Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ГОТФРИД МАЛАТЕРРА

О ДЕЯНИЯХ РОЖЕРА ГРАФА КАЛАБРИИ И СИЦИЛИИ

И ЕГО БРАТА, ГЕРЦОГА РОБЕРТА ГВИСКАРА

DE REBUS GESTIS ROGERII CALABRIAE ET SICILIAE COMITIS ET ROBERTI GVISCARDI DUCIS FRATRIS EIUS

Перечень глав, которые содержатся во второй книге.

Глава первая. Граф Рожер впервые вступает в Сицилию.

Глава вторая. Герцог Роберт поручает [ему] заботу о Регии и всей Калабрии; а сам отправляется в Апулию.

Глава третья. Бетумен, эмир Сицилии, изгнанный своими, приходит к графу в Регий.

Глава четвёртая. По совету Бетумена граф Рожер вновь вторгается в Сицилию.

Глава пятая. Граф Рожер вступает в битву с мессинцами.

Глава шестая. Граф Рожер посредством жертвы добивается, чтобы бурное море успокоилось.

Глава седьмая. О том, что добыча, взятая у язычников, не является противной Богу в качестве пожертвования.

Глава восьмая. Палермцы прибывают с флотом к проливу, чтобы не дать нашим переправиться.

Глава девятая. Наши, видя, что им не дают переправиться, взывают к Спасителю.

Глава десятая. Граф, переправившись ночью, без ведома врагов, овладел Мессиной.

Глава одиннадцатая. Один сарацин убил во время бегства свою сестру, лишившуюся сил.

Глава двенадцатая. Палермцы, видя, что их обманули, уходят, и герцог свободно переправляется.

Глава тринадцатая. Герцог и граф, приведя Мессину в порядок по своему усмотрению, отправляются осаждать Рометту.

Глава четырнадцатая. Христиане из долины Демоне преподносят дары графу и герцогу.

Глава пятнадцатая. Герцог и граф штурмуют Чентурипе.

Глава шестнадцатая. Наши с равнины Патерно разбили лагерь на реке Гведетане.

Глава семнадцатая. Наши вступают в битву с сарацинами.

Глава восемнадцатая. Из-за близкой зимы поход завершается, и христиане отдали Тройну.

Глава девятнадцатая. Граф Рожер женится.

Глава двадцатая. Граф, отпраздновав свадьбу, отправляется в Сицилию.

Глава двадцать первая. Граф в гневе уходит от герцога.

Глава двадцать вторая. Бетумена убивают в Сицилии.

Глава двадцать третья. Герцог отправляется осаждать брата графа в Милето.

Глава двадцать четвёртая. Граф захватывает изменой Джераче, и герцог взят в плен в Джераче.

Глава двадцать пятая. Рыцари герцога призывают графа прийти на помощь брату.

Глава двадцать шестая. Граф, осадив Джераче, освобождает герцога из плена.

Глава двадцать седьмая. Когда замок, который герцог укрепил возле Милето, был взят рыцарями графа, герцогиня сбегает в Тропею.

Глава двадцать восьмая. Герцог делит с графом Калабрию.

Глава двадцать девятая. Греки в Тройне замышляют против графа коварный план.

Глава тридцатая. Граф схвачен сарацинами, но освобождает себя собственным мечом.

Глава тридцать первая. Граф отправляется в Калабрию.

Глава тридцать вторая. Граф сражается с арабами Кастроджованни.

Глава тридцать третья. Битва у Черами, во время которой явился святой Георгий.

Глава тридцать четвёртая. Пизанцы призывают графа прийти для осады Палермо.

Глава тридцать пятая. Рыцари графа, устрашив врагов, подымаются на Турон, который впоследствии был назван Гварцо.

Глава тридцать шестая. Наши страдают от тарантулов.

Глава тридцать седьмая. Айелло захвачен герцогом.

Глава тридцать восьмая. В Петралии поставлен замок.

Глава тридцать девятая. Герцог осаждает Монтепелозо.

Глава сороковая. Герцог осаждает Бари.

Глава сорок первая. Граф Рожер сражается с сарацинами.

Глава сорок вторая. Голуби сообщают в Палермо о поражении своих.

Глава сорок третья. Герцог при помощи графа Рожера захватывает Бари.

Глава сорок четвёртая. Стило примиряется с герцогом.

Глава сорок пятая. Захватывают Палермо.

Глава сорок шестая. Убивают Серло.

Начинается книга вторая.

Если спросят, почему мы, описав Калабрию и Апулию, хотя и отчасти, а не целиком, в том, что касается всего, что было в них совершено, переходим в своём описании к Сицилии и вновь, как бы делая отступление, намерены вернуться к тому же слогу, следует знать, что всякое описываемое событие требует своего места, в зависимости от времени, когда оно произошло, так чтобы логика сюжета подтверждалась правильным порядком изложения и чтобы то, что происходило вначале, шло впереди, а то, что позже, описывалось в последующем.

Ибо граф Рожер, когда впервые отправился на завоевание Сицилии, не бросил того, что имел в Калабрии; но, когда требовала необходимость, оставлял на время войско в Сицилии и возвращался для улаживания своих дел. Он также, как деятельный воин и муж большой мудрости, неоднократно переправлялся в Апулию, чтобы оказать помощь своему брату, герцогу, или, во всяком случае, подать ему совет в важных и затруднительных делах.

I. Итак, когда изысканнейший юноша, граф Калабрии Рожер, покорив всю Калабрию, находился в Регии вместе с братом герцогом, то, слыша о неверной Сицилии и глядя на расположенный рядом чрезвычайно узкий морской пролив, он, как человек всегда жадный до власти, был охвачен страстным желанием завладеть ею, видя в том для себя двойную пользу, а именно, пользу для души и для тела, если он вернёт к почитанию Бога землю, преданную идолопоклонству, и в преходящем плане завладеет плодами и доходами этой страны, которые присвоил себе богопротивный народ, чтобы самому распоряжаться ими на службе Божьей.

Обдумав всё это про себя, он, не медля с исполнением того, к чему стремилась душа, всего с 60 рыцарями пустился в плаванье по опаснейшему, хотя и узкому проливу между Сциллой и Харибдой, и, произведя обозрение Сицилии, переправился туда вместе с испытанным воинством своего народа.

Неподалёку от гавани, где они высадились, находится многолюдный город, который зовётся Мессина, нося это название от «messe» («жатва»), ибо туда обычно свозили жатву со всей страны, всё, что в древности платили римлянам в качестве дани. Жители этого города, которых было огромное множество, узнав, что враги вторглись в их земли, страшно рассердились, в особенности, потому что видели их малочисленность, и, с величайшим пылом выскочив из ворот города, двинулись, чтобы их захватить. Тогда граф, как всегда очень хитрый и опытный в военном деле, сперва изобразил страх, а затем, выманив их из города как можно дальше, совершил нападение и, яростно бросившись на них, обратил в бегство. Так, рубя задние ряды, он, устрашая грозным взором, гнал их до самых городских ворот, и долог был обратный путь, по которому те бежали. Итак, захватив добычу и коней тех, кого он уложил, он сел на свои суда и вернулся в Регий к своему брату, герцогу.

II. Затем герцог Роберт вместе со своим братом, графом Рожером, вернулся зимовать в Апулию; там, поскольку прошло уже изрядное время с тех пор, как он оттуда ушёл, он застал свои дела как бы нарушенными со всех сторон и в большом беспорядке; всю зиму исправляя их советом своей мудрости, он полностью их восстановил. А апулийских князей, радующихся вместе с ним его новому – герцогскому – титулу, который он принял, он щедро одарил и уговорил принять участие в назначенном на следующее лето походе в Сицилию.

III. А граф Рожер, пока герцог оставался в Апулии, в первую неделю перед сорокадневным постом 1 вернулся в Регий; там к нему пришёл Бетумен 2, эмир Сицилии, разбитый в битве князем Белкаметом 3 из-за того, что он убил мужа его сестры, достойного среди их народа юношу по имени Беннеклер; бежав в Регий, он посредством многих увещаний стал побуждать графа к нападению на Сицилию.

IV. Граф, весьма радуясь его приходу, почтительно его принял и по его совету, хотя зима ещё не прошла, а именно, в первую неделю перед сорокадневным постом, со 160 рыцарями переправился через пролив у Клибана тегуларум 4 и вторгся в Сицилию, ведя с собой Бетумена, так как он хорошо знал эту страну. В то время как он, ведомый Бетуменом, который перебежал к нему, собирался идти грабить Милаццо 5 и проходил ночью неподалёку от города Мессины, ему попался навстречу один сарацин, славнейший в войске среди своих, а именно, брат Беннеклера, из-за убийства которого Бетумена изгнали из Сицилии. Дело в том, что когда он предыдущим вечером узнал, что граф вступил в Сицилию с вооружённым войском, он, положившись на свою воинскую силу больше, чем следовало, вышел из Мессины, как ночной вор, чтобы напасть на врага и добыть себе в поражении врагов воинскую славу. А граф Рожер, безоружный, если не считать единственного щита и меча, которым он был препоясан, ибо оруженосец с оружием следовал сзади, шёл впереди своих спутников и весьма настороженно бросал взгляды по сторонам. Когда он заметил его приближение при бледном свете луны, то, считая слишком долгим брать оружие у оруженосца, чтобы сарацин, если он также видит во мраке, случайно не убежал, совершив нападение, бросился на него с одним мечём и, поразив одним ударом, разрубил его пополам; коня и добычу с тела, ставшего двумя половинками, он отдал одному из своих. Затем, пройдя до Милаццо и Рометты 6 и взяв богатую добычу, он вернулся ночевать к трём озёрам возле пролива, которые называются Прароли 7; а на завтра, пройдя к крайним водам 8, он погрузил захваченную им добычу на корабли, чтобы доставить её в Регий.

V. Затем, когда некоторые уже сели на корабли, мессинцы, полагая, что смогут легко захватить их, как разделившихся пополам, все разом – конные и пешие – выступили из города и пошли в атаку. Однако, поскольку дул противный ветер, ни один из вооружённых людей на борт так и не поднялся. А граф, узнав, что те идут на него, выслал вперёд Серло, своего племянника, а именно, сына его брата Серло, о котором мы упоминали выше, в конце первой книги 9, чтобы тем, если они захотят бежать, как и произошло, нелегко было это сделать, а сам, быстро следуя сзади, так перекрыл им путь, когда те попытались бежать, что едва ли хоть кто-то спасся из такого огромного войска.

VI. Пока мессинцы оплакивали гибель своих, граф, пройдя совсем рядом с городом, отправился ночевать на остров святого Иакинфа, неподалёку от города; на рассвете он пошёл на штурм Мессины, как почти лишившейся сил. Но мессинцы, которые ещё оставались в живых, хоть их и было немного, вооружив женщин, бросились вместе с ними защищать башни, бастионы и самих себя, сражаясь как бы за собственную жизнь, и граф, дабы Сицилия, разбуженная таким подвигом, не бросилась на него, вернулся в свой лагерь и начал поговаривать о том, чтобы переправиться в Регий. Но, поскольку бурное море делало переправу опасной, граф, пользуясь мудрым советом, решил всю добычу, которую он взял, отдать святому Андронию на восстановление его церкви возле Регия, ибо она была недавно разрушена. Таким образом благодаря заслугам этого святого, как мы полагаем, подул благоприятный ветер, море успокоилось и, став проходимым, позволило ему безопасно переправиться.

VII. Пусть не кажется, будто это деяние – принесение Богу в жертву добычи – противно каноническим нормам, ввиду того, что говорится: «Тот, кто приносит жертву от неправедного стяжания или из имения бедняка, всё равно что человек, который закалывает на жертву сына пред отцом его» 10, ибо мы знаем, что это следует понимать как сказанное главным образом об имуществе бедняков Христовых, о которых в другом месте сказано: «Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное» 11, тогда как в отношении тех, кто не исповедует Бога ни устами, ни сердцем, это звучит нелепо. Так что жертвовать Богу отнятое у тех, кто неблагодарно пользуется полученным и не признаёт самого щедрого дарителя, отнюдь не кажется нам нелепым.

VIII. Итак, граф Рожер, мудро устраивая свои дела в Калабрии на протяжении всего марта и апреля, приготовил корабли и прочее необходимое снаряжение и вновь предпринял поход в Сицилию. Итак, когда настал май, герцог, придя в Регий с огромным конным войском, велел прибыть по морю также морскому флоту. А Белкамет, эмир Сицилии, услышав о готовящемся походе в Сицилию, отправил из Палермо в пролив корабли, которые называются cattos и которые мешают вражеской переправе, и те несколько дней не давали врагам переправиться. Ибо, хотя наш морской флот был многочислен, их флот был ещё больше и в избытке обладал более мощными судами. Короче говоря, у наших были только germundos и галеры, а у сицилийцев – cattos и golafros, а также дромоны и корабли различной конструкции.

IX. Герцог, видя, что ему таким образом не дают переправиться, посоветовавшись с братом графом и мудрыми людьми из войска, воззвал к Божьей помощи. Он велел войску, чтобы все они исповедались священникам и, приняв покаяние, причастились; а сам вместе с братом дали обет впредь быть более преданными Богу, если эта страна будет им передана при Божьей помощи, в твёрдой вере храня в душе то, что сказано: «Во всех делах твоих возьми себе в помощники Бога, и ты добьёшься успеха». И поскольку нет совета вопреки Господу 12, и нет никаких трудностей в достижении цели там, где сотрудником является Святой Дух, они со слёзным раскаянием в сердце умоляли Бога быть распорядителем и могущественным управителем во всём, что они решили совершить.

X. Итак, граф Рожер, видя, что враги стоят на противоположном берегу против его войска и никуда не двигаются, как обычно, обратился к хитрым доводам, как если бы прочёл: «Не всё ли равно, оружием ли добиться победы, или коварством?» 13, и дал герцогу такой совет: пусть тот, оставаясь там с войском, показывает себя врагам; а он, между тем, со 150 рыцарями отправится в Регий, под покровом ночи возьмёт себе оттуда корабли и, втайне от врагов переправившись через море, нападёт на Сицилию. Герцог же, из страха лишиться брата, отверг это, говоря, что не желает наживаться ценой смерти брата, но скорее предпочтёт жизнь брата всякой наживе; когда в Регий были высланы вперёд корабли, сам граф, как всегда крайне дерзкий в военном деле и жадный до подвигов, последовал за ними с 300 рыцарями; при полном неведении врагов, он безопасно переправился через море и высадился в месте, которое называется Треместьери 14; отослав назад корабли, чтобы никто из его людей случайно на них не сбежал, он отправился осаждать Мессину. Найдя город беззащитным, ибо совсем недавно перебил его защитников, он взял его и, разрушив его башни и бастионы, перебил всех, кого они там нашли, хотя некоторые успели перебежать на палермские корабли, в 1061 году от воплощения Господнего.

XI. Среди них один юноша из благороднейших жителей города Мессины, имевший очень красивую сестру, попытался увести её с собой; но девушка, будучи слабой и хрупкой по природе, не привычная к трудностям, от страха и непривычного бега начала терять силы. А брат, ласковыми словами побуждая её к бегству, когда ничего не добился, видя, что она полностью лишилась сил, дабы не допустить, чтобы она осталась среди норманнов и была обесчещена кем-либо из них, убил её, поразив мечом. И хотя он залился слезами из [жалости] к очарованию сестры, ибо она у него была одна, он предпочёл скорее стать её убийцей и оплакивать сестру мёртвой, чем допустить, чтобы сестра преступила их закон и была обесчещена кем-либо из тех, кто не соблюдает их закон.

XII. После взятия Мессины палермцы, видя, что враги обвели их вокруг пальца, и боясь, как бы разбушевавшееся тогда море не выбросило их на берег, если они задержатся там дольше, и их не перебили враги, в смущении направили паруса туда, откуда пришли. Граф Рожер отослал ключи от взятого города герцогу, передав, чтобы он поспешил к нему, плывя без всякой опаски. Таким образом, когда море очистилось от врагов и открылся безопасный проезд, герцог, спокойно переправившись со всем войском, прибыл в Мессину; застав брата в здравии, он немало порадовался вместе с ним.

XIII. Итак, в течение восьми дней мудро уладив свои дела и по своему усмотрению укрепив город, оба брата, расставив стражников и оставив в Мессине конное войско и корабли, направились к Рометте. А жители Рометты, уже давно знавшие, как от рук малой горстки этих врагов пало огромное множество мессинских воинов, и не желавшие, чтобы с ними случилось нечто подобное, в страхе отправили навстречу прибывшим врагам послов с просьбой о мире; они отдали под их власть себя и город и, положив перед собой книги своего суеверного закона, принесли на них клятву верности.

XIV. Уходя оттуда, [норманны] сильно радовались своему успеху; узнав о слабости этого народа, они стали ещё отважнее и нашли приют под Трипи 15. На следующий день они пришли оттуда во Фраццано 16, а из Фраццано – на луг Маниака. Там христиане, жившие в долине Демоне 17, были данниками под [властью] сарацин. Радуясь приходу христиан, они вышли им навстречу и преподнесли множество подарков и подношений; приняв в качестве оправдания перед сарацинами то, что они сделали это не ради любви, но чтобы защитить самих себя и то, чем они владели, они, однако, намеревались хранить им нерушимую верность. А оба брата, приняв их с величайшим удовольствием, обещали предоставить им многочисленные благодеяния, если Бог уступит им эту землю. Таким образом отпустив их с миром, они отправились к Чентурипе 18.

XV. Но жители Чентурипе, хотя и не были в неведении об их деятельном характере, не боясь, однако, умереть, никоим образом не желали служить и вооружились для обороны города и своих укреплений. А наши, храбро атакуя город, когда увидели, что их люди страдают от пращников и лучников и что без потерь среди них они ничего не смогут добиться в отношении города, отказались от штурма, в особенности, ввиду того, что слышали, что в скором времени им грозит битва со стороны сарацин; и они решили беречь против них своих людей, дабы те не страдали и не уменьшались числом.

XVI. Таким образом оставив Чентурипе, они расположились лагерем на равнине Патерно 19 и разбили палатки. Видя, что равнина обширна и пригодна для битвы, они стояли там восемь дней, желая, чтобы именно там сарацины дали им планируемое сражение. Но, когда они узнали от лазутчиков Бетумена, сарацина, который перебежал к графу в Регии и сопровождал их, как верный товарищ и проводник, что те ещё не готовы к битве, то отправились дальше и остановились у святого Феликса, возле подземных гротов; напав на них, они большую часть их захватили, перебив множество жителей. Пройдя оттуда к мельнице, они расположились лагерем возле Кастроджованни 20, на берегу реки, которая на их языке называется Гведетани, что в переводе на латынь означает «болотная река» 21.

XVII. Итак, Белкамет, собрав огромное множество африканцев и сицилийцев, предложил врагам сразиться, что уже давно планировал, в 1061 году от воплощения Господнего. Тогда герцог, разделив войско пополам, ибо у него было всего 700 рыцарей, и образовав из них два полка, один поручил брату, чтобы тот первый ударил на врага, как это было у него в обычае, а сам вместе с другим, весело ободряя своих людей на словах, не замедлил последовать за ним. Точно так же Белкамет, у которого было 15 000 вооружённых людей, разбил их на три полка и, первым весьма отважно выступив с ними навстречу врагам, начал битву. Затем наши, по обычаю храбро действуя в первой схватке, многих поразили, а остальных обратили в бегство; они гнали их, рубя, до самого Кастроджованни и перебили до 10 000 человек. Таким образом одержав победу, они взяли такую богатую добычу, что тот, кто потерял в битве одного коня, вместо одного получил десять; ради такой наживы они не усомнились бы подступить и к другому такому же войску. Итак, назавтра они подошли ближе к замку, в место, расположенное между Кастроджованни и Наурцием 22, и остановились там на одну ночь, а на следующий день разбили палатки на горе, которая называется Калашибетта 23. Но, поскольку гора была очень тесной и недостаточной для стоянки войска, они перешли на Равнину Источников 24. А граф Рожер, не терпевший покоя и жадный до трудов, взяв с собой триста юношей, отправился грабить и обозревать землю до самого Агридженто, опустошив и предав огню всю провинцию. Когда он вернулся, то в изобилии снабдил всё войско трофеями и добычей. Итак, оставаясь там в течение месяца, они привели в расстройство всю провинцию, терзая её многочисленными набегами; но не смогли взять верх над Кастроджованни. В этом же году герцог построил замок Марка 25.

XVIII. Итак, предвидя скорое наступление зимы, они завершили поход; оставив верного им Бетумена в Катании, которая являлась его владением, чтобы он между делом тревожил Сицилию, они вернулись в Мессину. Снабдив её воинами, которые должны были её охранять, и тем, что было необходимо для этих воинов, они переправились через пролив, причём герцог ушёл на зимовку в Апулию, а граф остался в Калабрии. В середине зимы, а именно, перед Рождеством Господним, [граф], вновь перейдя через море с 250 рыцарями, отправился грабить до самого города Агридженто, приведя в расстройство всю страну. Христиане же этих провинций, встречая его с великой радостью, во множестве следовали за ним. Придя затем в Тройну, он был с радостью встречен христианскими жителями, которые её населяли; обустроив её по своему желанию, он отпраздновал там Рождество Господне.

XIX. Некий гонец, придя из Калабрии, сообщил, что аббат святой Евфимии Роберт 26 поручил передать ему, что его сестра Юдифь 27, племянница норманнских графов, прибыла из Нормандии, так чтобы пусть он поспешит отпраздновать [с ней] свадьбу. Услышав это, граф сильно обрадовался. Страстно желая её с давних пор, ибо она была красавицей и из славного рода, он как можно скорее отбыл в Калабрию, спеша увидеть давно желанную девицу. Придя в Салинскую долину, в [замок] святого Мартина, он законным образом обручился с девицей и, с музыкой проводив её в Милето, отпраздновал там свадьбу.

XX. По совершении всего этого он некоторое время пробыл с женой, но не мог забыть того, к чему стремилась душа. Приготовив войско, он взял с собой со стороны герцога оруженосца Рожера и, оставив молоденькую жену в Калабрии, вновь отправился в Сицилию, и никакие слёзные уговоры жены не могли его удержать. Итак, вызвав через посла из Катании сарацина Бетумена, он, ведя его с собой, отправился осаждать Петралию 28. Тогда её жители, отчасти христиане, отчасти сарацины, посовещались между собой, заключили с графом мир, отдав под его власть замок и самих себя. А граф, укрепив замок по своему усмотрению и снабдив его рыцарями и наёмниками, прибыл в Тройну; точно так же её укрепив, он призвал Бетумена разорять и подчинять Сицилию к его выгоде, а сам отбыл в Калабрию, представ перед тоскующей по нём и беспокоящейся о его здоровье женой и немало обрадовав её своим приходом.

XXI. Итак, не имея в своей власти ни одного замка от брата, за исключением одного Милето, он стал требовать у брата уделить ему то, что тот обещал, когда призвал его из Скалеи и они помирились друг с другом 29, а именно, половину всей Калабрии, особенно, ввиду того, что он хотел подобающим образом наделить оттуда приданым свою молоденькую жену, как девицу, происходившую из столь славного рода. А герцог, хотя и щедрый на деньги, в раздаче земель был немного более скуп: и водил брата за нос, откладывая это под разными предлогами. Тогда граф, видя хитрость брата и не терпя, чтобы его и дальше кормили пустыми обещаниями, призвал его к ответу через лучших людей всей Апулии, требуя того, что было ему обещано. Когда же он и таким образом ничего не добился, то разорвал союзный договор, который они заключили между собой, и в гневе ушёл от брата; придя в Милето, он мужественно укрепил замок, набрав себе также отовсюду лучших рыцарей в пику брату. Но, хотя всем было известно, что его брат поступил с ним несправедливо, он всё же, соблюдая законность, в течение сорока дней воздерживался от нанесения брату обиды, чтобы в случае, если тот на протяжении этого срока одумается, не считалось, что ущерб понёс скорее тот, – он также жаловался на обиду, – и предпочитал, чтобы преступную вину за этот разрыв возлагали скорее на брата, чем на него.

XXII. Итак, Бетумен, разъезжая по Сицилии, как его и просил граф, всех, кого мог, приводил к верности нашему народу; а тех, кого не мог уговорить, не переставал тревожить набегами. Когда же он поспешил захватить замок Антилий 30, который некогда принадлежал ему, некто Никл 31, могущественный человек, бывший ранее вассалом Бетумена в этом замке, коварно послав ему миролюбивые слова, поручил ему отойти вместе с немногими от своих и прийти в условленное место для беседы с жителями Антилия, желавшими якобы примириться. А тот, поскольку некогда уже оказал им многочисленные благодеяния, когда те были с ним в мире, не подозревая коварства, не преминул явиться, куда и как ему передали. И вот, жители Антилия, открыв план, задуманный в отравленном злобой сердце, во главе с Никлом прежде всего поразили копьём его коня, чтобы седок, если его ранят первым, не расстроил их коварного замысла и, даже раненый, не спасся верхом на коне. Таким образом, повалив коня, они и его закололи на земле и вместе с кровью заставили его испустить последнее дыхание жизни. Услышав это, норманны, которые были поставлены графом в замки Тройну и Петралию, сильно встревожились, так как прикрывались главным образом его именем, и, оставив замки, вернулись в Мессину, которая была им поручена.

XXIII. Герцог же, разгневанный уходом от него брата, собрав войско, отправился осаждать его в Милето, в 1062 году от воплощения Господнего. А граф, хотя и страдал в то время от приступов лихорадки, находился в Джераче, ибо его призвали туда некоторые дела; там из-за необычайно дурного климата он и сам заболел, и потерял некоторых из своих людей. Тем не менее, он яростно выступил навстречу брату, прибывшему, как враг, на горе святого Ангела и, крепким копьём поразив в боевой схватке многих из братнего войска, совершив нападение, не дал им разбить лагерь ни на этой горе, ни на соседней, которая называется Монте Виридис, как те планировали, и далеко отогнал их. Итак, когда город был осаждён, жажда славы и юный возраст многих с той и с другой стороны побудили к совершении рыцарских подвигов. Вследствие этого, когда многие вышли на рыцарские поединки, один юноша со стороны графа по имени Арнольд, который был братом его молодой жены, муж, способный в рыцарских упражнениях, когда пытался сразить [противника], сам был сражён и – о чём горько и говорить! – погиб. Из-за этого великая скорбь и рыдания поднялись не только среди тех, кому он был товарищем, но и среди тех, кто сражался с противоположной стороны. В то время как сестра, устроив ему похороны, с горьким плачем, как и подобало, провожала его тело, граф, который скорбел не меньше сестры, горя желанием отомстить за юношу, вступил в схватку с врагом и многих поразил и убил в бою. Итак, герцог, видя, что его людей ежедневно громят в таких стычках, а успеха всё нет, укрепил перед городом две крепости; полагая, что скукой и голодом гораздо легче сможет покорить людей [брата]. А граф, ежедневно тревожа эти крепости, когда узнавал, что герцог находится в одной из них, нападал на другую; когда же он видел, что тот идёт ей на помощь, оставлял её и через центр города переходил к другой, тем самым постоянно меняя место боя.

XXIV. Однажды ночью он, выйдя из Милето, с сотней рыцарей прибыл в Джераче; войдя в город, сданный ему жителями, он приспособил его для потребностей своих людей. Герцог, услышав об этом, преисполнился сильным гневом и, снабдив воинами те крепости, которые он поставил перед Милето, вместе со всем войском [устремился] к Джераче, разбив палатки напротив города. А жители Джераче уже давно поклялись ему в верности, но город не сдали, не желая, чтобы он распоряжался им по своему усмотрению и помыкал ими всеми по своему произволу, если вдруг поставит в нём крепость. Герцог же, будучи знаком с одним из влиятельнейших жителей города – Василием, был приглашён им на завтрак и, покрыв голову капюшоном, чтобы его случайно не узнали, вошёл в город и один отправился завтракать к нему во дворец. Пока он, войдя и не подозревая ничего дурного, наслаждался беседой с Мелитой, женой того, кто его пригласил, поскольку еда была ещё не готова, горожане, узнав от одного домашнего слуги, что герцог в городе, заподозрили измену и сильно встревожились. Когда они сбежались отовсюду, весь город пришёл в смятение, и все, схватившись за оружие, в неистовом порыве бросились к дому, в котором тот был, чтобы вытащить его оттуда. А тот, кто пригласил герцога, видя вероломство своих сограждан и не надеясь оказать сопротивление своими силами, бежал по направлению к церкви, пытаясь спасти жизнь, но пал, пронзённый отечественным мечом. Его жена также подверглась со стороны своих сограждан такому бесчестью, что её посадили на кол, и она вынуждена была окончить жизнь постыдной смертью. Не следует удивляться, если герцог, видя это, не надеялся сохранить жизнь; в особенности, когда он видел, что граждане – граждан, друзья – друзей, подданные – прелатов убивали мечом с такой неистовой яростью, не вспоминая о каком-либо прошлом благодеянии. Он, безоружный воин, некогда победитель многих тысяч, стоял посреди угрожающих копий беснующихся врагов, переменив львиную отвагу, которая в известной мере была присуща ему от рождения, на кротость агнца. Но, когда он увидел более мудрых людей, тех, которые предвидели исход дела и стремились к тому, чтобы [сдержать] беспорядочную ярость невежественной черни, совсем не думавшей о том, что выйдет – ущерб или выгода, если он будет убит, то немного собрался с духом и обратился к ним с такими словами: «Не обольщайтесь и не превозноситесь в чрезмерной радости! Как бы переменчивая судьба, которая вам ныне улыбается, а мне враждебна, не предвещала вам своей улыбкой знак неминуемого несчастья в будущем, ибо никакая власть никому не даётся без божественного установления. Подумайте и обсудите между собой, по чьему суду вы имеете надо мной власть. Ведь я нахожусь здесь и приведён сюда отнюдь не вашими силами; кроме того, я вошёл в этот город не для того, чтобы замыслить против вас что-либо дурное. Вы принесли мне клятву верности, и я знаю, что ни в чём не нарушил того, что обещал вам по договору. Возможно, всё это случилось для вашей пользы и для испытания, чтобы мы, узнав, насколько прочна ваша верность, относились к вам с большей милостью и считали вас более достойными награды. Нет никакой славы для стольких тысяч людей лишить жизни одного человека, захватив его случайно, а не в бою, обманом, с нарушением договора и к тому же беззащитного. Но, как я полагаю, вам и в этом случае не будет от меня никакой пользы, ибо моя смерть не избавит вас от ига моего народа, но они воспылают ещё большей яростью, чтобы отомстить вам за меня. У меня, наконец, есть вернейшие рыцари, есть братья, есть родственники, с которыми вам, если вы вероломно оскверните свои руки моей кровью, никоим образом не удастся примириться. Весть о совершённом вами деянии разнесётся по всем землям, и вы этим вероломством навлечёте на себя и все поколения вашего рода вечный позор, в особенности, если я претерплю от вас ущерб без всякого разбирательства!». Поскольку на его сторону встали мудрейшие люди города, такими речами удалось унять волнение черни, и герцога оставили в плену, пока не примут решение, что с ним делать.

XXV. Итак, войско герцога, которое разбило палатки за воротами, услышав, что герцог попал в плен в результате такого несчастья, пришло в смятение и не знало, что делать, пока они, споря между собой, не приняли, наконец, наилучшее решение, поспешив через послов сообщить брату графу о случившемся. Ибо они знали честность его души и, хотя он, требуя выполнения их соглашения, проявил по отношению к брату некоторую враждебность, всё же ввиду родства любил своего брата братской любовью, и они призвали брата спасти братнину жизнь, оказавшуюся в такой страшной опасности, и, забыв все причинённые ему обиды, предпочесть её всякой выгоде, дабы он пришёл на помощь брату, оказавшемуся в беде; после того как герцог будет спасён, они обещали оказать свою помощь в соблюдении его прав в споре, который был между ними.

XXVI. Итак, граф, встревоженный дурной вестью о несчастье брата, залился слезами из чувства жалости к братской крови и смиренно умолял своих людей, чтобы они поспешили спасти его брата. Таким образом он, схватив оружие, спешно примчался к Джераче и призвал горожан, заключив договор, спокойно выйти для беседы с ним за стены города. И обратился к ним с такой речью: «Ну же, мои верные и друзья! Вот, я начинаю на опыте узнавать вашу верность и, поскольку вы, узнав о приходе моего брата, выследили его и, схватив, держите из верности мне, я искренне благодарю вас за это; и поскольку ваша верность мне оказалась настолько прочна, я по вашему совету, но не вашими руками и оружием, хочу ему отомстить. Ибо он привёл меня в такой гнев, что меня никоим образом не удовлетворит, если он будет убит чужим оружием, а не моим собственным. Чтобы ваша верность не смела этого делать, думая, что тем самым окажет мне добрую услугу, пусть знает, что я ей это категорически запрещаю. Так вот, поспешите выдать мне моего врага. Достаточно с вас и того, что вы первыми узнаете о его наказании. Вняв вашему совету, я заставлю его окончить жизнь в муках. Не тяните с его выдачей, ибо никакая выгода не отвратит меня от осады этого города, пока я не отомщу за причинённые мне им обиды. Смотрите, всё его войско, не вынося более его обид, презрело его и, перейдя под мою власть, избрало меня герцогом. Вот, при нём я считался недостойным иметь хотя бы немного земли, а когда он будет убит, я благодаря судьбе получу всё, что до сих пор находилось в его власти. Я не тот человек, которого вы сможете водить за нос разными отговорками. Если вы попытаетесь долго откладывать это дело, то вот, ваши виноградники и оливковые рощи будут немедленно уничтожены. А ваш город будет нами осаждён и, когда будут готовы осадные машины, никакая защита не спасёт его от нас. И если вы невольно попадёте в плен, то сами подвергнетесь тем пыткам, которые были обещаны врагу, вместо него».

Напуганные этой речью, жители Джераче, получив разрешение, отправились в город, чтобы доложить об этом своим согражданам и в то же время принять решение. Таким образом, посовещавшись, они, не зная, было ли услышанное ими от графа нарочно сказано для того, чтобы они отпустили брата, или произнесено из подлинной ненависти, потребовали от герцога клятвы в том, что если они его отпустят и он избежит угроз со стороны брата, то, пока будет жив, не станет возводить крепость в их городе. Но, не распознав хитрости герцога, они были обмануты этой клятвой; ибо то, что герцог поклялся не делать сам, спустя малое время совершил к их огорчению граф, который ни в чём не клялся. Итак, получив клятву, они, выведя герцога из города, передали его множеству норманнов, плакавших от радости; посредством многих уверений они обещали впредь быть верными им обоим.

XXVII. Итак, герцог и граф, поглядев друг на друга, – как некогда Иосиф на Вениамина 32, – ввиду нечаянного удовольствия от того, что судьба вновь им улыбнулась, бросились в слёзы и насладились взаимными объятиями. Герцог обещал графу впредь не удерживать того, что обещал. Граф, проводив герцога до замка святого Мартина, отправился оттуда в Милето. А рыцари графа, которые были в Милето, услышав, что герцога держат в плену, взяли штурмом его крепости, которые он укрепил перед Милето; удержав в плену тех рыцарей, которых они там обнаружили, они снабдили своими рыцарями крепость, которую тот возвёл у святого Ангела, а другую, которая казалась не слишком прочной, разрушили. А жена [герцога], подозревая, что стала вдовой, бежала в Тропею 33.

XXVIII. Итак, услышав об этом, герцог, помня скорее злодеяние, чем благодеяние, охваченный страшным негодованием, отказался выполнять соглашение, которое обещал брату, пока ему не возвратят замок святого Ангела и рыцарей, которых держали в плену, и не дадут удовлетворения за причинённые обиды. Тогда граф, желая отнять всякий повод [к возмущению], выполняя его волю, вернул брату герцогу рыцарей и возвратил крепость и то, что в ней было. Но, когда он увидел, что и таким образом не склонил душу брата к соблюдению его прав, то вошёл благодаря измене жителей в замок Мезиано и объявил герцогу войну. Итак, видя, что у него отняли лучший замок, которым он владел в этой провинции, и зная, что благодаря этому легко может прийти в волнение вся Калабрия, герцог, выполняя заключённое им с братом соглашение в долине Крати, разделил Калабрию. Таким образом он отправился в Апулию, а граф вернулся в Калабрию, чтобы получить свою долю. Когда он увидел, что из-за раздора, который до сих пор был между ним и братом, у его рыцарей не хватает коней, одежд и оружия, то отправился по всей Калабрии требовать от каждого то, что те должны были платить ему. Придя в Джераче, он, питая к его жителям, как к людям неверным, большую ненависть, чем к остальным, решил возвести чуть поодаль от города крепость, чтобы можно было требовать от них ещё большего. Когда же жители Джераче сослались на данную им герцогом клятву, граф ответил: «Поскольку половина Джераче принадлежит мне, герцог может соблюдать условия своей клятвы, дабы она не нарушалась, в своей части; мне же ни обеты, ни какие-либо обещания не помешают делать в моей части всё, что я захочу». Тогда жители Джераче, видя, что герцог коварно обманул их этой клятвой, приписали это своей глупости. Заключив с графом договор, они отговорили его от крепости, которую тот заложил по договору, скорее благодаря деньгам, чем оружию.

XXIX. Итак, граф, в изобилии вознаградив своих людей оружием, конями и прочим, что им было нужно, и мудро распределив среди своих верных землю, которая перешла в его удел, вновь отправился на завоевание Сицилии с 300 рыцарями, ведя с собой также молодую жену, хотя та боялась и, насколько смела, противилась этому. Итак, придя к Тройне, он вновь был принят христианами греками, которые точно так же встречали его уже во второй раз, хотя и не с такой, как прежде, радостью; и, хотя природа горы, на которой располагался город, и так была весьма удобна для обороны, граф, оснастив город по своему желанию, придал ему ещё большую крепость и, оставив там жену вместе с немногими, отправился разорять окрестные замки по соседству. Греки же, народ всегда весьма вероломный, обиженные уже одним тем, что рыцари графа расположились в их домах, и боясь за жён и дочерей, однажды, когда граф находился возле Никосии 34 ради её осады, видя, что с графиней остались очень немногие, решили, что легко возьмут над ними верх, и задумали напасть на них, чтобы или изгнав их из города или, скорее, убив, сбросить со своей шеи их иго. Однако, наши, хоть и немногочисленные, но весьма решительные и готовые к бою, узнав о коварстве, бросились к оружию; отважно защищая свою госпожу и собственную жизнь, они яростно сопротивлялись, пока ночь не положила конец битве. А граф, узнав через посла о том, что случилось, примчался как можно скорее и напал на греков, которые, когда город был вырезан уже до половины, возвели для своей защиты укрепление между собой и норманнами, но в данный момент не слишком преуспел. Наконец, сарацины из соседних замков в пяти милях от нас, скорые на подъём, услышав, что греки отпали от наших, сильно обрадовались и уже отправились к ним, чтобы оказать помощь; благодаря их поддержке греки успешно защищались. Ибо когда [наши] были надолго связаны непрерывными схватками, то нападая, а теперь защищая самих себя, и им не давали искать пищу, совершая грабежи по разным местам, как они привыкли делать, они стали сильно страдать от мук голода и тревог постоянных сражений и недосыпаний, что вовсе не улыбалось им всё разом. Каждый настолько был занят сам собой, что даже граф едва ли имел кого-то, кто добывал бы ему еду, кроме жены и оруженосцев. Ибо внутри города их сковывали постоянной обороной, дабы [граф] не мог выйти наружу за добычей, а снаружи взоры всех были направлены на то, чтобы захватить его, если он попытается идти грабить вместе с немногими; и неминуемая опасность удерживала от этого каждого из них. Поэтому среди них была такая нужда, что они ничего не могли ни отобрать, ни выпросить друг у друга по щедрой милости, ни получить в качестве займа, но почти все – от самого графа до последнего клиента – нуждались в равной мере. У них была также такая нехватка одежды, что у графа и графини был всего один плащ на двоих, и они пользовались им по очереди, смотря по тому, у кого из них была большая потребность в нём в данный момент. Греки же и сарацины, которых поддерживала вся родная земля и была к их услугам во всём, что они хотели, пользовались полнейшим изобилием. Ибо им не нужно было бродить по разным местам в поисках пищи, так как вся Сицилия добровольно и в достатке доставляла им всё, что было необходимо. А наши, хоть и были удручены такой нуждой, что порой задыхались от слёз из-за голода, трудов и недосыпания, мужественно скрывали друг от друга свои слёзы, дабы не расстраивать один одного, и пытались изображать весёлость в облике и речах. А молоденькая графиня, хотя и утоляла жажду водой, но не знала, чем унять голод, разве только слезами и сном, ибо больше ничего не имела. Вражеский натиск не давал возможности прекратиться постоянному бою, было еды вдоволь или не было. Но иногда, когда они, подвергшись нападению, бросались к оружию, чтобы не быть разорванными врагами, даже если и не было сил, живо проявлялась присущая их душам от рождения отвага.

XXX. И вот, однажды, начав сражение, граф верхом на коне бросился в самую гущу врагов, чтобы прийти на выручку своим. А враги, узнав его, кинулись к нему с ещё большей яростью, пронзили копьями его коня, а самого графа, сбросив с коня на землю, схватили руками и, хотя тот упирался, словно бык, [ведомый] на заклание, пытались утащить на расправу в более безопасное место. Тогда граф, оказавшись в такой опасности, не забыв о прежней силе и орудуя мечом, которым был препоясан, словно косой, косящей зелёный луг, неутомимо махал им и водил вокруг, убив очень многих, и только благодаря деснице и помощи Божьей спасся; он учинил врагам такую резню, что как поваленные ветром деревья лежат в густых чащах, так тела убитых им врагов лежали вокруг него. Остальные враги укрылись в своём укреплении, а он, лишившись коня и унеся седло, чтобы не казалось, будто он спешит из страха, пешком вернулся к своим. Итак, когда наши находились в таком критическом положении целых четыре месяца, зима, которая была в этом году в тех краях очень суровой, дала им повод к избавлению, а врагам – к осуждению. Ибо от соседства с Этной, которая дымит в этой провинции неподалёку, лето от огненного жара серной горы обычно становится в определённое время ещё жарче, а не слишком сильные грозы, бури, снегопады и град также становятся в определённое время просто невыносимы. Поэтому враги, привыкшие париться в жарких банях, когда подул очень холодный ветер, пытались пробудить в себе естественное тепло распитием вина, и, поскольку за вином, как обычно, следует сон, они стали более небрежны в несении ночной стражи в городе. Когда об этом узнали наши, они нарочно стали представляться такими же небрежными и, хотя весьма бдительно стояли на страже, испуская, однако, крики, – чтобы коварным образом сделать тех ещё более беспечными, – делали вид, будто и они потеряли бдительность. И вот, однажды ночью, когда граф, как всегда неустанный в трудах, нёс ночную стражу со своими бойцами, и в зимнюю стужу весьма старательно исполняя свои обязанности, то обнаружил, что враги посреди своих укреплений охвачены сном, и никто из них, из такого многочисленного войска, не стоит на страже, бесшумно напал на их лагерь; итак, застав их врасплох во главе вооружённого отряда, он многих перебил и завладел укреплением; многие были взяты в плен, а остальные – из числа пришлых – искали спасения в бегстве. Порин, который был виновником измены, был повешен вместе со своими главными сообщниками и по примеру других лишён жизни. Большинство было подвергнуто разным карам. Итак, получив наряду с победными почестями трофеи, наши, до сих пор нуждавшиеся, преисполнились таким изобилием хлеба, вина, масла и других припасов, которые необходимы для удовлетворения потребностей, что они по праву могли вспомнить по аналогии с рассказом [в Писании] о том изобилии, которое было внезапно и нечаянно дано Богом в Самарии по слову Елисея, сказавшего: «Завтра в это время мера муки лучшей будет стоить один шекель в воротах Самарии» 35, хотя за день до этого ничего нельзя было найти даже за очень высокую цену.

XXXI. Итак, приведя в порядок свои дела и укрепив город ещё лучше по своему усмотрению, он отправился в Калабрию и Апулию, чтобы добыть новых коней вместо тех, которых он лишился, а жену и своих рыцарей оставил в Тройне. А та, хоть и была очень молода, начала заботиться об обороне замка с такой энергией, что изо дня в день совершала обходы и там, где видела необходимость улучшения, старалась, чтобы [воины] были более бдительны. Ласково беседуя со всеми остальными, которых её господин оставил ей, уходя, она побуждала их тщательно заботиться о том, что следовало охранять, обещая по возвращении своего господина очень многое, а также напоминая о минувшей опасности, дабы они, действуя вяло, не навлекли на себя ещё одну – такую же.

XXXII. А граф, как трудолюбивая пчела, вернулся из Калабрии и Апулии, нагруженный всем, что было нужно рыцарям, и, обрадовав своим приходом всех своих людей, раздал им коней и прочее, в чём те имели нужду. Итак, когда спустя несколько дней кони, которых он привёл, восстановили силы, он узнал, что арабы и африканцы, то есть Аравия и Африка, пришли якобы для оказания помощи сицилийцам, а на самом деле ради наживы и расположились – до 500 человек – в Кастроджованни; желая испытать, насколько сильно их войско, он направил туда свои полки. Выслав вперёд Серло, своего племянника, с 30 рыцарями, чтобы они показались перед замком и выманили тех на битву, он вместе с остальными, устроив западню, укрылся в некоем месте, чтобы неожиданно выскочить из засады, когда враги будут яростно преследовать его людей, которые, изображая страх, обратятся в притворное бегство, и легко захватить их, уведённых далеко от замка. Арабы, которые были в замке, увидев издали, что те пришли, бросились на них со страшной яростью и, преследуя беглецов, окружили их и перебили, так что из наших к месту засады невредимыми добрались только двое. Тогда граф, видя, что его люди, которых он выслал вперёд, отчасти взяты в плен, отчасти убиты, с львиной яростью выскочил из засады и бросился навстречу врагам. Началась битва, и обе стороны храбро сражались. Но, в конце концов, граф, поскольку ему помогал Бог, обратив в бегство язычников, вышел победителем из долгой и ожесточённой битвы. Рубя задние ряды, он преследовал врагов больше мили. Нагруженный добычей, он весёлый вернулся в Тройну, и город наполнился радостью.

Желая тревожить сицилийцев со всех сторон, граф отправился грабить Кальтавутуро 36. Вернувшись оттуда, он отправился к Кастроджованни попытаться, не удастся ли как-нибудь выманить арабов из замка, и увёз оттуда огромную добычу. Итак, желая ознакомиться с внутренними районами Сицилии, он, продвигаясь вперёд, дошёл до Бутеры 37, где взял немалую добычу в виде скота и, уведя с собой множество пленных, нашёл приют в Анаторе. А на следующий день, поскольку из-за дальности пути и невыносимого зноя, а также из-за недостатка воды он потерял много коней, то заночевал в замке святого Феликса и оттуда пришёл в Тройну.

XXXIII. Итак, пришла весть, что африканцы и арабы, собрав вместе с сицилийцами огромное войско, пришли, чтобы дать графу сражение, в 1063 году от воплощения Слова; граф, бодро выступив им навстречу со своими людьми, поднялся на вершину одной горы, над рекой Черами, чтобы в полной мере осмотреть их издали. Когда он увидел их по ту сторону реки, на уступе другой горы, то они долго смотрели друг на друга, не делая попыток переправиться ни с той, ни с этой стороны; сарацины первыми поменяли место и вернулись в свой лагерь, где они остановились. А граф вернулся в Тройну.

Таким образом они три дня смотрели друг на друга возле разделявшей их реки, и ни одна сторона не смела переправиться через реку к другой стороне; а на четвёртый день сарацины, снявшись с лагеря, чтобы не казалось больше, будто они отступают, расположились лагерем на горе, где они показывались уже целых три дня. А наши, не желая дольше выносить опасную близость врага, с великой набожностью исповедались Богу в присутствии священников и, совершив покаяние, вверили себя милости Божьей и, положившись на Его помощь, отправились дать врагам битву. Но, получив на полпути весть о том, что враги взяли Черами 38, граф направил туда войско; выслав вперёд Серло, своего племянника, с 36 рыцарями, чтобы тот, войдя в замок, обороняясь, держался до его прихода, он последовал за ним всего с сотней рыцарей, так как больше у него не было. А Серло, войдя в замок, не стал ждать в его стенах прибытия следовавшего за ним дяди, но, как яростный лев, бросившись через ворота на врагов, устроил величайшее избиение и, хотя тех было 3000, не считая пехоты, которой было неисчислимое множество, тогда как у него самого было всего 36 рыцарей – удивительно и сказать! – обратил в бегство их всех. На этом примере мы можем ясно видеть, что Бог был на стороне наших. Ибо человеческие силы не могли бы даже осмелиться, не говоря уже о том, чтобы совершить нечто столь великое и столь неслыханное в наши времена. Если же мы, удивляясь, спросим вместе с пророком: «Как бы мог один преследовать тысячу?» 39, ибо мы видим, что это удалось им так же, как некогда сыновьям Израиля, то, конечно, сможем без обмана ответить самим себе словами того же пророка: «Потому что их Бог карает их и Господь запирает их в бездне их беззаконий ключами своего гнева». Их Бог – говорю я – не потому, что они признают Его и почитают, но потому что они, хоть и недостойные, проявляя неблагодарность по отношению к своему Творцу, являются всё же Его творениями. Их Бог – говорю я – согласно тому, что мы находим у Апостола, где он говорит: «Потому что один Господь у всех, богатый для всех, призывающих Его» 40. Если же кто-либо, обсуждая это изречение, попытается изменить его смысл, говоря: «Если Бог богат для тех, кто Его призывает, то следует понимать, что Он – беден для тех, кто Его не призывает», надлежит отвечать: «Что Бог не терпит ни приращения, ни убыли, и не становится по природе ни больше, ни меньше, но всегда остаётся в том же состоянии и всегда одинаково всё может». Если же мы и говорим в заключении о бедном, то это относится не столько к Нему, сколько к тем, которые оказываются недостойными и которым Бог уделяет богатства своего милосердия.

Итак, граф, следовавший с сотней рыцарей за своим племянником, придя в Черами и узнав, что враги разбиты племянником, решил преследовать их, чтобы довершить разгром; когда некоторые из страха стали его от этого отговаривать и говорили, что хватит, мол, и победы, данной ему Богом через племянника, дабы переменчивая фортуна не отвернулась от него, если он, преследуя их, зайдёт слишком далеко, Урселл из Баллиона пригрозил графу, который хотел произвести разведку, что он никогда, ни здесь, ни в другом месте, не окажет ему помощь, если он не вступит в битву с врагами. Граф, услышав это, в гневе высказал немало бранных слов тем, кто его отговаривал, и спешно отправился дать врагам битву к их лагерю, куда они бежали. Тогда те, собравшись с силами, выстроились в два полка и отважно устремились навстречу нашим. Граф, точно так же составив из своих людей два отряда, один поручил племяннику, а также Урселлу и Арисготу из Путеол, чтобы они, идя впереди, первыми нанесли удар; а сам, следуя за ними со вторым, призвал к себе на помощь Бога и отправился к месту битвы. Но первый полк [врагов], уклонившись от встречи с Серло и первым нашим отрядом, желая захватить гору над нашими, наткнулся на наш крайний отряд, который вёл граф. Итак, граф и Урселл из Баллиона, видя, что их люди из-за огромного множества врагов робки больше обычного и страшатся их, попытались прогнать от них страх такими увещеваниями: «Соберитесь с духом, о храбрейшие юноши христианского воинства! Все мы отмечены славным именем Христа; и кто, как не негодяй, может покинуть его знамя? Наш Бог – Бог богов – всемогущ: им [проклят] всякий, кто, не полагаясь на Бога, надеется на человека и плоть делает своею опорою 41. Все царства мира принадлежат нашему Богу, и Он даёт их тем, кому хочет. Этот народ восстал против Бога, и силы, которые не направляются Богом, быстро иссякнут. Они похваляются своей силой, а мы уповаем на поддержку Божью. Ибо не подобает сомневаться в том, что очевидно: когда Бог идёт впереди нас, невозможно устоять перед нашим лицом. Гедеон с немногими громил многие тысячи врагов, потому что не сомневался в помощи Божьей».

Пока они, спеша на битву, вели подобные речи, появился некий всадник в блестящем вооружении, верхом на белом коне, неся на вершине копья белое знамя, а над ним – сверкающий крест; выступив как бы из нашего войска, чтобы пробудить в наших готовность к битве, он яростно бросился на врагов там, где их ряды были гуще всего. Увидев это, наши, обрадовавшись, громко повторяли имя Бога и святого Георгия; каясь от радости такого видения и проливая слёзы, они с величайшей готовностью последовали за ним, идущим впереди. Многие также видели, как на вершине графского копья развевалось знамя с крестом, прикреплённое туда никем иным, как самим Богом. Итак, граф, ободряя первые ряды своего войска, начав битву, в ожесточённой схватке поразил крепким копьём Аркадия из Палерны, который смело шёл впереди своего войска, осыпая наших бранью, и был защищён сверкающей кольчугой, которой пользовался вместо панциря, и убил его, внушив страх остальным. Ибо тот был славнейшим в войске среди своих, и полагали, что никто не сможет противостоять ему в бою; кольчугу, в которую он был облачён, нельзя было пробить никаким оружием, разве что проткнуть снизу вверх через две железные пластинки, которые были соединены швом, то есть скорее благодаря хитрости, чем силе. Итак, пока те и другие храбро сражались, немногочисленные наши, смешавшись с огромной массой людей, оказались в такой давке, что едва ли кто-то из наших мог прорваться сквозь эту толпу иначе, как только проложив себе дорогу оружием. Видя, что такую густую толпу враждебных язычников и сицилийцев – появляющихся и одновременно окружающих их врагов – наши громят так, как бешеный ветер обычно разрывает в клочья плотный туман и как быстрейшие соколы разгоняют и избивают скопище слабых птиц, они, утомлённые долгой битвой и не в силах долее выносить враждебность наших, скорее искали спасения в бегстве, чем пытались защищаться оружием. Отважно преследуя их, наши перебили [врагов], изрубив также задние ряды. Таким образом, став победителями, они убили до 15 000 врагов.

Итак, наши, нагруженные победными трофеями, вернулись к вражескому лагерю и расположились в их палатках, присвоив себе верблюдов и всё прочее, что они там нашли. А на следующий день они атаковали пехоту – до 20 000 человек, которые, бежав, заняли горные утёсы и обрывы, и большую часть их перебили, а остальных укротили и продали, выручив огромные деньги. Но затем, когда они пробыли там некоторое время и стали страдать от зловония разлагающихся трупов убитых врагов, они, избегая этой вони, вернулись в Тройну.

Граф, не желая быть неблагодарным по отношению Богу и святому Петру за оказанное ему благодеяние, ибо сознавал, что такая победа одержана им благодаря их покровительству, в подтверждение своей победы отправил через одного из своих людей – Меледия в Рим, папе Александру 42, который в то время мудро и католически исполнял обязанности блаженного Петра, четырёх верблюдов, которых он, победив врага, получил среди прочей добычи. Папа же, радуясь более дарованной Богом победе над язычниками, чем присланным ему дарам, передал графу и всем, кто помогал [ему] в захвате Сицилии у язычников и в удержании захваченного в вере Христовой на вечные времена, апостольское благословение и властью, которой располагал, отпустил им грехи, если они образумятся и будут в будущем более осторожны; он также передал от имени римского престола знамя, удостоверенное апостольской властью; чтобы благодаря этой награде они, опираясь на поддержку блаженного Петра, с большей уверенностью поднялись для покорения сарацин.

XXXIV. Итак, пизанские купцы, которые обычно часто приходили в Палермо ради выгод морской торговли, желая отомстить за некие обиды, которые они претерпели от этих палермцев, собрав отовсюду морское войско, распустив паруса по ветру, прибыли по морю в Сицилию и пристали в порту долины Демоне 43; отправив посла к графу в Тройну, где он тогда находился, они велели передать, чтобы он с конным войском вышел им навстречу к Палермо и что они окажут ему помощь в захвате города, не требуя никакой награды, кроме отмщения за причинённые им обиды. А граф, поскольку его удерживали некоторые дела, в данный момент идти отказался, передав им, чтобы они подождали малое время, пока он не закончит те дела, которыми был занят. Тогда те, по обыкновению преданные скорее торговым выгодам, чем воинским занятиям, не захотели ждать, дабы не лишиться на долгое время обычных прибылей, и решили сами напасть на Палермо, направив паруса в порт этого города, но напрасно. Испугавшись огромного множество врагов, они не посмели из-за этого выйти из кораблей и, разорвав всего лишь цепь, которая запирала порт с одного берега до другого, по обычаю своего народа сочли это великим подвигом и возвратились в Пизу.

XXXV. Итак, граф, видя, что близится лето, которое из-за сильной жары от близости солнца, палящего в созвездии Большого пса, по большей части мешало коннице заниматься грабежом, решил пока что уйти к брату герцогу в Апулию, пока не пройдёт тягостная жара. А чтобы не бросать свою жену и оставшихся с ней рыцарей без средств, он отправил своё войско грабить: в один день – Голизано, во второй – Брукато, в третий – Чефалу 44. Таким образом он, наполнив Тройну великим изобилием, посредством многих увещеваний убеждал своих рыцарей, чтобы они, тщательно охраняя город, мудро остерегались вражеских набегов и не отходили куда-либо по той или иной причине слишком далеко от города, а сам отправился в Апулию, чтобы обсудить с братом, что делать дальше. Они долго беседовали друг с другом и, наконец, когда спала жара, граф, взяв у него себе в помощь сто рыцарей, вернулся в Сицилию и оправился с 200 рыцарями грабить провинцию Агридженто. Когда он возвращался оттуда, то большей части своих рыцарей велел идти впереди с добычей, а сам с остальными грозно следовал между двумя отрядами, чтобы не подвергнуться какому-либо вражескому нападению с фронта или с тыла.

Тогда африканцы и арабы, желая отомстить за победу, отнятую у них в битве при Черами, и вернуть славу, которой они лишились, ибо порой и им улыбалась удача, узнали через гонцов, что тот оправился грабить их с 200 отборными рыцарями, и устроили засаду на пути, по которому те собирались вернуться. Когда наши, которые шли впереди, дошли до этого места, те внезапно выскочили из засады, и наши, позабыв о присущей им до сих пор мужественной отваге, действуя слабо, предпочли избежать смертельной опасности скорее бегством, чем при помощи оружия. Они поднялись на некую гору, которую со всех сторон окружала пропасть и куда вёл единственный узкий проход, и стали ждать помощи. Враги, перебив часть оруженосцев, которые везли добычу, забрали также саму добычу. Граф, который шёл следом, услышав тревожный шум, спешно примчался и, узнав, что случилось, преисполнился величайшим негодованием и гневом; он пытался громкими криками вызвать своих людей с горы, на которую те поднялись, чтобы они вместе с ним отправились отомстить врагам; но всё было напрасно, пока, наконец, он сам не взобрался на Турон и, называя каждого из своих по имени, дабы они впоследствии не могли отвертеться, обратился к ним с такими словами: «О храбрейшие, до сих пор вы никогда не были настолько лишены сил, чтобы, забыв о всякой воинской славе, опустившись на дно позорного малодушия, не могли более прийти в себя. Вспомните о предках, а также о нашем народе и нашем до сих пор имевшем место и прославляемом деятельном характере, избегая пятна будущего позора! Вспомните, сколь много тысяч врагов вы, победители, будучи в меньшем числе, чем ныне, истребили при Черами. Удача тогда улыбнулась вам по милости того, кем она и ныне до сих пор направляется. Соберитесь с прежними силами: победа возвратит после бегства славу тем, кто действует смело».

Он долго говорил, укоряя их так или иначе, и, с трудом ободрив их этими уговорами, поспешил в бой и вступил в схватку с врагом. Действуя храбро, он одолел непокорный Богу народ; отнятая добыча была возвращена. Наши, став победителями, обогатились победными трофеями. Они с радостью вернулись в Тройну, сильно печалясь разве что о смерти Гвальтерия из Симилии, который выделялся среди всех воинской славой и, храбро действуя в бою, – горько и говорить! – был поражён врагами и погиб в цвете юности.

XXXVI. Итак, герцог Роберт, пребывая в Апулии, узнал, что его брата в Сицилии враги тревожат многочисленными набегами, и, собрав огромное войско из Апулии и Калабрии, не желая остаться без прибыли, не будучи соучастником трудов, отправился в Сицилию. А граф, услышав о прибытии брата, с великой радостью поспешил встретить его возле Козенцы, города в Калабрии. Таким образом двигаясь дальше, они в 1064 году от воплощения Господнего всего с 500 рыцарями переправились через море возле Фаро; безнаказанно пройдя через всю Сицилию, в то время как никто не отваживался против них ни на что, они дошли до Палермо. По приказу герцога, о котором он позднее пожалел, они разбили палатки на горе, впоследствии названной Таранто из-за обилия тарантулов, от которых их войско там сильно пострадало. Ибо вся гора кишела тарантулами и служила мужчинам и женщинам, даже тем, кто избежал [укусов тарантулов], недостойным и жалким приютом. Тарантул – это червь, имеющий вид паука, но обладающий острым и ядовитым жалом, и всех, кого он ужалит, наполняет обильными и ядовитыми газами; люди так сильно страдают, что никоим образом не могут сдерживать эти газы, которые непристойно и с шумом вырываются через задний проход. Говорят, что если как можно скорее не применить горячий компресс или любое иное согревающее средство, то может возникнуть опасность для жизни. Некоторые из наших пострадали от этой постыдной напасти, и они, наконец, вынуждены были сменить место, отправившись в соседнее с городом и более безопасное место, где и разбили шатры; там они простояли целых три месяца, храбро атакуя палермцев, и, хотя не особенно преуспели в отношении города, зато сильно разорили множество лежащих вокруг мест. Когда они увидели, что в данный момент не могут взять верх над городом, то, снявшись с лагеря, отправились осаждать Бугамо 45. Поскольку жители этого замка слабо сопротивлялись, они до основания его разрушили, а всех жителей вместе с жёнами, детьми и всем их добром увели в плен. Желая вернуться в Калабрию, они разбили палатки неподалёку от города Агридженто, ибо перед ними таким образом лежал прямой путь. Тогда жители этого города, положившись на свои силы больше, чем следовало, вырвались через ворота и бросились на них с сильным шумом, но, будучи неосторожны, они, уступив врагам, бежали, и те преследовали их до самых ворот их города. Итак, герцог, уходя, прибыл в Калабрию и распустил войско; восстановив Скриблу, которую он покинул, он велел жить там жителям Бугамо, которых увёл в плен.

XXXVII. В 1065 году от воплощения Господнего он, разрушив замок Поликастро 46, привёл всех жителей в Никотеру 47, которую основал в этом году и заставил их там жить. Но, ещё прежде чем герцог Роберт отправился в Палермо и разбил палатки на горе Таранто, возле Палермо, герцог и граф Рожер захватили и обустроили по своей прихоти замок Рогель 48 в провинции Козенце. В этом же году герцог отправился осаждать замок Айелло 49 в провинции Козенце и стоял под ним четыре месяца. Жители Айелло, выйдя из замка, хотя совсем рядом разбили палатки враги, попытались отогнать их подальше при помощи пращей и стрел; так они храбро сражались с обеих сторон во взаимной сече. Когда наши, движимые сильным негодованием, ударили на врагов и попытались прорвать их ряды там, где они были гуще всего, Рожер, сын Скольканда, был поражён копьём и сброшен с коня; когда же Гилберт, его племянник, попытался его поднять, то и сам был сражён, и они оба были убиты. Герцог вместе со всем войском был немало расстроен их гибелью, ибо среди его друзей они были ему дороже всех. Он приказал похоронить их тела в церкви святой Евфимии, где тогда было учреждено аббатство, недавно заложенное в честь Пресвятой Богородицы Марии; коней и прочее, что у них было, он пожертвовал этой церкви ради спасения их душ.

Итак, жители Айелло, узнав, что этими и подобными деяниями они жестоко обидели герцога, запросили у него мира, дабы их не захватили силой, если они будут упорствовать в мятеже, и ввиду его гнева, забыв о всякой жалости, не перебили всех разом, как они того и заслуживали. Герцог же, хотя и кипел желанием отомстить и покарать их, но, не желая задерживаться там надолго, ибо стремился к другим делам, заключил с ними мир; и принял переданный ими замок, и обустроил его по своему усмотрению.

XXXVIII. А граф Рожер, занятый завоеванием Сицилии, не терпел покоя; обходя все места, он наводил ужас частыми набегами; и по своему обыкновению был настолько постоянен в трудах, что его не могли отвлечь ни плохая погода, ни мрак непроглядной ночи: переходя с места на место, он лично за всем следил, и его присутствия враги боялись больше, чем чего-либо ещё; они были так напуганы его частыми и быстрыми появлениями, что полагали, будто он сразу повсюду. Но, поскольку его люди там, где они были, а его самого не было, и об этом узнавали враги, порой жестоко страдали от вражеских нападений, он в 1066 году от воплощения Господнего основал в Петралии замок, где им – если вдруг возникнет надобность – было бы легче защищаться и благодаря его соседству тщательнее подчинять и поскорее привлекать к договору с ним близлежащие места, и, помимо ворот, весьма тщательно укрепил его башнями и бастионами; благодаря ему он покорил, заставив нести иго своей власти, большую часть Сицилии. Вообще, сыновьям Танкреда от природы был присущ такой обычай: всегда жадные до власти, они, насколько им хватало сил, не могли без зависти терпеть, чтобы кто-либо имел земли или владения рядом с ними, так что те должны были вскоре подчиниться и служить им, или они сами полностью завладевали всеми их землями.

XXXIX. Поэтому и герцог Роберт, которому более прочих был присущ этот обычай, пристал к Готфриду из Конверсано, а именно, своему племяннику, который был сыном его сестры 50, чтобы он нёс ему службу за Монтепелозо, как и за прочие замки, которыми тот во множестве владел при нём; хотя этот [замок], как и прочие тот от него не получал, но лично приобрёл у врагов благодаря своему деятельному характеру, без всякой помощи со стороны герцога. Когда он отказался это сделать, герцог, двинув войско, отправился осаждать этот замок. Когда с обеих сторон было совершено много рыцарских подвигов, он, наконец, вынудил его пообещать нести ему службу за этот замок, как и за остальные.

XL. Итак, герцог, видя, что удача благосклонно улыбается ему во всём, что бы он ни предпринял, и всё складывается для него успешно, в 1068 году от воплощения Слова отправился с конным и морским войском осаждать знаменитый город Бари, до сих пор из верности державшийся константинопольского императора, а ему самому непокорный, из непосредственной близости, из Монтепелозо, расположенного неподалёку, которым он владел и чьих жителей побуждал идти на захват этого города вместе с собой; император также пытался расположить их к себе на любых, каких только мог, условиях. Так как этот город, словно расположенный в некоем углу, выдавался в море, он с конным войском как бы запер от одного [берега] моря до другого ту сторону, где город обращён к суше, а корабли растянул по морю, прочно соединив их один с другим железными цепями, как если бы сделал заграждение, и так окружил весь город, что из него нельзя было выйти ни с одной стороны. Он построил также два моста, а именно, по одному с каждого берега, которые протянул далеко в море до того места, где с обеих сторон крепились корабельные канаты, чтобы в случае, если барийцы вдруг предпримут какое-либо нападение на корабли, рыцарям тем легче было прямым путём прийти на помощь кораблям. А барийцы, желая показать, что всё, ради чего герцог это затеял, они презирают и ни во что не ставят, выставили напоказ все свои украшения и драгоценные подвески из сокровищницы, осыпая Гвискара многочисленными насмешками и, полагаясь на свои башни, не слишком считались с исходом дела. Это обстоятельство отнюдь не отвратило Гвискара от его начинания; напротив, он ещё сильнее воспылал тщеславным желанием и чем дороже были вещи, которые по их словам находились внутри стен, тем горячее была его надежда завладеть ими; твёрдо решив упорствовать в том, что начал, он насмешливо отвечал им: «То, что вы показываете, принадлежит мне, и, поскольку вы добровольно мне это предлагаете, то я благодарю вас за это. Пока что верно всё это храните! Ибо когда-нибудь я буду щедр к вам, скорбящим об утраченном, в раздачах».

Таким образом он, уговорами и обещаниями воспламеняя своих людей к взятию города, торжественно утверждал, что награда за их труды и самоотречение находится внутри стен; сам же с непрерывным упорством старался лично обходить вокруг стен, насыпать дамбы, окружать город валами, делать тараны и сооружать прочие осадные орудия, которые были необходимы для взятия города, наставлять своих и беспокоить врагов, внушая им страх.

Барийцы же, видя, что упорство герцога остаётся непреклонным вопреки тому, что они полагали, и что продовольствие в городе без всякой пользы расходуется множеством безоружного люда, а именно, женщинами и детьми, ибо все пути для ввоза перекрыты ввиду бдительности врагов, не в состоянии прибегнуть к силе, обратились к хитрости и задумали покушение на жизнь герцога: назначив цену, они наняли одного легкомысленного мужа, чтобы он, выйдя из города, попытался поразить его копьём. Итак, Америн, охваченный алчностью и жаждой наживы, поспешил совершить столь благородный, как ему тогда казалось, поступок. Получив пропитанное ядом копьё от научивших его такому ловкому обману, он вышел из города и, словно один из наших, бросая из пращи камни во врагов на стенах, коварно обманул дозоры и пробрался в наш лагерь. Таким образом, вечером, когда ночь спешила погасить солнечные лучи и настало время ужина, герцог сидел в своём шатре, сделанном из покрытых листвой веток деревьев; Америн, подойдя сзади, раздвинул сложенную из веток стену и, полагая, что хорошо видит герцога, – различив его сперва глазом, а затем и ухом по голосу, – храбро метнул копьё, которое для этого получил; однако, благодаря покровительству Бога герцог остался цел, а копьё, повредив часть одежд, воткнулось в землю. Таким образом, думая, что герцог ранен, хотя никакой раны не было, он, оставшись без копья, решил, что для него сейчас нет ничего полезнее бегства, и, как можно быстрее, бегом вернулся в город. А слуги герцога, испуганные таким происшествием, выскочили наружу и, узнав о коварстве, поставили вокруг герцога ночную стражу сильнее и бдительнее обычного, и, собрав по его приказанию каменотёсов, на рассвете в скором времени возвели каменный дом.

XLI. В это же время граф Рожер находился на Сицилии и, как враг, обходил всё с частыми набегами, то побуждая подчиниться себе дарами, то устрашая угрозами, и непрерывными действиями по большей части причинял вред другим; сам не терпя покоя и не давая покоя врагам, он настолько их запугал, что те нигде, даже в своих крепостях не чувствовали себя в безопасности. Днём и ночью, утром и вечером, в хорошую или плохую погоду они с равным постоянством пребывали в страхе. Поэтому сицилийцы, посовещавшись между собой, решили лучше умереть, чем и дальше влачить несчастную жизнь в такой тревоге, и приготовились испытать судьбу в битве против графа. Когда тот отправился грабить в направлении Палермо, они, собрав отовсюду несметное войско, неожиданно вышли ему навстречу у Мисилмери 51, в 1068 году от воплощения Слова. Тогда граф, увидев их издали, прямо-таки взревел; собрав воедино всех своих людей, он, смеясь, сказал им: «Ну же, благороднейшие [потомки] благородных предков! Судьба благоволит вам и, щадя ваши труды, сама посылает вам добычу, которую вы решили искать гораздо дальше, дабы вы не утруждались больше в совершении пути. Вот добыча, дарованная нам Богом! Возьмите её у тех, кто её не достоин! Воспользуемся ею, разделив по апостольскому обычаю, воздав каждому по его потребности. Не бойтесь их, уже столько раз побеждённых вами. Если они и сменили полководца, то он всё равно из того же народа, того же характера и веры, что и все прочие. А наш Бог – неизменен; и если мы не изменим чистоты веры и надежды, то и Он не изменит решения о победной помощи».

Сказав это и мудро выстроив своих в боевом порядке, он вступил в битву с врагом. Поскольку наши действовали храбро, вражий народ потерпел такой разгром, что из такого множества едва ли остался хоть кто-то, кто сообщил бы об исходе этого дела в Палермо. Наши же весьма обогатились за счёт победных трофеев.

XLII. У сарацин есть такой обычай: когда они уходят куда-то далеко, то берут с собой голубей, откормленных пропитанным мёдом хлебом и посаженных в корзинки; так что когда судьба посылает им какую-то новость, о которой они хотят дать знать дома, они пишут о своих приключениях в письме и, повесив его на шею или по крайней мере под крыло птицы, выпускают птиц в воздух, и те спешат сообщить дома взволнованной семье, всё ли благополучно у их дорогих странников. Ибо птичка, привлечённая сладостью медового зерна, которое она обычно часто пробовала дома, спешит в обратный путь и доставляет письмо тем, кто знает их обычай. Среди прочих трофеев граф захватил и такого рода корзины с птицами; выпустив птиц с написанными кровью письмами, он дал знать палермцам о несчастном повороте судьбы. Весь город был потрясён; слёзные крики детей и женщин поднялись по воздуху до самого неба. Это породило радость у наших, и горе у врагов.

XLIII. В это время городом Бари правил под властью императора некий грек по имени Аргириций, который, проведя вместе с прочими горожанами совещание, согласно месту и времени, написал в письме о бедствиях города и горожан и о нападках врагов, и ночью тайно отправил это письмо Диогену 52, константинопольскому императору, через одного, покинувшего город человека; он написал, что город, который единственный упорствует в верности ему, со всех сторон подвергается натиску врагов; пусть знает, что если он в самом скором времени не придёт на помощь, то потеряет его, ибо [город] побеждён нуждой; он окружён – враги теснят его уже третий год – и горожане, утратив силы от долговременных битв, готовы сдаться; если он его не удержит, то у него больше не останется никакой надежды на отвоевание захваченной врагом страны.

Посол, стараясь верно исполнить то, что ему поручили, за короткое время прошёл долгий путь и прибыл в Византий. Он отправился вручить императору полученное письмо и прибавил к письму речь с призывом прийти на помощь. Император же, получив и прочитав письмо, послал в Дураццо и велел приготовить на море флот; поставив во главе его Гоцелина из Коринфа, который был родом норманн и один из немногих считался во дворце вторым после императора, ибо был деятелен в бою и хитроумен в совете, он велел ему с большими силами идти на помощь барийцам.

Затем посол по приказу императора вернулся в Бари и тайно пробрался через вражеские посты в город, как и вышел. Он доложил о сделанном и сообщил о сигнале, по которому они должны узнать издали идущую помощь; и побудил их дать прибывающим [кораблям] точно такой же сигнал, а именно, зажечь на каждом укреплении факелы, чтобы те не уклонились от надёжной гавани.

Барийцы, обрадованные этой вестью, чересчур поторопились, – ибо для жаждущей души ничто не делается достаточно быстро, – и уже следующей ночью зажгли факелы, криками и похвалами выражая радость больше обычного. Наши задались вопросом, что всё это значит: высказывались многочисленные предположения, приводились разные доводы, но наиболее мудрые уловили истину этого дела, а именно, что к ним по морю идёт помощь.

Однако, на помощь брату герцогу пришёл с множеством галер граф Сицилии Рожер, недавно призванный братом; обладая во всякой битве львиной отвагой, он всё же с мудростью направлял её, и ему сопутствовала удача. Действуя в этом деле хитростью, он приказал высматривать каждой ночью, не увидят ли они случайно вдали идущие по морю корабли. И вот, однажды, когда было уже за полночь, увидели, как вдали показались огни, горящие на верхушках мачт каждого корабля, словно звёзды. Когда об этом стало известно графу, он с вооружённым отрядом, на многочисленных галерах, поспешил как можно быстрее выйти навстречу врагам. Враги, увидев их издали, решили, что это – барийцы, которые от радости вышли их встречать, и не особенно приготовились к обороне. А граф, узнав издалека корабль Гоцелина, который был вражеским полководцем, отличавшийся от остальных двумя фонарями, приказал направить атаку своих людей прямо на него. Пока они храбро сражались, некоторые из наших с такой силой обрушились на их корабль, что когда вся масса вооружённых людей неосторожно столпилась у одного борта, то из наших утонуло 150 закованных в латы рыцарей. Граф, однако, атаковал и одолел Гоцелина; обезоружив, он принял его на свой корабль и, гордясь победой, вернулся к брату.

А герцог сильно волновался из страха потерять брата в битве, ибо сам не мог прийти ему на помощь, а других братьев, кроме этого, у него не было, так как остальные умерли. Когда сообщили, что граф вернулся победителем и невредимым, он заявил, что не поверит этому, пока не увидит его собственными глазами. И со слезами неоднократно спрашивал, здоров ли он. А граф почтительно представил герцогу пленного Гоцелина, роскошно наряженного по греческой обычаю.

Итак, барийцы, обманутые в своих надеждах и не в силах более терпеть своих врагов, сдались и заключили с герцогом договор, в 1071 году Господнем. Герцог, добившись исполнения желания, поблагодарил брата и всё войско и, обустроив город по своему желанию, послал брата в Сицилию впереди себя, а сам, как обычно, на короткое время вновь отложил поход на Палермо. Пробыв в Отранто 53 в течение всего июня и июля, он, приняв на борт лошадей, велел срыть гору, чтобы сделать более лёгким спуск к морю. Этим он особенно напугал жителей Дураццо, боявшихся, как бы он, переправившись с войском через море, не напал на них; послав ему якобы в знак почтения мула и коня, они по этому случаю отправили людей, чтобы разведать обстоятельства дела.

XLIV. В это время Коста Кондомицита, который уже давно коварно отнял у герцога Стило 54, опасаясь, как бы герцог, делая вид, будто собирается переправиться по морю на Сицилию, не отправился осаждать Стило, помирился с ним и вернул ему замок, говоря, что вынужден был совершить это из-за таких-то обид. Герцог поставил стратигом некоего Косту Пелогу, который, надувшись невыносимой спесью, подвергал оскорблениям местных мужчин и женщин и не жалел даже своих родичей. Среди прочего он схватил и жестоко избил одну местную даму, по имени Регина, бабушку Косты Кондомициты, желая отнять у неё золотую курицу с цыплятами, которая, как говорили, у неё была. Коста Кондомицита находился на службе у герцога на острове Кротоне 55. Когда ему сообщили о том, что случилось, он, считая обиду, нанесённую бабушке, своей собственной, притворился больным и, добившись у герцога разрешения вернуться домой, чтобы подлечиться, вернулся в Стило в канун Рождества Господнего. Стратиг, услышав о его прибытии, послал ему через слугу в подарок рыбу и спросил, как обстоят дела у герцога. Тот, скрывая гнев, как если бы не замышлял ничего дурного, передал ему свою благодарность. Но, отнюдь не забыв того, что задумал в душе, он, после того как поел, тайно обошёл самых могущественных мужей города и пожаловался на обиду, причинённую ему и его бабушке. Когда те ответили, что с ним по праву случилось подобное, – ибо знали, что герцог [овладел городом] при его помощи и благодаря его хитрости, – он не стал оправдываться, заявив, что раскаивается в содеянном, и, как передал [город герцогу], так обещал попытаться и забрать его, если только они ему помогут. Таким образом, получив уверения у очень многих, он, проведя ночь без сна, привлёк к себе всех, кого только мог. Ранним утром, когда все, кто не был в курсе этого дела, как было положено в тот день, возносили в церкви хвалу Богу, он вместе с 13 мужами, вооружёнными мечами с кольчугами, подошёл к воротам крепости, тогда как прочие ожидали снаружи подачи сигнала. Привратник, ничего не подозревая, открыл ему, как знакомому. Тот, войдя вместе с товарищами, вступил в покои стратига и захватил оружие, которое там нашёл. Затем он как можно быстрее бросился к церкви, надеясь захватить там стратига. И вот, когда повсюду поднялся крик, стратиг, обнаружив засаду, прыгнул в окно и ускользнул от опасности, но, пока он искал спасения в бегстве, горожане, которым он всем был ненавистен, схватили его и привели обратно. Коста Кондомицита хотел его пощадить, так как он был его родственником, но народ добился его осуждения; таким образом он, понеся кару, был в муках убит теми, кому причинил зло; те, кого он захватил, были освобождены; и они открыто отпали от верности герцогу. Таким образом они почти шесть лет были непокорны герцогу по разным местам Калабрии, и устроили немалое замешательство.

Мы написали это для того, чтобы вышестоящие остерегались из-за дурных слуг отвращать от верности себе своих подданных.

XLV. Итак, герцог, приготовив припасы и прочее, что требовалось для похода, последовал за братом, которого отправил вперёд, и прибыл в Катанию, где находился брат, притворяясь, будто идёт завоёвывать Мальту, и словно не заботясь о Палермо. Но, вняв уговорам брата, он отправился оттуда с большим конным войском, а также с морскими силами и пехотой и прибыл к Палермо. Обложив город кораблями со стороны океана, он поставил брата графа с теми, кто служил под его началом, с одной стороны, а сам с калабрийцами и апулийцами окружил стены с другого фланга.

Так, в течение пяти месяцев враги проявляли величайшую бдительность в обороне города; тем не менее, он вместе с братом ходил на приступы и старался не давать им покоя. Оба, пылая одинаковой страстью, не переставали проверять всё вокруг, наставлять своих, всё устраивать, убивать врагов, щедро жаловать своим очень многое, и ещё большее обещая, быть первыми и самыми рьяными и ничего не оставлять без внимания. Итак, весьма искусно изготовив осадные орудия и лестницы для того, чтобы перебраться через стены, герцог с 300 рыцарями тайно вступил в сады, велев напасть на город с другой стороны, а именно, с той, где располагался флот, и поручив брату действовать точно так же с той стороны, где он был. По данному сигналу те, не медля с исполнением того, что им поручили, со страшным криком пошли на приступ. Весь город, бросившись к оружию, был напуган шумом неистовствовавших и поспешно устремился к обороне. А люди Гвискара, приставив лестницы, перебрались через стену с той стороны, которая не слишком охранялась и была неосмотрительно оставлена без людей. Внешний город был взят; ворота были мечом открыты для вступления товарищей. Герцог и граф со всем войском расположились внутри стен.

Обманутые палермцы, видя, что враги уже у них в тылу, внутри стен, ища спасения, укрылись во внутреннем городе. Ночь положила конец суматохе. На следующее утро первые лица, заключив договор, пришли побеседовать с обоими братьями, говоря, что ни в коем случае не желают нарушить или оставить свой закон, а именно, если они будут уверены, что их не заставят и не принудят к несправедливым и новым законам, то, поскольку судьба распорядилась ныне таким образом, они обещают сдать город, быть верными в служении им, платить налоги и подтвердить это клятвой в соответствии с их законом.

Герцог и граф, радуясь, охотно приняли то, что им предлагали, в 1071 году от воплощения Господнего. Добившись этого, они, как верные подражатели той строчки Писания, где сказано: «Наипаче ищите Царствия Божия, и это всё приложится вам» 56, прежде всего католически и с величайшей набожностью восстановили церковь Пресвятой Богородицы Марии, которая издавна была архиепископией, но в то время была осквернена нечестивыми сарацинами и стала храмом их суеверия, и почтили её дарами и церковными украшениями. Они призвали обратно и восстановили архиепископа 57, который был низложен безбожниками и по мере возможности исполнял обряды христианской веры в убогой церкви святого Кириака, хотя тот был боязлив и родом грек. Затем, укрепив крепость и устроив город по своему желанию, герцог, удержав его в своей собственности, долину Демоне и всю остальную завоёванную Сицилию, а также то, что ещё будет завоёвано при его помощи, как и обещал, без обмана уступил брату в держание от себя.

XLVI. Когда это происходило, Серло, сын Серло, а именно, племянник обоих этих князей, о котором мы упоминали и раньше, находился в Черами для защиты этой провинции от набегов арабов, которые в то время пребывали в Кастроджованни; таков был приказ герцога и графа. Ибо с согласия герцога и графа половина всей Сицилии отходила в удел ему и Арисготу из Путеол и подлежала разделу между ними, так как последний был их родственником; оба мужа были весьма испытанными в бою и в совете. Арабы же, которые пребывали в Кастроджованни, были крайне раздражены деятельным характером Серло, ибо он был им весьма враждебен, и изо всех сил пытались добиться его гибели то ли хитростью, то ли оружием. Один сарацин по имени Ибрагим, из могущественных мужей Кастроджованни, заключил союз с Серло, чтобы легче было его обмануть, и по их обычаю они вслух объявили друг друга названными братьями. Замыслив со своими людьми измену, он коварно передал Серло полезные подношеньица наряду с дружескими словами и среди прочего сообщил ему следующее: «Да будет известно моему названному брату, что в такой то и такой то день, всего семеро арабов из соображений похвальбы должны прийти за добычей в твою землю». Серло, услышав об этом, счёл это смехотворным и, не особенно заботясь о себе, никого из соседних замков не стал призывать себе на помощь, а в назначенный день безрассудно отправился на охоту.

Тогда арабы, которые составили коварный план, вышли из Кастроджованни с 700 воинов и 2000 пехоты и, устроив в укромном месте неподалёку от Черами засаду, поручили всего лишь семерым воинам, как и сообщал Ибрагим Серло, взяв добычу в Черами, выманить Серло. Поднялся крик; жители провинции заволновались. Серло, который шёл на охоту, услышал шум взволнованных горожан. Но, поскольку он вышел без оружия, то отправил гонца в Черами, чтобы тот принёс ему оружие и позвал его людей, а сам, поскольку жуткие крики не давали ему покоя, отправился узнать, что всё это значит. Когда [ему] сказали, что это семеро воинов уносят добычу, он, схватив принесённое ему оружие и чересчур доверившись названному брату, неосмотрительно погнался за ними и зашёл за то место, где была засада. Когда те выскочили из засады и по ужасающему лязгу оружия стало ясно, что сзади враги, Серло, не имея возможности сражаться и в то же время не надеясь спастись бегством, вместе с немногими людьми, которые с ним были, бегом поднялся на скалу, которая с того дня называется скалой Серло. Поднявшись и прислонившись к ней спиной как к стене, он долго и храбро сражался, но напрасно, так как помощь так ниоткуда и не пришла. В конце концов, он был поражён и погиб. Никто из всех, кто с ним был, не спасся, за исключением двоих, которые спрятались среди мёртвых тел. Распотрошив тело Серло, сарацины вытащили сердце и, как говорят, съели его, чтобы заполучить его отвагу, которой у него было в избытке. Они отрезали у убитых головы и отправили их в знак почтения в Африку [своему] царю. А голову Серло насадили на кол и носили по городским улицам, и глашатай кричал, что это – голова того, кто более прочих нападал на Сицилию; что враги побеждены и что отныне, поскольку не осталось никого подобного ему, Сицилия легко отойдёт к их уделу.

Но, когда об этом сообщили нашим князьям в Палермо, всё войско пришло в волнение. Граф терзался невыносимой болью из-за потери племянника. А герцог, желая удержать своего брата от слёз, пытался по мужскому обычаю скрывать своё горе, говоря: «Женщинам позволено плакать; мы же препояшемся оружием для мести».

Итак, поскольку оба брата старались делать приобретения отдельно друг от друга, каждый в зависимости от собственных выгод, кроме тех случаев, когда ввиду необходимости один призывал другого, так что они поочерёдно приходили друг другу на помощь, мы положим конец этой книге, чтобы начать другую, и в последующем будем по очереди писать о каждом из них, то по отдельности, то совместно, как того будут требовать обстоятельства.

Конец второй книги.

Текст переведен по изданию: De rebus gestis Rogerii Calabriae et Siciliae comitis et Roberti Gviscardi ducis fratris eius // Rerum Italicarum Scriptores. Tomo V. (2-e изд.). Bologna. 1925

© сетевая версия - Strori. 2013
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2013
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Rerum Italicarum Scriptores. 1925