своей утварью, спешило обогнать в бегстве друг друга. Итак, одержав победу, наши недолго преследовали беглецов, так как их удержал герцог, но вернулись в их лагерь, и герцог расположился в шатрах императора, а прочие, которые пришли первыми, присвоили наиболее дорогие шатры наряду с добычей.

Итак, герцог, видя, что близится зима (ибо стоял октябрь месяц), отправился оттуда к реке Девол и построил замок, чтобы зимовать в нём, назвав его по своему прозвищу горой Гвискара. Он изо дня в день ходил оттуда с вооружённым войском к Дураццо, часто тревожа его разными набегами. Различные замки этой провинции, не в силах вынести его враждебность, заключили с ним договор и, сдавшись, примирились с ним.

ХХVIII. В это время в Дураццо жил некий венецианец по имени Доминик, человек знатного рода, предусмотрительности которого была поручена охрана главной башни. На основании одного пустого разговора, состоявшегося между ними, герцог в известной мере распознал его душу и, уговаривая его то лично (хотя и редко), то через других, дабы посторонние случайно не обнаружили, что между ними заключено коварное соглашение, при разных встречах начал заботливо склонять его к предательству города. А тот, снедаемый жадностью, когда обещавшие примешали к алчности ещё и тщеславие, легко поддался на подкуп, и от доброго и честного намерения скатился ко злу и погибели. Одним словом, герцог, имевший удивительной красоты племянницу, а именно, дочь его брата Вильгельма, графа Принципата, торжественно обещал выдать её за него замуж вместе с наследством, причитавшимся этой девице, и правом распоряжаться им по своему усмотрению; обе стороны обменялись клятвами: этот поклялся сдать город, тот – женить его на своей племяннице, после чего тут же был установлен срок вступления в город посредством измены.

Герцог, уверенный во взятии города, приготовил для перехода через стены деревянные лестницы; а венецианец в помощь герцогу протянул прибывшим врагам лестницы, свитые из верёвок, свесив их со стены. И поскольку записано: «Нет более опасного врага, чем ставший врагом близкий», врагам была предоставлена полная возможность ворваться в город тем человеком, кто должен был защищать его силой; при имени Гвискара, которое неоднократно повторялось дурным голосом, при звуке труб, весь город пришёл в смятение. Горожане бросились к оружию, не ведая, что враги уже у них внутри стен и находятся в высокой башне, и попытались отразить их, но безуспешно. По мере сил, хотя и напрасно сопротивляясь в течение трёх дней, они были, наконец, вынуждены силой и, заключив договор, сдались и преклонили шеи под власть герцога.

ХХIХ. Итак, герцог, овладев городом, устроил его по своему желанию и поручил заботу о нём Фортимунду из Розаны; сам же двинулся с войском дальше, отправившись завоёвывать и подчинять себе всю эту провинцию. Поэтому, придя к городу, что зовётся Кастория 35, он, поскольку тот отказался сдаться, взял его в осаду и окружил со всех сторон; пугая угрозами, а иногда соблазняя посулами, он некоторое время жестоко его теснил, не давая ни минуты покоя. А в этом городе жили 300 варингов, поставленных императором в качестве стражи, и город в немалой степени находился под защитой их усилий и гарнизона. Когда они увидели, что наши упорствуют в осаде, то боясь приготовления осадных машин, при помощи которых город легко можно будет взять, и остерегаясь, как бы по взятии города им не грозили куда худшие условия, заключили договор и сдались. Таким образом, после подчинения города власти герцога подчинились и все окрестные провинции вместе с сопредельными замками. Ибо он с величайшей почтительностью принимал всех, кто к нему обращался, наделял подарками и активно пользовался их советами в том, что следовало сделать; он делал это нарочно, чтобы другие, слыша об этом, тем легче присоединялись к нему. Страх перед ним заставил дрожать всю империю вплоть до царственного града.

ХХХ. Пока герцог совершал всё это в Романии, а граф Сицилии Рожер занимался в Калабрии и Апулии братниными делами, как своими собственными, Бернарвет, враг христианского имени в Сицилии, причинил немало вреда. Ибо он был весьма хитёр и предан воинским упражнениям, отважен, коварен, что-то произносивший языком, что-то молча скрывавший в груди; он был правителем Сиракуз и Ното, к совету которого прислушивались все сарацины, которые всё ещё пребывали в мятеже. Обращаясь с хитрыми доводами к одному язычнику по имени Бентумен, которого граф поставил главным в городе Катании, он обещанием многих подарков и владений склонял его к сдаче города. Язычник же, достойный подражатель своего имени, ослеплённый алчностью, забыл о верности и присяге, которую давал графу, и в установленный срок коварно принял его ночью в городе вместе с множеством его людей, навсегда стяжав себе клеймо измены. Когда слухи об этом деянии распространились по всему острову, христиане весьма смутились, ибо среди них обнаружилось столь нечестивое коварство, а сарацины обрадовались, издеваясь повсюду над таким поношением христианского имени. Тогда Иордан, сын графа, а также Роберт из Сурдеваля и Элия Картомский (который из сарацин обратился к вере Христовой и впоследствии был жестоко убит своим народом в Кастроджованни, окончив жизнь похвальным мученичеством, ибо не захотел стать отступником), двинув войско, направились к Катании. Бернарвет же, услышав об их прибытии через своих лазутчиков, которых он выслал вперёд смотреть за всем, вышел из города, чтобы сразиться против них, и выстроил силы своих людей для битвы. Пехоту – до 20 000 человек – он поставил чуть впереди для встречи врагов со своего правого фланга, а сам с конным отрядом твёрдо стоял на левом фланге, ожидая врагов. Наши же, которых было всего лишь 160 рыцарей, призвав Бога себе на помощь, без промедления вступили в битву. Трижды совершив нападение на пехоту, они так и не смогли её сокрушить, ибо она стояла насмерть; тогда они обошли её и напали на всадников. Храбро сражаясь, они учинили страшное избиение и обратили их в бегство; преследуя и рубя задние ряды, они гнали их до самых городских ворот. Когда Бернарвет таким образом едва спасся бегством, пехота подверглась жесточайшему разгрому. А наши, разбив палатки перед городом, подвергли его суровой осаде. Но Бернарвет, тайно выйдя ночью из города, бежал вместе с предателем язычником и укрылся в Сиракузах. Таким образом город был возвращён нашими. А предатель язычник, когда потребовал обещанных наград, был убит Бернарветом, чтобы он не предал Сиракузы так же, как Катанию.

ХХХI. Один простой рыцарь по имени Ингельмар долгое время служил графу; граф, желая достойно вознаградить его службу, как то всегда было в его обычае, ввиду воинской доблести, которую он в нём видел, хотя тот и был низкого рода, выдал за него замуж жену своего племянника Серло, того самого, который был убит в Сицилии сарацинами, вместе со всем причитавшимся ей приданым, вопреки её упорному сопротивлению, чтобы благодаря женщине славного рода – ибо она была дочерью Рудольфа, графа Бойано, – высокие качества этого рыцаря стали в известной мере ещё более славными среди товарищей. А тот, торжественно отпраздновав свадьбу в Джераче, четверть которого перешла к нему в качестве приданого жены, уже не соблюдая приличий смирения, обратил душу к низости своего рода; но, притязая в душе на благородство жены, он, похваляясь тем, что якобы и родом, и достоинством равен тому, чьей женой та была прежде, стал домогаться чересчур многого.

Наконец, начав строить укрепления в Джераче, где граф возвёл башню, он, мало-помалу продвигаясь вперёд и порой скрывая свои действия, построил очень прочную башню; своим заискиванием и благожелательностью он расположил к себе всех жителей Джераче, и они, обменявшись клятвами, заключили между собой договор о дружбе. Когда об этом сообщили графу, он, заметив его наглость и боясь на будущее, как бы тот, полагаясь на башню, случайно не отважился на ещё худшее, смиренно велел ему снести башню до уровня жилого дома, укоряя его за то, что он осмелился на подобное, не посоветовавшись с ним. Тот же, возымев с жителями Джераче дурные намерения, поскольку те обещали оказать ему помощь, забыл об оказанных ему благодеяниях, как то обычно бывает среди людей низкого рода, и предпочёл скорее недостойно выступить против графа, нежели повиноваться ему. Когда об этом стало известно графу, он велел жителям Джераче разрушить башню и выдать ему Ингельмара. Когда те отказались это сделать, не столько из верности Ингельмару, сколько из-за того, что им был ненавистен всякий сын нашего племени и они ожидали скорее раздора среди наших, нежели мира, граф, соблюдая своё законное право, пока что поручил передать своему вассалу недоверие на будущее и, двинув войско, отправился осаждать Джераче.

Ингельмар же, искусно расположив к себе души жителей Джераче, на некоторое время сделал их соучастниками своей глупости. Но, когда те увидели, что граф теснит их снаружи и изнутри, то начали изнывать и отступать от глупого намерения. Ингельмар, видя это, испугался, как бы те не выдали его графу и не примирились с ним сами, и, удалившись, спасся бегством. А его жена, прибегнув к милосердию графа, ввиду славной памяти его племянника, чьей женой она была, сохранила всё, что имела, и добилась разрешения уйти к мужу – наёмнику. Граф же, примирившись с греками, вернул себе Джераче.

ХХХII. В этом же году граф, заготовив многочисленные средства, собрал со всех земель опытных каменщиков и, заложив основание крепости и башни в Мессине, начал строительство; ведение этих работ он поручил старательным начальникам, которые должны были руководить рабочими. Приходя иной раз и сам посмотреть на это, он лично ободрял их и призывал поспешить, и за короткое время завершил в изумительном стиле башню и бастион большой высоты. И поскольку он рассматривал Мессину как ключ к Сицилии и ценил больше прочих городов, какие у него были, то доверил её охрану бдительной страже, назначив верных стражников.

С величайшей почтительностью построив в этом городе церковь в честь святого Николая, он обогатил и одарил её башнями и разными владениями и, назначив для служения клириков, снабдил епископским престолом, но соединил его с кафедрой в Тройне.

ХХХIII. Итак, славнейший герцог Калабрии и Апулии Роберт Гвискар, храбро сражаясь и подчиняя себе всё у болгар, в 1082 году от воплощения Слова получил от Григория 36, апостольского мужа на римском престоле, письмо, где говорилось о его бедственном положении, и тот во многих просьбах просил его прийти на помощь святой римской церкви.

Дело в том, что германский император Генрих 37, подойдя с войском к Риму из-за некоторых, возникших между ними противоречий, долгое время осаждал город и, наконец, по милости судьбы ворвался в него; заставив подчиниться себе наиболее знатных римлян, он самого апостольского мужа запер и осадил в башне Кресценция и без рассмотрения дела, вопреки святым канонам – что страшно и говорить! – поставил на его место, на кафедру святого Петра, другого, а именно, архиепископа Равенны Гумберта 38. Папа же был подвергнут такой суровой осаде, что не мог и носа оттуда высунуть.

Герцог же, хотя в душе и предпочитал всем благам продолжение того, что начал, всё же, слыша о несчастье святой матери церкви и о том, что её господин, под властью которого он, как сам сознавал, владеет всем, что у него было, терпит такие лишения, соблюдая данную верность и его законное право, предпочёл на время отложить своё, хоть и дорогое, и послужить интересам святой матери церкви и её господина. Таким образом, поручив выполнение того, что он начал, своему сыну Боэмунду 39, весьма деятельному рыцарю, он передал ему все силы, а сам вместе с немногими благополучно высадился в Апулии, в Отранто.

ХХХIV. В это время очень многие в Апулии, обнаглев из-за отсутствия герцога, составили против него заговор, желая присвоить то, что ему принадлежало; они полагали, что он, занятый более важными делами, не удосужится более сюда вернуться. Поэтому и Готфрид из Конверсано, предприняв осаду города, что зовётся Ория 40, неподалёку от Тарентской провинции, причинил ему немало вреда.

Герцог же, высадившись в Отранто и услышав, что городу угрожает осада, поспешил отправиться туда вместе с немногими. Тогда те, которые были одними из первых в осаде, узнав через гонца о прибытии герцога, устрашились его присутствия и в страхе отказались от начатого, и, хотя их было гораздо больше, они, бросив осаду, пустились бежать и укрылись каждый у себя. Жители же, избавившись таким образом от осады, которой их донимали, поспешили навстречу прибывшему герцогу и приняли его с радостью и всяческим раболепием. И по всей Апулии и Калабрии мятежи, которые возбудила неверность, улеглись от одного его присутствия и утихли перед его взором, как если бы их никогда и не было.

ХХХV. Затем герцог, призвав из Сицилии брата графа, двинув многочисленное войско, выступил против Иордана 41, своего племянника, графа Аверсы, и отправился жечь урожай. Ибо, хотя из-за разных споров между ними и раньше была вражда, гнев [герцога] против князя разгорелся ещё сильнее из-за того, что он узнал, что тот в ущерб папе стал недавно вассалом императора и получил от него в лен свою землю. Итак, придя с войском к городу Капуе и к замку Аверсе, он вопреки воле Иордана, который не мог его оттуда прогнать, простояв там более восьми дней и всю провинцию подверг величайшему разорению. Но, поскольку этот Иордан был безупречнейшим рыцарем и имел при себе таких же безупречных мужей, с обеих сторон в разных схватках было совершено немало рыцарских подвигов.

Итак, вернувшись оттуда, он, дав письменные указания, отправил войско по всей Апулии и Калабрии, чтобы они приготовили запасы и средства, дабы с наступлением лета идти вместе с ним в Рим против императора.

ХХХVI. Граф же, призванный братом, недавно вернувшимся из Болгарии, прийти к нему, отправился в Апулию, а Иордану, своему сыну, поручил заботу о Сицилии, строго запретив всем противиться ему в чём-либо, что бы тот ни приказал.

Этот Иордан был рождён от наложницы, но, как человек большой силы духа и тела, стремился к власти и славе великих деяний. Уже давно, пользуясь втайне советами примкнувших к нему дурных юнцов, он обдумывал план восстания и, когда отец удалился, получил, как ему казалось, возможность для реализации своего дурного намерения; коварно обманув очень многих, он, ещё не приступив к делу, хитростью взял у них слово, что они, тесно связанные с ним, будут упорствовать в выполнении всего, что бы он ни начал первым. Итак, обманув их таким образом, он, наконец, открыл давно задуманное лукавство, что некоторым пришлось не по нраву, но многим понравилось. Тех, кто упорно не хотел с этим соглашаться, он дерзко уговаривал не нарушать данного слова, говоря, что клятвы, данные отцу, не будут при этом нарушены, ибо тот, отправляясь в путь, приказал всем быть послушными Иордану во всём, что он пожелает или прикажет. Хотя Иордан обещал очень многое, он больше, чем подобало, полагался на согласие большинства с этим гнусным планом, [суля им] то, что принадлежало отцу, или было пожаловано отцом. Ибо он присвоил себе замок святого Марка и Мистретту 42, и, открыв коварство, складывал там добычу со всей провинции. Как враг подойдя также к Тройне, он попытался вывезти отцовские сокровища, которые там хранились, но обманулся в своём намерении и вернулся ни с чем. Ибо верные графа, узнав о коварстве, соединились все вместе и прогнали его из этих земель, куда тот пришёл как враг.

Когда об этом сообщили отцу, он поспешил вернуться; действуя осторожно, как человек умный, дабы сын, испугавшись, не перешёл к сарацинам, которые всё ещё были мятежны, он сделал вид, будто не намерен идти на него войной, но всё, совершённое сыном, приписал юному возрасту и определил как достойное прощения. Когда сыну сообщили, что отец не сердится на то, что он сделал, он, не особо заботясь о тех, кто с ним был, заключил горестный договор и пришёл к отцу.

А отец, на время скрыв гнев, явил прибывшему сыну радостное лицо. По прошествии же нескольких дней, отец, заботясь о будущем, дабы другие не увлеклись подобным и не осмелились на что-либо в случае, если те, кто внушил сыну такой план, останутся безнаказанными, без ведома сына вызвал к себе одного за другим двенадцать виновников этого обмана, и велел лишить их зрения. Сделав это, он призвал также своего сына и, желая, напугав, отвратить его впредь от подобных предприятий, пригрозил подвергнуть его той же каре. Но, удержанный своими верными, которых он нарочно подговорил это сделать, он, напугав сына, впредь, как и подобало, пользовался его услугами по своей воле: ведь распорядок и строгость правосудия имеют некую общность с миролюбием, по свидетельству псалмопевца, который говорит: «Милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются» 43. Ибо милосердие следует применять таким образом, чтобы правосудие не ослабело больше, чем следует, дабы пороки не возросли сверх меры. Поэтому и предусмотрительный отец, желая отвлечь своего сына от этой испорченности, как мудрый врач, обуздал и устрашил его таким сильным средством.

ХХХVII. Итак, в 1084 году от воплощения Господнего, приготовив всё весьма тщательно, а именно, огромное конное войско и многочисленные силы пехоты, герцог отправился к Риму, чтобы освободить папу Григория, которого до принятия папского звания звали Гильдебрандом, от осады со стороны императора и неверных римлян и чтобы с львиной отвагой сразиться против цезаря, если будет нужно и если тот не отступит.

Когда он подошёл ближе, то, неосторожно желая идти дальше, выстроил в боевом порядке войска и отправил вперёд тысячу отборных рыцарей со столькими же знамёнами, а другому отряду в числе 3000 велел осторожно следовать сзади; сам же вместе с остальным войском предусмотрительно следовал за силами пехоты, поставив перед собой самых слабых. Ибо он слышал, что рыцари императора якобы вышли ему навстречу со стороны акведука; но эта весть оказалась ложной, так как император уже давно отпустил от себя большую часть своего войска и, ни о чём таком не подозревая, стоял в Риме с гораздо меньшим войском, чем то, с каким он пришёл; а когда он услышал загодя о прибытии врагов, то видя, что его сил не достаточно, и опасаясь коварства римлян, хотя те и обещали неустанно помогать ему, с большой душевной скорбью отступил перед врагами и вышел из города, уйдя ещё три дня назад. Итак, герцог, не застав никого, кто, как он подозревал, с враждебными намерениями идёт ему навстречу, пользуясь свободным подходом к городу, расположился лагерем перед воротами, где проходит Тускуланская дорога, возле акведука; простояв там три дня и со всех сторон осмотрев город, он на рассвете подошёл с 1300 рыцарями к воротам святого Лаврентия, под акведуком, возле Тибра, где по его сведениям была слабая охрана, ибо никто не опасался с этой стороны ничего подобного, и, бесшумно приставив лестницы, перебрался через стену. Мечом отворив ворота и введя своих людей, он, устрашая горожан, с криками «Гвискар!» промчался по городским улицам до моста, на котором ожидало его войско; скорее силой взломав, нежели открыв ворота, он впустил своих людей и ворвался в город. Таким образом, прибежав прямиком к башне Кресценция, он освободил папу и, выведя его с подобающими почестями, восстановил в Латеранском дворце; там сперва герцог, а следом за ним и всё войско вместе с пожертвованиями припали к его ногам и с должными почестями пожертвовали ему много сокровищ.

Затем римляне, собравшись с силами, сговорились между собой и, собравшись через три дня, попытались по центральным улицам города стремительно напасть на наших. В городе поднялись шум и крик. Наши, вскочив из-за столов, за которыми сидели, спешно бросились к оружию; враги вышли навстречу врагам; твёрдый лоб столкнулся с твёрдым лбом. Рожер 44, сын герцога, [находившийся] за пределами города, [видя] угрозу со стороны римлян, с тысячей рыцарей примчался без ведома отца как можно скорее. Но, поскольку римляне храбро наступали, ни одна атака не удавалась, пока герцог не выкрикнул: «Огонь!» и, предав город огню, не начал наступать огнём и мечом. Тогда, наконец, римляне, не в силах вынести пламя, обратились в бегство. Герцог, рубя задние ряды, преследовал беглецов до моста. Город был по большей части уничтожен пожаром, разгоревшимся из-за сильного ветра. Наши победителями вернулись в Латеран.

Итак, римляне, видя, что враги угрожают им в стенах города и их враждебность не даёт им покоя, не в силах выносить это дольше, после того как мудрейшие люди города провели между собой совещание, предпочли лучше помириться со своим папой, заключив с ним договор, чем и дальше упорствовать в развалинах, позволяя вражескому мечу тревожить себя без всякой пользы. Таким образом они, просив о мире, пришли на переговоры, разными хитрыми доводами оправдывали свою хитрость и, наконец, просив о прощении, примирились; они заключили договор, связанные клятвами по усмотрению папы и герцога. Когда наши ушли, город избавился от вражеской угрозы. Но апостольский муж, зная вероломство римлян и остерегаясь ещё раз подвергнуться осаде, по совету своих верных на время ушёл из города, предпочитая лучше избежать коварства римлян, чем, оставаясь там, навлечь на себя опасность ввиду предоставленной им свободной возможности, испытывая, будут ли они соблюдать то, что обещали, или нет; уйдя вместе с герцогом в Апулию, он пришёл в Беневент. Таким образом он пробыл в пределах Апулии до самого конца жизни, ненавидя Рим.

ХХХVIII.

О Рим, некогда сильный на войне, процветающий во всём мире,
Укротив шеи гордецов, ты обошёл все земли!
Ты давал законы и обуздывал всех.
Перед тобой трепетали герцоги, князья [и вся] империя.
Склонялись шеи царей, укрощённые твоими плетьми:
Гордецы не смели противиться, устрашённые твоим мечом.
Ты приказывал всё, что хотел. Гордых герцогов и князей
Ты низлагал, превращая в смиренных рабов.
Ты обладал этими качествами, имея справедливых судей.
Пока ты следовал справедливости, ты наслаждался успехами,
И все цари мира искали у тебя правосудия:
Вынесенный тобою приговор оставался нерушимым.
Не долгое время предаваясь таким влеченьям,
Ты из-за своей хитрости погряз в постыдных делах;
Поскольку твоя хитрость всем стала известна, ты скорбишь, презренный.
Тебя уже никто не боится, и ты всем показываешь спину:
Оружие твоё притупилось, лишившись своей остроты.
Законы твои порочны и полны лжи!
В тебе процветают все пороки: роскошь, жадность,
Нет ни верности, ни порядка, а язва симонии
Отягощает все твои пределы, и всё продаётся.
Из-за тебя пал священный распорядок, впервые пролилась вода.
Тебе не достаточно было одного папы, и ты пользуешься двумя тиарами.
Верность твоя обеспечивается [денежными] средствами, которые тебе дают.
Пока один даёт, ты бьёшь другого, а когда тот перестаёт давать, вновь его призываешь.
Ты грозишь ему первым и таким образом пополняешь кошелёк.
Всему миру ты внушаешь заблуждение, примешивая ещё и расколы.
Если бы не угасло в тебе первоначальное стремление к нравственной чистоте,
Ни одному королю не удалось бы одержать над тобой победу.
А так один норманнский рыцарь берёт над тобою верх.
Неужели тебя не страшит святое присутствие апостолов?
Неужели тебя не отвращают от начатого мощи святых?
Некогда источник всяческой славы, ныне ты представляешь из себя яму коварства:
Ты погряз в пороках, исчерпав благородные нравы,
Ты служишь дурным страстям, и нет у тебя на челе стыда.
О Пётр, великий пастырь, восстань и положи конец всему этому!





































ХХХIХ. Итак, пока герцог заботился в Риме об интересах папы, Боэмунд, его сын, проворно действуя среди болгар, где был оставлен отцом, без усилий исполнял обязанности отца и, осадив город, что зовётся Арта 45, упорствовал в осаде и всеми способами пытался его взять. Тогда император, услышав, что принадлежащий ему город тревожат враги, а герцог, которого он очень боялся, ушёл, воспрянув духом ввиду его отсутствия, двинул войско и приготовился с большими силами прийти на помощь городу. Но, когда он пришёл, Боэмунд вышел ему навстречу и, завязав бой, храбро сражался. В первой же схватке те, кто шёл в первых рядах, были смяты и разгромлены, а последующие – напуганы одним этим зрелищем: началось бегство. Император счёл целесообразным бежать вместе с первыми беглецами. Обратив их в бегство, Боэмунд стал победителем.

XL. Когда об этом сообщили герцогу, который с победной славой возвращался из Рима, он, видя, что сын действует не хуже него самого, очень обрадовался, особенно, ввиду того, что бегство двух императоров в одно и то же время доставило честь и славу ему и его людям. Итак, придя в Апулию, он, созвав отовсюду своих слуг, уладил всё самым правильным образом и решил поспешить с большим войском в Грецию, чтобы довершить то, что начал.

Собрав в сентябре месяце корабли со всей Апулии, Калабрии и Сицилии в Отранто, посадив на них необходимые силы, он при благоприятном ветре высадился в желанном порту и доставил сыну и тем, кого оставил в дальних краях вместе с ним, большую радость своим возвращением, ибо они весьма о нём беспокоились. Таким образом продолжая то, ради чего пришёл, он своим возвращением привёл в смятение всю эту страну; тягостный для городов, упорный и неутомимый в осадах, первый в схватках, никогда не уклонявшийся от ночных дозоров, он, то устрашая угрозами, то привлекая посулами, привёл в смятение и заставил трепетать перед собой [всю] империю.

XLI. Удивительное знамение, которое видели по всей Апулии, Калабрии и Сицилии, нам представляется достойным включить в это сочинение, в особенности потому, что мы, как нам кажется, отчасти знаем, что подобное знамение предвещало.

В 1084 году от воплощения Слова, в 6-й день месяца февраля, между шестым и девятым часом солнце покрылось мраком на целых три часа, так что люди, которые были заняты в поте лица каким-либо делом в своих домах, могли продолжать то, что начали, не иначе, как только зажёгши лампы; а тем, которые хотели перейти из дома в дом, пришлось воспользовались фонарями или факелами. Это обстоятельство устрашило очень многих.

Но ещё до того, как прошёл год, многим, как мы полагаем, по огромному ущербу стало ясно значение этого затмения. Ибо в этом самом году достопочтенный папа Григорий, о котором было упомянуто выше, просил у врачей лекарство против своей болезни, но лекарство не помогло, и он умер 46. В июле месяце умер герцог 47, а 9 сентября скончался герцог Вильгельм 48, знаменитый король Англии и Нормандии.

Жена герцога Сикельгайта вместе с сыном Рожером, который тогда был вместе с ним у болгар, и прочие его бароны, проводив погребальные носилки с достойными почестями, хотя и без благочестия, переправили его тело за море и похоронили в Венозе 49.

Когда враги ушли, Греция освободилась и, радостная, наслаждалась покоем. А вся Апулия и Калабрия пришли в смятение.

XLII. Поскольку братья Рожер и Боэмунд рассорились между собой, так как оба добивались герцогства, многие искали своей выгоды, требуя приращений то у одного, то у другого, и на деле стало видно, какова была верность многих апулийцев.

Наконец, Рожер стал герцогом 50 при поддержке своего дяди Рожера, графа Сицилии, который обещал ему это ещё при жизни брата. Все крепости Калабрии, которыми граф Рожер ещё не владел, если не считать половины в каждой, были целиком уступлены ему племянником и закреплены за ним.

А теперь, поскольку кончина такого славного князя означает конец повествования о нём по крайней мере в этой книге, следует, как мне кажется, положить здесь конец и самой этой книге и, говоря о новом герцоге вперемежку с графом, начать новую книгу.

Конец третьей книги.

Текст переведен по изданию: De rebus gestis Rogerii Calabriae et Siciliae comitis et Roberti Gviscardi ducis fratris eius // Rerum Italicarum Scriptores. Tomo V. (2-e изд.). Bologna. 1925

© сетевая версия - Strori. 2013
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Rerum Italicarum Scriptores. 1925