Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

АНСЕЛЬМ ЛЬЕЖСКИЙ

ДЕЯНИЯ ЕПИСКОПОВ ТОНГЕРНСКОЙ, МААСТРИХТСКОЙ И ЛЬЕЖСКОЙ ЦЕРКВИ

GESTA EPISCOPORUM TUNGRENSIUM TRAIECTENSIUM ET LEODIENSIUM

41. Обличительное письмо настоятелю Иоанну.

«Иоанну, брату, согласно его заслугам, [но] не его собственному, от Вацо. В память о старой дружбе я вынужден вновь обращаться к тебе, брат, хотя ты и не заслужил у нас ничего достойного милости. До сих пор тебя немного красило знание наук, а также превозносила в решении дел справедливость образа мыслей, [но] теперь, поскольку тебе улыбнулась судьба, ты, как мне кажется, исказил прошлые деяния настоящими. Всё, что ты имел прежде хорошего, мы приписываем притворству, так как удача, внезапно придя к добрым людям, обычно делает их ещё лучше. Ибо богатство само по себе мы не называем ни хорошим, ни плохим, если косвенно не обнаруживаем того по его владельцам. Ведь это не должность архидьякона и не прочее мирское тщеславие заразили тебя своим дурным влиянием, но ты сам своими делами показал то, что лицемерно скрывал ранее.

Тебе, пожалуй, следует бояться кары за дурной образ жизни, если только ты не полагаешься слишком на мирскую власть. И, хотя я мог бы перечислить многое, достойное кары, я хочу опровергнуть, если смогу, только одно, что касается непосредственно меня.

Ты говоришь, что поставлен полновластным настоятелем и будешь решать монастырские дела в своём доме без совета декана и братьев, как сам пожелаешь. Если ты не носишь меч, то зачем говорить скорее властно, нежели согласно уставу? Если твоё достоинство от Бога, то почему ты не защищаешь его ссылками на писание? В поношение мне ты говоришь, что прелат и настоятель – это одно и то же; и в угоду [своей] милости не боишься погрешить против истины. Чем иным, скажи, пожалуйста, является сознательное нарушение истины, как не попыткой вторично распять Христа? «Горе тем, которые зло называют добром 153 и заменяют истину ложью 154». Итак, поскольку Христос говорит, что Он – истина, то всякий, кто искажает истину, без сомнения поражает Христа.

Святые отцы, пылавшие рвением к правде, будучи просвещены свыше, написали монастырский устав, не прибавив ничего лишнего и не убавив ничего необходимого, и не уклонились ни вправо, ни влево; они устранили всякий спор по поводу прелата и настоятеля; если только ты уймёшь честолюбие в себе и злобу ко мне. Скажи, пожалуйста, если устав называет по отдельности епископа, прелата, настоятеля, певчего, келаря, привратника, вплоть до пекаря и повара, то почему, если прелат и настоятель – одно и то же лицо, он пропускает декана? Уж не должен ли был он, который обязан более основательно служить вере, быть написан более внимательно? Так значит, устав, по-видимому, составлен не вполне разумно, раз он не указывает, согласно намерению, все монастырские надобности. Но кто в здравом уме посмеет это утверждать, когда Святой дух, автор устава, уклоняется от неразумных умствований 155? Не смей, брат, превратно толковать вполне достаточный текст устава; хочешь, не хочешь, а соблюдай необходимое различие между прелатом и настоятелем. Ведь если бы прелат и настоятель были одним субъектом, то была бы написана скорее одна глава, нежели две; и, как для двух наименований [одного лица] – «praesul» и «епископ» – вышла одна глава, так было бы и в отношении прелата и настоятеля, если бы и они были одним лицом. Итак, поскольку понятия «прелат» и «настоятель» подразумевают под собой два лица, то и авторы устава по праву решили включить две сентенции.

Особенно, пусть тебя нисколько не волнует то, что имя декана, которое не запечатлел устав, часто упоминает только воинская наука, тогда как устав святого Бенедикта и священное писание ничего не говорят о десяти воинах или монахах. Ведь поскольку устав в своей точности приводит разом 30, 60 и более каноников, он избегает некстати вставлять имя декана, ибо тогда речь пойдёт о главенстве над десятком.

Итак, согласно осуществлению духовной жизни, прелат в монастыре будет первым и, соответственно, настоятель, ввиду попечения о внешних делах, – вторым по рангу. Ибо духовное по праву следует ставить выше мирского, в той мере, в какой разумная душа повелевает неразумным телом; это установление непреклонно соблюдают западные монастыри и все, сколько ни есть их, обители монахов. Ибо ты без сомнения полагаешь, что богатство дороже веры, и потому почитаешь настоятеля, умаляя славное звание декана; и, поскольку ты хвалишься тем, что ты – настоятель, то дерзаешь вершить монастырские дела без ведома братьев и привлекаешь к этому не более полезных братьев, а лишь тех, которые удостоились твоей милости. Из-за этого – о ужас! – произошло падение божественного благочестия, а стремление к изучению наук совершенно заброшено. Кто садит виноградный сад и не ест плодов его? 156 Кто, не принося никакой пользы, позаботится о благочестии и учении? Отец небесный не насадил это установление 157, мать церковь не оживила своими писаниями. Итак, нужно срезать духовным ножом прелюбодейные отрасли 158 и во всём согласиться с увещеваниями устава. Ведь устав предписывает настоятелю действовать под началом прелата, смиренно и честно управлять братьями по навязанному ему примеру доброго образа жизни, а если он им не подчинится, то его следует отстранить от должности и поставить вместо него другого, более подходящего.

О брат! Погляди, пожалуйста, на покорность настоятеля; погляди на верность, смирение, а также на риск служения. Ведь если ты дерзаешь без ведома братьев раздавать монастырские блага, то где тогда подчинение, верность и смирение послушания? Откуда такое властное величие, если столь вероятна возможность лишиться должности? Или не смогут участвовать в совещаниях братья, которые могут быть виновниками твоего назначения и низложения? В особенности, когда и господину епископу, которого называют исключительно господином, нельзя решать церковные дела без совещания с клириками; то как же ты, подчинённый слуга, смеешь раздавать добро братии по своему произволу? Господину аббату приказано призывать на совещание всю общину и по совету с ней всё решать; а ты, значит, отказываешься обращаться за советом по поводу общего имущества к твоим собратьям? Приказано также делить имущество монастыря между многими, дабы настоятель не мог возгордиться, владея всем единолично; если же ты дерзко поступаешь иначе, то повелеваешь уже не канониками, а твоими слугами и живущими на твоё подаяние. Кто, спрашиваю я, будет жить в большем или меньшем достатке, соизволив перейти на жалованье от твоей милостыни? Что толку от того, что передача владений происходит во имя братьев, если ты исключительно себе присвоил власть над ними? До сих пор мы были бедными Христовыми, канониками матери церкви; впредь нам приходится служить тебе, как купленные рабы. Прекрати, брат, прошу тебя, перестань вести себя надменно и смиренно вспомни о рамках твоих обязанностей.

Посмотри также на то, что устав прежде всего указывает настоятелю, а именно: просвещать подданных примером канонического образа жизни. Так вот, если устав повелевает, чтобы каноники часто посещали хор, трапезную и спальню, то почему ты, имея возможность, уклоняешься от этого, словно исключён из этого общения? Будучи здоров, силён и по большей части ничем не занят, не стыдись быть благочестивым, ибо тот, кто стыдится Христа и речей Его, будет достойно наказан в день несчастья и скорби. С утра до вечера в поте лица заниматься мирскими делами тебе не стыдно, а хотя бы раз в неделю или раз в месяц принять участие в хоре тебе смущает? «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» 159, пишет апостол; ты же, совсем не трудясь или трудясь мало, один всё получаешь? Если праздным запрещена даже естественная пища, то как же ты, нерадивый настоятель, имеешь власть над трудами тех, кто трудится? Вот, апостолом у тебя отнято причастие жизни; так откуда же в тебе такое злоупотребление властью? Служащие жертвеннику берут долю от жертвенника 160; соответственно, и ты, раз не служишь, не должен получать ничего. Кто мало посеет, тот мало и пожнёт, и каждый получит награду по своему труду 161.

Далее, если ты слишком честолюбив, то должен остерегаться этого стремления к власти посредством смирения, как Истина учит апостолов: «Когда исполните всё, повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие» 162. Так и Давид, малый в глазах Божьих, был возведён в цари, а Саул, который высокомерно себя вёл, навлёк на себя постыдную смерть. Ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится 163. Если Павел, который потрудился более всех, признаётся, что он – наименьший и изверг 164, то почему ты, совсем не трудясь, напротив, наперёд захватил исключительную власть? Если изречение Павла во всех отношениях достойно похвалы, то твоя дерзость представляется гнусной во всех отношениях. Ты говоришь, что ты – полновластный настоятель, и всем имуществом монастыря в своём доме будешь распоряжаться без советов прелата и каноников, как сам пожелаешь. Кем ты себя возомнил? Что ты имеешь, чего бы не получил? 165 Хвалящийся хвались о Господе. Ибо не тот достоин, кто сам себя хвалит, но кого хвалит Господь 166. Славу твою порождает мать справедливость, и соблюдение смирения позволит её не утратить. Язык льстецов не даст тебе оценить самого себя; тщательно выясни, кто ты есть, а не кем зовёшься. Если Богочеловек не для того пришёл, чтобы Ему служили, но чтобы послужить 167, то почему ты ищешь власти с такой надменностью? Он – Бог – уничижил себя самого, приняв образ раба 168, а ты, прах и пепел, стремишься называть себя полновластным настоятелем? Ведь ты никогда не сможешь стать Его учеником, если не станешь прежде наименьшим, сложив властное звание.

И, конечно, если настоятеля монастыря следует ставить не иначе, как только из регулярных каноников, то и ты не должен быть настоятелем, если не ведёшь каноническую жизнь в монастыре. Итак, разница между клириком и каноником в том, что монастырь подобает именно канонику, а не клирику. Ведь всякий каноник является клириком, но из этого не следует, что всякий клирик является каноником. Ибо по уставу настоятеля ставят из каноников, а не из клириков, и поэтому тебе, если ты настоятель, нужно, если и не по праву, постоянно посещать хор, трапезную и спальню. Итак, если ты сильно любишь должность настоятеля, то почему отвергаешь монастырское служение? Поэтому или ты вместе с должностью настоятеля будешь придерживаться благочестия, или достоинство настоятеля обратится в должность управляющего. И настоятеля не нужно будет ставить из каноников, если и мирянин может с равным успехом исполнять эту должность. Так вот, намеренно стань настоятелем с благочестием, или, по крайней мере, полюби благочестивых, чтобы как тот, кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка 169, так и твою нечестивость прикрывала по крайней мере любовь к благочестивым, так как то и другое для тебя, несомненно, весьма пагубно, а именно: быть нечестивым и тревожить благочестивых.

Помимо этого, брат, ищи, согласно уставу, покорности настоятеля, верности, смирения и служения, а не власти; по поводу вверенных тебе имуществ не пренебрегай обращаться за советом к декану и братьям. Посредством покорности и смирения ищи совета и поручения и полностью отдавай всё, что добудешь посредством верности и служения, помимо бенефиция. Зачем тебе получать бенефиций, если ты не верен во всём остальном? Всем, что ты сверх того честно приобретёшь на своей должности, владей на протяжении своей жизни; но не пренебрегай, однако, объявлять об этом братьям, чтобы тебя не уличили в краже. Так, ты будешь иметь плод славы от своей разумности, если дашь знать братьям о добытой сумме. Если ты покроешь это молчанием, то приобретёшь краденое твоему преемнику, а не братьям. Я объявил братьям, что в двух порученных мне вопреки моей воле виллах честным образом приобрёл сверх того службу 400 мансов, и тут же исполнил службу, но, чем больше я надеялся войти в радость благодаря верности, тем сильнее пострадал от мучений и зависти. Евангельского раба, удвоившего талант, господин похвалил и заслуженно одарил, а меня, учетверившего его, подвергли многим нападкам и притеснениям и обрекли на бедность. Когда ты владеешь огромными имуществами монастыря без стремления к малым доходам, то почему, словно преследуя воровство, караешь нашу верность? Ты сурово караешь слуг, которые поступают нечестно в отношении твоих собственных дел; но почему не относишься с таким же вниманием к делам монастыря? Каким образом ты докажешь, что любишь братьев, как самого себя, если к их имуществу и к своему собственному ты относишься по разному? Если у римлян, некогда поклонявшихся идолам, преступление против государства каралось теми же карами, что положены за святотатство, то какой утончённой пыткой, согласно законам, следует по праву карать преступление, обнаруженное против монастыря? Итак, о братья, препояшемся все разом, согласно уставу, смирением и верностью, и будем безупречно, как подобает, обращаться с монастырским имуществом. Чем выше мы в мирских званиях, тем сильнее давайте смирять себя во всём. Будем старательно избегать глубин алчности и властности, которые обычно по самой природе своей отвергают благочестие и наставление.

Не смей приводить в оправдание своей дерзости пример Кёльнского монастыря, так как, насколько я узнал по опыту, в нём – слава Богу! – не обнаруживается ничего подобного. Сам господин архиепископ 170, отложив величие своей власти, часто посещает во время прогулок монастырские школы и, задавая и разрешая вопросы, возвеличивает милостью и дарами тех, кого находит более полезными. Так, стяжая себе всеобщую любовь, он поощряет науки и руководствуется в море богатств кормилом смирения. Настоятель и прелат, стоя первыми в хоре, любезно стараются предупредить возникновение чего-либо своенравного или небрежного; каждый заботливо действует в меру своей возможности; поддержание дисциплины в монастыре поручено главным образом прелату, но и настоятель, когда его настоятельно призывают, не стоит в стороне. Ежедневное жалованье вместе с прочими мелкими служащими выдаёт настоятель; если же чего-то не достаёт, прелат требует этого без всякой враждебности. Келарь, получая от настоятеля хлеб, вино и приправы, без всякой опаски раздаёт их по поручению прелата и старшин. Настоятель свободен от подношений, которые он дал келарю, а келарь равным образом – от того, по поводу чего он подчинился прелату. Так, единодушие прелата и настоятеля идут рука об руку в построении монастыря, ибо не своекорыстная любовь ищет Божьего, а не своего 171.

Нам следовало бы горько оплакать, брат, недавно возникшую в нашем монастыре распрю, если бы со здравием головы не выздоровели также больные члены. И, чтобы не оставить тебя совсем без братского утешения, умоляю немного умерить похвальбу твоим чином архидьякона. Поскольку Божья милость одарила тебя многими благами, которыми ты разумно гордишься, зачем ты похваляешься ещё и чином архидьякона, отменённым церковными декретами? Если ты – дьякон, скажи, откуда у тебя эта приставка «архи»? И, если не можешь, то перестань впредь этим хвалиться. Хорепископов церковь удалила из-за излишества; поэтому Кёльнская митрополия и вся провинция не имеют и их по настоящее время 172. Канон запрещает дьякону сидеть перед пресвитером без разрешения, а ты дерзаешь судить пресвитеров и даже бить их палками? Ты что, имеешь такую власть в вынесении решений, что никакое писание, никакие доводы не могут ей помешать? Поскольку твоя воля по необходимости является для нас законом и уставом, прошу во имя Божье: направляй её всегда согласно справедливости. Если того, кто похитил корову, по праву следует отлучить от церкви, то как быть с тем, кто продаёт и похищает правосудие? Итак, поскольку правосудие важнее всякой тупой скотины, то и похититель правосудия по необходимости гораздо хуже любого похитителя скота. И, поскольку яснее дня видно, что очень плохо – нарушать правосудие, я ни гроша не получил за приведение в порядок всех имуществ епископии, как ты вменяешь мне в вину, хотя и пользовался милостью четырёх епископов 173.

Если ты ни в чём, кроме грехов, которые велики, не можешь меня по закону уличить, то почему ты в знак своей неприязни обычно называешь меня гневливым? Если гнев человека не творит правды Божьей 174, то или назови мои неправды, или именно за тобой нет правды. Но, поскольку я не хочу повредить моей правде и моим делам и, пренебрегши законом, оказаться сбитым с толку твоими дурными советами, ты обвиняешь меня в том, будто я поступаю так исключительно из-за чрезмерности нашего гнева и упрямства. Но я предпочитаю, чтобы меня лучше называли гневливым, не будучи таковым, чем постоянно следовать твоим советам. Ты можешь точно так же называть меня вором, святотатцем и убийцей, ибо никоим образом не сможешь доказать истинность сказанного. Мы с благородным намерением предлагаем тебе, брат, в залог прежней дружбы и страстно умоляем подумать о том, что это сказано не в ущерб милости, а потому что так требовал разум. Если не угодно, то я подверг жизнь свою опасности, готовый ради верности монастырю претерпеть урон, побои и даже смерть. Я делаю это не для того, чтобы уравнять декана, который выше или по крайней мере равен настоятелю, хотя и мог бы это по уставу, но чтобы показать, что в устроении монастырских дел он – главный наряду с правдой советник. И, если действительно оказывается, что прелат – это декан, что и не может быть опровергнуто, то я прошу не мешать мне, прелату, действовать по уставу вместе с келарем. В противном случае, если ты попытаешься выступить против положений устава, то соответственно навлечёшь суровую кару со стороны церкви. Доказано также, что сан священника – более важен, чем должности настоятеля и архидьякона, ибо нужно не менее шести епископов, чтобы отрешить от первого, а чтобы отрешить от второй и третьего – достаточно и одного. То есть нужно сильнее поражать то, что более прочно установлено. Так что ты уж, пожалуйста, относись ко мне, прелату и пресвитеру, пусть и недостойному, с уважением, согласно уставу, или хотя бы не притесняй меня вместе с моими соперниками, ибо я не совершил ничего дурного. От должности школьного послушания я, когда нет никакого стремления учиться, никакой возможности поддерживать дисциплину, разумно уклонился, как бы ты это не порицал, ибо наряду с прочими трудностями я не смог снести того, что аколит, дважды пытавшийся меня убить и осуждённый за двадцать краж, в коих сознался, был возвращён без моего ведома и освободился от школы. И если даже у меня, заслуженного и опытного мужа, и не осталось никакой доли бенефиция, согласно обычаю, я всё же рад увольнению и тому, что из-за опасности поддержания дисциплины не померкнет наше доброе имя. Твёрдость ли камней твёрдость моя, чтобы терпеть, и медь ли плоть моя 175, чтобы терпеливо себя вести? Разрушит, разрушит Бог совет Ахитофела и избавит Давида от рук малыша Авессалома. И Он, который вверг в преисподнюю гордого Люцифера, обратит насилие в ничто, после чего устав монастыря окрепнет».

42. О том, что он претерпел от крестьян.

Когда он писал это, далёкий от всякого недоброжелательства и ненависти, то стремился увести от испорченности нравов к дороге правды одного человека, но [вышло так, что] он всем настоятелям дал образец безупречной жизни, которой те должны проникнуться. Он весьма любезно предусмотрел, чтобы те, которые ищут не своего, а того, что угодно Иисусу Христу 176, загодя видели в этом [письме], словно в зеркале, всё, чего им следует избегать и что надобно делать. То, что это именно так, стало ясно чуть погодя во время исполнения им должности настоятеля, а затем при управлении епископством. А настоятель Иоанн, которому он это написал, из-за этого ещё сильнее воспылал против него страшным гневом и, кроме того, убедительными словами человеческой мудрости 177 возбудил ненависть к нему также в душах епископа 178 и прочих первых лиц, приписав скорее страсти к раздору, чем преданности правде то, что было им честно совершено. И, не в силах удержаться от козней против безвинного мужа, он через гонца побудил к восстанию против него жителей его владения, заботу о котором тот принял ради увеличения рациона вина для братии, и подговорил их ни во что не ставить его распоряжения. Крестьяне же, и ранее враждебные этому управляющему, поскольку из-за его подобающей осмотрительности у них не было никакой возможности обманывать братьев, возымели из-за наущения старшего настоятеля немалую дерзость и дошли до такого безрассудства, что в ночные часы внезапно со всех сторон окружили с оружием дом братии, в котором господин Вацо отдыхал со своими людьми, и попытались его сжечь. Но всемогущий Бог не оставил тех, кто уповал на Него, и удивительным образом спас от опасности пожара ревнителя правды и справедливости. Ведь по милости Божьей он, хотя и оставив одежду, разного рода утварь и к тому же немалое количество вина, которое предусмотрительно собрал для нужд братьев в нижних помещениях этого дома, единственным из людей не стал жертвой полыхавших вокруг языков пламени. Но муж Божий и таким несчастьем не был сломлен, но скорее ещё более твёрдо шёл к цели 179 и, став победителем стольких навалившихся на него искушений, тем сильнее надеялся на помощь с небес, чем больше терпел препятствий со стороны всех людей.

43. О том, как он стал капелланом императора Конрада.

Хотя он из-за того, что славно и честно совершил, подвергался среди своих людей невыносимым мучениям, всё же из-за жившего в нём весьма стойкого стремления к добрым делам он настолько привязал к себе узами любви некоторых благочестивых мужей, пусть и находившихся далеко, наряду с очень многими епископами, что они всеми силами одобряли его рвение и, дабы оно не оказалось напрасным, не переставали оказывать ему помощь в удобное время и в нужном месте. Так, его близкие, сильно опасаясь, что один он не в состоянии будет долго справляться с ненавистью своих людей, придумав подходящий план, по которому императорская власть должна была стать опорой удачным действиям против завистников, добились у императора Конрада, чтобы он упросил епископа Рейнхарда уступить его ему в капелланы, и тот выполнил его просьбу. Да, он, конечно, уступил на время недоброжелательству стольких противников, но не так, чтобы подчиниться враждебности, а чтобы восстановить пока что силы для добрых устремлений и без труда добиться, наконец, успеха в том, что прекрасно начал. Таким образом, поставив вместо себя деканом викария, он с согласия братьев и епископа поступил на службу к императору Конраду и девять месяцев старался трудиться там без всякого желания приобрести должность епископа, без всяких иных домогательств власти, но скорее желая вернуть церкви с её имуществами свободу. Что долго говорить? Вскоре за заслуги святости и исключительной мудрости он сделался весьма приятен императору и угоден как архиепископам, так и епископам; и они были рады брать его наставником в разрешении вопросов священного писания и посредником в спорах по иным делам. Два архиепископа, благороднейшие нравами и родом – Арибо Майнцский 180 и Пильгрим Кёльнский, попеременно вставая, стоя друг за другом на своих престолах, заставляли его сесть рядом с собой, с вожделением слушая его и то и дело задавая вопросы.

44. О том, как он опроверг еврея изречением из Ветхого завета.

В ту пору один еврей, знаменитый в искусстве врачевания и из-за этого весьма угодный императору Конраду, в совершенстве, как говорили, знал предание отеческого закона. Однажды он обратился к господину Вацо с вопросами из Ветхого завета и в споре с ним дошёл до того, что, когда ему предоставили в залог ведро вина, обещал дать отрезать себе палец правой руки, если не сможет подтвердить своё мнение свидетельством писания. Что же далее? Обратились к книге Ветхого завета; отыскали место, по поводу которого возник спор, и, поскольку оно явно совпадало с позицией Вацо, то это признал сам противник, и палец был присуждён победителю. Поскольку названный поручитель никоим образом не мог бы от этого отказаться до тех пор, пока он не пожелает просить его обратно, тот радовался, что удержал залог. Так, этот воин Христов со славой добыл новый трофей христианскому имени от выдающегося наставника еврейского племени. И при королевском дворе распространилась слава о том, как знаменитый своей мудростью еврей был побеждён Вацо. Император Конрад собирался после смерти упомянутого архиепископа Арибо 181 поставить его во главе Майнцского престола, но всемогущее милосердие Божье не пожелало лишить Льежскую церковь её воспитанника; неоднократно испытав его многими опасными искушениями, оно сохранило его для того, чтобы он из доброго сына стал для неё ещё лучшим отцом.

45. О том, как после смерти настоятелей Иоанна и Ламберта он становится настоятелем.

Пока всё это происходило при королевском дворе, внезапно пришла весть, что тут умер настоятель Иоанн. И господин Вацо, хотя уже давно страстно желал убежать от придворной суматохи и затвориться в монастырском покое, всё же, хотя причина для ухода была весьма уважительная, не хотел возвращаться домой, пока не услышит, что кого-то поставили на должность настоятеля, дабы не казалось, что он добивается вовсе не покоя, а стремится скорее занять должность настоятеля. Услышав спустя малое время, что настоятелем стал архидьякон Ламберт, он около осени вернулся в монастырь; а чуть погодя Ламберт, пробыв настоятелем всего три месяца, умер, во имя верности завещав приведение в порядок своих дел декану Вацо. Вообще, он собирался праздновать Рождество Господне в Падерборне 182, как получил в повелении от императора, если бы такого рода дело умершего брата не помешало ему ввиду принятой им верности. Но совсем иная сила, а именно, Божий промысел, как мы полагаем, побудила его, хоть он того и не знал, чтобы он, который из-за верности монастырю столько всего претерпел от настоятелей, тем более неусыпно заботился о выгодах церкви посредством вверенной ему должности настоятеля, чем яростнее обличал ранее в предшественниках нерадение наряду с пагубным коварством. К епископу Рейнхарду отовсюду сбежались верные сыны церкви, и все настойчиво просили дать должность настоятеля Вацо, поскольку нельзя найти никого более достойного этой должности. Но с другой стороны, были и те, которые пытались убедить епископа, сперва колебавшегося, не делать этого; не благоразумно, мол, делать настоятелем мужа такой твёрдости духа, который из-за неодолимой уверенности в себе и в сознании собственного мужества, возможно, попытается сравняться с самим епископом или даже превзойти его, так что для него лучше было бы избрать кого-то более кроткого, который ни в чём не посмеет противиться его воле. Епископ разрывался между разными мнениями, не зная, на что решиться, пока, наконец, не укрепился в решении с такой твёрдостью, что решил не давать должности настоятеля никому другому, кроме Вацо. Говорят также, что этому немало способствовало и то, что этот епископ навлёк на себя гнев императора и, возводя на такую должность его любимого капеллана, конечно, рассчитывал его унять. Когда такая борьба велась в отношении епископа, не меньше трудов стоило побудить принять должность настоятеля самого Вацо. Хотя духовные друзья упорно настаивали, чтобы он, будучи призван по доброй воле, приступил к распоряжению средствами для овец Господних, он ещё более упорно этому противился; у него, мол, и так довольно богатств, и даже чересчур много, и он, мол, совсем не нуждается в должности настоятеля. Но, предвидя, что он необходим для блага братии, и зная, что для этого его и зовут на указанную должность почтенным у Бога и людей призванием, он после 16 лет пребывания в должности декана, в течение которых он, ступая по царской дороге, не уклонялся ни вправо, ни влево, наряду с саном архидьякона, от которого долго и упорно отказывался ранее, смиренно согласился принять бремя должности настоятеля.

46. О том, как он вёл себя, став настоятелем, и как он преумножил пребенду братии.

Посреди этого восхождения по ступеням муж Божий так старался направлять в сердце стези 183 смирения, что чем выше он казался, тем смиреннее себя вёл, всячески стараясь воздерживаться от тех пороков, в которые обычно впадают люди этого звания и которые ранее он сам, находясь на более низкой должности, не боялся обличать в предшественниках, а именно, от гордыни и расхищения церковных средств. Вместо гордости он являл смирение, будучи приветлив со всеми и негодуя на тех, кто гордился неправым правосудием, и, как предобрейший подражатель Христа, сострадал тем, кто был угнетён тем или иным образом. Ибо когда он не изнемогал с теми, кто изнемогает? Когда не воспламенялся за того, кто соблазняется? 184 Так, он чувствовал снисхождение к чужой слабости и в себе, и в других. А что уж говорить о распределении продуктов питания среди челяди Господней? Свидетелями тому чуть ли не все, кого знает Льеж, что до него братьям ежедневно выдавали всего лишь по одному хлебу на каждого, а в год им отвешивали для питья не более 40 каррад вина; он же добавил к этому хлеб из ячменной крупы белоснежного цвета, которую называют simila, весивший пять марок, и велел келарю братии постоянно выдавать 140 карр вина в год без всяких отговорок и ссылок на неурожай, чтобы тем самым разумным образом увеличить размеры питья и заботиться впредь о братии тех церквей, у которых нет вина, говоря, что от изобилия кафедральной церкви по праву следует давать на нужды малых церквей всего вдоволь. Так, за счёт хлеба, вина и более щедрой выдачи одежды он преумножил пребенду братии, которое ранее пренебрегали, и из убогой сделал её обильной.

47. О том, как он управлял внешними делами.

Он выделил достаточные средства для того, чтобы ежедневно на глазах у братии давать подкрепляться двенадцати беднякам и странникам, уверяя, что и этого мало, так как предание святых отцов считает нужным давать бедным и странникам половину средств 185, хотя бы даже и церковных. Кроме того, его попечению был доверен госпиталь, куда свозили девятину или десятину с полей епископии. И он позаботился столь честно его устроить, что оттуда можно было надлежащим образом содержать тридцать бедных в год, а из той церкви, которую господин епископ Балдрик назначил для содержания 24 живущих подаянием, были добавлены средства для подкрепления ещё двенадцати; и надобно принимать всех странников, приходящих без лошадей; полагая, что принимать тех, которые приходили с лошадьми, важно самому епископу. Ведь он считал себя виновным чуть ли не в святотатстве, если своим трудом не преумножит то, что вверено ему по должности. Между тем, на тело, словно на злейшего врага, налагалась частые воздержания, в то время как на бедных Христовых отпускались всё более щедрые средства, и сидевшие по обе стороны от него толпы как клириков, так и бедных подкреплялись ежедневно. С его стола подавались яства того и другого человека 186, а сам он, радостный сотрапезник, ел очень мало и чуть ли не постился, постоянно алкая и жаждая правды 187, но других отпуская достаточно сытыми. Он предпочитал, чтобы его богатства служили скорее общему благу, чем ему самому, и стремился использовать их во всех делах благочестия. Его доброту ощущали на себе недуги тех, кто слёг, страдания изгнанных, и те, кто был удручён старостью, и те из богатых, кто впал в бедность, непрерывно пользовались его поддержкой. Так, этот церковный муж для всех сделался всем 188, глазами – слепому, ногами – хромому 189; сироты находили в нём родителя, а вдовы – мужа. Это – что касается управления внешними делами.

48. О том, каков он был во внутренних делах.

Что касается внутренних дел, то он тех, кто подчинялся положениям устава, лелеял, как дражайших сыновей, а мятежных карал мечом строгости, как весьма строгий судья, храня в сердце добрые чувства и к тем, и к другим, первых призывая к лучшему, а вторых отвращая от пороков. Воин Христов не боялся вызвать недовольство человека, только бы, соблюдая правду и справедливость, не оказаться неугодным вечному судье, помня слова апостола: «Если бы я и поныне угождал людям, то не был бы рабом Христовым» 190, а также: «Те, которые угождают людям, посрамлены, ибо Бог отверг их» 191. Потому и вышло, что из-за защиты правды, ради которой он не боялся умереть, он навлекал на себя порой немилость некоторых людей, которые, казалось, стояли на вершине земной власти более высоко, так что те из-за этого неоднократно строили против него разного рода козни, и его близкие часто по праву опасались за его жизнь. Но, поскольку, по изречению Соломона, напрасно расставляется сеть в глазах всех птиц 192, он, крылатая птица Божья, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах 193, свободным полётом избегал поношений, угроз, опасностей, всего, наконец, что противостояло добродетели и чем его искушали, сперва невозмутимо снося всё это, а затем разумно сокрушая это в своём месте и в своё время, так что обычно он всегда поражал груди противников остриём разума. Ибо в нём более прочих смертных на нашей памяти было то достойно как похвалы, так и удивления, что в каком бы деле он ни затевал спор против кого-либо, он, опираясь на неопровержимые доводы, всегда одерживал победу. А происходило это потому, что он, тварь Божья, проявляя осмотрительность со всех сторон, спереди и сзади, направлял [взоры] на стремление к добру, в котором так прочно связал себя с правдой и разумом, что ни приязнь, ни ненависть не могли сдвинуть его оттуда, как если бы

Ты видел те Родопские скалы, которым нипочём ветры,
Или утёс Марпесский, что стоит на пути ураганов.

Свою жизнь, известную ему и Богу, он устроил таким образом, что дни и ночи, не считая часов на сон и еду, проводил в прославлении Бога, распевая псалмы, читая или споря по разумным причинам. Редко, а то и никогда не бывало, чтобы кто-либо, приходя к нему, не уносил подобающего его возрасту или натуре утешения. Слабых он поил молоком, сильных – кормил хлебом; вкушая вино и мясо, он, как обычно уверял аббат Поппо 194, один бывший в курсе некоторых его тайн, превосходил воздержанием всех известных ему монахов, без всякого вожделения отмеривая столько, сколько нужно съесть, и избегал греха пресыщенности пуще яда змеи 195. Он был настолько умерен в своих нарядах, что одеваясь отнюдь не пышно в сравнении с другими, но и не слишком убого, твёрдо отстранял от себя вид всяческой излишества, считая, что телесные члены лучше обуздывать властью сильного духа, чем суровостью власяницы, никогда не предоставляя им бани и редко предоставляя мягкое ложе. Ему также – о чём мы не можем вспоминать без слёз – была присуща одна тайная привычка; и правда Христова – свидетель в том, что я ничего не выдумываю. Хотя он этими и многими другими тяготами обуздывал тщедушное уже от старости тело, в определённые дни он приказывал подвергать себя ещё и суровому бичеванию, грозно говоря своему подневольному мучителю словом Господним, чтобы тот его не жалел и не смел разглашать секрет. Тот долго хранил эту тайну даже после его смерти, но не отказался открыть залог такого сокровища мне, недостойнейшему служителю его святости. Он всегда добивался такого результата добродетелей, словно никогда не соблюдал в этом плане золотой середины, хотя в других случаях всегда её придерживался. И светочем своей жизни показал воистину замечательный образец рассудительности – царский путь, лежащий посередине, между левым и правым, по которому надлежит идти.

49. О том, как после смерти Рейнхарда император Конрад пожелал наделить его саном епископа.

После смерти епископа Рейнхарда 196 большая часть сынов церкви 197 предпочитала сделать его своим епископом, но он, чтобы подальше от себя удалить их решение, сильно укорял их в том, что они, мол, отняли у него, настоятеля кафедральной церкви, преимущественное право выбора епископа, и, избрав в епископы пономаря Нитхарда, заставил согласиться со своим мнением всё духовенство и весь народ. Власть своего старшинства он старался решительно отстаивать не для того, чтобы выставить свою кандидатуру, но чтобы предложить вместо себя более молодого, пользуясь властным влиянием для удержания смиренного намерения, а не для захвата более высокого звания. Не медля, он вместе с избранником и епископским посохом отправился к императору Конраду, который тогда как раз зимовал в Италии, и, застав его в городе Нонантуле 198, честно подал ему просьбу нашей церкви, и автор её, и посланник. Представив избранника, он заявил, что тот пригоден для принятия этого бремени и что этого единодушно требуют духовенство и народ. Но император сказал: «Того, кого вы мне предлагаете, я совсем не знаю, но охотно дам эту должность вам, кто хорошо мне известен». Тот, напротив, всеми силами настаивал, чтобы им пренебрегли и возложили должность епископа на избранника, так как тот – более достоин, более пригоден, как проворный юноша, готовый к исполнению императорской службы; ему же, лишённому огня, изнурённому тяжкой старостью и уже старой развалине, впредь следует думать скорее о кладбище. Когда император никоим образом не хотел менять своего решения и страстно понуждал его принять должность епископа, тот сказал: «Пусть ваше величество пощадит сего дряхлого старца! Пусть пощадит, умоляю, его доброе имя, так как он по милости Божьей дожил до этого возраста без позора вероломства. Если бы я принял поручение какого-либо человека, перед которым нам позднее пришлось бы отвечать нашим честным именем, то разве обратил бы я его к своей выгоде? Тем более, разве могу я обмануть единый народ матери церкви в его просьбе и выборе? Ведь меня по праву обвинят в коварстве и вероломстве, если я, недостойный, посмею принять эту должность вопреки нашему общему согласию. Но, чтобы ваша душа не питала каких-либо сомнений по поводу жизни и нравов избранного, пусть это целиком вменят мне в вину и взыщут с меня». Император был, наконец, с трудом побеждён столь блестящим красноречием Вацо, отбивавшегося от епископства, и, как его и просили, уступил епископство Нитхарду. Вацо же, боясь преуспевать наружно – в почестях, дабы не начать убывать внутренне – в нравах, радовался, что терпеливо и охотно подчиняется тому, чьим учителем был. Так, забывая заднее и простираясь вперёд, он все 14 лет 199 пребывания в должности настоятеля стремился, согласно апостолу, к почести высшего звания Божьего 200.

50. О том, как он был избран в епископы.

Господь не пожелал дольше скрывать этого своего столь славного воина; но приказал ему, кому дал стать совершенным в ограде одного монастыря, выйти на поле битвы, как дельному воину, чтобы он был умилостивлением во время Его гнева 201 для страдающего народа и стал единственным спасением для гибнущего в годину войны и голода отечества. Он отказался от предложенного ему уже ранее епископства и, как было сказано, предпочёл себе Нитхарда; когда же тот умер 202, духовенство и народ вновь выдвинули его на должность епископа. Невозможно поверить, сколько помех он, со своей стороны, старался чинить своему избранию, сколько усилий положил на то, чтобы оно не состоялось, говоря, что избрание, которое не понравится королю, мало что значит, и надо, мол, скорее ожидать его решения по поводу этого дела. Но мнения того, кто так упирался и отбивался, не послушали, и он вопреки своей воле был единодушно всеми избран и отправлен в Регенсбург, где как раз находился Генрих 203, тогда король, а впоследствии император, намеревавшийся с войском вторгнуться в Чехию 204. Епископский посох представили вместе с письмами нашей церкви, и решение дела было отложено на завтра; на следующий день королём было проведено совещание с епископами и прочими князьями дворца. Не было недостатка и в речах льстецов, которые заявляли, что, мол, избрание, сделанное без королевского одобрения, является спорным; что епископа, дескать, следует ставить скорее из капелланов; что Вацо не так много потрудился при королевском дворе, чтобы заслужить такую почесть; что нельзя, мол, занимать должность епископа кому-то иному, кроме того, кому он велит жить при королевском дворе; и уж тем более не следует избирать такого, кто, будучи воспитан в монастырской покорности и послушании, не умеет ни повелевать, ни приносить пользу. Юный король, без труда вняв этому мнению льстецов, приготовилась возложить на наши шеи уж не знаю какого варвара, как вдруг, по внушению Божьему, как мы верим, из всего того собрания советников одни лишь архиепископ Герман 205 и Бруно 206, епископ Вюрцбургский, по здравому решению осмелились выступить против столь негодного мнения. И они, выразители правды и соработники Божьи, не успокоились, пока, наконец, с трудом не расположили в пользу нашей просьбы королевское величество и не перетянули вельмож на свою сторону. Но оставался ещё у мудрых строителей куда более тяжкий труд, ибо эти зодчие нашего блага не иначе, как те, кто пытается тесать столб из огромной горы, всеми способами пытались добиться, чтобы этот муж, в добродетелях круглый и гладкий, как шар 207, согласился с тем, чтобы на него возложили церковное бремя. Доброе сердце долго и нерушимо упорствовало в намерении смирения; но оно, как говорил блаженный Григорий, конечно, не было бы добрым сердцем, если бы не уступило состраданию 208. Ибо он понял, что если не примет должность епископа, то её получит некий юнец – и летами, и нравами, который, если устремится к епископскому престолу, скорее всего, промотает достояние паствы Господней, которое под его началом начало давать плоды во славу Божью. Потому и вышло, что он, избегая в душе этой высокой должности, но побуждаемый приказом и просьбой епископов и вынужденный главным образом той необходимостью, о которой я сказал, согласился, наконец, стать пастырем церкви. Так, он дверью вступил во двор овчий, а не перелез инде, и стал пастырем овцам 209; и, безупречно вступив, несомненно ещё более безупречно жил в управлении. Его отвели к епископскому престолу и почтительно, как подобало, приняли; когда же его привели к кафедре и торжественно на ней поместили, то он с таким вздохом разразился слезами, что я бы никогда этому не поверил, если бы не видел лично, и казалось, что он проливал их не иначе, как семилетний мальчик под палкой учителя. Все, кто там был, изумлялись, как это столь непоколебимый, как они полагали, муж мог разразиться такими слезами, и, не зная его предыдущей жизни, подтвердили, что душа их пастыря воистину не радуется такого рода возвышению, но терзается спасительной скорбью.

52. О том, как он, став епископом, неусыпно соблюдал святое благочестие.

Затянувшееся на какое-то время посвящение в епископы было испрошено у архиепископа, когда тот вернулся из похода 210; из-за этого дела муж Божий в сопровождении разного ранга клириков отправился в добродетельный Кёльн и стал с благочестивыми просьбами обивать пороги святых, по числу которых [с Кёльном] не дано сравниться ни одному месту, кроме Рима. Через три дня он был помазан святым миро в епископы и из доброго сына утверждён в женихи своей матери, Льежской церкви. Я не могу и описать, как он старался тогда взойти на высокую гору святости, благовествующий Сион 211, с каким усердием заставлял тело служить духу, более того, с каким усилием разрастался весь во славу Божью. Простой сам с собой в глазах Бога, он не умел быть епископом среди смиренных и подданных; он часто посещал школы, проверяя знания отдельных школяров, и, задавая вопросы, предпочитал, чтобы над ним разумно брали верх, а не самому побеждать; занимаясь этим как бы на досуге от круговерти забот, он радовался, как сам признавался, что нашёл отдохновение. Благодаря преимуществу выдающегося ума он умел распутывать тайны закона Божьего и не отказывался спрашивать юных школяров о правилах Доната или Присциллиана. Страстно желая по очереди их выслушивать, он превозносил, хвалил и почитал, как наиболее способных, милостью и дарами тех, кто мыслил правильно, и бранил, исправлял и наставлял примером предыдущих менее способных, желая, наконец, сделать их всех лучшими и более угодными Богу, и говоря вместе с блаженным Моисеем: «Кто мне позволит, чтобы весь народ пророчествовал о Боге?» 212. Я думаю, что нельзя посреди этого не упомянуть и об обязанностях бдений, заутрень и комплеториев, которые он ежедневно исполнял в хоре наряду с прочими братьями, куда никто не приходил раньше него, никто не принимал участия с большей набожностью и никто не уходил позже, чем он. Прочие дневные часы он посвящал церковным делам, хотя и во время сорокадневного поста никоим образом не желал увильнуть от участия в хоре или в каком-либо собрании братьев. В то же время он не знал иного уединения спальных покоев, кроме церкви, используя вместо ложа каменное сиденье, а вместо лектистерния – горшок, когда в час трапезы вкушал овсяный хлеб и немного бобов для поддержания старческой слабости, а в качестве питья брал хлебный квас, но чаще – чистую воду. При таком строгом воздержании ни ангельское лицо его не омрачилось худобой, ни цвет лица не поблек; настолько Божья милость насыщала внутренней сладостью мужа желаний 213, то есть нашего Даниила, которого собственная воля мучила наподобие креста Христова.

53. О том, каким щедрым он был во время неурожая.

Сообщая немногое, я многое пропускаю, как то, чем приходится пренебрегать из стремления к краткости, так и то, о чём я вынужден умолчать, потому что мне это неизвестно, ибо, никому, как я полагаю, не дано знать все добродетели этого человека. В первый год его пребывания в должности епископа 214 грянул голод 215, который, будучи безжалостней всякой напасти, почти шесть лет подряд угнетал, как известно, народ Галлии и Германии и чьи отвратительные следы ещё и сегодня можно видеть повсюду. В ту же пору мудрость нашего Иосифа позаботилась скупить отовсюду хлеб и сложить его в надёжных амбарах, не для того, чтобы стараться извлечь из этого земные выгоды, но чтобы как честный управляющий в своё время даром раздать его в достаточной мере жаждущей пищи челяди Господней. Помимо подаяния бедным, на что ежедневно отвешивался фунт денариев наряду со многим другим для этого, что я не в состоянии всё перечислить, он старался выделять более скромным людям, которые из-за стыда воздерживались от попрошайничества, через тайных мастеровых этого дела, одним – 10, другим – 20, третьим – 30, четвёртым – 60, пятым – 100 модиев продовольствия, в зависимости от личности каждого. Но щедрая благотворительность выдающегося мужа не обходила вниманием и частные средства благородных людей, уменьшившиеся из-за этой суровой необходимости, и им благодаря его усилиям и всяческой помощи не нужно было распродавать для содержания обширного дома золотые свадебные подарки, наряды и поместья. А что говорить об общинах клириков, монахов и святых дев, о нуждах которых добрый пастырь неусыпно заботился с такой ловкостью, что всё, чего им из-за тягот голода не доставало из установленного размера пищи, он весьма охотно восполнял из своих средств? Кроме того, добрый отец обращал ревностное внимание и на тягостную нужду крестьян; для смягчения этого зла он постановил во всё время голода давать каждому держателю манса по два денария каждую неделю, дабы из-за гнетущей нужды тем не пришлось продать коров, впредь оставлять землю невозделанной и таким образом или вести нищенскую жизнь, прося милостыню, или достойным сожаления образом навлечь на себя и на весь свой дом смерть, более суровую, чем всякий меч.

54. О войне и оказанной верденцам любви.

Вслед за этим несчастьем пришла другая напасть, не менее невыносимая, а именно, война, которую Готфрид 216 развязал главным образом против Верденской церкви, но также и против нашей. Из них Верденская была полностью разорена, после того как он грабежами и поджогами опустошил город и собор Пресвятой Богородицы вместе со всем его убранством 217, а тот 218, находясь далеко, сильно опечалился из-за падения замечательного города и, хотя пребывал в страхе перед такой же опасностью, всё же, как радостный податель, не отказался стать облегчением для разрушенного города и, утаив своё имя, отправил поручение и среди прочего такие слова: «Пресвятая Мария Льежская посылает 50 фунтов денариев Пресвятой Марии Верденской: половину – братьям каноникам, половину – на восстановление церкви». Каноники этого места, лишённые всего своего достояния, приняли его по милости Божьей, как первое спасительное средство при таком разорении, и, дабы не быть неблагодарными в отношении такого щедрого дарителя, дали обет вечно совершать публичные молитвы за него, живого и мёртвого. Итак, эта военная напасть, о которой мы сказали, уничтожила то, что ещё оставалось после голода, и, поразив одним бедствием богатых вместе с бедными, грозила общим крушением всего отечества. И оно бы без сомнения рухнуло; и славная Лотарингия, говорю я, пала бы тогда то ли в результате непоправимой гибели, ибо не было у неё защитника, то ли, что ещё хуже, из-за нарушения верности королю, если бы Господь не ободрил своего Иисуса для оказания сопротивления врагам церкви и не внушил мысль защищать правду против мятежников.

55. О том, как он по большей части унимал военную смуту.

Ужасные грабители захватили уже церковные владения и всё, кроме того, что упомянутый епископ предусмотрительно свёз ранее в город, опустошили, и каждый планировал владеть, как собственными, теми церковными имениями, которые себе присвоил. Но вот, неодолимый и неустрашимый воин Христов облачился в броню праведности 219, препоясался духовным мечом и, вместо копья пользуясь во всех опасностях идущим впереди крестом Христовым, говорил вместе с блаженным Мартином: «Защищённый крестным знамением, а не щитом или шлемом, я без опаски ворвусь в ряды врагов» 220. Итак, этот выдающийся ревнитель благочестия и правды загорелся тем же рвением, каким и Маттафия, когда из ревности по отеческому закону не побоялся убить при жертвеннике покривившего душой еврея 221; и, когда войска герцогов и графов отступили отовсюду, он, поддерживаемый одной лишь надеждой на небесную милость, точно так же укрепил клятвой верности в отношении себя и церкви немногих вассалов. Ибо первые успехи в битвах, доставшиеся весьма легко, увлекли на противную ему сторону многих из наших рыцарей, напрасно полагавших, что если им доведётся связаться с этой новой гнусностью, то они силой завладеют по своему произволу [любым] бенефицием, более того, всем епископством. Но дела у них пошли совсем не так; мы же проследим прилежание нашего воина. Город, укреплённый сообразно месту и времени, он благодаря поставленной в крепости страже и постоянно задвинутым запорам на воротах день и ночь охранял от вторжения врагов и, наполнив оружием дома как клириков, так и мирян, приказывал иногда горожанам браться за оружие. Сам он, постоянно находясь в епископии и не пренебрегая ничем из норм обычного благочестия, по очевидным признакам разгадывал хитрости врагов и старался защитить против них щитом мудрости всё – и себя, и своих людей. И, обладая сотней глаз, подобно Аргусу, если, конечно, можно верить легенде, он так пресекал внешнее зло, что не только не уменьшил внутреннего блага, но ещё более его умножил, изо дня в день страстно стремясь к добру и весьма тщательно оберегая от зла верных Христовых, за которых главным образом и боялся. Только об этом, честно говоря, и были его мысли, и он, несмотря на множество планов, оказывался в силах справиться с каждым из них, безупречный и, согласно апостолу, могущий всё в том, кто его укреплял 222. Когда же друзья, находившиеся далеко, увещевали его в письмах, чтобы он, оставив Льеж, отправился в Юи, крепость, сильно укреплённую самим местоположением, он говорил: «Не дай Бог мне покинуть, бежав, паству Господню и верить, что какое-то место в такой суматохе окажется в безопасности без тех, от которых наряду с покровительством святых перед Богом зависит всякое благо, всякая честь, которые у нас, кажется, есть, на войне или в мире. Если я их оставлю, то враг попытается атаковать ещё отважнее и будет глумиться над нашим бегством не без великого стыда для нас. Лучше мне жить здесь, пока будет позволено, и здесь же умереть, и с теми добрыми людьми, с которыми мы делим радости, разделим также опасности». Так что его, привязанного к сыновьям цепью благочестия и любви, не легко было оторвать от них.

55. О том, как он сокрушил крепости грабителей.

Милосердие, пробуждённое жалким положением неимущих и стонами бедных, достойным похвалы образом сломило строгость его намерения и заставило его оторваться от обычного спокойствия и поспешить им на помощь, убеждая, что не было бы ничего лучше и ничего более богоугодного, чем если бы он обуздал дикую ярость грабителей и не позволял им притеснять безвинный люд. Большинство их устроили себе сильно укреплённые убежища в болотах или скалах; и, опираясь на них, захватывали всюду чужие имения, а жителей, лишённых владений, обрекали на невыносимое рабство; тем свободнее в эту годину войны, чем шире по всему краю они буйствовали мечом опустошения. И заступник Божий понял, что если сможет сравнять с землёй эти крепости, от которых и много веков назад был вред, а теперь и подавно, то освободит долго страдавшее от этих разбойников отечество. Итак, воспылав тем же духом, под влиянием которого, как известно, Агаг Амаликитянин был убит Самуилом 223, а пророки Ваала – Илией Фесвитянином 224, наш храбрейший герой, довольствуясь лишь малым войском, отправился брать в осаду то один, то другой замок. А разбойники в них, безрассудно полагаясь на рвы и болота, сперва делали вид, что не бояться этой опасности и презирают её; они осыпали наших людей бранью и называли их безумцами, которые пришли штурмовать дом, укреплённый самой природой. С другой стороны, наши, воодушевлённые увещеваниями столь славного полководца, не переставали наперебой изготовлять плетёные щиты, сносить вязанки прутьев, при помощи машин прокладывать новый путь по бездорожью. Так, упорный труд и усердие в скором времени брали верх над трудным по самой природе делом, болото, знакомое лягушкам и рыбам, становилось почвой и, хотя до сих пор предоставляло им безопасное убежище, теперь готовило гибельное для разбойников орудие. Когда его придвигали к тому месту, из него можно было меткими ударами поражать ту пещеру разбойников, и те дни и ночи, без перерыва терпели неудачи, в то время как наши, сменяя друг друга в этих трудах, не переставали градом камней беспокоить атрии, дома и вообще все внутренние укрытия врагов. Сам епископ наряду с такими трудами совершал обещанные всемогущему Богу по обету бдения и возносил псалмы. Что же далее? Хотя Готфрид пытался прийти на помощь своим людям, всё было напрасно; осаждённые выпросили себе жизнь и здоровье, а крепость была взята и разрушена до основания. Затем и другие крепости одна за другой были подвергнуты такому же разгрому.

Но я полагаю, не следует обойти молчанием и то, что посреди осады он по древнему римскому обычаю выдавал вооружённым людям – часто тысяче, а чаще ещё большему числу, но редко меньшему – средства на ежедневные расходы, уступая простому воину право убивать пока что скотину повсюду, кроме той, которая нужна для полевых работ, и каждому полностью возмещал нанесённый его владениям ущерб, даже в столь тяжких обстоятельствах не терпя никакой несправедливости. Из этого дела ясно видно, как он вообще был привержен правде и справедливости, так как в то самое время, когда снискать расположение народа, как это бывает в таком деле, было особенно важно, даже сильнейшая необходимость не могла отвратить от справедливости нашего сурового Катона.

56. О различии даров, дарованных этому человеку.

В этом человеке можно было видеть богатство Божьей доброты и изумляться различию даров 225 в широте одного сердца, которые он пытался проявлять с такой разумной последовательностью в стремлениях, что когда посвящал себя одному делу, то постоянно был подвержен и другим, чему, если не знать, невозможно было бы поверить. Ведь если я посмотрю на него, как на епископа, то мне кажется, что он почти равен Григорию, а если гляну на него, когда он занимается военными делами, то вижу, что он не уступает Маккавею. Мудростью он напоминает мне Соломона, рассуждениями – Августина, а смирением сердца, упорством воздержания и бдений он, нищий духом, походил на любого из святых отшельников. То, что присуще миру, он совершал скорее по необходимости, чем по желанию, и так, чтобы ни в коем случае не оказаться неугодным Творцу. Он жаловался в частых вздохах, что старость по его мнению никчемна и полна дневных забот, считая вместе с блаженным Иовом, что жизнь человека на земле – ни что иное, как испытание 226. Поэтому у него было в обычае петь вместе с блаженным Давидом псалом: «Когда приду и явлюсь пред лице Божие?» 227. И ещё один – учителя язычников: «Имею желание разрешиться и быть со Христом» 228. Нет никаких сомнений, что если бы он застал времена гонений Нерона или Деция, то, добровольно бросившись к палаткам гонителей, предстал бы для осуждения, верша суд более величественно, и подставил бы шею под топор, разя более сильно. Будучи окружён такими толпами вооружённых людей, явившихся на помощь, он, неся перед собой в руках один лишь крест Христов, готов был ринуться в самую гущу вооружённых врагов и принять таким образом смерть, если будет на то воля Божья, стремясь подражать тому, кто говорил: «Пастырь добрый полагает жизнь свою за овец своих» 229. Безрассудство противников, устрашённое такой доблестью нашего воина, постепенно сошло на нет и, как до сих пор признаются они сами, всякий раз как они свирепо набрасывались на нас, тут же, дабы они могли обратить взоры на наш город и на часовни святых, их образ мыслей по Божьей воле менялся так, что им не только не хотелось причинять зло, но хотелось из уважения к этому месту проливать ради него набожные слёзы. Потому и вышло, что те, которые с опасностью для душ стремились захватить чужое, едва уцелев сами и сохранив в целости своих людей, удовольствовались, в конце концов, тем, что удержали своё, после того как достопочтенный отец Вацо то заставлял, то умолял, наконец, всячески настаивал, чтобы они образумились. Так доброта всемогущего Бога благодаря действенному усердию мудрого кормчего милосердно соизволила на время спасти корабль его церкви, потрясаемый такого рода бурями, хотя по донесению добрых мужей 230 в таком действии, пусть и не таком страшном, как ранее, заключалась война против императора.

57. О том, как он стал подозрителен императору.

Из-за того, что неистовство против владений нашей церкви стало гораздо слабее, муж Божий был по доносу добрых мужей обвинён перед императором в преступлении, которое не совершал, а именно, в том, что он, пообещав верность Готфриду, заключил с ним договор против императорского величества и вопреки благу государства и – что грешно и предполагать о таком муже – внушил ему уверенность в ведении войны. То, что всё это было чуждо истине, ясно показывают прочие его достойные уважения деяния; но, поскольку оку души, увлекаемому в разные стороны то славой и богатствами, то разными заботами об управлении государством, то речами тысячи льстецов, порой трудно бывает не уклониться от света истины, доносчики убедили императора, что в том, что господин Вацо воистину честно совершил, он действовал не ради общего блага и верности императору, но из привычки к борьбе и угождая собственному высокомерию. К подозрению добавилась ещё благородная манера поведения священника, чуждая всякого двоедушия, ибо он не умел отклоняться от тропы истины ни вправо, ни влево и ради отстаивания правды не боялся скорее навлечь на себя вражду кого бы то ни было, чем добиваться милости могущественному лицу, поддакивая ему и замалчивая правду. Расскажу поэтому об одном случае, о котором нашей скромной особе довелось узнать от его дьякона, который слышал всё это из его собственных уст. Некоторые полагают, что император сильно разгневался на него именно из-за этого случая, то есть из-за того, что Вацо присудил право разбирать споры епископов по поводу церковных назначений не ему, мирянину, а верховному понтифику.

58. О том, какое мнение он высказал о деле Равеннского епископа.

Один славного рода кёльнский каноник по имени Витгер получил от императора Генриха архиепископство Равеннское 231 и, прежде чем его рукоположили в епископы, два года служил торжественные мессы в звании всего лишь пресвитера в далматике и сандалиях. Поэтому, обвинённый во многих неразумно совершённых им там деяниях и, особенно, в этом, якобы безрассудстве, он был вызван во дворец 232 и резко обвинён императором в том, что допустил такого рода дерзость. Когда тот ответил, что по распоряжению святых отцов это всегда разрешалось пресвитерам его церкви, по этому поводу испросили мнение епископов. Когда одни ответили согласно воле императора, а другие колебались, дошло до епископа Вацо; и, хотя тот упорно пытался увильнуть, ссылаясь на то, что итальянский епископ не должен быть судим им, заальпийским, император вновь настойчиво потребовал, чтобы он во имя послушания вынес судебное решение по поводу этого дела. Так, будучи вынужден, он, наконец, огласил то, что думал по этому поводу. «Мы, – сказал он, – обязаны верховному понтифику послушанием, а вам – верностью. Вам мы должны давать отчёт в светских делах, а ему – в том, что касается богослужения; потому я заявляю, что по моему мнению всё, что он совершил против церковного распорядка, должно разбираться одним лишь папой. Если же он небрежно или нечестно совершил что-то в отношении светских дел, которые были ему доверены вами, то взыскивать за это без всякого сомнения надлежит вам». Поскольку прочие епископы согласились с этим мнением, ничьё решение в тот день не лишило бы [Витгера] епископства, если бы он сам добровольно не отдал императору посох и кольцо.

59. О том, как его искушала графиня Монса.

Кроме того, я давно считаю целесообразным рассказать о тех случаях, в которых праведность мужа Божьего явно проявилась неодинаковым образом. Ибо в первом случае его испытывали, чтобы он, собираясь якобы честно действовать в интересах императора, нечестно поступил в отношении Бога и христианской веры, а в другом он доказал, что хотя и был немного обижен самим императором, готов всё же охотно жертвовать собой ради верности ему. Так, однажды, когда Герман 233, граф и маркграф Монса, который зовётся Castrorum locus 234, заключил клятвенный договор 235 с Балдуином Фландрским 236, его жена 237 скорее из-за непостоянства женской натуры, нежели движимая расположением к правде, – ибо изменчива и ненадёжна женщина 238, являясь лукавейшей изобретательницей тысячи хитростей, – будто бы для того, чтобы таким образом избавить мужа от греха вероломства, а себя запятнать предательством своего супруга, задумала сделать соучастником этого преступления священника Божьего, передав ему через посла, чтобы он прибыл с вооружёнными людьми, и указав ему место и время, где и когда он сможет захватить её мужа и выдать его императору. Но тот, ужаснувшись чудовищности этого злодеяния более, чем тому можно поверить, сказал: «Ни по слухам, ни из прочитанного мы не слыхали, чтобы жена то ли искренно, то ли из притворства предавала мужа без ущерба для себя. Ибо это столь явно не вяжется с человеческим естеством, что пагубно, как ни прикидывай». Так муж Божий, разглядев зоркими очами мудрости низость, прикрытую личиной добродетели, благодаря вдоволь приправленной мёдом остроте ума решительно изверг из уст смертоносный яд, который враг рода человеческого приготовился подать через обычный сосуд своего коварства. Господь пожелал удалить своего воина от врагов и в суровых тяготах битв явить зрителям силу мужественного бойца, позволяя ему тем сильнее попирать пятой многообразные обличья того древнего змея, чем более бессильно тот подставлял до сих пор с Божье помощью пагубную голову под ноги этого бойца.

60. О том, как его побуждали в письме к сопротивлению императору.

Когда в другое время точно так же распространился слух, что император гневается на него, господину епископу Вацо доставили письмо (откуда и кем оно было прислано, нам не известно), в котором содержались убедительные слова, побуждающие его принять в крепостях своих городов и местечек 3000 бойцов, которые, ведя войну, легко отомстят за причинённые ему императором тяготы. А тот, поскольку привык иногда разбавлять приятные минуты отдыха серьёзными делами, посреди беседы с некоторыми своими близкими сделал упоминание об этом деле и, радостно тараторя, не раз повторил, что у него достаточно возможностей вести войну весьма подобающим образом. Когда каждый из тех, с кем он имел обыкновение вести тайные беседы, стал с дружеской дерзостью внушать ему, что, мол, его сединам, после того как он безупречно дожил до этого возраста с первых лет юности, не подобает докатиться до того, чтобы уже под самый конец жизни преклонить душу к таким советам, он сказал: «Пусть никто не думает, что у меня в душе что-то иное, чем то, что вы советуете, и пусть никто не сомневается, что я верен господину императору, согласно моим знаниям и возможностям, как бы он со мной не обращался. Если даже его гнев дойдёт до того, что я лишусь по его приказу правого глаза, я не перестану обращать к его чести и верности всё, что смогу предусмотреть левым». Поскольку дело обстоит именно так, пусть умолкнут вместе с евреями, поносящими Христа, злые языки тех, кто чернит Вацо, и пусть они вместе с добрыми людьми подивятся тому, что ни один епископ нашего времени не потрудился в святом благочестии более неутомимо, и ни один герцог, маркграф или граф не сражался ради верности Римской империи, ради блага отечества более ревностно, чем он. Ведь кто, как не он, мудро расстроил с Божьей помощью заговор, составленный против императора? Кто разрушил крепости, укреплённые природой и искусством [людей], и обезоружил Готфрида вместе со значительной частью мятежных воинов, то устрашая их угрозами, то прельщая дарами и посулами? 239

61. О том, как остерёг в письме короля Франции, дабы тот не нападал на Ахен.

Но вот, в то время как я, стремясь к краткости, побоялся целиком отдаться теме, я пропустил многое, о чём надлежит сказать. Из всего этого есть одно достопамятное деяние, неизвестное, как я полагаю, многим, а именно, когда он, хотя и жил далеко, и его, вероятно, не знали в лицо, подобно Павлу унял в письме высокомерие короля Франции 240, решившего присвоить себе Лотарингию, уже захваченную мысленно, и отозвал его чуть ли не из самого похода. О том, когда и каким образом это произошло, мы расскажем, забегая немного назад. Наш король Генрих, ещё не будучи императором, отправился в Италию 241, намереваясь прийти в Рим и получить от верховного понтифика 242 апостольское благословение наряду с императорскими инсигниями. Малочисленные у нас воины и беззаботные земледельцы, не опасаясь никакого вторжения, проводили беспечные дни, как вдруг, нашему епископу, который сидел у ног Господа вместе с Марией, но не пренебрегал всё же хлопотливостью Марфы, донесли из западных пределов Франции о возбуждении того великого народа, о том, что они некстати настаивали и внушали своему королю, чтобы тот с огромными силами вооружённых людей напал на Ахенский дворец, принадлежавший некогда, как они говорили, его власти; король и наши князья, мол, отсутствуют, а малочисленные здешние рыцари ничего не смогут ни предпринять против, ни помешать, наконец, тому, чтобы по овладении им главной резиденцией, к его королевству перешла и вся остальная Лотарингия. Святой отец, с тревогой услышав о грозящей отечеству опасности, испугался, так как у него не было возможности сопротивляться силой, и понял, что могуществу человека, желающего злоупотребить столь подходящим временем, нужно противостоять умом и хитростью, что и позаботился решительно осуществить. К королю, который, как сказано, был столь свирепо настроен, им были направлены смиренные письма, с похвалой упоминавшие о старинной дружбе обоих королевств и их правителей; и если бы эти два королевства, как было до сих пор, пребывали между собой в мире, то они внушали бы страх всем народам земли и не боялись бы никого, кроме Бога; поэтому им обоим необходим мир; ведь согласием малые государства укрепляются, а от разногласия величайшие распадаются 243. Тот, получив их и выслушав, сперва пренебрёг ими и отнёсся с презрением, обвинив нашего короля в вероломстве, правонарушениях и прочих преступлениях, о которых незачем говорить, и заявив, что он желает вернуть себе королевство и дворец, причитающиеся ему от предков согласно наследственному праву. Он, сверх того, весьма дерзко велел сообщить о дне, когда он решил совершить всё это. В свою очередь, наш Цицерон среди прочего написал ему в ответ следующее: «Ваше величество знает, к какой постыдной каре светский закон приговаривает за кражу, и, если это преступление доводится навлечь на себя могущественным людям, то, хотя бы они и величались среди людей иным именем, в глазах высшего судьи они достойны куда большего осуждения, чем те малые, которые были вынуждены совершить его по необходимости. Поэтому взвесьте, прошу вас, сколь неугодно Богу и недостойно вашего королевского благородства стремиться похитить престол и королевство равного вам во время его длительного отсутствия; и я прошу вас отказаться от такого рода намерения, которое очевидно противоречит вашему достоинству. И даже если у вас засело в душе, что против нас надо что-то грозно и храбро предпринять, то дождитесь возвращения нашего короля, чтобы тогда с большим приличием совершить то, что вам нужно. Но допустим: престол королевства, коварно отобранный у обманутых предков, надлежит вернуть тебе по наследственному праву; неужели ты намерен пройти через столько лежащих между нами земель один и без огромного войска? Вовсе нет. Мало того, тебя будут сопровождать несметные полчища, не знающие жалости к несчастным, и, даже если ты сам этого не хочешь и будешь тщетно пытаться этому помешать, они посредством невероятного разорения уничтожат тысячи людей. Так что будь уверен, что если ты не удержишь руку от того избиения невинных, которое замыслил в душе, то будешь виновен в глазах Всевышнего в стольких убийствах, сколько людских тел лишатся жизни, если ты это совершишь». Когда это мнение мужа Божьего было выслушано, ярость тирана тотчас же улеглась, образ мыслей короля внезапно изменился и он, приказав созвать собрание епископов, велел зачитать перед ними письмо мужа Божьего. По его прочтении он заявил, что [Вацо] по праву называют священником, что он – воистину епископ, который, иноземец, дал ему, иноземцу, здравый совет прежде всех, верных ему по долгу. Возможно, он несознательно подражал императору Феодосию, который правдивым суждением превознёс блаженного Амвросия, публично его обличившего и отлучившего от церкви, над всеми епископами того времени. Благороднейшее смирение сердца, что выше королевского достоинства, в самом своём оскорблении нашло повод для оказания ему ещё большего почтения. Так, явное преступление, к которому метущуюся душу короля побуждали многие тысячи вассалов, жаждущих добычи, смогло по внушению Божьему расстроить письмо одного живущего вдали человека. Оно настолько оживило в его груди любовь к миру, что он, не замышляя в душе более ничего подобного, как только император вернулся из Италии, принёс ему впредь клятву верности и тот принял её от него 244.

62. Епископ Шалонский обратился к нему в письме за советом, как по его мнению следует поступать с еретиками.

Кроме того, апостольское величие удостоило нашего епископа отправкой ему частых писем, которые тот обычно весьма почтительно принимал и, если его в них о чём-то спрашивали, смиренно отвечал. Разные люди также слали письма епископу, как выдающемуся секретарю мудрости, спрашивая его о разном; и ни один из тех, кто спрашивая о нужных вещах, не остался без мудрого ответа на то, о чём спрашивал. Среди них епископ Шалонский 245 также счёл, однажды, необходимым обратиться к его святости за советом по поводу грозящей вверенным ему душам опасности, которая, как он признавался в письме, была такого рода. Он говорил, что в некой части его диоцеза живут крестьяне, которые, следуя превратному учению манихеев 246, посещают тайные собрания, с присущей им торжественностью совершая разные непристойности, о которых стыдно и говорить, и измышляя, будто посредством кощунственного возложения рук ими даруется Святой Дух; они весьма лживо учат, будто он послан Богом для укрепления веры в их заблуждение не иначе, как в лице их ересиарха Мани, словно этот Мани и есть не что иное, как Святой Дух, впадая в ту хулу, которая, согласно слову Истины, не простится ни в сём веке, ни в будущем 247. Они, как он говорил, всех, кого могли, заставляли вступать в своё сборище, отрицая браки, и не только избегали вкушать мясо, но и считали нечестивым убивать то или иное животное, осмеливаясь приводить в защиту своей ереси изречение Господа, который запретил в Ветхом завете убийство. Если же им доводилось вовлекать в число последователей этой ереси неких невежественных и неречистых людей, это служило им твёрдым доказательством того, что они стали красноречивее даже самых учёных католиков, так что их говорливость, казалось, может почти одержать верх над искренним красноречием мудрецов. Он прибавил также, что скорбит скорее о ежедневном совращении прочих, нежели о гибели их самих. И епископ с тревогой спрашивал явного секретаря мудрости, как лучше поступить с такими людьми: следует ли их покарать мечом земной власти, или нет, лишь бы малая закваска не заквасила всё тесто 248. И наш епископ, написав ему, ответил среди прочего следующее:

63. Его ответ и то решение, которое ему следует принять по этому поводу.

«Ересь их хорошо известна из ряда текстов, издавна всесторонне обсуждена святыми отцами и весьма основательно опровергнута их суждениями. Так, опуская ту чудовищную хулу о Святом Духе, которой они себя обманывают, пусть ваша любовь услышит, какими несообразностями они сами себя стараются запутать, неверно понимая заповедь Господа, в которой говорится в Ветхом завете: «Не убий». Если они не поймут, что в ней запрещено одно лишь убийство человека, то пусть признают, что им тогда равным образом запрещено употреблять в пищу и то, что по их мнению можно есть, то есть хлеб, бобы и вино; поскольку они вырастают из брошенных в землю семян, обретая своеобразную жизнь, то, если их не лишить жизни в пору цветения, они не смогут служить человеческим потребностям. Оставив сочинения мирян, возьмём в свидетели этого дела псалмопевца, говорившего: «Виноград их побил градом» 249; а также апостола: «Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживёт, если не умрёт» 250. Да и сама Истина говорит: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно» 251. Итак, им поневоле останется признать, что то, что, как известно, может быть умерщвлено по случайным причинам, жило. И пусть выберут, чего они желают: то ли по обычаю католиков поверить, что «Не убий» написано по поводу одного лишь человека, и вместе с нами по праву пользоваться возможностью убивать скот; то ли, если они будут спорить, что им это запрещено, мы, исходя из самого положения их ереси, откажем им в праве употреблять в пищу также хлеб, бобы и прочие яства такого рода, ибо они, если их своеобразно не умертвить, никоим образом не годятся, согласно человеческим заблуждениям. Хотя христианская религия питает к ним отвращение и осуждает еретиков наряду с арианским святотатством, она всё же, подражая своему Спасителю, который кроток и смирен сердцем, и пришёл не вопить и прекословить 252, но скорее принять поношения, плевки, оплеухи и, наконец, смерть на кресте, приказывает пока что терпеть подобное, ибо, как сказал блаженный Григорий, Авель никогда не обретёт невинности, если Каин не совершит против него преступления, а виноградные гроздья никогда не станут сладким вином, если их не истолкут пятками 253. Чтобы стало очевидно, как желает поступить с такими людьми милосердный и сострадательный Господь, который не сразу судит грешников, но невозмутимо ждёт покаяния, послушаем то, чему Он соизволил учить в своём Евангелии учеников, а через них и нас, изъясняя притчу о пшенице и плевелах на поле. «Сеющий доброе семя на поле своём, – говорил Он, – есть сын человеческий; доброе семя – это сыны царствия, а поле – мир. Враг, посеявший плевелы, есть дьявол; плевелы же – сыны лукавого; жатва есть кончина века, а жнецы суть ангелы» 254. Что выражено через рабов, желавших выбрать плевелы, как только те появились, как не чин проповедников? Не они ли, желая отделить в святой церкви добрых от злых, пытаются выдергать плевелы с доброго пшеничного поля? Но отец семейства с большой и рассудительной строгостью обуздывает их скороспелые стремления, говоря: «Нет, чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы. Оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою» 255. Что показал Господь в этих словах, как не своё терпение, которое Он хочет, чтобы Его проповедники проявляли к заблудшим ближним, особенно, когда те, которые сегодня суть плевелы, завтра, возможно, обратятся и станут пшеницей? То, что вы, горячо ревнуя в своей груди из-за душ, обманутых дьявольской хитростью, относитесь, конечно, к числу этих рабов, показывает пыл духовного рвения, когда вы стараетесь тяпкой суда очистить пшеничное поле от плевел, дабы добрые не совращались злыми. Но, чтобы вам не совершить этого несвоевременно и раньше времени, следует лучше послушаться изречения Божьего, дабы мы, полагая, что совершаем правосудие в отношении достойных кары лицемеров, из-за нечестивости, прикрытой личиной строгости, не причинили ущерба Тому, Кто не хочет смерти грешников 256, не радуется погибели смертных 257, но умеет снисходительностью и долготерпением побуждать грешников к покаянию. Итак, пусть суждение праха уступит место, и мы, услышав мнение Творца, не будем стараться отнять жизнь мечом светской власти у тех, кого Бог, творец и искупитель, желает миловать, как умеет, дабы они освободились от сети дьявола, который уловил их в свою волю 258. Именно так нам подобает сохранять подобных людей для последней жатвы того отца семейства, и надлежит со страхом и трепетом ожидать, что он прикажет своим жнецам делать с ними, равно как и с нами самими, ибо в любом из тех, кого поле этого мира считает плевелом, тот жнец, возможно, обнаружит пшеницу, а тех, кого ныне мы имеем противниками на пути Господнем, всемогущему Богу по силам даже возвысить над нами в той небесной отчизне. Мы, конечно, читали, что Савл более всех свирепствовал против блаженного первомученика Стефана и участвовал в побитии его камнями, и этот мученик радуется, что тот, кого он имел гонителем, выше его, как апостол. Нам, кроме того, надлежит вспомнить, что мы, которые зовёмся епископами, не получаем при рукоположении меч, который присущ светской власти, и поэтому мы по воле Божьей призваны не к умерщвлению, но скорее к оживлению. Есть и ещё одна мера, которую следует заботливо предпринять в отношении названных раскольников, что и вам небезызвестно, а именно, их и тех, кто вступает с ними в общение, нужно лишить католического причастия и публично объявить всем прочим, чтобы они, согласно увещеванию пророка, выходили из среды их и не касались их нечистой секты 259, ибо кто прикасается к смоле, тот очернится 260». Муж Божий по примеру блаженного Мартина старался внушать это изо всех сил, чтобы некоторым образом удержать неистовую ярость французов, привыкшую кипеть страстью к кровопролитию, от кровожадности. Ибо он слышал, что они отличают еретиков по одной лишь бледности, будто не подлежит сомнению, что те, кто бледен, – еретики. Так, из-за ошибки и в то же время из-за их ярости были убиты многие из католиков.

64. О еретиках, которых никоим образом нельзя было убивать.

Когда всё это обстояло таким образом и против столь очевидных доводов, подкреплённых евангельским свидетельством, нечего было столь же разумно возразить, пусть поглядят те, у кого есть время, сколь безупречно то, что произошло в Госларе, когда некоторые жители были уличены, как последователи такого рода ереси, и после долгого разбирательства их суеверия и справедливого отлучения от церкви ввиду упорства в ереси, их, сверх того, приговорили к повешению. Когда мы тщательно разведали порядок этого разбирательства, то не смогли найти иной причины их осуждения, чем та, что в отношении любого из епископов, кто приказывал им убить цыплёнка, они проявляли непослушание. Честно признаюсь и не умолчу о том, что наш Вацо, если бы это происходило в его времена, никогда бы не согласился с этим приговором, по примеру блаженного Мартина, который, желая заступиться за присциллиан, осуждённых по указу императора Максима, сбитого с толку советом постыдно льстивших ему священников, предпочёл повредить своей выдающейся добродетели, нежели отказаться от хлопот по спасению еретиков. Мы говорим это не потому, что хотим защитить заблуждение еретиков, но чтобы показать, что исполнение этого нигде не санкционировано в законах Божьих.

65. Он отвечает императору, что ему кажется правильным по поводу избрания папы.

Между тем, вновь приходит на ум, что когда папа Климент, из епископа Бамбергского возведённый на апостольский престол, ушёл из этой жизни 261, император решился просить у него 262 совета по поводу назначения на его место другого. Тот же, весьма тщательно вникая во все и, особенно, в подобные дела, вместе с другими, которым он уделил часть этих трудов, позаботился неутомимо перечитать и деяния римских понтификов, и их декреты, и подлинные каноны, и главы. Тщательно их пересмотрев, он не смог обнаружить ничего иного, помимо того, что верховный понтифик, какого бы образа жизни он ни был, пользуется высочайшим почётом и никогда никем не должен быть судим, более того, не следует принимать никакое обвинение низшего чина против высшего. И, поскольку было указано, что избрание папы должно состояться на Рождество Господне 263, этот отважнейший поборник чистой истины направил туда своего посланника и среди прочего приказал ему смело передать неприятное для императора послание, которое было такого рода: «Пусть ваша светлость подумает о том, что престол верховного понтифика, низложенного теми, кому не следовало это делать, не случайно был сохранён за ним свыше и, по-видимому, вновь перешёл к нему, всё ещё живому 264, после того как тот, кого ты приказал поставить вместо него, умер. Поэтому, раз уж вам угодно было узнать по этому поводу наше мнение, пусть ваше величество не ставит на место того, кто всё ещё жив, никого другого, ибо этого определённо не разрешают ни божественные, ни человеческие законы, да и всё то, что сказано и написано святыми отцами, свидетельствует, что верховного понтифика никто, кроме одного лишь Бога, не вправе судить. Призываю в свидетели Бога и ту клятву, которую я, недостойный священник, давал вам, что я не смог ни измыслить, ни найти по поводу этого дела ничего правильнее, ничего лучше, чем это мнение». Когда упомянутый посланник нашего епископа прибыл к королевскому двору 265, верховным понтификом был уже незадолго перед этим избран Поппо 266, он же Бруно, епископ Бриксенский, которого римляне впоследствии назвали Дамасом. Не зная, что делать, поскольку дело, суть которого ему поручили передать императору, уже прошло, он всё же подошёл и, насколько умел более остроумно, передал императору иные послания, а затем сказал: «После всех дел остаётся ещё одно, которое поручил передать господин епископ, но, поскольку дело уже сделано, излагать его вам нет причины». Услышав это, тот, любопытствуя услышать многое и узнать мнения разных людей, тем охотнее стал допытываться у посла об этом деле, чем сильнее тот пытался увильнуть. А тот намеренно пытался тянуть с ответом, искать как бы отговорки от этого и некоторым образом втайне добиться сперва у могущественного человека благоволения, дабы, как он хорошо знал, загодя унять гнев, если бы тот возник вслед за тем в сердце. Что же далее? Король торжественно обещал, что ни в коем случае, что бы там ни было, он не будет гневаться и соответственно уймёт всякое раздражение против того, кто поручил передать это, сколь бы ни было оно неприятно; наконец, всячески сдержит себя, если тому доведётся навлечь опасность на епископа, который его послал, из-за того, что он высказал то, о чём следовало умолчать. Наконец, гонец, успокоившись, изложил послание, которое ему было велено передать; и чем правдивее оно было, тем более в тягость стало бы для человека, желавшего мерять волю согласно своему могуществу, если бы тому не помешало предварительное заключение указанного соглашения.

66. О том, что он сделал и что ответил, будучи обвинён императором.

В другое время, когда было приказано напасть со всех сторон с флотом на народ фризов, который во главе с Дитрихом 267 оказывал сопротивление императору, он, страшась за войско, не имевшее никаких навыков сражения на кораблях, так как любил его, как отец, дабы не попасть в то же время в устроенную ему врагами засаду, особенно, когда он получил повеление пройти за три дня 200 с лишним миль до назначенного для сбора войск места, принял решение никуда не уходить и не мучить понапрасну верных церкви, когда столько основательных трудностей сошлись разом. Итак, войско, снаряжённое для войны на море, ушло во Фризию и вернулось обратно, после чего спустя малое время состоялось собрание, на которое нашего епископа вызвали и строго обвинили в нарушении императорского указа и прочих деяниях, совершённых то ли небрежно, то ли нечестно, причём его незаконно обвиняли те, которые очень часто с блеском пользовались его благодеяниями. Когда он собирался разумным образом очиститься от всего, что ему вменяли в вину, если ему дадут возможность оправдаться, то с одной стороны раздался шум приспешников королевской партии, а с другой стороны [его] стала уговаривать толпа дававших советы епископов, и у него, застигнутого врасплох в такой круговерти, не оказалось твёрдости долго противиться воле императора. Наконец, поскольку гнев могущественного мужа нельзя было, кажется, унять иначе, он поневоле согласился склониться к его ногам и как бы во искупление вины, которой не было, вынужден был дать в залог 300 фунтов серебра. Всё оставшееся время жизни он раскаивался в том, что это сделал, и, хотя император, впоследствии смилостивившись, пожаловал ему всё это вместе со своей милостью, он, постоянно скорбя, многократно укорял себя за то, что не смог отклонить от себя подозрение в такой вине, проявив твёрдость и даже пролив кровь. Но, хотя он, повинуясь советам епископов, в известной мере уступил, кажется, в этой части, он всё же в тот самый день и в том же собрании придворных использовал, как говорят, звание священника против императора следующим образом. Так, когда во время такого серьёзного и столь длительного спора у него, удручённого как подагрой, так и старостью, не было возможности сесть, он, едва исступлённые крики шумевших, наконец, стихли, сказал: «Пусть ваше величество хотя бы теперь соизволит уступить мне, дряхлому и немощному, кресло. Ведь даже если Вацо, удручённый старостью и морщинами, и недостоин почёта, то не к лицу всё же столь недостойно томить его, священника, помазанного святым миро, среди простонародья». Император же, будучи человеком, который пытался весьма плотски, не говорю честолюбиво, присвоить себе власть над епископами, сказал: «Я точно так же помазан святым елеем, ибо мне дана власть повелевать над прочими». Епископ же, со своей стороны, воспылав ревностью к истине и весьма праведным пылом, решил коротко наставить его в следующем: «Ваше помазание, о котором вы заявляете, иное и притом сильно отличное от священнического, ибо вы благодаря ему настроены на умерщвление, а мы по воле Божьей – на оживление; поэтому наше помазание вне всякого сомнения настолько же выше вашего, насколько жизнь лучше смерти». Потрясаемый такими ураганами бурного мира, этот опытный кормчий вёл корабль, полный благоуханных плодов добродетелей, к гавани безупречной жизни и доброй совести и, будучи твёрд в неудачах и смирен в удачах, как не умел поддаваться соблазнам мира, так и не мог быть напуган угрозами, говоря вместе с псалмопевцем: «Господь за меня – не страшусь: что сделает мне человек? 268».

67. О том, кого и каких именно он ставил пребендариями.

Итак, поправ мирскую суету, он вернулся в твою, Пресвятая Богородица, и мученика Ламберта овчарню, которая милее всех царских дворцов, и, как добрый пастырь, старался вести овец Господних к вечным пастбищам и со всем душевным рвением соединял в них на пути этой жизни, усеянной многими суровыми трудностями, то, что расколото, укреплял то, что слабо, а то, что сильно и прочно, охранял, считая, что он полностью живёт и существует не для себя, но для них. Мы видим, что из имуществ, приобретённых по большей части им самим, он учредил 25 пребенд, данных им в один день; за их счёт он поставил 15 каноников, служащих в церкви победоноснейшего Креста, и 10 – в церкви апостола Варфоломея 269, не требуя от них ничего, кроме добрых нравов и полезности в служении Богу, и приказав вместе с тем под угрозой анафемы, чтобы ни один настоятель или декан не смел требовать с них, помимо этого, каких-либо прибылей. Кроме того, если кто-либо добивался иногда назначения на место умершего брата, то, поскольку наряду с нами право утверждения жалованья принадлежит епископу, те, которые старались сделать канониками родичей или сыновей, часто предлагали в дар либо имения с плодородными полями, либо огромные суммы денег. Но милостивейший отец говорил им: «Не надо. У церкви, которой вы пытаетесь это предложить, хватает и имений, и денег; вы лучше найдите ей толковых и послушных братьев. Мы не считаем нужным требовать от того, кто навсегда посвятил себя служению, нечто менее ценное, то есть его преходящее богатство. Зачем? Разве может кто-нибудь дать что-то, что было бы дороже его самого? Так что мы были бы несправедливы в этом мнении, если бы стали дерзко требовать от того, кто отдал самого себя, самое для него дорогое, ещё и каких-то презренных вещей. Но пусть позволено будет сперва испытать, будут ли их дела исполняться с некоторой грамотностью; если окажется, что они грамотны так, как нужно, мы готовы будем даром дать то, что у нас просят. А чтобы не казалось, будто мы ставим делу препоны, пусть те, которые желают к нам прийти, приносят тексты. Мы требуем от них только этот дар, чтобы он стал предметом [их] испытания». Честно обещав, он всё это предоставлял людям разного возраста и дарований, в том числе происходившим из церковной челяди, помимо жалованья придавая к этому некоторые бенефиции, хотя не прогонял от этих ворот своей щедрости и не слишком смышлёный возраст юнцов, которые, как он видел, талантливы и грамотны в меру своих возможностей. Благодаря таким благодеяниям его милости души многих зажглись стремлениями к любви, а некоторые, которые предавались непостоянству, обратились, как мы видели, к учению и за упорство в труде вместе с благодатью совершенства получили от такого щедрого дарителя каноническое подаяние церкви.

68. О средствах, даваемых им на постройки, и о совершенстве его жизни.

А уж если кому-то из духовенства или даже мирян нужно было построить дом, этот радостный даритель, протягивая весьма щедрую и полную денег руку, желал, чтобы его допустили в соработники этого труда. Я на себе испытал его доброту, проявленную ко многим до и после этого и весьма любезно и весьма щедро оказанную мне, недостойному и не заслужившему её, в таком же деле, получив от столь щедрого дарителя в дар 8 фунтов вместе со многими другими нужными для этого вещами, а спустя малое время он прибавил к ним ещё и весьма подобающий моей скромной персоне бенефиций, хотя я ни на что подобное не надеялся, так как вовсе этого не заслуживал. Но сказанного мало; упомяну ещё большее. Я едва ли смею признать себя несчастным, раз он удостаивал меня, недостойнейшего и полного смущения, своей приятнейшей и приправленной солью замечательной мудрости и остроумия беседы и никогда не прогонял меня, когда в одиночестве пел псалмы и молился, хотя часто имел обыкновение ночью и утром посвящать себя в молитвах одному Богу тем более набожно, чем в большем уединении находился. Кроме того, в определённые дни недели и, особенно, во время поста он по заведённой привычке, не удерживаемый никакой зимней непогодой, с босыми ногами обходил гробницы святых, и по пути милостыня его постоянно покрывалась потом в руке того, кто ходил вместе с ним, пока не встречался какой-либо незнакомец, кому её вверяли, словно Христу. В час трапезы ему готовились всякие блюда, как если бы он собирался пировать, и все они, даже изысканнейшие яства, не оставлялись для того, чтобы их могли съесть в тот день он или те, кто с ним обедал, но использовались для пропитания бедных. Так, творящая милостыню рука, сжигаемая огнём любви вместе с вожделенной строгостью поста, вздымала к небесам благовония молитв. Твёрдостью и соразмерностью непрерывного воздержания, силой бдений и прочих трудов ради Христа он старался являть перед Богом и людьми безупречность своего повседневного образа жизни, не позволяя ни себе, ни другим, близким и часто бывавшим у него людям, иметь свободное от трудов Божьих время, когда бы он не пел псалмы, не молился, не читал, не совещался о каком-либо полезном деле или не спорил о вопросах священного писания. А каким проворным, каким неутомимым, каким решительным и искусным он был в их разрешении! Наконец, во всякой его беседе, если даже та бывала иногда свободна от строгости серьёзного дела, можно было отчётливо видеть, сколько в нём достоинства, сколько очарования, и он очень редко предавался еде или сну, если только его не вынуждала к тому естественная необходимость. Но кто, хотя бы и образованнейший человек, смог бы охватить пером все его достойные упоминания слова и поступки? Всё, что наша скромная и неречистая особа едва в состоянии рассказать о таком славном муже, тем более блекнет в сравнении с его заслугами. Есть и другие замечательные деяния, которые можно было бы изложить о жизни нашего епископа, но, если бы мы захотели перечислить их все по отдельности, то написали бы не бревиарий, как обещали, а куда большую книгу, чем собирались, всё равно как тот, кто весьма беспечно отправляется бороздить на малом судёнышке разлившиеся воды озера, не зная, что будет поглощён страшными волнами находящегося по соседству моря и, оглядываясь назад посреди опасностей, поздно соображает, какое это было безрассудство – браться за великое с малыми средствами. Но лучше, пока дела пребывают в спокойствии, направить утлый челн веслом к побережью залива, дабы не браться нам за то, что превышает силы, и дабы не казалось, что мы уже не совершаем путь, но жалким образом тонем в волнах.

69. О предстоящем преставлении его тела.

Итак, пропуская, как было сказано, многие весьма достойные упоминания как высказывания, так и деяния этого достопочтенного мужа, постараемся в конце книги рассказать о конце его жизни, о том, какой смертью этот муж Божий блаженно почил, оставив земное и устремившись к небесному, и как он, выдающийся пастырь, лишил стадо Господне своего приятнейшего присутствия, погрузив его в безутешное горе. В том, что всемогущий Бог был весьма умилостивлен им молитвами, не усомнится никто из тех, кто знал его жизнь, когда и частые слёзы во время молитвы свидетельствовали об этом, и сам он жаловался иногда в обычной беседе с теми, кто был ему наиболее близок, что, мол, годы его полны дневных забот, и заявлял, что пришло уже время, когда он покинет жалкое человеческое тело. Шёл шестой год, как он правил епископством с момента своего рукоположения 270, когда этот, как было сказано, верный домоправитель наивысшего отца семейства, воздал некоторым своё, весьма тщательно сохранив во всём строгий распорядок, а когда наступил праздник апостолов Петра и Павла 271, он, радостный, участвовал в их бдениях; в первый и в последующий дни он торжественно отслужил мессы в церквях каждого из них, приняв в служении тем, благодаря которым святая мать церковь обрела начало веры, её конец, и, вернувшись к столу, прямо посреди завтрака был поражён сперва ознобом, а затем сильным жаром. Когда тот потихоньку охватил прочие части тела, хотя он ещё не поднялся от ранее убранных блюд, всё его тело пронзила такая боль, что он вопреки обыкновению не участвовал в бдениях ближайшей ночи. Однако, вновь собравшись с силами, так как он обычно всегда, как я верю, противостоял телесному недугу успешнее всех смертных, он на следующий день, то есть в субботу, принял участие в бдениях и заутрене; не в силах более участвовать из-за этого в хоре и любимом собрании братьев, он тем не менее освежал непобедимейший дух в покоях своего дома пением псалмов и известной сладостью чтения, заранее готовя его, который весьма властно господствовал над изнемогавшим от лихорадки телом, к долгожданной кончине, и заявляя, что во всём теле ничего, кроме изнеможения, не чувствует. Хотя болезнь становилась таким образом всё сильнее, он всё же, как мы сказали, по прежнему сильный и твёрдый духом, прожил с субботы по среду, в которую праздновали отдание апостолов 272. Ранним утром этого дня он приказал позвать пресвитера, который обычно с неусыпной заботой пёкся о церковных делах. Предсказав ему, что они скоро расстанутся друг с другом, он прибавил, что хотел бы принять то помазание, которое святой апостол Иаков велел совершать над больными 273, поручил приготовить всё, что было необходимо для этого дела, и велел принять аббатов и пресвитеров вместе с некоторыми клириками более низкого ранга в той молельне, что примыкает к спальне, дабы в их присутствии распорядиться имуществом церкви, исповедаться Богу в присутствии этих свидетелей и принять святое помазание, пока те будут молиться и петь псалмы. Сам он при участии лишь тех двоих, кто был посвящён в его тайны, то есть упомянутого пресвитера и иподьякона, а также камерария, без всякого плотского удовольствия, так как умерщвлял плоть до самой смерти, и в одной надежде на блаженное воскресение омыл тело, не знавшее омовения уже много лет; и этот пренебрегавший собой храбрейший муж пожелал теперь, когда к болезни прибавилась ещё и мука, совершить в отношении себя то, чего старался избегать, будучи здоров, дабы не угождать пагубным наслаждениям. Омытый и облачённый в белые одежды, пока те ожидали в названной молельне, он, никем не поддерживаемый, явил себя братьям и был усажен в кресло; сидя на нём, он как обычно предался пению псалмов и чтению; выслушал мессу и укрепил святейшим причастием тела Господнего блаженную душу, уже давно готовую открыть Господу, когда Тот постучит. Между тем, имущества церкви были распределены рукой веры: одну часть их честный завещатель назначил своему преемнику, другую – бедным и служащим Богу; ни одному родичу или другу этот выдающийся отец, любивший всех прочих во Христе в равной мере, ничего не оставил. Когда наши приоры почтительно увещевали его, чтобы он щедро одарил родичей из того, что ему пожаловал Бог, и внушали, что это, мол, никоим образом не запрещено священным предписанием, он сказал: «Родичей моих, которых я оставляю после себя, я вверяю тому, кому также и меня, не имеющего из наследства ни имений, ни рабов, ни денег, оставили мои предшественники. Будут ли они жить частными лицами, нет ли, это решит наш Бог и Господь, и оставим лучше всё это на усмотрение Его милости». Затем, если им, когда он был здоров, было по разумным мотивам вынесено против кого-либо более строгое решение, он ни из-за какого страха смерти не хотел его менять, но желал, чтобы оно оставалось нерушимым и после его смерти, и до самой кончины прочно сохранял непреклонную твёрдость в том, что задумал, зная во всяком случае о себе то, что он всё делал с добрым намерением и ничто из этого не будет не угодным праведному судье, к которому он спешил, ибо Тот сам свидетельствует в своём Евангелии: «Если око твоё будет чисто, то всё тело твоё будет светло; если же око твоё будет худо, то всё тело твоё будем темно» 274; под оком понимая намерение, а под телом – следующие за ним действия, ибо как стопы идущего направляются оком, так и любые дела того, кто их совершает, следуют предшествующему намерению, во благо, если оно доброе, или во зло, если оно дурное.

70. О его исповеди и помазании.

Итак, когда всё было мудро улажено, аббат Ольберт 275, его сверстник и товарищ с самого детства, а также его близкий советник в отношении закона Божьего, облачился в священническое одеяние для совершения в отношении него указанного таинства христианской веры, сам желая стать спутником тому, кто шёл ко Христу и кто был его сотоварищем в любви на пути Божьем. Когда по прочтении псалмов и молитв дошли до того места, где канон предписывает помазать больного елеем, тот, живой умом и духом, хотя почти мёртвый телом, насколько мог, поднялся с постели, преклонил колени перед алтарём и, как записано, праведник – прежде всего обвинитель самого себя 276, признался, что он – грешник, который жил не так, как подобает епископу и истинному христианину. Когда он достаточно долго каялся перед Богом также в других проступках, без которых едва ли, а то и вообще никоим образом не может протекать безупречная жизнь святых, упомянутый аббат с дерзостью, проистекавшей из их святой дружбы, посоветовал ему, если тот когда-либо погрешил против императора словом ли, тайными ли помыслами, не мешкая, признаться в этом Богу, дабы, не опасаясь никаких обвинений со стороны того, кто строит козни, сподобиться неустрашимо предстать пред Богом, испытующим сердца. И тот уверенно ответил на это: «Совесть моя чиста, ибо на протяжении всей моей жизни я ни в чём не погрешил против императора; напротив, я всегда заботился и забочусь о его чести, и мы, насколько это в наших силах, неутомимо трудились над тем, чтобы она изо дня в день прирастала с Божьей помощью. То, однако, что мы, весьма охотно служа его достоинству, не были угодны его милости, мы ставим в вину иным грехам. Но из совершённого мною сам я считаю в особенности достойным покаяния то, что я, неповинный во всех нечестивых деяниях, которые мне приписали, словно виновный, на глазах у всех припал к его ногам и такого рода унижением внушил множеству людей в отношении себя подозрение в такой вине, которой – Бог свидетель – не было, чем навлёк на имя епископа пятно ложного преступления; увы! – мне стыдно и досадно, что я, один, не смог долго сопротивляться, когда все, даже благочестивые мужья, кричали, чтобы я просил прощения у того, кто был на меня тяжко разгневан, и, сдавшись, признаюсь, постыдно уступил. И я казню себя и сильно печалюсь от того, что не отклонил от себя подозрение в ложно возведённом на меня преступлении, твёрдо стоя на своём». Сказав это, он просил простить ему, если чем-то погрешил против братьев, которые там были. Со своей стороны, стоявшие там представители духовенства благоговейно просили у Господа Бога прощения для своего епископа и, насколько это от них зависело, весьма охотно и не без многих слёз даровали его от себя; и смиренно умоляли его даровать прощение также и им. По совершении этого, он посредством святого помазания елеем, с псалмами и молитвами, относящимися к этому обряду, был торжественно отправлен аббатом, о котором мы упоминали выше, в путь к миру и блаженному покою.

71. Аббат Ольберт умолял, чтобы ему было дано прожить после него не более 7 дней.

Затем, когда каждый вернулся к себе, муж Божий остался таким образом лежать в постели, уверяя, что не терпит ничего, кроме изнеможения, и с радостью, какой никогда не испытывал, будучи здоров, ожидал долгожданного часа, когда будет призван и отойдёт к Господу. Пресвитеры и капелланы, которые стояли возле него на страже в ожидании славной кончины, уверяли, что его полумёртвые уста, хоть язык и заплетался, часто повторяли те же псалмы и молитвы, какие он привык произносить, будучи здоров. То, какой образ жизни он вёл и как, будучи здоров, обычно повиновался властному духу, доказала уже умирающая плоть. Когда среда 277, то есть день отдания апостолов, уже прошла, и настал четверг 278, сбежавшиеся к нему старшины, весьма набожно ожидая уже близкого, как они полагали, часа смерти, настойчиво умоляли его позволить им снять его с постели, как обычно поступают с умирающими христианами, но он сказал: «Не утруждайте себя сегодня понапрасну, но завтра, когда я умру, придите ко мне во имя Божье». Все, кто там был, услышали эти его слова. Но и упомянутый аббат, который накануне его помазал, воспринял этот знак предсказанной им смерти с благочестивым стоном и сказал: «Если ты умрёшь, то пусть милосердие Всемогущего не позволит мне прожить в этом мире и семи дней после тебя». Эти слова его просьбы, как подтвердил исход дела, дошли, как мы верим, до ушей доброго слушателя; ибо как только он вернулся в монастырь блаженного Иакова, где был отцом многих монахов, помимо паствы в монастыре Жамблу, которой он также правил, всё его тело охватило недомогание, и он почувствовал, что близится кончина, которой он так желал вместе с епископом и братом, близким ему по духу, с презрением отвергая уже тяжкие превратности земной жизни, которые ему предстояло в дальнейшем попирать без поддержки со стороны такого славного спутника, и желая скорее наслаждаться явным созерцанием Христа вместе с тем, с кем привык посреди бесед об известных таинствах Священного писания вздыхать по прелести Его образа, известной по надеждам, но ещё не на деле. Один [был] у нас венцом клириков, другой – украшением монахов; один, хотя и принял посреди волнений бурного мира управление делами практической жизни с большей охотой, умел всё же поддерживать себя божественным созерцанием и быть мёртвым для тех, кто извне; а второй, мёртвый для мира как по призванию, так и по стремлению души, пас для Господа две паствы из двух овчарен и, щедро распределяя церковные средства, а также мудро подавая советы, никогда не отказывал в поддержке тем, кто извне; оба, наполненные духовной и светской мудростью, оба – прочнейшие колонны в храме Божьем, оба – в том и другом чине служащих Богу, умея шить золотом платье царице, ставшей одесную от божественного величия, и укутывать её в прекраснейшее многоцветье нарядов 279, и, пока были живы, стремились старательно это делать. Будучи в безопасности при таких стражах, охраняемый такими воинами, ты, Льеж, предавался наукам во время этого достойнейшего мира, не страшась ни тайных козней разбойников, ни вторжения тех, кто нападал открыто. Тогда ты был счастлив, а теперь, утратив это счастье, стал куда более несчастен. Итак, когда настала пятница, то есть 8 июля, наш пастырь, как и предсказывал, отдал Творцу блаженную душу 280. А на седьмой день после него 281 душа упомянутого аббата, получив желаемое, последовала вслед за епископом 282, как и просила, чтобы по этому мистическому числу дней стало ясно, что за заслуги одинаковой жизни эти столь славные отцы были приняты из круговерти этого мира в один покой вечного блаженства. Итак, отходят, отходят к Господу, своему творцу, блаженные души праведников, наставленные разнообразными благочестивыми стремлениями. Как живые камни, они соединяются для постройки небесного Иерусалима 283 и в наказание за порочность оставшихся – увы! – уносятся весьма преждевременно, хотя ещё долгое время могли бы быть полезны нежному стаду.

73. О том, как Льеж осиротел, лишившись такого пастыря.

Итак, добрый пастырь оставил дочь от матери, счастливую благодаря сыну, а затем ещё более счастливую благодаря этому отцу, то есть Лигию 284 с её сиротами, несчастной. И если бы даже камни могли проливать слёзы, она и тогда не смогла бы в достаточной мере оплакать непоправимую потерю, понесённую ей из-за смерти Вацо, так как известно, что именно ему после Бога она обязана тем, что благодаря славе [его] замечательного имени только она одна среди крупных городов вокруг зовётся источником мудрости. Разве есть на земле столь отдалённый край, где не знали бы имени Льежа благодаря славе Вацо, разлетевшейся повсюду? Мало того, что тебя, гордую таким отцом, знает трёхчастная Галлия! Небезызвестна ты и для несущей альпийские кручи Германии. Представление о твоей славе получили паннонцы 285 и, кроме того, иберы 286. Да и от рассеянных по краю света британцев и аквитанов с арвернами не укрылось, как высоко ты подняла голову благодаря авторитету такого правителя. Из-за достоинств епископа тебе уступают благороднейшие города вокруг, да и некогда могущественный Рим не счёл для себя недостойным быть превзойдённым твоей славой, ибо в современное время из православных [городов] не осталось ни одного равного тебе. А теперь ты – увы! – стоишь, лишённая такого пастыря, всего лишь тень великого имени, и отголоски прежней славы всё ещё призывают в вожделенную школу многих любящих науку, надеющихся, что наряду со славным обучением им бесплатно предоставят также пищу и одежду. Ибо они уверяют, что в этой надежде и были призваны из пределов страны, поверив тем рассказчикам, которые изведали подобное на себе, когда находились у нас; последние по большей части не напрасно стремились к изучению наук, когда один лишь Вацо имел обыкновение всех принимать и всего давать вдоволь; стыдно признаться и лживо было бы отрицать, что ни один из них не получил никакой поддержки от всех нас, жителей этого места. Так что благочестивые труды, которые неустанно творил он один, мы все разом, если бы и хотели, не в силах были бы совершить.

74. Обращение к Льежу соблюдать благочестие.

А теперь, о милая Лигия, если есть у тебя в сердце или набожность Божья, или достойная любовь к миру, постарайся, пожалуйста, весьма горячо усвоить по крайней мере остатки древнего благочестия, так как если даже ты и лишилась отцов, то вместо них у тебя всё же родились сыновья, которых, хоть они ещё юны и невежественны, всемогущий Бог в силах обучить на примере добрых отцов до самой вершины святой веры. Ибо тебе, госпожа, оставлены бедные, и ты станешь помощницей сиротам. Но среди этого, о милая кормилица, на груди которой я, единственный ничтожный раб среди стольких послушников истинной философии, вырос, есть кое-что, о чём тебя следует в немногих словах предостеречь: не вздумай приписывать дары Господа твоего, если таковые у тебя есть, своим заслугам, но скорее, оценив про себя собственную слабость, пади под ноги всех церквей и, особенно, святого и досточтимого Кёльна, твоей матери, которую [второй] после города Рима Господь соизволил украсить как несметным количеством разного рода святых, так и прекраснейшим венцом святой веры. Тебе надлежит почитать её, как госпожу, чтобы она не отказалась признавать тебя дочерью, дабы тот небесный носитель ключей, идущий впереди вождь и покровитель обеих, впустил к радостям Господа своего тебя – в вознаграждение за смирение и её – в вознаграждение за любовь вместе с овцами вас обеих, и разместил вас на небесных престолах Иерусалима, чтобы видеть Бога богов на Сионе, в то время как сам Бог, живой и истинный, стоит выше, Он, который един в Троице и троичен в единстве, единый имеющий бессмертие, который обитает в неприступном свете 287. Ему, царю веков нетленному царю веков, невидимому, единому [премудрому] Богу хвала, честь и слава во веки веков 288. Аминь.

Текст переведен по изданию: Herigeri et Anselmi gesta episcoporum Tungrensium, Traiectensium et Leodiensium. MGH, SS. Bd. VII. Hannover. 1846

© сетевая версия - Strori. 2016
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Monumenta Germaniae Historica. 1846