Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ХРОНИКА МОНАСТЫРЯ СВ. ГУБЕРТА

CHRONICON SANCTI HUBERTI ANDAGINENSIS

76. (90.) Ингобранд после стольких тревог явного ему противодействия, добился, наконец, исполнения своего желания и, будучи человеком грубым и крайней простоты, начал предаваться праздности и юношеской разнузданности, ни о чём не заботясь и даже не умея исполнять прелатскую должность. Стыдно вспоминать, как при этих превратностях пал, утратив свою красу, прекраснейший цветок великой чести и красоты этого места, с какой быстротой ушло то столь долго оттачиваемое состояние славнейшего благочестия, которое хвалили, как самое замечательное в то время по сю сторону Рейна; тому, сколь выдающимся оно было, едва ли поверят, а то и вообще не поверят будущие потомки, ибо человеческому нраву или скорее сомнению свойственно с неохотой верить всему, что кажется достойным его лености 322. Нарушив строгость в соблюдении добродетели и совершенно не умея соблюдать сдержанность, Ингобранд стал вопреки обычаю предков под видом некой приветливости задабривать монахов с более дерзким характером, стремиться к дружбе с молодёжью и, особенно, юнцами, и не щадить, наконец, ни благопристойности, ни средств, делая их как бы по дружбе обязанными ему и верными, хотя это и было трудно, так как церковные доходы таким образом уменьшились, более того, почти исчезли. Настала нехватка обычных средств, которая, хотя и так уже не было сил сносить нерадение неопытных, заставила их пренебречь также своим ущербом и позором. Ибо, когда они, продав двадцать пять церковных украшений из тех, что там оставались, после того как аббат Теодорих увёз ради сохранения наиболее ценные, так и не смогли избежать нужды, то стали вдобавок отдавать в залог или продавать мельницы и церкви из своих владений. Кроме того, наряду с нехваткой средств их, – что было более тяжко, – всюду преследовала дурная молва среди соседей, и они тем, кому были в честь и славу, когда процветало благочестие, теперь, когда оно поблекло, были уже в позор и тягость. В те же дни Беренгер проявлял к церкви, как к подчинившейся Отберту, такую враждебность, что, забыв о собственном обращении и исповедании, неблагодарный за тот приют, что дали во время гонения ему и его людям, причинил этому месту непоправимый ущерб. Ибо когда он по своему обыкновению совершал объезды ради сбора пожертвований для поддержания своих братьев, то прибыл к Иде, жене графа Коно, застав её болевшей в Монтегю. Когда она, предчувствуя, что скоро умрёт, решила быть погребённой в церкви святого Губерта, где покоится её отец Ламберт, Беренгер решительно помешал ей это сделать, дабы она избежала отлучённых из-за подчинения Отберту и, добившись лучше погребения в Ставло, внесла туда свою милостыню. Хотя её сыновья Ламберт и Генрих и ссылались на то, что каким, мол, образом церковь в Ставло свободна от отлучения, если она по дарению подчиняется королю Генриху, а по пастырскому попечению – Отберту, мнение Беренгера всё же возобладало, и он тем самым навсегда отнял у церкви святого Губерта ежегодный доход в три ливра. Теодорих и его последователи также тревожили церковные владения через кого только могли и, побуждая тиранов жечь их и грабить, полагали, что оказывают тем самым услугу Богу. Поэтому некоторые, получив повод совершать насилия в отношении этого места, стали кричать, что Ингобранд – обманщик и злодей, и клеймить его приверженцев как отступников веры и предателей религии, [говоря], что поэтому, мол, надо отныне причинять им всяческое зло, добро их не беречь, а то, что принадлежало церкви, – передать исключительно тем, которые, разойдясь по кельям, избежали пагубного общения со злодеями. Затем они безнаказанно растащили всё, что смогли захватить из их имущества, так что совершили такое масштабное разграбление этого монастыря, что никто и никогда не слышал, чтобы подобное происходило на его веку. Всё, что было собственностью церкви в Реймсской и Ланской епархиях, а также в Мецкой и Верденской, мирно повиновалось аббату Теодориху и подчинённым ему братьям без оглядки на Отберта и его ставленника Ингобранда, в то время как герцоги Готфрид и Дитрих запретили своим людям даже пытаться причинять им какую-либо обиду по чьей-то просьбе или будучи соблазнены деньгами. Также Гвиред ввиду предоставленных ему полномочий заботился о Сульпи (Sulpeum), Нуае (Nogarias) и Шевиньи (Chevogio), причём с таким усердием, что если музонцы или бульонцы старались за плату Ингобранда привести туда кого-то из министериалов, он или искусно их упреждал, или отбивал, собрав войска. А Ренье, настоятель При, с таким усердием преграждал им проход через Мезьер, что никто из их партии не смел туда сунуться ради какого-либо дела. Также Роберт, настоятель Кона, силами Додо захватил Шовенуа (Calviacum), Флабёвиль (Flabotivillam) 323 и Гандрехенгис (Gandrehengias), и доходами с них угождал братьям, которые там во множестве собрались. Когда Ингобранд очень часто указывал Отберту на это разделение аббатства, а Отберт с печалью сообщал герцогу Готфриду, как фогту этой церкви, о том, что она терпит подобное, тот, со своей стороны, ссылался на то, что он не по праву на него за это сердится; что никто не должен и не может отказывать в том, что принадлежало церкви, её сынам, но всё это скорее следует поставить в вину тому, кто возбудил в этом до сих пор весьма достойном месте такую смуту и кто помимо законного аббата поставил этого своего такого советника и попечителя. При таком смущении этой церкви Ламберт Младший, который находился в церкви святого Ремигия, по случаю сложившихся обстоятельств написал братьям письмо, приведённое ниже 324.

77. (96.) Между Отбертом и графом Лувенским 325 тогда свирепствовал неумолимый раздор, и епископство, находясь между ними обоими, жестоко от него страдало, в то время как граф частыми приступами атаковал этот город, а Отберт решился одолеть графа, собрав войско. Князья провинции, созванные по этому случаю, в назначенный день собрались в городе, чтобы позаботиться о делах церкви при таком раздоре. Когда посреди совещания Отберт заявил, что уже отлучил названного графа, но тот не обращает на это никакого внимания, герцог Готфрид прибавил со смехом, что его отлучение, о котором ему рассказал этот граф, ничего не стоит в его глазах, если только его не утвердит за ним аббат Теодорих из Сент-Юбера, чтобы он или добился от него снятия отлучения, или, как и вселенская церковь, не вступал в общение с тем, кто отлучён им. Отберт при этом, чуть не выйдя из себя и дав волю ярости из-за этой весьма непристойной речи, с негодованием поклялся, что если он и его люди вообще чего-то стоят, то он предпочитает умереть, чем терпеть поношение и презрение от такой ничтожной личности. Когда он в гневе заявил также данным князьям, что те не соблюдают верности Пресвятой Марии и святому Ламберту, позволяя столь безнаказанно унижать авторитет епископа Льежского, и что им, если уж предоставлена забота о его чести, никоим образом не подобает позволять это, то, во-первых, возмутившийся при этом герцог и далее – Альберт, граф Намюрский, и Генрих, граф Дюрбюи (Durboiensis) 326, а также Коно, граф Монтегю, но и названный Арнульф из Шини, так как отвратился от него, со своим зятем Додо из Кона, ответили, что они – верны Пресвятой Марии и святому Ламберту, но, будучи чересчур терпеливы, до сих пор пренебрегали этой верностью в данном деле, ибо не удосужились выяснить причины настоящего спора. И вот, они при единодушном согласии стали настаивать, чтобы он назначил день для проведения судебного разбирательства между ним и аббатом, по крайней мере так, чтобы аббат мог безнаказанно приводить и уводить любых защитников своей позиции, каких может; дабы на общем слушании Льежской церкви в их присутствии одержала победу истина, выявленная посредством свободного позволения говорить и слушать. Отберт оторопел, словно поражённый, как говорят, «рогатым» софизмом 327, и, поскольку никак не мог уклониться, будучи подавлен авторитетом стольких мужей, хоть и неохотно, предоставил им день для проведения судебного разбирательства. Но его никак не могли уговорить дать аббату гарантии безопасного прихода и ухода. Когда же все стали сетовать, что это, мол, незаконно и недостойно его, ибо вполне понятно, что он под этим предлогом желает избежать слушания, он, наконец, обещал позаботиться обо всём этом вместе с герцогом и в самом скором времени определить через него всё, что им представляется целесообразным сделать по этому поводу. Когда Додо, вернувшись, рассказал всё это аббату, тот, обрадовавшись, воздал благодарность промыслу Божьему, надеясь, что тем самым наступит конец затянувшемуся раздору, и суд истины при стольких свидетелях приведёт к победе. Не медля, он всё это по порядку изложил аббату Беренгеру и велел ему набрать у себя в своих пределах защитников истины. А сам, взяв с собой Ламберта Старшего и Роберта, приора Кона, решил пройти через Мец, Туль и Верден и, сообщая тем верным, кого хорошо знал, о предстоящей необходимости защиты веры, настойчиво увещевал их не отказать в свидетельстве в его пользу, ибо надлежало защищать дело не его, но Христа. Можно было видеть, как болезненно восприняли такое гонение за правду благочестивые и могущественные особы по отдельным городам – не иначе, как те, кто сам его претерпел, и с невозмутимостью перед лицом личной опасности взялись защищать дело благочестивой некогда и достойной Андагинской церкви; и никто из них, как бы колеблясь, не посоветовал иного, но все наперебой обещали аббату свою помощь. Наконец, Павлин, архидьякон мецкий, будучи опытен по части оказания поддержки при такого рода защитах, – ибо во время долгих и многих гонениях, которые были развязаны против епископа Германа, он привык упорно сражаться ради защиты веры, – сказал: «Сложившееся положение уже давно нас измучило, и мы не нуждаемся в чьём-либо побуждении для принятия этих, словно бы новых возможностей. Мы и то, что нам принадлежит, обязаны Христу, и внушительность этого обвинения является общим для всех, верующих в Него. И будет, конечно, преступно, если то, что должно быть добровольным, покажется исторгнутым под влиянием какой-то задержки, и мы промедлим с помощью в том, что обещаем на словах. Этому делу подобают не слова, стекающие с высочайших уст, но те, кои надлежит тщательно высечь из сокровенной глубины сердца. Пусть никакая награда здесь не извратит наши языки, и эта дружба будет прославлена добровольными услугами, а само дело будет не из корысти считаться подобной милостью». Когда Ланцо, аббат монастыря святого Винцентия, сказал ему, что хотя сам он готов идти с храбрым сердцем, некоторые, однако, могут быть задержаны риском голода, который тогда был велик 328, Павлин ответил: «Мы все пойдём за счёт нашего жалованья, ибо совершенной любви не свойственно, если вы одарите друга помощью, обременительной для него, в том, что следует исполнить даром». То же мнение подняло на помощь аббату тульцев и верденцев, та же твёрдость воодушевила их к выступлению; когда аббат, уже успокоенный, счёл правильным защищать своё дело через стольких защитников, он вернулся в Кон и поручил аббату Беренгеру, пребывавшему в Эверньикуре, отписать ему, как продвинулось его дело и кого тот набрал. И тот написал в ответ, что благодаря его заботам на условленное слушание готовы съехаться: от Реймсской митрополии – господин Манассия, настоятель, впоследствии ставший архиепископом 329; Рожер, защитник церкви и архидьякон; Родульф, канцлер и настоятель после Манассии 330; Ульрих, схоластик римской церкви, весьма известный и влиятельный 331; от церкви блаженного Ремигия – приор Ламберт и те, кого тот захочет с собой привести; от Суассонской церкви – архидьякон Энгельрамн, спустя малое время поставленный епископом Лана 332; от Ланской церкви – архидьякон Эбл и аббат Адальберон, а также те, кто его стараниями придут вместе с ним. Кроме того, он указал ему в том же письме, что ввиду сложившихся обстоятельств многое написал и переправил архидьяконам Генриху и Ланцо, а также тем, кто казался ему наиболее разумными в Льежской церкви, и в этих [письмах] укорял их, что они, мол, прельстившись мздой Валаама, поставили соблазн пред сынами Израиля, признав ныне в качестве епископа Отберта, от которого ранее отреклись вместе с ним по приговору справедливейшего возражения, и, приводя некоторые Его слова, сказал: «Если вы ныне поступили по правде, то радуйтесь об Авимелехе, а он пусть радуется о вас 333; да веселится Господь о делах своих 334». Обо всех этих мероприятиях по своей защиты аббат сообщил Додо из Кона, и добился посредством просьб, чтобы вместе с ним обратиться к герцогу Готфриду, пребывавшему в Бульоне, дабы лично узнать у него, о чём он договорился с Отбертом по поводу безопасности проведения собрания. Герцог ответил, что вновь и вновь обращался по этому поводу к Отберту, но тот под разными предлогами до сих пор не дал на это внятного ответа; однако, завтра он проведёт с ним беседу в Вилансе, и пусть Додо придёт туда вместе с ним и то, что выяснит из порученного, как заслуживающее доверия, сообщит аббату. Отберт предчувствовал, что аббат весьма старательно позаботился о своём деле; что он возбудил против него стольких помощников и своих клириков; что даже самих льежцев охватило сильнейшее возмущение из-за того, что вместо них для этого диспута приводят, как более проницательных, лиц из других городов; и он, не надеясь на свою партию, если те сойдутся с ним в суде, решил тем или иным образом избежать необходимости предстоящего слушания. Поэтому он по секрету сообщил об этом прибывшему к нему герцогу. А герцог, когда это услышал, то, как Отберт и боялся, ловко возложил на него ещё большее бремя и, говоря, что это слушание ему не только нельзя отменить, но надлежит упрочить его властью и защитой, заставил его удвоить первоначально обещанную сумму денег; так, из-за злоумышления нечестия и жадности попытка выявления истины была провалена. Ибо когда надеялись, что такое славное собрание, о котором было всюду объявлено, состоится в Льеже при поддержке и защите герцога на предстоящее рождество апостолов Петра и Павла 335, герцог в этот самый день публично условился с графом Арнульфом отправиться в Реймс, чтобы помочь ему в его деле с архиепископом Рейнольдом и заставить последнего дать удовлетворение за замок Музон, который тот сжёг и опустошил 336. Додо, поняв, что Отберт и герцог отказались от разбирательства по выявлению истины, сообщил аббату об этом отказе и разбередил ему, надеявшемуся на лучшее, рану сильнейшей скорби. Ибо тот, когда у него отняли возможность защищаться, горевал не столько о себе, сколько о тех, кого он взволновал такими ожиданиями. Вслед за этим также аббат Беренгер, взяв с собой приора святого Ремигия, дошёл до При, чтобы получить точные сведения о гарантиях безопасности тем, которых он побудил прийти. Когда он мешкал там какое-то время, ему навстречу вышел отправленный аббатом Ламберт Старший, и сообщил ему, не ожидавшему ничего подобного, из-за какой хитрости Отберта и герцога надежды их оказались разбиты. Беренгер, негодуя из-за столь внезапного крушения планов, тут же под влиянием этого своего негодования написал старейшинам Льежской церкви, что они, мол, не верно позаботились о своей чести и славе, весьма неразумно отказавшись от решения правосудия в отношении своего главы; что они повсеместно выставил на показ позор этого своего отказа, отвергнув стольких слушателей, и, удержанные таким образом от намеченного слушания, тем не менее подтвердили причины необходимости проведения защиты и выявления истины. Зная также, что аббат Теодорих поражён жесточайшей скорбью, он, согласно мягкости своего характера, написал ему посреди многого и такие [слова] утешения: «Мудрость судит об исходе событий 337, но мы, обманутые чужой ошибкой, также довольно долго катим колесо фортуны в обратную сторону и, утомившись, напрасно тратим огромные усилия. Отомстить за это подобает Вечному Судье, ради верности которому мы главным образом и решились быть неугодными Его врагам. Вам же следует всеми силами позаботиться о том, чтобы поскорее дать знать тем, кого вы призвали, оставаться на своих местах. Я также позабочусь ускорить это, когда вернусь домой. Прощайте». Когда ими обоими были без промедления разосланы послы, дабы те, кто был вызван, не шли на суд ввиду его отмены, Беренгер, вернувшись в Реймс, как можно скорее встретился с герцогом и, поскольку в данных обстоятельствах ему казалось целесообразным скорее осмотрительно смягчать могущественную особу, чем ожесточать резкими словами, он, открыто жалуясь на то, какую обиду святая церковь претерпела от Отберта, увёл разговор в сторону, как бы щадя её защитника герцога. Ибо он, хоть и обвинял Отберта в том, что тот, чувствуя за собой вину, уклонился от оговоренной защиты истины, но герцога, напротив, хвалил за то, что он вместе с прочими князьями епископии вынудил [того] назначить эту [защиту], и герцог залился краской стыда, уличённый собственной совестью, ибо виновник, сам себя осуждая, оправдания не видит 338. Мудрейший муж, архиепископ Рейнольд, частным образом увещеваемый Беренгером, получив слово, посетовал, что почему, мол, он сам и прочие защитники церквей позволяют аббатствам Льежской епископии гибнуть таким образом, когда они могут силой принудить этого своего Отберта к тому, что хотят, даже вопреки его воле, или, если на то будет его воля, склонить к этому учтиво; и, разумными доводами склонив герцога, он добился, что тот обещал действительную защиту церквей и восстановление законных аббатов, что по воле божественной милости и произошло следующим образом.

78. (97.) Между Юи и Льежом находился замок под названием Клермон (Mons Clarus), и плывущие по Маасу очень часто жаловались Отберту на то, что он весьма им враждебен. Когда тот счёл недостойным долго терпеть столько их жалоб и причиняемых им обид, то, собрав войска, решил осадить замок. Для организации этой осады он призвал герцога и князей епископии и, уже предприняв поход, расположился перед замком, когда герцог, улучив момент, внезапно с криком набросился на Отберта и открыто отказал ему в своём совете и помощи, если тот не восстановит аббатства святого Губерта и святого Лаврентия в их статусе и не устроит их посредством достойных особ, поставленных там безвозмездно, изгнав покупателей, которым продал им. «На какую помощь от Бога, о соратники, – сказал он, – нам можно будет надеяться, если мы не только не предоставляем защиту Его гибнущим церквям, но и отнимаем у них свободный глас возражения. Неужто предобрейший промысел Творца, который поставил нас служителями своей власти, заслужил от нас, чтобы каждая особа ради принадлежащего ей отказывала Ему в нашей службе, в то время как Его вселенская власть избрала нас в это наше время для защиты Его прав?». Хотя он многое собирался сказать, согласие князей прервало его речь, и они, разом набросившись на Отберта, стали силой требовать от него предварительно указанного герцогом условия по поводу восстановления церквей и назначении обратно законных аббатов. При организации этого похода собрались и некоторые из архидьяконов и настоятелей епископии, которые воспользовались случаем ввиду этого всеобщего возмущения и, как бы из ревности к защите справедливости, нагромоздили на Отберта личные претензии, чтобы тем самым вызвать на будущее страх к себе у того, чью пагубную любовь они ставили ни во что, если только не искали какой-то выгоды. Когда ему с твёрдостью предъявили обвинение в том, что категорически запрещено каноническими нормами, а именно, что он за установленную цену продавал аббатства и церковные таинства, которые должен был раздавать даром ради исцеления душ, то Отберт, подавленный таким и притом столь внезапным взысканием, хотя и понимал, что делал это не правильно, попытался всё же не только найти прикрытие для своего злодейства, но и обрести защиту в лице многих аббатов испытанной ереси, заявив, что он не продавал благодать Божью в своих благословениях, но скорее даром их жаловал; и, если он и извлекал свою выгоду из церковных владений, которые раздавал во владение неимущим, то это не кажется ему несправедливым. Сколь отвратительна эта пагуба, перенесённая из Франции в Лотарингию, оплакивал в наше время Пётр Дамиани в следующего рода инвективе к папе Александру 339. Но вернёмся к порядку изложения. Отберт, подавленный названным требованием князей, хотя и был силой вынужден желать того, чего не хотел, всё же ввиду сложившихся обстоятельств дал по поводу восстановления аббатов любезный ответ и обещал сделать в этом плане всё, что те сочтут нужным, в соответствии с их мнением. И тут же было решено, чтобы он без всякого отлагательства изгнал Гвольбодо и Ингобранда и восстановил на их местах законных аббатов. При этом Отберт, опасаясь, как бы ему не стало когда-нибудь в тягость, если подобная смена аббатов произойдёт внезапно и необдуманно, пересмотрел с более мудрыми людьми это решение и постановил провести по поводу них суд, чтобы, разумным образом уличив их и низложив за их провинности, уже тогда исключить для себя возможность к возобновлению когда-нибудь притязаний. Итак, в назначенный день он, для ускорения дела собрав аббатов и архидьяконов, устроил суд, и ввиду подтверждения незаконности совершённого в отношении них рукоположения и их неподобающего образа жизни, оба они, будучи уличены, оставили места, которые захватили.

79. (98.) Отберт тут же написал Беренгеру, что мирясь с ним и изгнав Гвольбодо, он решил вернуть ему и его старейшинам его монастырь, дабы он мог смело вернуться и привести с собой братьев, которые к нему бежали. Но аббату Теодориху, хотя причиной было то же решение и тот же приговор, он не стал ничего писать, весьма упорствуя в негодовании, которое возымел против него, и отлично зная также, что тот не вступит с ним в общение. Кроме того, он договорился по секрету с теми своими вернейшими аббатами и архидьяконами, чтобы они, ввиду того, что некогда в угоду ему, хоть и незаконно, провозгласили того отлучённым, никоим образом не допустили отмены этого своего приговора, если аббат посредством публичного извинения не добьётся у него снятия этого отлучения и его милости. Беренгер же, получив послание Отберта, хотя сперва колебался и не знал, то ли упорствовать в предпринятой защите, то ли, вернувшись, позаботиться о вверенной ему некогда и уже пришедшей в полный упадок церкви. Ибо, испытывая угрызения совести, он боялся позора публичного поношения, дабы его, который до сих пор в стольких славных инвективах провозглашал отступничество Отберта, упорствующие в истинной вере не сочли отступником в случае его с ним примирения. Но, вновь и вновь обдумывая это дело, он [решил], что явно не без божественной воли произошла эта столь внезапная и столь нечаянная перемена в делах, и, взяв с собой некоторых из своих, поспешил в Льеж. Когда там за пределами города архидьяконы весьма предупредительно вышли ему навстречу, он в их сопровождении предстал перед Отбертом. И Отберт, чтобы прочнее привязать его к себе, в присутствии герцога Готфрида и первых лиц города принёс ему извинение за ту обиду, которую нанёс ему при его уходе. И, хотя Беренгер, казалось, неохотно его принял, всё же после того как он предъявил ему условие, что всё, что было растрачено Гвольбодо и пропало для церкви, должно быть возвращено для её благосостояния, и тот согласился, [Отберт], расцеловав его таким образом, позволил ему сесть рядом с собой, в то время как многие не только изумлялись, но и возмущались из-за столь внезапной перемены в таком муже, которого, как они во всяком случае полагали, никоим образом нельзя было отвратить от прежнего решения; хотя тот был чист, как ему казалось, перед Богом за свою совесть и намерение, сделав это не ради какого-то честолюбия, но чтобы помочь находящейся в опасности церкви и изгнанным из неё братьям.

80. (99.) Услышав это, аббат Теодорих, который тогда находился в Коне, вызвал на совещание своих братьев и спросил, как ему следует поступить в таком деле. Ламберт Старший, будучи благоразумным мужем, а также Виред, Роберт и Райнер ответили ему на его вопрос, что надо, мол, воздать благодарность промыслу Божьему за то, что он вопреки чаянию их всех предоставил им возможность вернуться в свою церковь; пусть он возвращается как можно скорее, как это уже сделал Беренгер, дабы из-за его промедления не вышло какого-либо дурного результата; пусть он доставит обратно в церковь её украшения, которые увёз оттуда ради спасения. Итак, когда решение было принято и назначено время для исполнения этого дела, он с согласия Додо, взяв с собой украшения, посреди ночи ушёл из крепости и таким образом на следующий вечер прибыл во Фрё (Fredegorium) 340. На следующий день, расставив по подходящим местам стражей, он ранним утром спустился в дубраву, что примыкает к монастырю, и, выслав к братьям Ламберта Старшего, велел передать, что вновь посетит их с отцовской любовью; прибавив, чтобы они никоим образом не боялись, если и чем-то и погрешили из-за столь превратных обстоятельств. Когда одни при этом молчали из чувства испытываемого ими стыда, а другие возражали из страха перед Отбертом, чтобы не делать того, чего не хотели, согласие лучших добилось, наконец, чтобы они, как им и подобало, позаботились о справедливости, правде и приличии и, охотно выйдя к аббату, претерпевшему изгнание ради Христа, почтили его, признав за своего. Когда об этом сообщили аббату, он смиренно предстал перед вышедшими к нему братьями и, в то время как его наряду с теми, которые ушли вместе с ним, сопровождали очень многие, которые собрались, услышав о его возвращении, с похвалами Богу вступил в церковь. Затем, при всех пересчитав и показав украшения, которые он привёз обратно, он прибыл в собрание братьев и, назначив им, признавшим свою вину как за общение с Отбертом, так и за подчинение Ингобранду, покаяние, таким образом отпустил им грехи и, поцеловав, восстановил в прежнем решении. Из названных же сокровищ церкви он две мантии, текст Евангелия, украшенный золотом и драгоценными камнями, который принадлежал императору Карлу Великому, и три слоновых бивня из милостивого дара герцога Готфрида Бородатого доверил Рудольфу из Виланса, взяв с него торжественное обещание верности. А тот, когда навлёк на себя гнев господина Вольфрама, аббата Прюма, то, желая помириться с ним, бесстыдно пренебрёг верой и правдой и всё это отдал ему в дар. Аббат, когда явно узнал этот текст из оказанного ему однажды торжественного выхода, то с удивлением спросил, откуда он к нему попал. И тот вынужден был, наконец, сознаться, вернее, солгать, что всё это было продано ему из расхищенных сокровищ святого Губерта. При этом аббат, качая головой и скорбно вздыхая из-за разграбления такой славной церкви, два из этого бивней переправил своему брату, епископу Утрехтскому 341, а прочее ради любви отослал через Рудольфа блаженному Губерту. Но эту милость аббата названный Рудольф, действуя как бы от его имени, безрассудно продал церкви, истребовав за это двух коней, и, уличённый перед аббатом в этом беззаконии, лишился его милости.

81. (100.) Прошло уже три дня, и вот, аббат Беренгер пришёл вместе с архидьяконом Генрихом, чтобы по приказу Отберта распорядиться аббатством, словно оно было вакантным. Услышав, однако, что аббат вернулся и принят братьями, они свернули в церковную виллу под названием Бюр (Burs) 342. Когда, вернувшись к Отберту, они сообщили о возвращении аббата, тот в гневе запретил служителям церкви что-либо для него делать. Но этот запрет был отменён с той же лёгкостью, с какой был объявлен, и служители церкви не перестали из-за этого оказывать услуги аббату и братьям. Да и сам Отберт, когда гнев на короткое время остыл, не подавал виду, будто помнит то, что по его же признанию приказал, не подумав. Но его ненависть к аббату стала ещё упорней, и её не могли унять ни время, ни разумные доводы. Поэтому, когда к нему прибыл по некоторым церковным делам Ламберт Старший, и он услышал, что названный аббат болен, он запретил ему, как якобы отлучённому, иметь общее с братьями погребение в случае его смерти, если только он не принесёт ему, как своему епископу, извинение и не вступит с ним в общение. Но аббат оправился от недуга и, тем менее опасаясь лютой злобы к нему Отберта, чем больше в ней удостоверился, написал Льежской церкви следующее письмо в свою защиту, доказав в нём, что не является отлучённым, и что никого нельзя отлучать иначе, как только по требованию вины: «Поскольку я не совершил ни одного преступления, достойного анафемы, то я открыто утверждаю, что отлучён незаконно, ибо я не был и не являюсь вором или святотатцем в отношении той церкви, которой управляю по милости Божьей, не лишал церковь каких-либо её средств, не продал и не расхитил ничего из её имений и, пока это от меня зависело, не позволял никому их присваивать. Но, когда я увидел, что средства других церквей преступно расхищаются теми, кто их купил, то есть Гвольбодо, Леупо, Гизельбертом и Гвармундом, и ещё более преступно тратятся на выплаты их симониакской продажности, я, боясь, как бы средства нашей церкви точно так же не были растрачены каким-либо узурпатором, когда братья уходили из монастыря вместе со мной, по совету герцога Готфрида и других мудрых мужей, которые опасались того, что впоследствии случилось, доверил верным мужам часть сокровищ, за которые особенно переживал, и вместе с ними не в каких-то иных местах, но во владении и в имении церкви святого Губерта, честно сохранил их вплоть до одного квадранта; после моего возвращения при содействии Божьей милости, я вместе с собой вернул церкви и то, что принадлежало ей, не как святотатец, но как верный хранитель. Поэтому, если какой-то приговор об отлучении [на меня] и обрушился, его сочтут недействительным настоящие свидетельства святых писаний, которые защитят меня и оборонят. Иероним, излагая в толкованиях на Матфея такой стих: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» 343, говорит следующее: «Пресвитеры и епископы, не понимая этого места, усваивают себе нечто из высокомерия фарисеев, так что или осуждают невинных, или полагают [себя в праве] разрешать виновных, хотя пред Богом требуется не приговор священников, а [праведная] жизнь виновных. Мы читаем в книге Левит о прокажённых, где им приказывается показать себя священникам: «И если на них есть проказа, то они признаются от священника нечистыми» 344; это не то, что священники делают прокажённых нечистыми, но то, что они имеют знание о [признаках] прокажённого и не прокажённого и могут различать, кто чист, а кто не чист. Итак, как там священник, обнажив прокажённого, признаёт его чистым или нечистым, так и здесь епископ или пресвитер связывает или разрешает не тех, которые неповинны и виновны, но по своему долгу, когда услышит различие грехов, то знает, кто должен быть связан, а кто разрешён» 345. Папа Григорий [писал] Януарию, епископу Кальяри (Carallitano): «Среди разнообразных жалоб Исидор, славнейший муж, пожаловался, что ты, о брат, его отлучил. Когда мы захотели узнать у твоего клирика, который присутствовал здесь, по какой причине это было сделано, то стало известно, что это произошло не по какой иной причине, как из-за того, что он тебя обидел. Это дело сильно нас огорчило; ведь если это так, то ты показал тем самым, что ничего не смыслишь в небесном; но дал знать, что ведёшь земной образ жизни, если в качестве мести за собственную обиду налагаешь проклятие анафемы, что запрещено священными правилами. Поэтому впредь будь внимателен и осторожен и не смей вновь налагать на кого-либо подобное в качестве мести за твою обиду. Ибо если ты сделаешь что-то подобное, то знай, что месть обратится на тебя самого». Тот же Григорий [говорит] в беседах о Евангелиях: «В вязании и разрешении пастыри церкви часто следуют движению своей воли, а не достаточным причинам; отсюда происходит то, что самой этой власти – вязать и разрешать – лишается тот, кто употребляет её по своим прихотям, а не в соответствии с нравами подчинённых 346. Часто бывает, что пастырь в своём отношении к ближнему руководствуется ненавистью или расположением. Но те, которые в делах подчинённых следуют своей ненависти или приязни, не могут достойно судить о подчинённых. Так что причины следует взвешивать, и уже тогда употреблять власть вязать и разрешать».

82. (102.) В это же время по призыву папы Урбана в христианских народах всего Запада пробудилось одно и то же стремление, а именно, идти с оружием в Иерусалим, разгромить мидийцев и персов, которые его захватили, и подчинить себе землю обетованную, которой те владели. В этом походе согласились участвовать не только простые люди разного возраста, но и сами князья провинций; добровольно оставив жён и детей, совершенно бросив или променяв на деньги должности и патримонии, они поспешили овладеть неверным вместо верного 347. Вместе с ними решил идти и герцог Готфрид, и ради подготовки к походу предложил Отберту купить Бульонский замок. Ради совершения этого дела в Бульон прибыла мать этого герцога – Ида; когда она увидела, что милостивый дар её отца Готфрида Старшего пропал, и монахи ушли из церкви блаженного Петра с согласия её сына Готфрида, который, отпустив братьев в материнскую церковь святого Губерта, по убеждению господина епископа Генриха в присутствии достойных свидетелей повторным законным дарением передал блаженному Петру и блаженному Губерту всё, что в движимом и недвижимом имуществе входило в милостивый дар его названного выше деда, то восприняла это с досадой и велела прийти к ней аббату Теодориху. В то время как она со скорбью спрашивала у него, почему и каким образом память её отца ушла из этого места, аббат ответил, что это следует поставить в вину её брату и сыну, которые, отняв доходы, довели это место до ничтожного состояния, но пусть знает, что все его разрушители отлучены, согласно грамоте папы Александра. Тогда добродетельная женщина, беспокоясь о спасении отца, а также о снятии отлучения с брата и сына, принялась со слезами умолять аббата, чтобы он вновь принял заботу о церкви святого Петра и, опять поместив там братьев, избавил от опасности тех, которые погрешили против Бога и её отца. Когда аббат сказал при этом, что не может того, чего вынужден был хотеть, мать заставила своего сына смиренно предложить ему извинительный залог в том, что он добьётся снятия отлучения, а именно, материнскую церковь в Сенсенрюте с подчинёнными ей часовнями, в том числе часовней святого Иоанна, пребендами служащих там клириков и всем движимым и недвижимым имуществом этой часовни; но таким образом, чтобы после смерти клириков, которые были живы на тот момент, всё это перешло к монахам, в то время как аббат позаботится о капеллане, который будет служить замку и жителям прихода, и он сам публично признает [всё это] за монахами, которые должны быть там поставлены, как и его дед Готфрид Старший законным образом пожаловал [это] святому Петру. Когда Готфрид без всякого препирательства и возражения торжественно сделал это в присутствии своих благородных мужей, сама графиня Ида ради души своего отца Готфрида Бородатого, а также своего брата Готфрида и своего присутствовавшего там сына передала во владение церкви блаженного Петра и блаженного Губерта материнскую церковь в вилле Бэзи (Baseio) 348, которая издавна являлась собственностью её патримония в Брабанте и находилась возле Нивеля (Nivigellam), и добилась от аббата утверждения этого дара законной грамотой и при законных свидетелях и размещения в её присутствии братьев в церкви святого Петра.

83. (103.) Отберт, добиваясь собственной славы, горячо желал [получить] предложенный ему замок, о котором было сказано, и условился [дать] за него герцогу 1500 ливров серебра. Когда он объявил, что ради их уплаты необходимо ограбить общины епископии, то тогда, наконец, проявил по этому случаю величайшую враждебность против церкви блаженного Губерта. Ибо он, отправив своих агентов, разделил покрытую золотом плиту с алтаря, сломал, рассеяв драгоценные камни, три золотых креста, из которых один – большой стоимости – господин аббат Теодорих I недавно изготовил стараниями Ламберта Старшего и епископ Генрих под угрозой анафемы запретил его кому бы то ни было разламывать. Из остатков этого грабежа названный Ламберт собрал одну с половиной марку золота и в присутствии Бово из Вахарта (Wahart) и Вальтера из Амблуца (Ambluz) 349 приобрёл у графа Коно, который уходил с герцогом в Иерусалим, пожалованный церкви аллод в Фэлоне (Felc) 350, что возле Насони. Спустя малое время герцог, отправляясь в Иерусалим 351 и прислав нам одну игру из хрустальных игральных костей 352, привёл с ней многих благородных и благочестивых мужей, ввиду защиты которых преследование Отберта казалось аббату Теодориху более менее терпимым. Когда же они ушли, он, охваченный долгой и тяжкой досадой, оценив, что не в силах выносить столько неприятностей, никому не сообщил о том, что задумал, и, попрощавшись с братьями, словно по своему обыкновению уходил на время, отправился к святому Ремигию в Реймс, чтобы там умереть. Хотя он решил это про себя из-за того, что данное место, казалось, обладало величайшим достоинством и немалым почётом, он ещё более стремился к этому потому, что знал, что аббатом там поставлен некий Роберт, монах Большой церкви 353, которого архиепископ Манассия выпросил по слову папы Урбана ради умножения там более строгого благочестия. О том, что вышло совсем иначе, свидетельствует Гуго, епископ Лионский, легат римской церкви, написавший по этому поводу папе Урбану таким образом: «Достопочтеннейшему своему отцу и господину, папе Урбану, Гуго, раб Лионской церкви, [вверяет] себя во всех отношениях. Мы полагаем, что к вам уже пришло письмо или послание этого монаха Большого монастыря по имени Роберт, рукоположения которого в аббаты святого Ремигия брат Манассия, архиепископ Реймсский, добился от его аббата 354 благодаря предписанию вашего письма, ибо не мог добиться этого сам. К нему присоединились также некоторые благочестивые братья, полагаясь на совет и поддержку которых, он должен был воспитывать души своих подданных – реймсских монахов и наставлять их в подражании святой вере. Он же, как мы узнали из донесения добрых мужей, презрев совет тех, которые были даны ему для оказания помощи в умножении благочестия, начал держаться приверженцев легкомыслия и ещё больше ослаблять строгость жизни по уставу. Узнав об этом, архиепископ Реймсский и лично, и через других благочестивых мужей часто увещевал его быть более усердным в отношении к своему сану и в исправлении тех, кто ему подчинён, но ничего не добился. Наконец, поняв, что обманулся в том, кого считал благочестивым и посвятил в аббаты, он дал знать об этом аббату Большого монастыря, заклиная его выбранить того и исправить. Аббат же, направив от своего лица благочестивых особ, многократно упрекал его и настойчиво увещевал, чтобы он, живя столь небрежно, не бесчестил церковь, откуда пришёл, и пригрозил, что если тот не исправится, он отлучит его, как непокорного и преступившего свой обет. Что же далее? Тот обещал, что в назначенный день придёт к нему и подчинится ему, как своему отцу. Но затем, переговорив со своими дурными советниками, он отказался прийти. А аббат, как и грозил ему, отлучил его в согласии с епископом. Когда же тот стал протестовать и заявил, что вовсе не связан узами его анафемы, как якобы освобождённый от послушания ему и обета и, как ему казалось, свободным переданный реймсской церкви, архиепископом был назначен день, когда этот спор должен был быть разрешён по приговору епископов и аббатов. Когда епископы, аббаты и многие другие благочестивые особы, в том числе сам аббат Большого монастыря и приор Клюни, собрались в назначенный день, и с обеих сторон были обсуждены доводы и возражения, то, поскольку не удалось доказать, что названный монах Роберт был освобождён своим аббатом от уз своего первого обета лично или через письма с его печатью, и таким образом свободным передан архиепископу Реймсскому, было решено, что он является отлучённым своим аббатом и не может удерживаться епископом Реймсским. По окончании суда названный монах не успокоился и, как кажется многим, ища повода к странствиям, заявил, что его угнетают, и воззвал к вашему суду. Хотя архиепископ хотел его задержать и возвратить его аббату, но из-за его воззвания к вам позволил ему свободно уйти. Тут же придя к нам, он по порядку рассказал обо всём случившемся, и мы узнали из его рассказа, что аббат Большого монастыря может по праву затребовать его обратно. Он сообщил нам также, что некоторые монахи Большого монастыря придут к нам по такого рода делу, и, хотя мы предлагали ему подождать их ради его одобрения или восстановления, если таковое возможно, он не вытерпел и ушёл от нас. На третий день после его ухода к нам пришли господин Хильгольд, некогда епископ Суассонский 355, брат Понтий, знакомый нам некогда, и Рудольф, настоятель Реймсской церкви, и, по порядку рассказав об этом деле, подали нам от имени архиепископа Реймсского письмо, заклиная, чтобы им по нашему совету можно было поставить в церкви блаженного Ремигия другого аббата, дабы та не потерпела ущерба, если надолго лишится правителя. Мы не пожелали сделать это только из-за одной апелляции к вам, хотя и сочли справедливым то, что было сделано в таком славном собрании и столь рассудительными лицами. Итак, хотя нам и не подобает учить мудрость вашей святости, вам, отец, следует всё же заранее подумать о том, какой ответ вы дадите названному монаху, если он придёт к вашей особе или направит вас письмо. Ведь если церковь блаженного Ремигия окажется во власти какого-либо нечестивца, она будет умалена и в материальном, и духовном, и наряду с опасностью для душ почитание Божьей веры там будет сведено на нет».

84. (105.) Гуго, аббат Клюнийский, также написал об этом деле папе Урбану: «Возлюбленнейшему и достопочтеннейшему отцу, верховному понтифику святого и апостольского престола, господину папе Урбану, брат Гуго Клюнийский со всей нашей общиной [желает] непрерывных и вернейших молитв набожности и вечного мира. Многие, о господин отец, стремятся обратиться к вашей достойной особе, когда возникают справедливые и неотложные причины, но разные становящиеся у них на пути сложности мешают им в этом. Поэтому некоторые из них приходят по крайней мере к нам, как к вашим домочадцам, если им только можно что-то посоветовать или каким-то образом помочь в их нуждах. Среди них нам пожаловался и господин Манассия, епископ Реймсский, ваш смиренный сын, наш преданный друг, которого мы рекомендовали вам в другом письме, а именно, на то, что поставил аббатом в церкви святого Ремигия некоего монаха из Большого монастыря, но вопреки тому, на что он надеялся, место это понесло немалый ущерб из-за его нечестия. Он просил нас также обратиться к вам по этому поводу; но, поскольку, как мы слышали, господин Гуго, архиепископ Лионский, изложил вам всю последовательность этих событий, мы посоветуем вашему величию не дать этому монаху, если он к вам придёт, обмануть вашу мудрость никакими ухищрениями, но поступить с ним, согласно той мудрости, которой вы обладаете от Бога. Да хранит Господь Христос вас, о достопочтеннейший и самый любимый нами отец, целым и невредимым ради нас и вселенской церкви».

85. (106.) А аббат Теодорих ушёл из монастыря на праздник святого Эгидия 356, который был некогда днём его рукоположения, и, в то время как он находился в Реймсе, Райнер из При, Роберт из Кона и Виред, настоятель Эверньикура, пришли к нему на следующий затем праздник святого Ремигия, чтобы постараться поточнее узнать о его намерении. Когда они узнали от него, что он добровольно избрал частную жизнь, не в силах вынести столько гонений Отберта, стремится избежать разорения церкви из-за его вражды и не хочет больше управлять теми, кому не в состоянии помочь в стольких опасностях, братья ответили, что это не следует делать так безрассудно, но надо обратиться за советом к аббатам, которые собрались на названный праздник. Итак, для этого дела назначили время. И, когда они обратились за советом к аббату святого Ремигия и прочим собравшимся там [аббатам] Реймсской церкви, те, чтобы дать ответ, всесторонне обсудили дело аббата Теодориха, хорошо им известное ещё по давним слухам, и пришли к такому заключению: поскольку он хочет жить частным лицом, чтобы не подчиняться Отберту, пусть остережётся впутывать другого в то, от чего избавился сам, и не даст названному Отберту избрать того, кого тому придётся вскоре посвятить вместо него. Аббат ответил, что позаботился в этом плане о себе и своих братьях и в душе уже давно наметил себе в преемники господина Беренгера, аббата святого Лаврентия, ибо он являлся некогда монахом этой церкви и был законно посвящён господином епископом Генрихом, а потому не нуждался в посвящении со стороны Отберта. Аббата похвалили, что он отлично всё это предусмотрел, и он с согласия названных и присутствовавших братьев написал там Беренгеру, заклиная его тем обетом, который тот давал этой церкви, помочь ему в настоящей опасности, и что сам он по доброй воле оставляет вверенной ему аббатство; вставив, однако, следующее условие: что он, презрев любых других, избрал его преемником по той причине, что тот не нуждается в посвящении со стороны Отберта. Он также написал братьям всем вместе, чтобы и они избрали того, кого избрал он, и таким образом руками Райнера из При и Роберта из Кона отослал церкви пастырский посох; самого его они умышленно оставили пока что близ При, чтобы он как бы предопределил более верное решение меж несогласными в неверных ещё обстоятельствах, и они бы избрали помощь Беренгера тем быстрее, чем сильнее их одолевала досада от того, что они брошены аббатом Теодорихом, и, особенно, из-за гонения Отберта, которое грозило стать для них тем более злобным, чем более безудержным оно было в отношении тех, кого бросили.

86. (107.) Когда письмо Теодориха было вынесено на общее слушание, то и его добровольный отказ от должности, и назначение Беренгера, подлежащее избранию, были сочтены малодушными, и каждый стал пытаться по мере своего разумения доказать, что следует делать в готовящихся переменах. Между ними возникло разногласие, [ибо говорили], что хотя Теодорих неподобающе бросил тех, кто был ему вверен, но у них остались ещё для управления аббатством очень многие; Беренгеру же хватит и собственного аббатства, и они никоим образом не потерпят, чтобы он ими управлял. Когда решение так и не было принято при таком разногласии, Беренгеру спустя малое время доставили письмо, отправленное ему Теодорихом. Когда он прочитал в нём, что избран, то, зная, что уже отвергнут братьями, слегка улыбнулся и сказал: «Катон смеялся над жителями Утики в тот день, когда потерпел неудачу, и читал в ту ночь, когда должен был умереть». И, хотя эта неудача запала в его сердце глубже, чем кто-либо мог полагать 357, он всё же ввиду сложившихся обстоятельств дал как бы любезный ответ, сказав, что те, кто его отверг, рассудили весьма осмотрительно, решив, что ему и своего будет достаточно; каждому, служащему в своей церкви, соответствует подобающая почесть, и он знает, что не подходит к их нравам; пусть ищут того, при ком вновь расцветёт цветок уже увядшей у них славы и возродиться пришедшее в упадок благочестие. Между тем, Отберт услышал о том, что случилось, и, вызвав к себе из монастыря тех, кого знал как наилучших, сказал, что удивляется, почему они отвергли Беренгера, за которого уже должны были бы ухватиться, как за столь ценного в церковных выгодах мужа. То же мнение о Беренгере распространилось у клириков и у мирян, и они считали, что в данных обстоятельствах нет никого полезнее его. Уже и сами братья, побеждённые столькими доводами, согласились его избрать, но никакие просьбы Отберта, никакие возгласы братьев и духовенства не смогли привлечь его к предлагаемой должности по причине раздражения, которое он однажды возымел из-за первоначального отказа. Итак, Отберт, которому надоели уже столь многие невзгоды и отсрочки со стороны пришедшей уже почти в полный упадок церкви, объявил братьям, чтобы они избрали из своей среды кого хотят и представили ему для посвящения в аббаты.

87. (109.) Посреди этих споров Ламберт Старший тяжело заболел и, призвав к себе для примирения Беренгера из Льежа, был помазан елеем, который отложил себе из посвящения епископа Генриха, умер 24 апреля, в 1099 году от воплощения Слова. Он был деятельным сотрудником аббата Теодориха Старшего в приобретении имений и украшений, в возобновлении и расширении строений, в изготовлении стекла и кузнечной работе, в обеспечении братьев пищей и одеждой и в каких только мог прибылях и выгодах церкви; когда при Теодорихе Младшем он лишился привычной должности, то весьма справедливо негодовал, что ему предпочитают юнцов, так что был доведён до безрассудства: после ухода названного Теодориха он разделил раку блаженного Губерта, которую изготовил из серебра, убрав золотое навершие изумительной работы; вместе с агентами епископа решил использовать для покупки Бульонского [замка] три золотых креста и золотую плиту с алтаря; одолжил Готфриду из Ама две дорсалии с одной далматикой и мантией; и даже во время своей тяжкой болезни позволил Беренгеру вывезти из этого места часть золота и множество драгоценных камней. Дабы подобное упоминание о Ламберте не показалось кому-то то ли обвинением перед Богом, которое требует наказания, то ли осуждающей бранью перед людьми, пусть знает, что его побудила сделать всё это горькая и долговременная скорбь, в то время как он подвергался весьма недостойному обращению и презрению в самой старости и горевал, что столько трудов его юности пошло прахом у неблагодарных людей; ибо самый худший вид несчастья – когда человек был счастлив и с престола впал в рабство, более того, в пренебрежение.

88. (110.) В этом же году 358, 1 июня, Отберт вновь укрепил замок Мирварт, расположенный неподалёку от монастыря, для разорения лежащей вокруг провинции; епископ Генрих разрушил его по настоянию господина Теодориха Старшего и под угрозой вечной анафемы [запретил восстанавливать]; саму же гору, которая издавна принадлежала церкви блаженного Губерта, он законным образом вернул [ей] 359, утвердив грамотой, и, основав там и освятив церковь в честь блаженного Михаила, поместил братьев, чтобы они служили Богу более уединённо, как в пустыни. А жители провинции из страха перед разорением, которого они опасались не только для себя, но и для своих потомков, в условленный день собрались у церкви блаженного Губерта, со слезами упрашивая представить Отберту его тело, лишь бы тот хотя бы таким образом образумился и отказался от исполнения того, что задумал. Братья, вынужденные не только общей надобностью, но и собственной, которая явно перевешивала, взяли тело блаженного мужа, хотя и весьма неосмотрительно, как то случается в беспорядочной суматохе, не предпослав этому ни постов, ни бдений, ни торжественных приготовлений к исполнению этого, и с босыми ногами и покрытой головой, выступили крестным ходом. Можно было видеть, как толпы стекавшихся к ним тут и там множились и погружались в скорбь из-за стенания певших литании и псалмы. Отберт услышал, что против него задействовали авторитет такого славного епископа и, скрыв на время ярость, вскочил на коня и вместе со своими людьми лично выехал навстречу прибывшим. На короткое время проявив поначалу почтение к молитве, он после кропления святой воды, посреди каждения, схватил приготовленную для этого дубину и, пролив кровь с разбитых голов братьев, рассеял их, разбежавшихся по лесу, тут и там. По поводу такого безрассудства и притом столь преступного толпы людей были поражены правосудием Всевышнего, который, будучи долготерпелив, не взыскивает, согласно величию своего гнева 360; тело святого было доставлено в церковь блаженного архангела Михаила, и его бдительно охраняли там вновь собравшиеся братья. На следующий день Отберт решил силой отнять его, но, когда никто из его людей не согласился с ним в подобной дерзости, он, вновь приняв более здравое решение, с почётом и уважением возвратил тело на его место. То, что оно было непомерной тяжести, когда его увозили, и необычайной лёгкости – когда его везли обратно, доказывает, что это перенесение было ему неугодно, а возвращение – угодно. Его положили на алтарь блаженного Петра и восемь дней никак не могли вернуть на его место, словно тело требовало неких извинений за то, что его уносили. Спустя малое время, в годовщину того самого дня, когда Отберт причинил блаженному Губерту названную обиду, он был схвачен графом Генрихом, доставлен в Дюрбюи на быстром и чересчур необузданном коне и весьма жестоко и недостойно избит, едва избежав смерти; но всё время, которое он после этого прожил, он никогда не бывал свободен от неудач и постыдных притеснений.

89. (111.) Отберт, вновь и вновь побуждая братьев избрать аббата, наконец, назначил им день, когда следовало положить предел подобным отсрочкам. Наконец, при всеобщем согласии был избран Герард, и его повели в Льеж; когда посреди пути те, кто его сопровождал, стали вести речи об Отберте, что, мол, рукоположение, принятое от него, никоим образом не законно, как из-за подчинения его отлучённому королю Генриху, так и по причине восстановления названной крепости, которую он отстроил, презрев анафему епископа Генриха, а также из-за пролитой его собственной рукой крови монахов, более того, священников. В то время как рассуждения такого рода напряжённо велись между деканом Гизельбертом и Виредом, настоятелем Эверньикура, они убедили Герарда ничего не предпринимать, пока они не пойдут в Льеж и не обратятся к аббату Беренгеру за советом по этому поводу. Герард, будучи человеком честным и не желая никакого незаконного повышения в должности, смиренно уступил этим своим советникам, которые добровольно вызвались довести до конца указанное дело. Когда они сообщили об этом Беренгеру, который вовсе не удосужился дать по этому поводу совет, и передали также самому Отберту, что, мол, опасаются незаконности сделанного им посвящения, тот, полагая, что это сказано как бы ему в обиду, назначил на следующий день публичное слушание своим первым лицам, и объявил им, что следует, мол, сообща обсудить, то ли совершенно ликвидировать столь долго дерзившее ему аббатство святого Губерта, то ли поставить во главе него аббата. Когда все закричали в ответ, что следует лучше поставить аббата, он вновь и вновь предлагал попечение об этом [аббатстве] Беренгеру. Когда тот никоим образом не принимал должности, в которой ему однажды отказали, то выслушал общее решение их всех: пусть он по своему усмотрению определит лицо, которое считает наиболее полезным для исполнения этой должности. Тот, немного помедлив в таком предложенном ему решении, ответил, что не знает в данных обстоятельствах никого полезнее, чем присутствующий здесь Виред, монах этой церкви. Виред, когда его призвали подойти, хотя и казалось, что он, как то обычно бывает, какое-то время противился, принял аббатство в результате пожалования Отберта и таким образом пришёл в Андагин в сопровождении Беренгера и настоятеля Фридриха. Когда же братья возмутились, что их выбор таким образом сведён на нет, и отказались выйти к прибывшему, как то было в обычае, вмешались посредники – Беренгер и Фридрих, побуждая братьев какими только могли уловками и доводами, чтобы впредь они не были в разногласиях с отцом так неподобающе, как до сих пор, даже если и не подобает, чтобы он это терпел, а они делали; пусть позаботятся хотя бы о своём добром имени, дабы не казалось, что они весьма неосмотрительно совершили что-то подобное, и испытают сперва, годен ли он, и стоит ли его держать, или он негоден и достоин низложения. Наконец, уступив пока что доводам разума, подавив на время возражения, они позволили ему прийти и с душевным спокойствием пребывать среди них, пока то же самое возражение не станет когда-нибудь более справедливым, если он, приняв посвящение от Отберта, докажет, что пренебрёг римским приговором, ревностным поборником которого был прежде. Данную церковь со времени вступления в должность Ингобранда по прежнему тяготил сильнейший недостаток средств, ибо те, кто ими распоряжался, обращались с ними весьма расточительно, без всякой оглядки на верность, и церковные доходы со времени вступления в должность господина Теодориха Старшего сократились почти до 20 ливров, поскольку из пребенд братьев вновь и незаконно, без их согласия, были розданы или проданы лены, и при том, как было сказано, по совету и побуждению Ламберта Старшего и Теодориха Младшего. Когда братья в многочисленных жалобах посетовали перед Виредом на такого рода несправедливости и ущерб, тот, качая головой и всплеснув руками, с негодованием взмолился о страшной каре божественного возмездия на таких советчиков и виновников. Но насколько не извинителен всякий, кто осуждает, но сам делает то же самое 361! Ведь поскольку, как говорится, желания царей столь же беспощадны, сколь и непостоянны 362, Виред спустя малое время назначил названным недавно ленникам день для встречи с ним и вопреки публичному возражению братьев вновь наделил каждого леном по личному к ним расположению, хотя до законного посвящения он не имел права делать какие-либо законные дары своим людям. Поэтому общее мнение братьев о том, что его следует или ни во что не ставить, или вообще низложить, от этого ещё больше усилилось, поскольку и грамота римской власти, которая была особо присуждена этой церкви папой Григорием, определяет, что захватчика такого рода власти и чести надлежит лишать его звания, или, по крайней мере, если он поддастся и примет посвящение из рук Отберта, чего он боялся. И он, предчувствуя это, довольно долго уклонялся от Отберта, предлагавшего своё посвящение, и, чтобы увереннее избежать груза предстоявшей в скором времени необходимости, уехал во Францию и стал жить в келье Эверньикур. Отберт, прекрасно зная о том, что тот уклоняется, попытался обмануть его тем легче, чем приятнее [это было], предполагая по своей хитрости, как дело и обстояло на самом деле, что тот не хочет с лёгкостью лишиться уже изведанной однажды должности, принять дар которой от его руки [не] отказался [сразу], хотя та и ранее не казалась ему законной. И он таким образом написал ему из Льежа: «Отберт, по милости Божьей епископ Льежский, брату Виреду, аббату монастыря святого Губерта, [шлёт] свою милость и истинную любовь во Христе. О твоём возведении в должность, о том, как канонически и по уставу святого Бенедикта оно произошло, и как далеки были от нас людская приязнь, земная выгода и прочее, посредством чего бездарные люди обычно недостойно восходят к должностям, ибо мы желали, чтобы через вас произошло как материальное, так и духовное восстановление вашей общины, вам известно лучше, чем кому бы то ни было, и я, желая иметь светлый и всегда открытый к вам взор истинного намерения, решил довести до конца в ещё лучшем виде то, что было в вас славно начато, и вознамерился при содействии Божьем в скором времени привести вас к милости посвящения. Вы же со слезами говорили, что были в то время не готовы, что завязли в некоторых делах, и по совету и при помощи добрых людей, особенно же при согласии и единодушии ваших братьев ради обретения столь высокой милости просили и выбрали день для завершения этого дела и с моего согласия назначили это на праздник святого Андрея 363. Но, поскольку нас тогда не было в Льеже, ибо мы служили чести и милости господина императора 364, мы не вменяем в вину вашей небрежности то, что вы тогда не прибыли в Льеж. Ныне же мы повелеваем, и объявляем вам, и понуждаем вас во имя истинного послушания, чтобы вы, устранив всякие помехи, 23 января были в Льеже, готовые к принятию посвящения на следующий день, то есть на следующее за тем воскресенье 365; и мы хотим всячески предостеречь вас именем Бога и святого Губерта, чтобы вы пока что не искали и не совершали ничего такого, что не относилось бы к моей чести и к пользе вашей церкви. Прощайте». Так Отберт, как говорят, мечом, обмазанным мёдом 366, совершенно лишил Виреда всякой твёрдости, если что-то от неё в нём ещё оставалось, и тот в назначенный ему день прибыл в Льеж. В то время как Отберт отчитывал его за то, что он так долго уклонялся от милости предложенного ему посвящения, тот, как бы возобновив на время ревность в отстаивании истины, или чтобы хотя бы казаться в глазах братьев более извинительным за своё посвящение, сослался на то (притом откровенно высказав это в публичном слушании), что ему не кажется полезным посвящение, принятое из его рук, поскольку, во-первых, [Отберт] активно поддерживает короля Генриха в борьбе и столь длительном упорстве против апостольской власти и престола; во-вторых, потому что сам он боится возражений из-за этого со стороны своих братьев, если будет им посвящён; в-третьих, потому что [Отберт] в ущерб церкви блаженного Губерта восстановил замок Мирварт, что его предшественник, епископ Генрих, запретил впредь делать кому бы то ни было под угрозой анафемы; Отберт ответил, что сейчас не время для проведения этой дискуссии и, хитро скрыв возмущение из-за столь внезапного обличения, решил отказать ему в этом своём посвящении, раз он его уже как бы не хочет. Прекрасно зная его непреклонность, Беренгер тут же ради улаживания дела между ними обоими прибавил, что это посвящение, мол, не от Отберта, но от Бога, хотя Господь, напротив, так говорит через Малахию о неугодных Ему священниках: «Я прокляну ваши благословения, ибо вы не хотите приложить сердца к тому, чтобы воздавать славу имени Моему» 367. Тогда же из рук Отберта получил Флоренское аббатство некий Ламберт, монах [из монастыря] святого Лаврентия, который, как уже было сказано 368, (невозможно не плеваться, вспоминая его имя) жил какое-то время с Беренгером в келье Эверньикур. Его посвящение назначили на одно время с посвящением Виреда, но Беренгер добился тогда ради Виреда, чтобы его отложили, пока Стефан, аббат монастыря святого Иакова, которого отправили в церковь блаженного Губерта, властью епископа не убедит братьев согласиться с проведением посвящения. Когда тот, придя, ничего не добился в том, что искал, братья осведомились у него между делом, какой бы откровенный совет истины и правды, согласно своему разумению, он им дал по поводу этого дела. Аббат, удивлённый тем, что поставлен в такие рамки, когда его чуть ли не силой вынуждают произнести свидетельство правды и истины, чего он не хотел, ответил, что пришёл не для того, чтобы объявлять им свидетельство правды и истины, но чтобы сообщить тем, кто его послал, об их согласии с [их] волей. Так, ничего и не добившись, он вернулся в Льеж. А Виред, хоть и беспокоясь о возражении со стороны братьев, но гораздо больше заботясь об удержании каким бы то ни было образом должности аббата, добровольно навязал себя при проведении посвящения названного Ламберта, чтобы его тоже посвятили. Ламберт же спустя малое время из-за угрызений совести по своей воле оставил Флоренское аббатство. Виред, вновь взяв с собой настоятеля Фридриха, пришёл в Андагин и, хотя ему отказали во встречной процессии, на которую он очень долго надеялся, вошёл в церковь. Посетовав в общем собрании братьев, более того, в присутствии возмущённого Фридриха, на это оскорбление, нанесённое из нерасположения к нему не только ему самому, но и Отберту, и Льежской церкви, он вернулся с ним в Льеж, чтобы пожаловаться там на всё это. И, поскольку сила в то время подавляла правду, а произвол – разум, некоторые из братьев побоялись насилия, которое им могли причинить, и десятеро из них, уйдя все вместе в один день, разбрелись по кельям. Как бы избавившись от них и став уже более спокойным или, скорее, более дерзким, Виред возвратился и, чересчур домогаясь собственной власти и совсем не доверяя старанию братьев, поручил церковные попечения мирянами под контролем себя самого. И вот, в то время как сам он, не терпя трудностей и предаваясь отдыху дома, доверял церковные попечения скорее тем, кто искал своего, а не Божьего, нежели братьям, посевы стали гибнуть, так как никто о них не заботился, домениальные усадьбы с амбарами – рушиться с согласия неверных служителей, которые с тем же согласием заботились лишь о самих себе, фогты – всячески править над бедняками церкви, изменять перетолкованные по своему усмотрению законные обычаи, требовать неположенные закуски, вводить произвольные и тягостные законы против церкви, утверждать на будущее свои установления решениями скабинов, вымогаемыми силой, и силой же взыскивать всё новые подати.

90. (114.) Между тем, Теодорих возмутился, что его выбор в отношении Беренгера был отменён, и начал требовать обратно своё аббатство, от которого отказался только при условии, что ему наследует такой человек, который не будет нуждаться в посвящении со стороны Отберта. Итак, ободрённый советом Манассии, архиепископа Реймсского, и аббатов, которые были свидетелями названного условия, подать справедливую жалобу по этому поводу, он велел письменно передать Виреду, что весьма и даже сверх того удивлён, что тот смог столь бесстыдно сделаться чудовищем столь переменчивого непостоянства и, став отступником, столь быстро отпал от решения, ревностным сторонником которого являлся недавно вместе с ним; никакое первенство в церковных должностях не подобает ему ещё и потому, что в награду за это беззаконие он изменил власти апостольского престола; даже если он только обманул его своим советом, как не особо учёного, чтобы, лишив его аббатства ради веры Христовой, коварно занять его место, пусть на назначенном им суде римской церкви между ними будет проведён диспут по всем этим вопросам. А написал он ему таким образом: «Брат Т. и прочие братья рассеявшейся церкви блаженного Петра и блаженного Губерта, В., чересчур честолюбивому и опрометчиво ищущему своей славы, и тем, кто поддерживает его в этом вопреки Богу и апостольскому престолу. Сын вечного Отца, всегда совечный Ему и соравный в единстве Святого Духа, не почитал похищением быть равным Богу, но уничижил себя самого, приняв образ раба 369 без рабского состояния, и, бежав, отказался от предложенного Ему царства, и, неся крест свой 370, по своей воле сошёл ради нас к смерти, и сделал себя для своих подражателей дорогой смирения, а не гордыни. Воскреснув из мёртвых, Он в троекратном исповедании своей любви поручил Петру овец, которых выкупил ценой своей крови. Пётр завещал римскому престолу эту власть и заботу наряду с данной ему властью вязать и разрешать. Итак, несомненно, что те, кто противится Христу, не подчиняется церковной власти и апостольскому престолу, погрузятся в потоп вечной смерти, как те, кто оказался вне ковчега католического единства. Господин Беренгер, более знающий и пылкий, нежели прочие, вместе со своими людьми вашим же старанием наставлял нас, как более простых и неповоротливых, в соблюдении этой веры и с опасностью для нашей жизни использовал для её защиты также и ваш пример. Так каким же образом враг человека посеял плевелы поверх слова Божьего? Каким образом на ниве вашего сердца проросли шипы и тернии такого непостоянства и переменчивости? Хорошо известно, что в глазах Бога, у которого нет изменения и ни тени перемены 371, отвратительно и ненавистно непостоянство, а именно, что решение, которое мы соблюдаем, было принято теми ревнителями и ими же, как отступниками, отменено и опровергнуто, насколько это от них зависит. Ведь если после стольких всесторонне обсуждённых свидетельств христианской веры, вы, чтобы сбить с толку и нас, и вас, строите козни против Бога, то в полной мере доказываете этим, что вы – еретик, и поэтому, согласно священным канонам, не можете иметь никакого первенства и власти в церкви Божьей; и знайте, что вам остаётся в ней только одно место – покаяния, чтобы издали взывать к Иисусу наставнику 372. Если же вы, оставив славу Божью и желая утвердить собственную, сделались отступником, то разве не стали вы членами дьявола (ибо по сходным делам выносятся одинаковые решения), так что тайна беззакония в вас уже в действии 373? И дабы не казалось вам чересчур обидным это наше суждение, уже давно доказанное вашим же словом и вашим примером, вопросите церкви всего католического христианства, вопросите также в душе вашу совесть: извинят ли они вас и разрешат ли в этих ваших попытках перед Богом? И как могли пропасть ваша доблесть и стойкость, которые вы словно пальму некоего мученичества выказали на глазах у людей, терпя вместе с нами по чужим странам, как казалось, ради любви Христовой нищету и изгнание? Как могли они соблазниться о вашем отступничестве в своих местах? Соблазнились о вас и престолы Реймсский, Лионский, Мецкий, Верденский, Тульский, которые немало горевали, когда вы возглашали хвалу, но всё ещё скорбят из-за помрачения некогда блестящей и благочестивейшей Льежской церкви, а также нашей – Андагинской. Но и тот нынешний ангел 374 её престола, не слишком заботящийся о нас, по вашему наущению написал архиепископу Реймсскому, чтобы он затворил от нас открытое сердце своей любви и выгнал нас из своих пределов и из установленных у него наших справедливых владений. Однако, вашей славе, конечно, не достаточно было натравить на нас церковных особ, что было бы ещё терпимо; вы снабдили ещё наградами и обещаниями многих из светских тиранов, чтобы те преследовали нас при поддержке вашей особы; и, вопреки решениям святых канонов, силой принуждаете нас к их суду. Те, кто был весьма снисходителен к нам ради вашей любви, когда узнали, более того, изумились, что вы 375 отступили от прежнего решения правды, то с ужасом отказались вести переговоры между нами, ибо не их дело было судить об этом. Когда же мы воззвали к суду Реймсской или Ланской церкви, то, наконец, собрались в Реймсе и там наряду с архиепископом Манассией застали Энгельрамна, епископа Ланского, вернувшегося накануне из Рима; когда нам дали возможность защищать вас на их суде, то мы охотно соглашались уступить вашему мнению и подчиниться вам 376, если будет признано, что нам можно это сделать, не повредив вере. Вы, конечно, знаете, какое решение оба епископа вынесли по поводу вашего дела, а именно: вам никоим образом не подобает ни имя, ни должность аббата, если только римская власть специально не признает их в отношении вас, или не утвердит за вами правдивым посланием, отправив по этому поводу запечатанные письма. Итак, мы просим, призываем и заклинаем вас именем и судом Божьим и дарованной Петру и его апостольскому престолу властью, чтобы вы на этот раз позаботились уже, наконец, об опасности, грозящей нам и вам, и во время наступающего праздника Симона и Иуды предстали с нами перед римским судом для разрешения дела вашего несогласия, и чтобы вы, как было бы справедливо, привели нас вместе с вами за счёт средств нашей матери церкви, которых у вас в избытке, или соизволили уступить что-то, за счёт чего мы могли бы в установленный день встретиться с вами на этом суде. Если же наряду с прочими несправедливостями, которые мы терпим от вас, вы на период обращения к римскому суду отнимете у нас и средства нашей матери церкви, которые, как вы знаете, являются как нашими, так и вашими, то будьте уверены, что мы, насколько это от нас зависит, всё равно будем участвовать в указанном суде, даже если для совершения этого нам и не будет чего-то хватать, разве только из крайней бедности». Виред, прочитав такого рода вызов, отнёсся к нему с презрением и пренебрежением, и не захотел верить тому, что считал недостойным бояться. В то время в Реймсе всё ещё находился Ламберт; когда он узнал из сообщения Теодориха, что над Виредом и его подчинёнными нависла столь тяжкая опасность со стороны апостольского протеста, то сильно огорчился из-за братьев и, будучи весьма мягким в причиняемых ему спорах, постарался как лично, так и через тех, кого знал, как наиболее мудрых, побудить Теодориха к тому, чтобы он внял доводам рассудка и отказался от этого обращения. Благодаря его хлопотам многие внушали ему это, и даже сам архиепископ Манассия склонился к этому внушению, а именно, что ему не будет ни пользы, ни чести в том, что церковь такого имени и такого некогда благочестия будет так неосмотрительно подавлена из-за него апостольской властью; таким образом ему не дозволяется жестоко преследовать назначенного преемника или, как ему казалось, захватчика его прежней должности, и подобает защищать это место от кого бы то ни было, дабы оно не пришло в совершенное разорение, когда он сам отказался от подчинения Отберту; наконец, Теодорих согласился с доводами разума и обстоятельствами, так что открыто обещал, что если Виред захочет ему поверить, то он готов идти вместе с ним в Рим и своими усилиями утвердить за ним у папы это аббатство, как никем не занятое. Когда очень многие одобрили это обещание, Ламберт отправился к Виреду ради указанного примирения и сообщил ему о названной претензии е церкви и о согласии любящих его, а также Теодориха, если тот захочет тому поверить. На это Виред сказал: «Я вовек не поверю моему врагу, и мне нет никакой нужды идти в Рим без согласия моего епископа, ибо я готов судиться с Теодорихом в его присутствии». Когда Ламберт ответил, что согласно прежнему и истинному решению его самого, которое он некогда отстаивал вместе с верными Христу, Отберт – никто, как противник апостольского престола, тот прибавил, что поневоле следует считать своим [епископом] любого, кого бы ни позволила называть своим Льежская церковь. Услышав это, Теодорих с немалой досадой воспринял то, что поручил передать Виреду подобное, и весьма раздражённо попенял своим названным советчикам, что они, советуя такое, бросали слова на ветер, а он, как говорится, напрасно трудился 377. С одной стороны, между обоими были гнев и раздражение, с другой стороны, с опасностью для душ, а также с ущербом для церковных владений – раздор между жившими внутри и снаружи 378 братьями, так что братья из Кастра (Castrenses) 379, При, Санси (Sanctienses) 380 и Кона, отказываясь подчиняться Виреду и вступать с ним в общение, в полной мере признавали аббатом Теодориха. Тот заботился о них, как мог, и часто посещал их, зависевших от его поддержки, и, живя с ними, убеждал их всех, сохраняя верность матери церкви блаженного Петра и блаженного Губерта, усиленно трудиться в своих местах ради её преуспевания. Поэтому и Эммо, настоятель При, а впоследствии аббат Морьенского монастыря 381, довёл до окончательного завершения церковь Пресвятой Марии и блаженного Сульпиция, начатую господином Райнером; что до братьев в Кастре, Коне и Санси, то каждый, насколько мог, преуспевал в своей обители. По случаю этого раздора Додо из Кона силой захватил Шованси и Флабёвиль, и заставил обратить их доходы на службу братьям своей кельи. Между тем Виред, в то время как его приверженцы или, вернее, совратители соглашались с ним как бы по дружбе, безрассудно счёл вздором вызов на суд в Рим, о котором объявил ему Теодорих, так как полагал, что тот, как изгнанник и бедняк, никоим образом не сможет исполнить то, чем, казалось, грозил, так как не имел средств для осуществления этого. Теодорих же, не забыв о своём, обошёл с просьбами тех, кого знал, как доблестных мужей, дабы они оказали ему сострадание и протянули руку любви для исполнения трудов этого его попечения. Поэтому благодаря их щедрости он в скором времени добился приобретения средств для того, чтобы достойно идти в Рим, и, взяв Херибранда, отправился к папе Урбану, который находился в Беневенте 382, смиренно представив ему составленную таким образом жалобу: «Господину и вселенскому папе Урбану сыновья церкви блаженного Губерта, терпящие ради защиты истинной веры и его законного апостольства рассеяние, которое, как говорят, праведно в глазах Божьих. Когда Господь Иисус спал, апостольское судно посреди моря сотрясали волны 383; так и ныне, при Его попущении, в наказание за наши грехи, единство святой церкви нарушается раскольниками, а истина и правосудие тут и там приводятся в смятение злейшими грозами гонений. Уже семь лет терпев без сопротивления бурю этого гонения, мы, в конце концов, прибегли к совету римской церкви; хотя мы и долго откладывали это, чтобы не быть вам в тягость, когда не было надобности. После кончины господина Генриха, законного епископа Льежского, некий Отберт захватил должность епископа в качестве дара от так называемого короля Генриха, вместе с которым он был в походе против римской церкви, и без канонического избрания со стороны духовенства и народа. Когда он открыто вёл себя, как приверженец и защитник ересиарха Гвиберта, и вопреки священным канонам много чего безрассудно совершил для церковного смущения, что не входит в наше обвинение, мы ради страха Божьего и вашего апостольства решили выйти из подчинения тому, насилию которого не могли сопротивляться. Уведя с собой некоторых из наших братьев, мы разбрелись по нашим кельям, которые имели в Реймсском и Ланском епископствах. Между тем, поддержанные там в решении, которое мы приняли, господином Рейнольдом, архиепископом Реймсским, и досточтимым Гуго, примасом Лионским и легатом названной римской церкви, мы навлекли на себя такой гнев Отберта, что он публично отлучил нас, как не повинующихся ему, и, устроив суд из некоторых своих аббатов и архидьяконов, вообще отказал нам в должности аббата. Затем он без надлежащего избрания поставил на наше место некоего юнца 384 из Лобского монастыря и, несмотря на сопротивление братьев, силой его навязал. За два примерно года, в течение которых он правил, церковные средства из-за его юношеских и потому разнузданных нравов были растрачены, а благочестие, которое с блеском процветало в этом месте, погибло. Поэтому Отберт, вынужденный герцогом Готфридом и другими князьями провинции, которых тяготило рассеяние этого места, изгнал из него этого своего ставленника. Когда нам представилась таким образом возможность вернуться, и мы вернулись к нашим братьям, будучи призваны ими, Отберт рассердился на нас и, когда услышал, что мы случайно заболели, отказал нам в обычном погребении, если мы умрём, и, запретив служителям аббатства повиноваться нам, поклялся изгнать монахов, поставить вместо них клириков и раздать церковные владения своим рыцарям, если мы не уйдём. Мы же, дав волю гневу, со слезами поведали о нависшей над нашей церковью опасности Ламберту, епископу Арраса, и господину Рудольфу, аббату Верденскому, и многим другим здравомыслящим мужам, и пришли, наконец, к такому заключению: добровольно сложив с себя нашу должность, отослать пастырский посох нашему месту и братьям, дабы из-за нас с ними не случилось того, чего мы боялись. Однако, по совету тех же мужей мы поставили этому нашему отречению условие, утвердив его запечатанными письмами, а именно: я соглашаюсь по этому договору стать частным лицом, если братья при общем согласии изберут править ими вместо меня некоего Беренгера, аббата [монастыря] святого Лаврентия, который прежде [был] монахом нашего монастыря и, казалось, защищал то же решение, которое защищали и мы. Мы решили сделать это потому, что этот Беренгер был посвящён в аббаты господином Генрихом, досточтимым епископом, и избежал бы необходимости повторного посвящения со стороны Отберта. Когда тот наотрез отказался это делать, и Отберт, которому надоели эти отсрочки, велел братьям избрать аббата, те дружно избрали одного из своих. Но брат Виред, ушедший некогда вместе с нами из монастыря ради защиты веры, в то время злейший враг Отберта и добровольный защитник названного выбора, убедил этого избранника остаться пока что дома, дабы не осквернять благодать своего избрания посвящением из рук отлучённого, а сам отправился к Отберту и, вопреки нашему соглашению и выбору братьев, принял аббатство из рук Отберта. Однако, поскольку его мысли вступили в противоречие между собой, он какое-то время уклонялся от принятия посвящения из рук Отберта; Отберт, понимая это, часто звал его для посвящения, а братья заявляли, что откажут ему в своём общении и подчинении, если он согласится принять посвящение от Отберта. Но помимо всего того, о чём мы говорили выше, церковь тяготил ещё некий замок, расположенный неподалёку от неё, который епископ Генрих разрушил и под угрозой вечной анафемы запретил восстанавливать кому бы то ни было. Ибо тот, презрев анафему, восстановил его ради угнетения этого монастыря и собственноручно избил братьев вплоть до пролития крови, когда те как бы для обретения милости принесли ему тело блаженного Губерта. Хотя Виред знал всё это об Отберте, он побоялся лишиться присвоенной однажды должности и, изменив решение, которое принял вместе с нами, пренебрёг славой Божьей и искал своей; будучи таким образом посвящён Отбертом, он силой навязал себя в отцы вопреки воле братьев. Когда братья рассеялись из-за возмущения всем этим и преследовались им и некоторыми нанятыми мирянами, они прибегли к помощи Реймсской и Ланской церквей. Когда же он и там их преследовал, то между нами в присутствии господина Манассии, епископа Реймсского, и Энгельрамна, епископа Ланского, были подведены итоги случившегося, и по решению их обоих нам был вынесен приговор: идти на суд римского престола и ожидать вашего решения и правосудия по поводу всего этого. И вот, мы пришли сюда, вынуждаемые советом многих благочестивых мужей, чьё напряжённое ожидание зависит от явленного нами зрелища: или им ввиду нашего утешения действовать в защиту истинной веры и верности вам, или (чего не дай Бог!) от нашего отчаяния и падения и самим пасть. Итак, вопросите вашу справедливость, ваше доброе имя и ваше влияние, и не дайте усилиться наглости неверных и мятежников из-за их безнаказанности».

91. (118.) Когда страница этой жалобы была зачитана в присутствии папы Урбана, и её не раз внимательно обсудили римляне, они выразили соболезнование, что аббат обездолен таким образом из-за верности римской церкви, и решили без промедления отлучить Виреда, если тот не образумится и не уйдёт с того места. Однако, по предложению Райнера, который сменил Урбана в должности понтифика 385, этот приговор об отлучении был тогда отложен до дня назначенного между ними обоими диспута, если только проведение этого диспута вообще состоится в случае прихода Виреда. И, поскольку тот остался дома, то подтвердил этим, что избежал назначенного ему слушания, как признающий себя виновным; поэтому в праздник всех святых 386 отлучение было объявлено папой и в его же присутствии составлено послание этого отлучения: «Епископ Урбан, раб рабов Божьих, католическим братьям Арденнского монастыря святого Губерта, [шлёт] привет и апостольское благословение. Мы услышали и не может не скорбеть по поводу услышанного, что наш достопочтенный сын Теодорих, ваш аббат, насилием лжеепископа Отберта изгнан из вашего монастыря за его расположение к католической вере и насилием того же Отберта на ваши головы навязан лжемонах Виред. Знайте, что нам это решительно не нравиться. Поэтому мы, приветствуя вас настоящим письмом, призываем вас хранить твёрдость вашей веры и жалуем вам разрешение в случае, если вы не можете жить в вашем монастыре, согласно уставу блаженного Бенедикта и апостольской истине, удалиться в любой другой благочестивый монастырь, в какой пожелаете, пока всемогущий Бог не призрит ваше место и не восстановит его в прежнем состоянии, согласно своему благоусмотрению. Настоящим письмом мы сообщаем вас, что этот Виред, захватчик вашего монастыря, является отлучённым от святой римской церкви вместе со всеми своими подданными, пока не откажется от захвата этого монастыря. Дано …».

92. (120.) Папа Урбан также Льежской церкви отправил следующее письмо по поводу Теодориха: «Епископ Урбан, раб рабов Божьих, всем католикам среди льежского духовенства и народа [шлёт] привет и апостольское благословение. Мы тяжко скорбим из-за вас, о возлюбленнейшие сыны во Христе, ибо мрак заблуждений уже столько времени покрывает вашу церковь и отчуждает её от истины апостольского престола. Поэтому мы обнимаем вас, как сынов нашего чрева, отцовской любовью, и, увещевая, заклинаем вас поднять глаза ваших душ к светочу подлинной истины. Изгоните зло из вас самих; изгоните, говорю я, того волка и вора, который не дверью вошёл ради вашего спасения, но перелез инде 387, чтобы убить вас, съесть и погубить. Так вот, или прогоните от вас, если это как-то возможно, захватчика и узурпатора церкви, то есть Отберта, приверженца Генриха и Гвиберта, или откажите ему, как отчуждённому и отлучённому от святой римской церкви, в вашем послушании и товариществе. То же самое мы повелеваем и по поводу лжеаббата Виреда, который насилием этого лжеепископа захватил Арденнский монастырь блаженного Губерта. Если же кто-то посмеет впредь вступать с ними в общение, пока они, прекратив угнетение церквей, к которым пристали, не дадут удовлетворения Богу и апостольскому престолу, то пусть знает, что и он тоже связан узами этого отлучения. Пусть вам и всем прочим будет известно, что мы дали благочестивому аббату Теодориху разрешение освобождать от уз отлучения тех, кто обратится от раскольников и прибегнет к нему. Дано …». Когда Теодорих, вернувшись, по указанию папы публично вручил это послание братьям церкви блаженного Губерта (в то время как Виред тогда случайно отсутствовал), и те постигли общую опасность для своих душ, все возмутились против отсутствующего, и каждый боялся подчиняться ему и вступать с ним в общение; так что от воскресенья, что зовётся Вербным, до окончания Пасхи 388 его, казалось, почти все покинули. Когда же тот, делая вид, что не признаёт возложенных на него уз, пытался оправдать это своё упорство перед судом собственной совести, то заявил, что никто не может его отлучить, кроме его епископа, и что он готов в присутствии последнего дать ответ любому из своих лжеобвинителей. Узнав об этом, Отберт, хотя по решению апостольского престола обвинение это относилось также и к нему, всё же улыбнулся про себя, так как по случаю этой надобности Виред, наконец-то, признал его законным епископом, от которого он какое-то время уклонялся, как от незаконного; и велел передать братьям, чтобы они пока что воздержались от начатых споров, пока он сам не придёт и не положит конец этому делу. Виред, между тем, постарался сделаться более угоден своим противникам и, насколько каждого из них знал, приноравливался к их нравам; так постепенно в безрассудно волнующихся умах и апостольский приговор потерял своё значение, и пыл по защите истины охладел. Когда эта помеха была таким образом на время отложена, хотя и не устранена окончательно, Виред, чувствуя себя более уверенно, стал привлекать к себе свободных и рыцарей, наделяя их ленами к величайшему ущербу для церкви, и, получив их силы, попусту похвалялся, что они, мол, его люди. Ради этой кичливости он дал фогту Иоанну фогтство в Шевиньи, и тот по этому случаю прибрал себе доходы со всего Шевиньи. Вальтеру из Амблуца (Ampliz) он дал аллод в Снеле (Seriel), который издавна был придан и приписан к пребенде братьев, с тремя солидами. Бово из Вахарта 389 он дал мельницу у озера и пивоварню в Грюпоне. Рудольфу из Виланса, как своему родичу, он вернул арендуемые земли (solidatas) 390, которые сам по законному суду вновь приобрёл для церкви; Ламберту из Ревони (Ruvenia) 391 он продал в лен его наследственное имение, которое было приписано к пребенде братьев. Годерану из Бюра (Burs) он продал незначительную десятину с этой виллы, а Дурану – все земли, которые тот держал. Приобретя этих вассалов посредством данных им недавно из церковных владений ленов и навсегда отняв эти средства у опечаленной церкви, он хотел казаться как бы более сильным и славным, но вышло совсем иначе, ибо об этом распорядилось правосудие Всемогущего, который всё, что видит пагубно затевающимся против Него, обращает в противоположное. Ведь те, на кого он надеялся как на людей, которые будут ему полезны в совете и поддержат его, те, которые часто собирались у него, как у своего господина, начали быть в тягость. Те, кто, как он слышал, хвалили его, присутствуя на обильных пирах, насмехались над ним в его отсутствие из презрения к чересчур тесной дружбе. Случилось также, что из-за некоторых из них он навлёк на себя ненависть Отберта, в то время как они, пируя, однажды, у него, упрекнули того, к сильнейшему его негодованию, что, мол, стол аббата святого Губерта богаче и роскошнее, чем стол епископа Льежского; хотя некоторые друзья сообщили Виреду, что ему следует принять меры против этого, и тот, взволнованный, обещал не допускать больше чего-то подобного, дурная привычка всё-таки взяла верх, ибо не было сил к сопротивлению, дабы сдержать начатое пустословие.

93. (122.) В 1103 году от воплощения Слова Бово, кастелян Мирварта, который казался вернейшим из таких застольных друзей, восстал против церкви и Виреда. Ибо он, силой захватив некоторые лесные доходы, которые до сих пор принадлежали церкви, и опустошив также раскорчёванные участки крестьян, поскольку те раскорчевали их без его разрешения, послал прислужников и, захватив церковных рыбаков, отправленных к Ломме, поместил их под стражу в замке. Когда Виред по совету братьев велел отлучить подстрекателей и вдохновителей этой несправедливости от церкви, – ибо эта церковь властью апостольского престола имеет законное право отлучать тех, кто незаконно захватывает те или иные её права, – Бово, как мог более резко, сообщил Отберту, будто это – неслыханная дерзость, а именно, что епископскую челядь, мол, нельзя отлучать, не подав предварительно жалобу самому [епископу]. Отберт в сильнейшем раздражении объявил Виреду о необходимости ответить за эту его несправедливость в назначенный день, а пока что запретил ему каким-либо образом вмешиваться в дела двух церковных аллодов, а именно, Браза и Грюпона. Виред, взяв Ламберта и Видо, прибыл на назначенный суд с законной грамотой на запрещённое ему церковное владение и обнаружил, что против него собрались все могущественные лица города во главе с Отбертом. Когда устроили суд, с одной стороны уселись аббаты и архидьяконы, с другой стороны – Отберт и миряне. Виред обвинили в том, что он посмел отлучить епископскую челядь, а именно, защитников его замка, не подав предварительно жалобу самому [епископу]. Тот ответил, что не думал, что безрассудные нарушители справедливости, злобные враги церкви, нарушители мира, им самим установленного и утверждённого под угрозой отлучения 392, являются его челядью; и он не отлучал безрассудно подобных людей, как ему вменили в вину, а лишь утвердил его собственное отлучение из-за нарушенного ими мира. В то время как аббаты и архидьяконы молчали, соглашаясь с его разумным ответом, миряне из расположения к Отберту выступили против, решив, что Виред бесспорно в этом виновен и потому навлёк на себя из-за этого гнев епископа. Тогда Ламберт, сидевший вместе с архидьяконами, сказал: «Как здесь обесценилась ныне слава церковного и вашего достоинства, в то время как мирское безрассудство столь неразумно поторопилось с решением, которое должно было быть разумно принято вами! Да и не должны миряне знать, что делают клирики». Из-за негодования архидьяконов против мирян тут же поднялось возмущение, и Отберт, боясь исхода борьбы, изменил порядок заседания, призвав для совещания одних только заседателей церковного сословия. Он также сказал Виреду, чтобы тот со своими людьми удалился в главный дворец, пока они весьма осмотрительно не решат его дело. Когда Отберт заявил посреди совещания, что намерен низложить Виреда, так как тот проявил к нему таким образом дерзость, а церковные аллоды Браз и Грюпон – обложить данью в пользу замка Мирварт, то Беренгер решительно этому воспротивился, уверяя, что ни Виред не заслуживает низложения, ни законный дар епископа Генриха, утверждённый публичной и снабжённой печатью грамотой церкви, нельзя нарушать. Когда одни стали вопреки праву поддерживать Отберта, а другие по праву выступили в поддержку Беренгера, Отберт прибавил, что нет, мол, никакой грамоты этого дара, а если и есть, то он желает немедленно её видеть; так как он думал, что её нет. Оба Генриха 393, будучи верными церкви, пришли к Виреду и начали поиски грамоты; если она имеется, то пусть он поручит им доставить её Отберту. Когда тот потребовал, а эти дали честное слово вернуть обратно то, что им доверят, Виред доверил им обоим эту грамоту. Когда они подали её Отберту, сообщив о поставленном условии – вернуть её обратно, он то ли в шутку, то ли всерьёз попытался удержать грамоту по получении и начал с трудом читать её, и без того трудно изложенную. Тогда Беренгер, заявив как бы в шутку, что тот, мол, плохо видит и потому медленно читает, просил его дать ему её для прочтения. Отберт, рассердившись на него за то, что тому якобы казалось, будто он плохо видит, стал читать быстрее, в то время как Беренгер повторял, чтобы он не упрямился и, увлёкшись этим порывом, не наткнулся по прочтении на приписанную в конце анафему. Когда грамота была прочитана, и ввиду [её] недавнего времени те, которые при этом присутствовали, подтвердили, что она – истинная, и что они принимали участие в законном даре епископа Генриха, видели его и слышали, Виред был вызван, и ему вернули прилюдно удостоверенную грамоту, а приговор по поводу вынесенного отлучения был отложен до следующего праздника блаженного Ламберта 394. В этот [день], когда аббаты епископии съехались, и дело Виреда было всесторонне рассмотрено, ему присудили мир, так как он своим отлучением лишь подтвердил епископское отлучение за нарушение мира; Отберт, между тем, скрыв раздражение, хоть тогда и промолчал, но очень часто со слезами жаловался своим приближённым, что весьма этим недоволен. Когда один из них – Бруно, как архидьякон этого места, похвастал, что по тому или иному случаю доставит неприятности этой церкви и Виреду, Отберт стал настойчиво уговаривать его исполнить это.

94. (123.) В 1104 году от воплощения Слова архидьякон Бруно, созвав многих пресвитеров и собрав рыцарей, пришёл в Андагин, чтобы выступить на соборе, но скорее для того, чтобы побеспокоить церковь, и велел Виреду оказать приют ему и его людям. Виред, услышав, что тот намерен прийти ради собора, решительно отказал ему в неподобающей услуге, а именно, по указу папы Григория, который категорически запрещает епископу и любому лицу от имени епископа беспокоить монашеские обители по поводу оказания приюта. То же запрещает грамотой своей власти и Валькауд; он, правда, предписал, что в случае, если он посетит это место ради любви, [монастырь] должен оказать ему гостеприимство, как и прочим внезапно прибывшим людям; если же он побеспокоит свои приходы, то ждать себя должен поручить не ему 395, но управляющим этих [приходов]. Отвергнутый таким образом (ибо он едва был допущен в монастырь ради молитвы), он с гневом и негодованием свернул, чтобы переночевать, в дом Отберта, тогдашнего пресвитера, и на следующий день, проведя собор в базилике блаженного Эгидия, которая ранее была издавна посвящена в честь блаженного мученика Дионисия, отбыл в Бастонь. Там он, назначив собор, созвал 8 января 396 клириков своего архидьяконата, главным образом ради козней и притеснения церкви блаженного Губерта. В замке же, который с древности звался Амброй, а блаженным Берегизом был назван Андагинским монастырём, с начала возникновения там христианства существовала материнская церковь в честь блаженного Петра, князя апостолов. В ней, как было сказано много выше, Валькауд, епископ Льежский, с согласия римского понтифика Льва, а также по совету Хильдебольда, архиепископа Кёльнского, и по призыву благочестивейшего императора Людовика, сына Карла Великого, учредил общину монашеского благочестия, которая, согласно каноническому установлению, существовала с тех пор в течение 325 лет со времени поселения монахов, будучи свободна от всякого беспокойства. Она, как законная собственность матери церкви, владеет крещальней, имея под именем дарения в своём подчинении четырнадцать церквей, свобода которых подтверждена публичной грамотой, и она не должна обращать внимание ни на какие взыскания со стороны епископа или архидьякона. Но, поскольку в эти наши времена священническая и королевская власти пребывают в раздоре, церковная власть ослабла повсюду, и в совершении законного правосудия вместо разума воцарился произвол в зависимости от той или иной персоны. Поэтому и Бруно, полагая в душе, что может отменить праздничные времена и закон 397, на указанном соборе своих людей подал им как бы от чистого сердца жалобу, а именно, что Андагинская церковь, оказывается, весьма к нему несправедлива, что он претерпел в ней презренный отказ и потому хочет совершить задуманную месть по какому угодно случаю. Ведь он, поскольку знал, что никоим образом не может отнять у матери церкви положенную ей по закону крещальню, попытался полностью отобрать у неё находящиеся в её ведении елей и миро, силой сломить свободные до сих пор церкви, наложив запрет на подчинение ей и её защиту, и под влиянием гнева велел их решением утвердить это стремление своей воли. Виред, предупреждённый об этом некоторыми верными церкви, также прибыл на собор, чтобы в случае, если что-то будет затеяно против неё, устранить это препятствие. Поднявшись, он выступил с открытым возражением, заявив, что такого рода суд не входит в их компетенцию, и им не подобает решать что-либо по поводу церкви такого влияния и свободы. Он объявил также, что запись об этом посягательстве должна быть рассмотрена на генеральном соборе между его отцами. Бруно, возмущённый, что его таким образом упредили законным протестом и обращением к собору, по решению настоящего собора волей неволей оказал Виреду уважение. Спустя малое время Отберт направил Манассии, архиепископу Реймсскому, своё послание и добился просьбами, чтобы тот встретился с ним для переговоров по поводу требуемого им Бульонского лена. Итак, когда оба договорились о дне этих переговоров в Дузи (Duciacum) 398, Отберт, желая показать, кто он и что может, по предписанию взял своих аббатов, архидьяконов и наиболее могущественных мужей епископства и с немалой пышностью вышел навстречу архиепископу, который не озаботился ничем подобным. В понедельник молитвенных дней (rogationum) 399, по проведении этих переговоров, так и не решив вопроса, оказавшегося тщетным, тот и другой поспешили на постоялый двор, который, как каждый надеялся, будет ему ближе. Ибо их подгоняло лето, более жаркое, чем обычно. Виред увёл с собой льежских аббатов Беренгера и Стефана и архидьякона Бруно, настроенного к нему уже более миролюбиво. Ибо время порой обуздывает то, что временно не смог обуздать разум. В то время как они с немалой щедростью праздновали Вознесение Господне 400, Бруно в присутствии названных аббатов стали упрекать в мучении, которое он причинил церкви. Аббаты, собравшись частным образом и кротко его порицая, указали ему на защиту апостольской власти, которая посредством специально утверждённой грамоты оберегает это место, так что никто не должен причинять ему обиду, если не хочет лишиться достоинства своей должности и власти, и, хотя тот и немало упирался, наконец, отвлекли его от его мнения. Таким образом Бруно, побеждённый доводами разума, публично признал, что поступал несправедливо, и раскаялся во всяком незаконном взыскании, всякой жалобе, всяком преследовании или нарушении, которые он совершил против церкви или собирался совершить то ли по собственному влечению, то ли по убеждению другого лица; и под угрозой опалы 401 запретил отныне совершать это кому бы то ни было, и во имя послушания велел декану Аларду объявить об этом запрете в собрании священников, которые ему подчинялись. На следующее рождество апостолов Петра и Павла 402, когда пресвитеры несли символизирующие бан кресты, Алард, уплатив дары должной набожности, после того как ему дали всеобщее согласие в их публичном собрании, баном архидьякона утвердил указ о признании мира и свободы церкви святого Губерта, и объявил об отлучении всякого, кто впредь нарушит этот бан.

95. (125.) В 1105 году от воплощения Слова Рихард, кардинал римской церкви 403, назначив [несколько] соборов, осуществлял в Галлии папские обязанности. При поддержке Роберта Верденского, который примкнул к нему, как доверенное лицо, Теодорих с негодованием рассказал на этих соборах о порядке лишения его должности. Когда его дело рассмотрели со всех сторон, кардинал по приговору верных решил, что тот не должен был и не мог быть лишён достоинства своей должности, которую весьма неосмотрительно, казалось, с себя сложил ради защиты истины и правды апостольского престола, а Виред пусть знает, что ему категорически отказано в Андагинском аббатстве, и он вне всякого сомнения отлучён вместе со всеми своими приверженцами и подданными. Это решение апостольской власти Лаврентий, аббат монастыря святого Вито 404, и монах Роберт вызвались сообщить Виреду. Когда они назначили ему время и место для переговоров, а тот не согласился, они передали ему решение кардинала через настоятеля Адело; также Теодорих, отправив братьям письма, пригрозил им ещё большей опасностью от этого отлучения. При этих преследованиях Виред пришёл к Манассии, епископу Реймсскому, и просил вернуть ему алтарь в Сульпи (Sulpio), который тот уже семь лет как отобрал у церкви. И Манассия посредством утверждённой и снабжённой печатью грамоты передал церкви блаженного Губерта в вечное владение не только то, что отнял, но и алтарь в Нуае (Nogarias), удалив [тамошнее] лицо и сделав публичное и законное пожалование с согласия архидьякона Гервасия и всего своего духовенства ради того, чтобы там за счёт доходов с него торжественно справляли его годовщину.

96. (126.) Между тем, Отберт, весьма неумеренный в осуществлении власти, начал нарушать гражданские права, менять законы предков, отменять обычаи и, чтобы свободнее угнетать малых, перестал пока что раздражать больших, дарами и обещаниями привлекая к согласию с собой более сильных. Но он не мог надолго удержаться от того, чтобы не выдать то, что на время отложил, и сделался в этом притеснении одинаков для всех. Наконец, он попытался силой сломить представителей церквей и клириков, свободных от всякого рыночного права, так что поместил под стражу доместиков Фридриха, настоятеля церкви блаженного Ламберта. Поэтому, вызванный по жалобе всего льежского духовенства, он пришёл в Ахенский дворец, … 405 пока Фридрих 406, архиепископ Кёльнский, не объявил Отберту, что там следует публично провести суд канонического обсуждения. Отберт прибыл. Прибыло также многочисленное льежское духовенство вместе с аббатами и архидьяконами. Был 1104 год от воплощения Слова, четверг первой недели сорокадневного поста 407. Почти в те же дни Виред пришёл в Льеж, чтобы найти у Отберта поддержку в некоторых несправедливостях, причинённых нашей церкви. Но, услышав, что в Ахене собралась такая многочисленная аудитория, он в сопровождении Ламберта и Адело поспешил, чтобы и самому присутствовать там. Удивлённые, что он прибыл вопреки чаянию, архидьяконы Генрих и Бруно появились в королевской курии и, введя его после молитвы во дворец, представили епископу Кёльнскому. Тот, радостно его приняв и поцеловав, спросил, зачем он пришёл, но Виред, тяжело вздохнув, ничего на это не ответил, – ибо уже перед этим Беренгер предостерёг его, что ему, мол, не принесёт никакой пользы, если среди стольких бедствий он взвалит на подавленного таким образом Отберта ещё и своё дело по поводу Мирварта, которое было гораздо серьёзнее, – епископ, поднявшись, отозвал в сторону аббатов Беренгера и Стефана и во имя послушания велел им по порядку изложить ему жалобу того, кто от огорчения ничего не отвечает. Беренгер, прекрасно знавший обстоятельства дела и опытный в красноречии, изложил то, что ему приказали, а именно, как названный замок, враждебный всей прилегающей провинции, был, наконец-то, разрушен силами всей Лотарингии по указу императора Генриха, как он был отстроен епископом Генрихом и опять разрушен им под угрозой вечной анафемы, и как он ныне вновь стоит восстановленный на погибель церкви блаженного Губерта. Когда же епископ спросил вдобавок, почему аббат не подал жалобу по этому поводу, тот ответил, что он не надеется на справедливость. Епископ с негодованием уловил слова о несправедливости и поклялся, что аббат зря не надеется на совершение правосудия, если только ему хватит жизни и удачи. Около шестого часа, когда льежское духовенство собралось против Отберта, можно было увидеть, как из-за беспорядочного раздора порядок смешался, и каждый, говоря сам и не слушая другого, жаловался на обиды, которые претерпел от Отберта, без разбора приводя против него канонические положения, пока епископ Кёльнский не уселся, и вместе с ним не был введён Отберт. Наконец, когда волнение улеглось, и было принято решение, чтобы за всех говорил кто-то один, вперёд выступил архидьякон Генрих, выбранный для этого дела, и, начав речь, сказал: «Эта жалоба, которая будет подана нами сегодня на господина епископа, не касается его личной жизни, свидетелем и единственным судьёй которой является Бог, но относится к церковным установлениям, нашим законам и общественным делам; а именно, [является жалобой] на то, что он за установленную цену продавал аббатства; что церковные таинства, которые касаются забот о душах и которые, как дары Святого Духа, следует давать и получать даром, он раздавал за условленную плату; что к общему ущербу для всех провинциальных церквей он столько раз менял и уменьшал вес монеты, что согласился на её порчу, что хуже всего; что он пытался силой сокрушить свободу публичного права, законы, которые мы до сих пор имели от наших предков; что он презрел слушать нас и некоторых верных святого Ламберта, которые советовали ему не делать этого; что, наконец, когда более сильные мужи епископии потребовали, чтобы он исправился, он дал слово исправиться и нарушил данное слово; что сокровища церквей, которые он ограбил, он ещё не пожелал вернуть, когда мог. Итак, поскольку народ Льежской церкви находится в таком положении, не считая частных жалоб многих лиц, которые долго перечислять, вашей власти подобает найти в себе дух совета и крепости 408, чтобы по решению суда была восстановлена справедливость, и чтобы мать церковь радовалась в мире своих сыновей по удовлетворении их жалоб». При этом архиепископ, заговорив на собрании, повернулся к Отберту и, кратко высказавшись по поводу общей жалобы, прилюдно отчитал Отберта, покрасневшего от стыда, или скорее от негодования, за то, в чём его обвиняли. И остановился не ранее, чем тот условился исправить всё, в чём был обвинён по совету и воле своего духовенства, и при поручительстве архиепископа поставил залогом этого условия собственную честь и епископскую власть. Сроком же названного условия архиепископ назначил второе воскресенье после Пасхи, когда им должен был быть проведён собор в Кёльне, и, таким образом, поскольку уже наступил вечер, закрыл собрание.

97. (127.) Следующую Пасху король Генрих праздновал в Льеже 409. Там Отберт роскошнейшими пирами добился у него, чтобы он не позволил состояться в Кёльне названному собору, так как он, проигнорировав условие данного честного слова, боялся, как бы [для него] не потребовали оговоренного наказания. И если он что-то, казалось, и исправил в отношении некоторых могущественных лиц, то сделал это не по велению чести или добродетели, но чтобы на время принять меры против распространившейся о нём дурной молвы. Таким образом, поскольку собор не состоялся из-за того, что этому помешал король, то и наши надежды на обещание архиепископа оказались напрасны. Спустя малое время Бог пробудил злого духа 410 между Генрихом и его сыном 411. На римском соборе в 1076 году от воплощения Слова Генрих был отлучён папой Григорием VII за явно доказанные преступления, с тех пор почти тридцать лет нападал на апостольский престол и, насколько от него зависело, отвратил от поддержки его и верности ему всех, кто был с ним согласен, с опасностью для их душ. А его сыну, когда он был уже коронован, многие и при том влиятельные вельможи королевства посоветовали стать верным защитником римской церкви, на которую столь долго нападал его отец, и ему, мол, таким образом можно будет оправдать своё противостояние отцу защитой правого дела. Юноша внял этому совету и, радуясь, что ему можно бороться против отца, собрав некоторых своих приверженцев, перешёл Рейн и побудил восстать против него вместе с собой саксов и всех, кого, как он знал, его отец многократно обижал. Отец же, взяв в Льеже Отберта с его людьми и собрав тех, которыми, казалось, так или иначе ещё повелевал, также перешёл Рейн и, преследуя сына по верхним землям королевства на протяжении пятнадцати дней пути, побудил к войне жителей провинции. Призвав князей этих земель, он лично объявил им о решающей битве против сына, но те ответили, что их не могут и не должны принуждать к этому, так как они все связаны в отношении его сына клятвой верности. Генрих же, обманувшись в надежде на битву, более того, оказавшись среди врагов, которых считал друзьями, что грозило ему ещё худшей бедой, непрерывными, в том числе ночными переходами, бежал в Лотарингию, в то время как сын преследовал беглеца со светильниками и оружием 412. Он стал ему настолько враждебен, что запер его, бежавшего в замок Бокенхайм (Becheneshem) по эту сторону Рейна, и, отобрав у него регалии, самого заставил отречься от престола 413. Произошло это в 1106 году от воплощения Слова. Так сын обращался с отцом, и тот, едва ускользнув из-под стражи, пришёл в Кёльн и, не согласившись с теми, кто хотел торжественно к нему выйти, как частное лицо, босиком, несмотря на весьма суровую зиму, прибыл оттуда в Ахенский дворец. Отберт, печалясь, что всё это выпало ему на долю, но скорее боясь за самого себя в случае, если верх одержит сын, вышел [королю] навстречу якобы ради верности и, будучи пылкого нрава, весьма безрассудно и весьма неразумно привел его с собой в Льеж; на что, когда захотел, поздно было досадовать. Ибо помимо расходов его и его людей Отберта чрезвычайно тяготило постоянное присутствие собравшихся там провинциальных князей, которых он сам же добровольно и вызвал для оказания помощи покинутому королю, посредством даров и обещаний убеждая их не присоединяться к сыну. Сын, между тем, полагаясь на клятву верности, данную ему Отбертом и прочими князьями, решил тогда в Льеже праздновать Пасху, а сам, расположившись в Ахене, послал впереди себя в город почти 300 своих вельмож, а именно, в четверг великой недели 414. Герцог Генрих 415, ускользнув от сына, находился тогда в Льеже вместе с отцом. Во время приготовления миро он, взяв с собой по призыву Отберта вспомогательные отряды рыцарей и выдвинув также мужей этого города, вышел навстречу прибывшим по эту сторону моста в Визе (Visuensem) 416 и, перебив их и утопив чуть ли не всех, причинил королевству величайший урон, чем навлёк на себя неумолимую враждебность со стороны отечества.

98. (129.) В этом же году Арнульф, граф Шини (Chisniacensis), став монахом в этом месте 1 апреля, 16 апреля умер. Сорок лет назад он, как было сказано 417, законным образом пожаловал блаженному Губерту в вечное владение келью в При, а теперь, перед смертью, дал церкви в милостивый дар сумму в десять ливров. И, поскольку его сын Отто находился тогда в Кёльне с Генрихом, и он никакой дар наследственного права не мог сделать без его согласия, то он через услужливых верных велел передать ему, отсутствовавшему, чтобы он во имя верности, коей обязан отцу, определил на помин его души десятину в Фешо (de Fescals) 418 и Флоимон (Floheri) 419. 30 апреля в замке Далем (Dolhem) 420 под Льежем умер граф Коно 421; увезённый оттуда по его просьбе, он был погребён в Динане, давно избранном им для себя месте. Десять лет назад он, собираясь идти в Иерусалим вместе с герцогом Готфридом, как было сказано 422, получил от нас за Фэлон (Felc) десять унций золота. Составленной по этому поводу законной грамотой он определил, что после его смерти весь этот аллод вместе с землями, которые были в его собственности в Моне (Monz), Э (Heis) и Сале (Cella), и вся принадлежащая ему челядь, где бы та ни находилась, должны быть переданы блаженному Губерту в вечное владение руками поручителей, а именно, Бово В. и Бозо. После его погребения Ламберт, его сын, законным образом передал церкви этот милостивый дар, отданный ему поручителями, в то время как там присутствовал его брат Г., архидьякон, и его дядя Г., декан церкви блаженного Ламберта 423, при подтверждении этого законного дара со стороны многих его вельмож.

99. (130.) Некий рыцарь Удо был наделён леном в Моне; в середине мая, когда он узнал, что некий брат пришёл туда для получения ценза, то, взяв с собой своего племянника Теобальда, неистово набросился на него, когда тот ещё отдыхал утром, и, вытащив свой меч, совершил бы в отношении монаха весьма отвратительное деяние, если бы Теодорих, выставив руку, не удержал его от удара. Таким образом, когда брат бежал, тот похитил ценз; но это не долго оставалось для него безнаказанным. Ибо когда он, вернувшись оттуда, служил графу Генриху 424 за завтраком в Ла Роше (apud Rupem) 425, то, словно обезумев, вставил ногу в котелок с ещё кипящим мясом, и по случаю этого ожога всё его тело покрылось язвами, и он публично признал себя виновным …

Текст переведен по изданию: Chronicon sancti Huberti Andaginensis. MGH, SS. Bd. VIII. Hannover. 1848

© сетевая версия - Strori. 2016
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Monumenta Germaniae Historica. 1848