Главная   А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Э  Ю  Я  Документы
Реклама:

ХРОНИКА МОНАСТЫРЯ СВ. ГУБЕРТА

CHRONICON SANCTI HUBERTI ANDAGINENSIS

33. (45.) Итак, посреди праздника его пришёл навестить Герман, епископ Мецкий; принятый им с почтительной процессией, он, казалось, ещё более умножил радость такого торжества. И, поскольку он задолго до этого времени был весьма дружен с аббатом Теодорихом, его общиной, то на следующий день весьма радостно предстал перед их собранием, говоря, что ему приятно было бы оставить им какую-либо милость от этого его прихода к ним. Тогда по общему решению аббат просил у епископа Генриха, чтобы тот с его согласия посвятил Богу два недавно построенных им алтаря. Когда епископ дал на это согласие, господин Герман в пасхальную пятницу, которая приходилась на 1 апреля, освятил один ораторий, который зовётся «у святого Иерусалима» из-за того, что основан наподобие Гроба Господнего и предлагает набожности верующих также саму его форму; а в следующую затем субботу – другой ораторий, который был двойным и содержит в верхней части реликварий блаженного Николая, а в нижней – блаженного апостола Андрея; аббат построил его некогда главным образом для того, чтобы там особо отмечали память братьев, чьи тела покоятся там же, перенесённые с кладбища, разрытого ради расширения крипты. В то время как он, приготовив дары, решил почтить епископа за эту оказанную церкви милость, епископ не только не согласился принять что-либо из них, но, напротив, сам пожертвовал блаженному Губерту свою епископскую ризу со столой и поясом, а также двумя подсвечниками и одним паллием.

34. (46.) Когда по прошествии Пасхальной недели они при своём уходе прощались с братьями, то все начали плакать с той стороны от избытка чувств; но больше всех плакал Генрих, как отозванный от желанного ему покоя к столь многочисленным волнениям мирских дел.

35. (47.) Ему был близок один доверенный человек – верденский старец Елевферий, благочестивый муж, который с юных лет наставлял его в достойных и целомудренных нравах. Заботясь о его благе и чести, он настойчиво советовал ему дать пастыря церкви святого Лаврентия, которая, оставшись на какое-то время без главы, нуждалась в попечении со стороны аббата. Находясь вместе с епископом, он сблизился с Ламбертом Младшим и Беренгером Старшим, между которыми уже давно возникла благодать истинной любви в Боге, ибо, вырастая безвозмездно, она свободна от всякой нужды. Поскольку Елевферий часто беседовал с Ламбертом, им довелось как-то посреди беседы упомянуть о названном аббатстве; и, когда он сказал, что многократно совещался с епископом о даче ему пастыря, но что епископ проявляет о том беспокойство, но не знает, кому было бы пристойнее его доверить, Ламберт ответил, что лучше всего доверить его Беренгеру, умному и испытанной добродетели мужу. Тот, сразу же ухватившись за это предложение, воздал Богу благодарность и как можно скорее посоветовал епископу упросить аббата Теодориха одолжить ему Беренгера и поставить того во главе церкви блаженного Ламберта пока что в качестве приора, пока с течением времени у него не сложится более определённого решения по этому поводу. Епископ не преминул обратиться к тому с просьбой и, едва выпросив его у аббата, ввёл в вакантную церковь и назначил её приором. Беренгер, будучи мужем рассудительным и умным, старался осмотрительно всем управлять, приноравливаться к нравам каждого, никого не обременять сверх меры, более серьёзных наставлять учением и примером, а более легкомысленных пока что милостиво терпеть и игнорировать, дабы не ввергать их в соблазн.

36. (48.) Когда спустя малое время настал праздник блаженного Ламберта 211, епископ велел аббатам и архидьяконам дать ему совет по поводу назначения главы церкви блаженного Лаврентия, и те ответили ему, что надо спросить о том братьев этой общины в целом и предоставить им право канонически и законно избрать аббата. На следующий день епископ, взяв их с собой, пришёл в то место и поручил братьям выбрать себе аббата. Те переговорили с членами совета и вместе с аббатами и архидьяконами при единодушном согласии избрали Беренгера. Епископ обрадовался, что их выбор совпадает с его желанием, и начал страстно призывать аббата Теодориха уступить ему Беренгара. Когда аббат, напротив, стал возражать, говоря, что не хочет и не может лишиться такого мужа, и что тот подобает скорее его церкви, нежели чужой, епископ с трудом добился того, что просил, при содействии всего того собрания; наконец, приведя при всех Беренгара, епископ силой навязал ему аббатство святого Лаврентия, хотя тот и долго упирался; и это воистину устроила милость Божья, которая в скором времени подтвердила, что именно она это устроила, в то время как благодаря его труду и таланту община выдающегося благочестия выросла внутри и умножилось приобретение церковных средств снаружи.

37. (49.) 212 В 1076 году от воплощения Господнего была настолько суровая зима, что крупнейшие реки (в Галлии – Сону, Рону, Рейн и Луару, в Германии – Эльбу, Вислу и Дунай, в Италии – По), не говоря о более мелких, так сковало льдом, что по ним к удивлению окрестных жителей можно было ходить, словно по твёрдой земле. Когда весной этот лёд, наконец, стаял, настала такая засуха, что, хотя поля были вспаханы, не было почти никакой надежды на сбор будущего урожая. Аббат Теодорих отправился тогда на сорокадневный пост в Рим ради молитвы, а на обратном пути, утомившись, какое-то время по-дружески отдыхал в Реймсе, в монастыре блаженного Ремигия. Когда по городу распространились слухи о прибытии такого мужа, сам Манассия, тогдашний архиепископ Реймсский, и почти все старшины этой митрополии, придя, смиренно просили его, чтобы он дал отчаявшимся совет по поводу неминуемого бедствия и вместе с тем молитвами добился помощи божественного утешения. Тот, хоть и неохотно, но уступил просьбам молящих и поручил провести в главной базилике Пресвятой Марии, Приснодевы и Богородицы, всеобщее народное собрание и, начав посреди торжественной мессы проповедь, ввиду грозной опасности назначил всем без разбора однодневный непрерывный пост и велел отдать бедным то, что у них отняли. Сколь велико в силу поощрения его речи было раскаяние всех, даже самих иудеев, и сколь радостным исполнение назначенного поста и милостыни, надлежащим образом показывает милосердие всемогущего Бога. Ибо на следующий день, когда аббат служил мессу, сразу после того, как он её закончил, хлынул такой сильный и столь спасительный ливень, что поля всюду ожили и по воле милости Божьей, в которой уже давно отчаялись, в этом году уродился весьма щедрый урожай.

38. (50.) В это же время к аббату Теодориху прибыло посольство Элинанда, епископа Ланского, [с просьбой], чтобы тот, если только он и вверенная ему церковь что-то значат в его глазах, уступил одного брата своей общины, поставив его аббатом церкви блаженного мученика Винцентия. Когда аббат решительно в том отказал, а епископ весьма резко требовал этого дважды и трижды, он, наконец, передав решение на общее слушание капитула, по единодушному выбору братьев отвёл в Лан господина Адальберона и позволил в своём присутствии поставить его аббатом церкви святого Винцентия.

39. (51.) Упомянем о том, кем был этот Адальберон и откуда происходил. Так вот, он был швабом благородного рода и разнообразной учёности, клириком Констанцской церкви. Он близко сошёлся с герцогом Готфридом Младшим, когда тот возвращался из Италии, и считался его ближайшим другом, пока тот был жив. А когда он умер, Адальберон примкнул к юному Готфриду, которого его дядя ещё при жизни признал своим наследником; когда между ним и Альбертом, графом Намюра, возникла сильнейшая распря из-за Бульонского замка и в Сент-Юбере между ними были назначены переговоры по этому поводу, клирик Адальберон оказался там вместе с Готфридом. Будучи проницателен в делах, которые требовалось постичь, он, когда заметил в братьях неослабное стремление к исполнению устава, когда увидел также из самого удобства местности, что, если кто захочет служить там Богу, то в уединении не будет недостатка, раскаялся, обратившись к Богу, и решил про себя отвергнуть суету мира, которая подвержена стольким превратностям и ни для кого, по-видимому, не является прочной. Итак, переговорив с аббатом, он условился с ним о дне своего окончательного к нему возвращения и, собрав свои вещи, которые были под рукой, согласно уговору, распростёрся ниц в зале капитула по обычаю вступающих в монастырь. Ты увидел бы, что никто не мог удержаться от слёз, когда он, незадолго до этого юноша такой пышности, столь внезапно переменившись, так приготовился к презрению мира, что добровольно снял и сбросил весьма дорогие одежды наряда из чистого шёлка вместе с шёлковой туникой; и золотые кольца, снятые с пальцев и брошенные на землю, издали отчетливейший звон; а он сам, как только позволили рыдания, оказался в состоянии возвестить о своём вступлении в монастырь. Спустя малое время он, как было сказано, был поставлен аббатом церкви святого Винцентия в Лане; о том, сколько пользы он при помощи Божьей принёс тому месту, свидетельствует установленное и устроенное им славнейшее благочестие братьев внутри и многочисленные приобретения имуществ и келий снаружи.

40. (52.) В 1081 году от воплощения Господнего, в 4-й индикт, аббат Теодорих позвал епископа Генриха для освящения крипты, которую он построил, и назначил день её освящения, а именно, 13 января. Епископ с радостью решил исполнить то, о чём его просили, и на Богоявление пришёл в это место в сопровождении Франко, епископа Белграда, а также большой толпы своих клириков и куриалов. Если кто расскажет о том, какое стечение людей обоего пола и разного возраста, притом не только соседей, но и чужаков, собралось в ожидании такого празднества, при какой набожности названных епископов, при каком многолюдии и послушании льежских архидьяконов, при каких щедрых и разнообразных угощениях было проведено это освящение, то потомки едва ли тому поверят, особенно, когда по мере вырождения мира повсюду исчезает не только изобилие, но и сама чистота нравов и старинная высокая нравственность.

41. (53.) В Шованси фогт по имени Альбрик в требовании не подобающей ему барщины так наседал на церковную челядь, что во время пахоты корова одного бедняка преждевременно разродилась, и бедняк целый день держал ярмо с обеих сторон вместо неё. Аббат, услышав о столь неправедном требовании, ужаснулся бесчеловечности Альбрика и, поспешив в Дэн (Divum) 213, вызвал Адело и с немалым прискорбием сообщил, как его субфогт обращается с церковной челядью, готовый доказать, что такого рода требование не подобает ни ему, ни кому-либо ещё. Адело, негодуя на Альбрика, устыдился, что тот это делал, и назначил аббату день для истребованного испытания. Управляющим в Шованси был тогда некий Хериберт, весьма верный и честный муж. В назначенный между аббатом и Адело день он, законным образом дав клятву, подтвердил эту клятву судебным испытанием водой и доказал, что насильственные требования фогтов и, особенно, барщина никоим образом им не подобают. В этом публичном испытании принимали участие Адело из Дэна, Райнбальд, граф Мюсси (Mutiensis), и Пётр Мирвартский (Mirowaldensis) вместе со многими другими благородными мужами. Происходило это в 1081 году от воплощения Слова.

42. (54.) Спустя малое время Готфрид взял в плен графа Дитриха, сына Герарда Фламандского (Flamensis) 214, который был весьма близок королю Генриху и противился юноше в чём только мог. Отведя его в Бульон, он приказал сторожить [графа] весьма достойно. Ламберт Младший, будучи тогда настоятелем церкви святого Петра, часто навещал пленного и угождал ему чем только мог. И вот, спустя почти полгода тот умер 215 в этом плену и, уже готовясь умереть, велел своим друзьям отнести его в Кёльн. Ибо он давно наметил себе там место погребения в монастыре святого Гереона, собрав там разнообразную благотворительность своих средств. Ламберт же, всегда заботясь о выгодах своей матери церкви, через кастеляна Херибранда и Тибольда добился сокращения трудов по его столь дальней перевозке и погребения его в церкви святого Губерта. Ради этого дела Герард и Гоцвин, его сыновья, законным образом пожертвовали церкви в вечное владение шесть мансов из аллода в Бре (Bridam) 216, что расположен под Маастрихтом (sub Traiecto) в Токсандрии (Taxandria) 217. Произошло это в 1082 году от воплощения Слова. В этом же году епископ Генрих восстановил замок Мирварт.

43. (55.) Когда вражда между Альбертом Намюрским и Готфридом Бульонским усилилась, то Альберт решил из-за войны с бульонцами тайно восстановить Мирвартский замок. Когда епископ Генрих заметил это, то как потому, что он всячески благоволил Готфриду, так и потому, что боялся, что епископство будет из-за этого разорено, поспешил упредить намерение Альберта и за назначенную цену приобрёл у Рихильды, графини Монсской, саму гору 218 вместе с графством, баном и прочими её принадлежностями, а также два её аллода а именно, Бра (Braz) 219 и Грюпон (Gruispontem) 220 со всеми их выгодами и челядью, и таким образом за большие средства укрепил замок. Когда он назначил в него рыцарей якобы для защиты провинции, те под давлением нужды сделались общественными разбойниками, беспокоя постоянными набегами не только бедняков в деревнях, но и само аббатство святого Губерта. Это обстоятельство огорчило аббата Теодориха до глубины души, ибо он боялся из-за опасности, грозящей не только его времени, но и на будущее; как лично, так и через каких только мог посредников он часто обращался к епископу с просьбами устранить столь тяжкое зло, которое тот создал на погибель всей провинции, и избавить его от бремени такого сильного страха, ссылаясь на то, что он, мол, до сих пор напрасно трудился в церкви блаженного Губерта, раз оставляет ей после себя столь явную близость неминуемого разорения. И епископ, дабы не нанести непростительную обиду такому славному мужу, который так на него наседал и считался до сих пор вернейшим другом, и чтобы как-то смягчить его боль и негодование, вынужден был законным образом передать во владение церкви этот замок со всеми его принадлежностями, поместил в церкви блаженного Михаила, построенной им там и освящённой, братьев из церкви блаженного Губерта, и велел аббату нести охрану пожалованного укрепления. И, хотя аббат уверял, что умеет охранять монастырь, но не замок, он, наконец, был убеждён своими друзьями и, особенно, Ламбертом Старшим, советовавшим не раздражать пока что могущественную особу, и принял навязанную ему охрану, поставив там верных церкви людей.

44. (56.) В это время маркграфиня Матильда придала епископу Верденскому аббатство Жувиньи (Iuviniensem) 221; епископ Теодорих поставил во главе него благочестивую девицу Вальбургу, которую он, хоть та долго и упорно сопротивлялась, силой вывел из затворничества. Когда она нашла в том месте раку с мощами, прочно связанную железными путами, то при помощи постов и молитв постаралась узнать у Господа, что за мощи содержатся в ней. Когда ей открылось свыше, что там содержатся части тел блаженного аббата Бенедикта и его сестры, девы Схоластики, она решила проверить истинность наития и, чтобы публично позаботиться об этом, вызвала в то место епископа Теодориха. Епископ назначил проведение этого дела на Воздвижение Святого Креста. Когда в ожидании этого собрались не только окрестные жители, но и множество чужаков, там оказался и Ламберт Младший, посланный епископом Генрихом и аббатом Теодорихом, чтобы постараться добыть мощи святых. Когда на ровном поле поставили консисторий и открыли перед многочисленной толпой народа раку с мощами, там были найдены две головы, а именно, названных брата и сестры, с костями разной величины. Ибо одни – выдающихся размеров – казались мужскими, другие – имели женский вид. Когда они были со слезами выставлены епископом на обозрение, а затем вновь почтительно убраны, из почтения к ним было проведено торжественное богослужение, после чего одна фаланга пальца блаженного Бенедикта и зуб, вынутый из челюсти девы Схоластики достались нашей церкви в качестве дара аббатисы.

45. (57.) Между тем, епископ [стал] часто посещать церковь святого Губерта и, пренебрегая престолами епископии, проводить там рождественские придворные собрания и пасхальные празднества, совершать церковные обряды в подобающие им сроки и по-дружески жить с братьями без всякого беспокойства со стороны его людей. Аббат старался ублажать его какими только мог услугами и между делом настойчиво просил его милость о сносе замка, но епископ [то] ловко оставлял без внимания его просьбы, то отвечал, что это дело надо передать на рассмотрение его вельмож; когда аббат, уже негодуя, пожаловался своим братьям на то, что его попытки напрасны, возникла сильное возмущение всей общины против епископа, что он, мол, навязал полностью свободной до сих пор церкви невыносимое иго этой гарнизонной службы, словно злого дьявола для козней в отношении святилища 222. И они, хоть и воздержались сказать ему это в лицо, всё же весьма резко заговорили об этом с теми, кого знали в качестве первейших мужей, чтобы тот по передаче ему сказанного вспомнил о милосердии и отступил от этого намерения, или, если им не стоит на то надеяться, они бы в этом удостоверились. Когда же близкие ему люди, со своей стороны, ссылались на то, что не следует, мол, так бесчестить и раздражать мужа такого могущества, до сих пор столь дружелюбного и столь милостивого к ним, Ламберт Младший, побуждаемый ревностью к своей матери церкви, заявил: «Раз такая дружба довела нас до этой погибели, то её следует презреть с той же лёгкостью, с какой приняли». Когда эти слова, выделенные в сравнении с прочими, были переданы епископу в качестве чуть ли не личного оскорбления от лица того, кто их произнёс, епископ, получив как бы повод к праведному негодованию на аббата и братьев, разбушевался и стал сетовать на то, что он, мол, не заслужил, чтобы его так оскорбляли, и что им не следует отныне возмущаться, если он проявит к ним враждебность, раз его дружбу нарушили таким образом. Аббат понял, что тот, как бы по праву негодуя, охотно нашёл повод, чтобы отказать в том, что его просили о сносе замка, и, вынужденный уже в этом отчаяться, уехал во Францию в сопровождении обоих Ламбертов. Находясь в келье Эверньикур, он по просьбе Адальберона, аббата монастыря святого Винцентия, позволил остаться у него Ламберту Младшему, а спустя малое время на расспросы епископа, почему он столь долго живёт вдали от своего места и от него самого, настоятель Теодорих, увещеваемый ответить на это, сказал, что аббат уже решил для себя вообще оттуда уйти; что он не хочет отныне стоять во главе места, которому не смог помочь; что он скорбит, что прожил столь долго, что ему предстоит ещё при жизни увидеть, как погибло столько его трудов, но зато стоит замок, который тот укрепил. Епископ, опасаясь как оскорбить Бога, так и навлечь на себя всеобщее осуждение из-за ухода такого славного мужа, велел настоятелю как можно скорее призвать аббата обратно и поручил передать ему, что он предпочтёт скорее пустить на ветер столько средств, которые он напрасно потратил на этот замок, чем оскорбить Бога и ожесточить его до такой степени, чтобы тот ушёл; пусть он потерпит, и это однажды совершится в должное время и должным образом. Наконец, аббат, призванный обратно, встретился с епископом возле этого замка и расположился у него, радостно принятый; когда тот стал сетовать, что он чересчур его гонит и бранит, аббат ответил, что для того, чья душа томится желанием, всё делается недостаточно быстро 223; в ответ на это епископ втайне обещал ему, что его желание непременно будет исполнено; но это пока ещё нельзя сделать подобающим образом, чтобы столь внезапное разрушение стольких его трудов не было поставлено в вину его легкомыслию. Утешенный, аббат пока что замолчал, смиренно моля Бога поскорее устроить ему благоприятный исход этого его ожидания.

46. (58.) Между тем, господин Пётр, достопочтенный приор церкви святого Ремигия, услышал, что Ламберт Младший, с которым он был ранее хорошо знаком, находится у господина Адальберона в Лане, и, взяв Тибольда, приора монастыря, с запевалой Гумбертом, посоветовал аббату Генриху, чтобы он, отправив посольство к Адальберону, выпросил данного тому на время Ламберта и, поскольку он нуждался в схоластике, поручил ему управление школами. И аббат, муж почтенного возраста и высокой нравственности, не мешкая, отправил запевалу Гумберта, велев ему сперва выяснить намерения самого Ламберта, согласен ли тот с позволения аббата Адальберона прийти к святому Ремигию, и только тогда при его согласии подать аббату письма с прошением по поводу него. Ламберт, когда его спросили о том, что было поручено, ответил, что это – не в его власти; но с согласия Адальберона он согласен идти туда, куда его пошлют. Когда таким образом были поданы просительные письма по поводу Ламберта, Адальберон ужаснулся тому, о чём его просили, уверяя, что он не смеет сделать этого иначе, как только по воле аббата Теодориха, который поручил ему вернуть Ламберта его церкви. Между тем, колеблясь, то ли совсем отклонить просьбу такой славной церкви, то ли отпустить вверенного ему Ламберта домой, он просил об отсрочке для обсуждения этого дела и назначил послу день, когда тот должен был к нему вернуться. А сам начал пока что допытываться у Ламберта, что тот предпочитает, и убеждать его самому исполнить то, чего он боялся, а его от этого избавить. Но Ламберт упорствовал в прежнем мнении, а именно, что это – не в его власти, и пусть, мол, он сам предложит то, чего хочет, а он готов ему повиноваться. Адальберон добился от него условия, что тот, получив повторное поручение от аббата Теодориха, без извинения вернётся к нему, как его человек, и окончательно разместится у него во дворце, и уступил его послу святого Ремигия, который вернулся за ним к назначенному дню. И он, ради Бога достойно отведённый и дружески принятый, получил приказ считаться схоластиком церкви, а малое время спустя был избран и поставлен одним из семи кардиналов главного алтаря. Достоинство этого чина было римской привилегией закреплено за этой церковью господином папой Львом 224, когда он её освящал 225, чтобы при этом алтаре не дозволялось служить мессу ни архиепископу, ни епископу, ни любой иной большой или малой персоне, кроме архиепископа Реймсского и того, кому позволит аббат, причём не безрассудно, но с согласия братьев. А семь кардиналов, принимаемые на эту должность по общественному избранию, считаются первыми во всей общине и, свободные от прочих обязанностей, которые по очереди возлагаются на других, служат только названному алтарю; в праздничные дни они носят пояса и имеют процессию из трёх дьяконов и стольких же иподьяконов и аколитов.

47. (59.) Когда в Сент-Юбере стало слышно обо всём, что произошло с Ламбертом, которого аббат Теодорих увёл с собой и вверил Лану как бы ради принесения извинений епископу, ибо тот считал его наглецом из-за слов, неосмотрительно произнесённых им выше против него. Когда некоторые стали негодовать против него (и особенно зло Ламберт Старший), что это, мол, из-за его неосмотрительной простоты на долю церкви выпал такого рода ущерб, и что он, воспитанный для [её] пользы, служит чужим интересам, тот начал размышлять про себя, то ли повторно поручить Ламберта Адальберону, которому он был передан на время, то ли лично потребовать его обратно. Предстояло, однако, освящение церкви в Эверньикуре, которое пришлось на день святого Мартина, и аббат, придя туда, велел передать Ламберту, чтобы тот вышел ему навстречу. Тот, услышав о поручении в третьем часу, вместе с посольством церкви святого Ремигия вышел ему навстречу в шестом часу. Аббат обрадовался, что Ламберт столь быстро вышел ему навстречу, тогда как те, кто уверял, что он, как мятежник, не придёт, устыдились. Когда он публично упрекнул его в том, что его мать церковь не заслужила от него того, что он пренебрёг ею, служа чужим интересам, Ламберт ответил, что его лжеобвинители не правильно так о нём думают; где бы он ни был, он всецело признаёт себя сыном его церкви и, как тот сам прекрасно знает, ни до сих пор не жил по своему усмотрению, ни впредь не желает так жить; и, если ему угодно ещё раз испытать его, уже достаточно испытанного, то пусть властно прикажет ему сделать то, что пожелает. При этом аббат заметил, что сидевшие рядом – в изумлении оттого, что тот, дав столь быстрый и разумный отчёт, снял с себя клевету их всех, после чего посольство святого Ремигия передало ему письма с таким представлением: «Брат Г. и верная ему община святого Ремигия [желает] достопочтенному аббату Теодориху того, что есть спасение праведникам от Господа 226. У истинной любви, какой, как мы верим, является ваша, не очень трудно добиться того, что просит братское упование. Так пусть же будет угодно этой вашей любви отпустить к нам вместе с вашим благословением брата Ламберта. Но пусть не сочтут как тягость для вас или вашей церкви то, что признано честью, и не припишут к урону, если воспитанный вашими трудами признан достойным для архимонастыря апостола франков, когда по решению мудрых пользу следует предпочитать добродетели. Прощайте». Тогда аббат, с одной стороны, видя, что Ламберт таким образом готов повиноваться ему во всём, а с другой стороны, дабы не обидеть церковь такого достоинства, если он не склонится к её просьбе, наконец, отпустил его со своим благословением к святому Ремигию, а сам вернулся в свой монастырь.

48. (62.) Епископ Генрих отпраздновал предстоящий праздник Рождества Господнего в Сент-Юбере 227 и после совершения там рукоположений во время последующего сорокадневного поста вернулся в Льеж. А аббат, уже давно находившийся в подвешенном состоянии из-за обещания, которое ему дал епископ по поводу сноса замка, чтобы выяснить, наконец, исход дела, решил последовать за ним в Льеж. В среду Пасхальной недели он, придя примерно в третьем часу в Тийёр (Tieletum) 228, услышал от своих людей, что епископ находится в Серене (Serani) 229, и, сев на судно, прибыл к нему. Епископ, стоявший подле своего амвона (podium), узнал прибывшего издалека. Когда тот уже приближался к берегу, он крикнул ему в качестве приветствия: «Господь воистину воскрес!», и аббат ответил ему: «Да явится Он сегодня Генриху!». Епископ радушно его принял и ввёл в часовню, которую он с большим вкусом там основал, не допуская до этого дела никого, кроме настоятеля Теодориха. Посидев какое-то время молча и потупив взор, он поднял к небу полные слёз глаза и, повернувшись к аббату, словно пребывавшему в агонии, сказал: «Я знаю, о дорогой отец, чего ты ищешь, знаю, чего желаешь и чего опасаешься в будущем от порочности настоящего времени, которую ты видишь; и, дабы повод к ней не был поставлен мне в вину перед Богом, как ты многократно грозил, я отдаю сегодня под твою власть и волю замок, который ты жаждешь снести, и законным образом передаю в вечное владение твоей церкви эту гору с графством и всем, что находится в её власти, а в отместку за это особо поручаю тебе и твоим сынам молиться за меня Господу Богу». Аббат тут же, обливаясь слезами от радости, бросился к его ногам, и епископ, лично подняв его с колен, смиренно упрекнул за то, что он сделал. Аббат, не медля, письменно сообщил Ламберту Старшему, которого он оставил сторожить замок, весь исход дела и во имя послушания приказал ему со всеми, какими он мог, силами изготовиться к разрушению высот сатанинских 230. На следующий день рано утром, как только ему передали письма, Ламберт, вскочив на коня, объехал всю округу и публичным требованием заставил всех, кого мог, как можно быстрее собраться возле замка; дабы никто не мог выдвинуть какого-либо оправдания своего промедления или неявки, он, как бы в душевной тревоге грозно объявил о предстоящей необходимости отразить опасность и по строгому указу епископа пригрозил каждому потерей его имущества, если те не явятся для обороны крепости и укрепления рва. Итак, подняв на ноги множество крестьян и, особенно, плотников, Ламберт в девятом часу вернулся в замок. Препоясавшись одним из первых, он вместе с находившимися там братьями поднялся на башню и поклялся, что не возьмёт в рот ни крошки, прежде чем не увидит разрушенной её вершину. Ты бы видел, как крестьяне, побуждаемые его примером, как бы восстали против общего врага всей провинции, наперебой мстя за самих себя, как взбежав на вершину башни, сбросили кровлю вместе с балками, как сломав скрепы, расшатали стены, как сокрушив укрепления с бойницами, разрушили их до основания и как в короткий срок со страшным грохотом от ударов свели на нет столько трудов и столько средств. На следующую пятницу аббат, возвращаясь от епископа, когда, посмотрев вдаль, не увидел башни, откуда её обычно было видно издалека, глянул на небо и, поскорее соскочив с коня, поцеловал землю и весьма набожно запел: «Тебя, Бога, славим». Когда он добрался до замка и увидел одну голую насыпь от снесённой уже башни, то поднял над ней руку и сказал: «Да сокрушит тебя сила всемогущего Бога, который своим повелением заставил рухнуть стены Иерихона». И он отступил не раньше, чем выделил двенадцать ливров денариев на наём работников для разравнивания этой груды, помимо тех, которые собрались тогда для разрушения замка по принуждению.

49. (63.) В это же время Рихильда, графиня Монса, возвращаясь из Рима, решила проехать через свой фиск Шевиньи. Когда Арнульф из Шини (Chisniacensis) 231, который был наглым и коварным, узнал о её проезде, то погнался за ней и хотел схватить. Но она, избежав его по Божьей воле, свернула в церковь блаженного Губерта и, весьма любезно принятая аббатом Теодорихом, неделю пробыла, отдыхая, в этом месте. Между тем, тщательно разглядев благочестие братьев, она, восхищённая разнообразными, с радостью оказываемыми ей услугами, предложила церкви целиком купить Шевиньи, которое, как было сказано, она отдала аббату в залог. Поскольку это понравилось аббату и всей общине, с общего согласия был назначен день для совершения этой купли, а именно, в присутствии епископа в замке Фоссе (Fossense). Там заботу о ней принял от аббата граф Альберт 232, который проводил её и взял под свою защиту. Когда же наскребли серебро, какое можно было найти в церкви, аббат пришёл в Фоссе, взяв с собой 80 марок, тогда как Ламберт Старший и настоятель Теодорих позаботились о 300 других, одолжив их у льежских купцов и клириков. Итак, когда графиня Рихильда собралась со своим сыном Балдуином, в присутствии епископа и герцога Готфрида возобновилось собрание, назначенное по поводу Шевиньи; когда епископ сократил сумму его стоимости до 300 марок, не считая 700, которые аббат некогда дал ей в залог, мать вместе с сыном посредством передачи куска дёрна и ветви [дерева] с этого аллода в руки епископа, аббата и церковного фогта герцога Готфрида законным образом передали этот фиск в вечное владение церкви блаженного Петра и блаженного Губерта и при всеобщем слушании оба полностью отреклись от него за себя и за своих наследников 233. Когда при уплате серебра епископ увидел, что не хватает двадцати марок, он отдал графине два своих подсвечника такого же веса и впоследствии, движимый любовью к церкви, выкупил их за свой счёт. При официальном присутствии епископа и герцога грамота об этой купле была составлена, утверждена и скреплена достойными свидетелями, и аббат радостный вернулся в церковь; приняв законную инвеституру из рук герцога, он весь Шевиньи вместе с его челядью и всеми приобретениями и владениями передал на алтарь блаженного Петра, чтобы за церковью вечно и без всякого противодействия сохранялось это её владение.

50. (64.) Затем аббат, вновь получив повеление от епископа, пришёл в Юи и ради любви был удерживался им там какое-то время, а когда решил уходить, то сообщил епископу, что церковь блаженного Губерта имеет возле этого города две мельницы; и его милости было бы весьма кстати уступить монастырю место для постройки ещё и третьей. Епископ, охотно его уступая, вызвал служителей и судей этого города и, вскочив на коня, по указанию аббата наметил отличное место для мельницы выше Юи и в качестве законного дара утвердил его за церковью в вечное владение. В это время архидьякон Бозо был аббатом церкви Пресвятой Марии в Юи, Ламберт, его племянник, – попечителем и судьёй публичного права, а Додо – интендантом епископского стола.

51. (65.) К Бре и Грюпону, которые он некогда навсегда подарил церкви 234, он прибавил ещё часть Авена (Arsiae) 235, которая находилась в его власти, и те из аллодов, которые принадлежали графине Рихильде. И под угрозой вечной анафемы запретил кому бы то ни было впредь изменять или отторгать эти его дары. Эту часть Авена силой и незаконно отнял у церкви Коно из Амрена (Hamerina) 236.

52. (66.) Мать церковь блаженного мученика Моно в Насони была издавна отдана епископом Валькаудом в полную власть церкви блаженного Губерта вместе со всем, что ей принадлежит. Её клирики, получив от аббата пребенды, после того как им назначили, а затем с согласия и одобрения братьев отменили повинности подобающей чести, из-за надменности с тех самых пор отказывались уже подчиняться правосудию аббата, разве только на духовных собраниях под давлением епископа. По просьбе аббата епископ, объявив алтарь этой церкви свободным, простил эту надменность и, навсегда уступив церкви блаженного Петра и блаженного Губерта все епископские и архидьяконские повинности и суды, в то время как архидьякон Бозо присутствовал там и пожаловал их вместе с ним, утвердил эту уступку, составив законную грамоту. Не в обиду будь сказано его блаженной душе и святой памяти (ибо мы говорим это не в укор ему, а соболезнуя), но Теодорих и Ламберт настолько довлели над его простотой, что он полностью доверялся им во всём и слушал этих советников, будто вопрошая самого Бога. Ведь он, полагаясь на этих попечителей, тем свободнее бодрствовал внутренне, чем безмятежнее спал в отношении внешнего. Но, так как не большая разница в пороке – обмануть ли, или быть обманутым 237, он примешал к своей славе весьма предосудительный грех тем, что неразумно позволял их негоднейшим внушениям сбивать себя с толку. Так, если они хотели вновь наделить кого-либо феодом ради родства или ради получения награды, то, не колеблясь, уговаривали аббата сделать это из пребенд братьев без согласия последних, и тот, не откладывая, внимал их уговорам. Таким образом церковная польза утратила из своих старинных владений Вивнье (Vineias) 238 и Лестерни (Lesterneias), а из недавно приобретённых этим аббатом – Смюи (Sulmodium) поблизости [от нас] и Тавье (Tavers) в Хазбании.

53. (67.) В 1086 году Господнем, в 32-й год своего пребывания в должности, аббат Теодорих, удручённый не только старостью, но и постами, молитвами, бдениями, а также трудами и заботами о вверенных ему пасторских обязанностях, около месяца июля начал терять телесные силы, хоть те и так были невелики, и потому решил удалиться в При (Piros), чтобы немного отдохнуть. Там, когда он почувствовал, что болезнь мало-помалу усиливается и доведёт его до смерти, то велел настоятелю Теодориху, находившемуся рядом с ним, ускорить его доставку в монастырь. Когда его понесли обратно, он, отрядив послов, поспешил отправить письма с просьбами или указаниями, кому что подобало, а именно, Адальберону, аббату Лана, Гвиредо, настоятелю Эверньикура, Ламберту, приору святого Ремигия, Беренгеру, аббату святого Лаврентия, а также самому Генриху, епископу Льежскому, смиренно прося, чтобы они как можно скорее пришли к нему и сказали умирающему последнее прости. Когда он, перенесённый из этой кельи на другой берег Мааса, воздал Богу благодарность, словно стал уже ближе к монастырю, к которому стремился, ему встретился Ламберт Старший с подобающим для его перевозки снаряжением. Когда на следующий день, около девятого часа, он приблизился к монастырю, то над рекой Ломме свернул на некий луг лежащего вокруг леса, дабы из-за него не сделалось какого-либо народного рыдания и суматохи. Устранив таким образом опасения в народе, он в первую ночную стражу воскресенья 239 был принят с великой скорбью среди братьев. Рано утром к нему прибыл епископ с аббатом Беренгером. Когда они вошли к нему, он, собравшись с силами, сел на постели и воздал благодарность Богу; когда на него надели столу, он отпустил грехи своим братьям, как присутствовавшим, так и отсутствовавшим, препоручил их божественному милосердию и таким образом, наконец, смиренно предоставил себя по церковному обычаю епископу, чтобы тот примирил его с Богом. Когда примерно в третьем часу всё это было исполнено, он, стремясь с этого момента к молчанию и божественному созерцанию, на следующий день в том же часу отошёл к Богу 240. Как только распространилась весть о его кончине, на похороны такого мужа тут же примчались Готфрид Бульонский, Альберт Намюрский, Арнульф из Шини, Коно из Монтегю (Montisacuti) 241 и куриалы, которые смешались с чернью без всякого разбора, при всеобщем рыдании сетуя, что, мол, лишились отца отечества. Два дня над ним бдели, проводя торжественные богослужения и непрерывное пение псалмов, а на третий день 242, наконец, похоронили в новой крипте, которую он основал в честь Пресвятой и Преславной Приснодевы Марии. Потомкам покажется невероятным, какими рыданиями все разразились и в каких воплях дали выход своему горю после того как епископ с трудом исполнил в отношении него последний долг, ибо голос его прерывался от слёз и рыданий.

54. (68.) Когда его, наконец, похоронили, епископ предоставил братьям право избрать аббата, заявив, что не уйдёт отсюда, пока не рукоположит им отца вместо умершего. Выбор братьев, подтверждение куриалов и возгласы народа сошлись в едином мнении – надо передать это аббатство настоятелю Теодориху. И, хотя тот, казалось, отпирался от этого и заявлял, что не достоин возведения на такую должность, всеобщие одобрительные [крики], однажды раздавшись, усилились до такой степени, что самому епископу не позволили отказаться от совершения этого дела. Уже пожаловав аббатство, он, качая головой от удивления, сообщил своим приближённым, что боится, как бы столь одобрительный крик не оказался на будущее каким-либо дурным знамением. Но исход событий не обманул его в этом высказывании и, как будет сказано в своём месте, по прошествии времени случилось именно то, чего он опасался. Теодорих же, провожая уходившего епископа, был по обычаю посвящён им в аббаты и 1 сентября принят радостно вышедшими к нему братьями. Итак, поскольку, как сказал некто, власть трудно удержать иначе, как только теми же средствами, какими она была достигнута 243, он, всё ещё невежественный в пастырских заботах, ибо до сих пор привык заботиться о внешнем, вспомнил, наконец, кем он был и кем ввиду принятой на себя должности вынужден уже стать, и, конечно, обнаружил, что совсем не в состоянии справиться с возложенным на него бременем; и он, который прежде, казалось, прочно стоял на равном месте, теперь, поставив ногу на край пропасти, начал сильно колебаться в душе. Итак, не владея собой, он, хоть и пытался с грехом пополам следовать по стопам своего предшественника, но это ему никоим образом не удавалось, и, когда строгость дисциплины, благодаря которой тот преуспевал к славе, постепенно ослабла, этот, якобы ради дружбы склоняясь к некоторым больше, чем следовало, в скором времени дошёл до того, что его стали презирать из-за этого панибратства. Желая, чтобы его любили за благожелательность те, кто должен был бы его бояться из уважения к должности, он неразумно и без разбора обещал им то, на что они могли бы надеяться и чего он не мог им дать, и даже своих старых друзей просто так восстановил против себя. Ибо значительная часть благодеяния – быстрый отказ в том, чего было обещано не давать, и с другом следует обращаться так, как если бы считал, что он может стать врагом 244. Поэтому, когда между ним и вверенными ему людьми стали возникать частые ссоры, их взаимное раздражение дошло до того, что между ними проросла частная ненависть, а в будущем нашу церковь постигло сильнейшее общественное смятение. Но умолчим пока что об этом.

55. (69.) Епископ же, по старому доброму обыкновению беспокоившийся об этом месте, когда услышал от некоторых людей о том, что происходило между аббатом и братьями, то, не подавая виду, что знает об услышанном, понадеялся со временем и планомерно это исправить, а когда не слишком в том преуспел, разгневался на самого себя из-за такого рукоположения и с тяжкой скорбью сказал: «Вот, случилось то, чего я боялся; вот, какой несчастливый конец от такого радостного начала». Он, однако, не переставал часто посещать это место, исправлять братьев, ещё внимательнее заботиться о том, чтобы не уменьшались церковные средства, и поддерживать аббата своим советом и помощью в том, с чем тот, как он замечал, не в состоянии справиться. И тот благодаря его животворному рвению оправился от своей слабости, которой тяготился про себя, и начал твёрже вести себя в тех делах, попечение о которых принял и которые ранее, как неизведанные, под предлогом усталости с презрением отвергал; поэтому он не только сохранил то, что принадлежало церкви, но и постарался своим усердием приобрести ещё кое-что.

56. (70.) Зигфрид, некий благородный муж, вместе со своей женой условились с ним о посещении ради молитвы церкви блаженного Губерта; достойно принятые аббатом и удерживаемые там три дня, они под влиянием оказанного им благоволения предложили церкви отчасти принять в качестве безвозмездного дара, отчасти купить у них аллод в Морезе (Moroldiheis), который им принадлежал. Аббат, радуясь, что нашёл возможность его приобрести, отвесил мужу и его жене, перед тем, как они ушли, двенадцать марок серебра и получил названное владение вместе с челядью и всеми его принадлежностями, законным образом и навсегда подаренным церкви.

57. (71.) Стефан, кастелян Монтегю, был ленником церкви и в том, что касается сыновей и дочерей, не имел наследника. Когда на его наследство позарились его племянники, аббат выкупил у этого Стефана лен, который был церковным, и за пять лет до его смерти выделил доходы с него на нужды больных. Он, кроме того, построил странноприимный дом для приёма внезапно прибывших странников и отдохновения заболевших бедняков, выделив там на их потребности мельницы фиска Шевиньи. Он также постановил особо выделить для искупления душ этой общины всю пребенду, ежедневно прибавляемую к общей милостыне братьев.

58. (72.) Десятина со всего Амберлахского фиска, то есть домена, была собственностью церкви блаженного апостола Петра, которая расположена в Амбре, со времени аббата Берегиза, в качестве дара Пипина, который был майордомом короля Теодориха. А во времена императора Генриха, прозванного Благочестивым 245, которого, так как он не имел наследника, сменил на престоле Конрад 246, графиня Кунигунда, которая была единственной [дочерью] графа Гоцело, владельца этого фиска, вышла замуж за Отто, некоего сакса; когда между ними произошло постыдное расторжение брака, о чём нам не следует сообщать, весь патримоний Кунигунды по придворному закону перешёл в руки императора. А император Генрих, сын Конрада, отдал названный фиск вместе с замком под названием Рошфор (Rupes Seremanni) герцогу Фридриху в обмен на некоторые его владения в Саксонии, которые были ему более выгодны; а Кунигунда, став затворницей в церкви блаженного Петра и Губерта, жила там весьма воздержанно; после долгого покаяния она почила во Христе перед алтарём святого Мартина и была погребена рядом с телом своего отца Гоцело. Она была ещё жива в то время, когда герцог Фридрих часто наведывался к ней ради любви, и именно по её совету этот герцог полностью отказался от названной десятины в пользу церкви. И, поскольку он был правдивым и справедливым мужем, то из-за потерь в этой десятине, которые, как он понимал, это место понесло по причине упомянутых обменов между синьорами, он законным образом передал блаженному Губерту в вечное владение Пенсамон (Montem Pincionis) 247 с челядью и всеми его принадлежностями. Когда он, ещё не сведущий в отношении древнего и настоятельного обычая, узнал, что по закону святому Губерту следует отдавать всех первенцев от зверей, пойманных на ежегодной охоте во всём Арденнском лесу, он постарался с такой заботливостью давать их в своё время, что однажды, когда шёл со своими охотниками, которые несли в монастырь вепря, лично на своих плечах внёс в церковь голову этого вепря и ради набожности положил её перед алтарём святого Петра, что мы сами видели. Также герцог Готфрид по прозвищу Бородатый, когда, однажды, пошёл на охоту ради соблюдения этого обычая в отношении святого Губерта, то поймал пятерых оленей вместе с одним волком и всех их вместе со шкурами и пойманным и ещё живым волком передал у нас на глазах этой церкви. А после смерти 248 названного Фридриха его жена Ида 249 вышла замуж за Альберта, графа Намюрского, и названную десятину вновь стали отнимать у церкви в результате действий беззаконных и лживых служителей, словно в уповании на переменившуюся власть. Аббат обратился к графу с жалобой по поводу этого дела в присутствии его жены и, когда Ламберт Старший разумно изложил им порядок событий, церковь с согласия их обоих вернула себе то, что ей принадлежало, чтобы всегда владеть им.

59. (73.) В фиске Шевиньи имелась семья куриалов, которая была некогда приобретена церковью вместе с прочими простыми людьми, но, отвергнув власть церкви, словно какое-то новшество, отказалась ей служить. Поэтому аббат в сопровождении Ламберта Старшего пришёл к Балдуину, графу Монса, сыну Рихильды, и разумно посоветовал ему не защищать их наглость в противовес церкви. Граф, обратившись за советом к Иде 250, своей жене, и другим своим верным, которые участвовали в вышеупомянутых 251 событиях по поводу Шевиньи, по их свидетельству признал дело аббата правым; но поручил передать ему, что желает, чтобы его уважили ради утверждения им этого признания. Аббат сговорился с ним о десяти марках серебра и привёл его с собой в замок Тюэн (Tudiniacum) 252, где тогда находился епископ вместе с герцогом Готфридом. В их присутствии Балдуин признал, что названная семья куриалов является собственностью церкви святого Губерта, полностью отказался от их поддержки и, публично составив там грамоту, утвердил за ним всех, которые, казалось, участвовали в этом возражении, вместе с их слугами и служанками, с их владениями и аллодами; наряду с печатью епископа он велел приложить к этой [грамоте] также свою [печать].

60. Когда же епископ внушил герцогу, что приобретение этого фиска будет для церкви святого Губерта весьма полезно, если кто сможет приобрести также его десятину, которая принадлежала Прюмской церкви, то аббат Теодорих по их совету и убеждению взялся за выполнение этого дела. Вернувшись, наконец, домой, он отправил в Прюм обоих Ламбертов и, предписав им ничего не говорить и не делать, поручил выведать, какой исход может иметь это дело. С почётом принятые досточтимым аббатом Вульфраном и по-дружески удерживаемые им в течение недели, они настолько расположили к себе этого мужа своими шутками, что тот, пренебрегая некоторыми из своих людей, особенно наслаждался беседами с ними. При этом Ламберт Старший, так как он с самой своей юности привык к жизни при дворе, развлекал беседовавшего с ним аббата придворными остротами, а Младший, когда ему выпадал случай говорить, приводил краткие извлечения из древних анналов о [тех или иных] событиях, и аббат как бы ради забавы часто требовал пересказывать ему то, как Папирий Претекстат ещё ребёнком обманул свою мать, чтобы не выдать решение сената. *Когда он, тайно войдя на Капитолий под плащом отца и выйдя оттуда, предстал перед искавшей его матерью, та посреди поцелуев спросила его, где он так долго был; когда он ответил, что был вместе с отцом в сенате, та с материнскими уловками стала напирать на мальчика, чтобы он рассказал ей, что секретного там слышал. Мальчик, устав от её расспросов, но твёрдо решив про себя не выдавать тайн Капитолия, хитро выдумал, будто сенат решил [позволить] одному мужчине [иметь] двух жён, и это, мол, должно быть утверждено в целом на завтрашнем заседании, якобы для пользы государства. Женщина, не терпя ни малейшей отсрочки, в волнении вышла из дома и подняла самых влиятельных женщин Рима; едва не впав в безумие от такого слуха, они собрались на следующий день перед Капитолием, когда сенат приступил уже к совещанию; когда они стали там с женским неистовством кричать, чтобы сенат не утверждал против них постановление своего вчерашнего решения, но решил лучше, чтобы одной женщине дозволялось иметь двух мужей, отцы постарались выяснить, что это за разнузданность такая у женщин. Ибо они испугались и изумились этой бесстыдной выходки застенчивого пола, как немалой странности. Тогда мальчик Папирий, войдя в курию, унял всеобщий страх, рассказав, как назойливо расспрашивала его мать и что он сочинил матери. Тогда сенаторы, восхитившись находчивости мальчика, ради почести дали ему прозвище Претекстат за мудрое умение говорить и молчать в отроческом возрасте (aetatem praetextatam), а также за суть и порядок самого дела. Так было высмеяно бесстыдство женской любви и легкомыслия, а Папирию Претекстату, хоть он и был ещё ребёнком, присудили достоинство сенаторского чина, исключив с тех пор из сената других детей* 253. Пересказав всё это в угоду аббату, Ламберт, когда ему по милости слушателя выпала возможность, продолжил далее. «Платон, – сказал он, – рассказывает, что некий Гиг спустился в расселину, которая образовалась в земле из-за проливных дождей, и наткнулся на лежавшего там медного коня. Открыв [дверцу] у него на боку, он обнаружил лежавшего там мертвеца, у которого на пальце был золотой перстень; сняв его и надев себе [на палец], он таким образом отправился к царским пастухам, ибо был одним из них. Когда он повернул названный перстень камнем к ладони, то смог видеть всех, а его – никто; овладев этим чудом, он убил лидийского царя вместе с некоторыми его вельможами и завладел его женой и царством 254».

61. (74.) «У философов, – сказал он, – есть достопамятный рассказ о Дамоне и Пифие, а именно, двух пифагорейцах, из которых первый, будучи приговорён к смерти Дионисием 255, тираном Сиракуз, попросил у него отсрочки, чтобы привести в порядок свои домашние дела. Хитрейший тиран, полагая, что не сможет вновь его найти, потребовал от него поручителя, которого бы он казнил вместо него, если тот промедлит. И тот, чтобы поверили в его возвращение, предложил в залог своей смерти своего товарища 256, который с твёрдостью духа приготовился умереть за него, если он не вернётся. И приговорённый вернулся ко дню назначенной казни, хотя товарищ уже решил весьма охотно умереть за друга. Тиран, удивившись, что для философов дружба дороже самой жизни, отменил смертный приговор и призвал их обоих стать его друзьями 257, ибо испытал их, как истинных друзей, в подобной опасности. Этого же тирана, хотя он многих казнил не по праву, можно похвалить по крайней мере за то, что уж одного он казнил по всей справедливости 258. Так, один медник, заметив, что муки людей доставляют тому радость, решил, что вполне ему угодит, если изобретёт для его ярости какое-нибудь новое орудие казни. И вот, изготовив и отлив медного быка, он представил его тирану, как зрелище некой забавы. Когда тот поинтересовался у него, для каких потребностей он придумал такую машину, мастер ответил, что если тот посадит внутрь неё тех, кого решил замучить, и внизу разведут костёр, то ему через уста этой машины будет слышно как бы мычание быка. На это тиран сказал: «Я хочу прежде испытать его на тебе самом, и мне кажется справедливым, чтобы ты первым претерпел то, что приготовил для других». Он насмехался также над своими богами, так что признавал их достойными скорее презрения, чем какого-либо почтения. Так, войдя в храм Юпитера, он приказал стащить [с него] золотой плащ, которым было покрыто его изваяние, и накинуть вместо него шерстяной, пошутив, что, мол, в золотом плаще зимой холодно, а летом тяжело. Асклепию же он велел снять золотую бороду, говоря, что не подобает, мол, выглядеть бородатым сыну, чей отец Аполлон был безбородым, как возрождающийся каждый день. У изваяний, которые держали золотые чаши, он отнял их, заявляя, что людям не следует пренебрегать тем, что боги сами им предлагают 259; а именно, если золото – зло, то его не должно иметь богам, а если – добро, то оно подобает скорее тем, кто знает, как им пользоваться. Когда один философ 260 признал его счастливым из-за того, что по его знаку у него под рукой [тут же] оказываются [все] выгоды такого могущества, он в тот же день пригласил его отобедать с ним и постановил устроить пир с изысканной сверх обыкновения роскошью, а на пиру, когда философ возлёг рядом с ним, приказал повесить над [его] головой на тонкой нити обнажённый меч. Философ, увидев висевший над ним меч, ужаснулся пиру и, поскольку ему грозила такого рода опасность, решительно отказал тирану, который его пригласил, увильнув от милости пообедать вместе с ним. На это тиран сказал: «Столь же беспечно и моё счастье, которым я, как ты лживо заявляешь, будто бы обладаю, когда и колесо фортуны порой дарит высшие почести самым ничтожным, и сама смерть, неминуемая для всех, никому не хочет давать пощады». Можно прочесть, что когда Александр совершал жертвоприношение, мальчик, который разводил ему огонь, хотя один уголёк попал ему на руку и обжёг тело, остался неподвижен, не издав стона и не выдав боль ни знаком, ни жестом. Уважение к дисциплине в мальчике было таким сильным, что благочестие победило природное чувство 261. Диоген Киник лежал в бочке, которую почтил именем обиталища (praetorii), словно её вполне хватало ему для проживания. Он старался, чтобы эта бочка поворачивалась вместе с солнцем, и благодаря её вращению он избегал солнца летом, когда желал получить прохладу, и устремлялся к нему зимой, желая согреться. Александр Великий, когда проходил мимо и навестил его, преклонив царское величие, вопреки мнению своих вельмож, то предстал перед Диогеном, жадно ловившим в своём обиталище зимнее солнце. Когда он весьма любезно с ним поздоровался, Диоген сказал: «Пока ты говоришь, не заслоняй мне солнца и не отнимай у меня его тепла, которое сам не можешь дать». Александр улыбнулся над тем, что философ не очень его уважил, и, повернувшись к следовавшим за ним вельможам, сказал: «Поглядите на животное, которое презирает весь мир, которого мы с таким трудом добиваемся». Когда он с царской щедростью предложил ему одежды, ибо тот был почти гол, Диоген их отверг, заявив, что родился с богатством и ему достаточно того, что он имеет. Из свободного состояния он был продан варварами в рабство; когда Ксениад Коринфский пожелал его купить и спросил, какое ремесло он знает, Диоген ответил: «Я умею повелевать свободными людьми». Ксениад, удивившись его ответу, купил его и, отпустив, передал ему своих сыновей и сказал: «Прими моих свободных детей и повелевай ими» 262. – Тот же Александр, когда проходил близ брахманов, узнав задолго до того, что этот народ настолько управляется естественным законом, что они, философствуя из стремления к добродетелям, не знают пороков и, в особенности, бесстыдства и жадности, весьма уважительно представился Дидиму, правителю этой провинции. Дидим, как положено его приняв, уговорил на следующий день поучаствовать в слушании одного дела между двумя соседями. Когда на завтра открылось судебное заседание, Александр сел рядом с Дидимом и множеством народа; присутствовали и двое соседей, дело которых было вот какого рода. Один купил у другого поле, и купивший, возделывая его, нашёл там сокровище. Тут же примчавшись к тому, кто продал ему поле, он убеждал его забрать своё сокровище, ибо он не покупал у него ничего, кроме поля. Продавец, напротив, ссылался на то, что сокровище это уже не его, ибо, продав поле, он лишился также и доходов с поля. Александр, удивляясь тому, что тяжба свободна от всякой жадности, сказал: «В моём царстве не совершаются такого рода тяжбы, ибо всякую находку публичного права приходится взыскивать силой». При этом Дидим спросил его, приносит ли там природа вещей общие блага? Когда Александр ответил: «Да, и даже в избытке», Дидим сказал: «Хотя эти дары творца возникают там для пропитания [его] творений, люди подобной неправды и жадности должны, конечно, знать, что те предназначены не только для их заслуг, но и для обитающих в той земле птиц и зверей».

62. Весьма забавно пошутил Ганнибал Карфагенский, бежавший к царю Антиоху. Эта шутка была такого рода. Антиох показывал на поле огромные силы, которые он подготовил, собираясь вести войну с римским народом. Он выстраивал войско, расцвеченное серебряными и золотыми значками, выводил колесницы с серпами и слонов с башнями, а также коней с дивными удилами и чепраками, ожерельями и бляхами. Гордясь таким большим и столь украшенным войском, царь обратился к Ганнибалу и сказал: «Как ты думаешь, достаточно ли всего этого для римлян?». Тогда пуниец, издеваясь над слабостью робких воинов и большой стоимостью оружия, сказал: «Думаю, что для римлян этого вполне достаточно, даже если они очень жадны». И это впрямь было сказано не только остроумно, но и резко. Ведь царь спрашивал о численности войска и его сравнении [с римлянами], а тот ответил [о нём], как о добыче 263. – Язвительность Цицерона также на Цезаря скалила зубы следующим образом. Когда его спросили после победы Цезаря, почему он так ошибся в выборе партии, он ответил: «Меня сбила с толку его манера носить тогу»; пошутив так в отношении Цезаря, который окутывался тогой таким образом, что ходил, волоча её край, и казался как бы обессиленным. Предусмотрительный Сулла говорил о нём Помпею, чтобы тот остерегался этого мальчика 264. Тот же Цицерон, когда обедал у Дамасиппа, и тот, выставив посредственное вино, сказал: «Пейте это фалернское, ибо ему сорок лет», произнёс в ответ: «Оно хорошо сохранилось для своего возраста». Он же, когда увидел своего зятя 265, человека малого роста, опоясанным длинным мечом, сказал: «Кто привязал моего зятя к мечу?». Но и брату своему он не дал поблажки в язвительности. Тот тоже был малого роста; и, когда он увидел его изображение, прикрытое щитом огромных размеров по самую грудь, то сказал: «Мой брат наполовину больше, чем тот целиком». В консульство Ватиния 266, которое тот исполнял всего несколько дней, он пошутил таким образом: «Великое чудо произошло в год Ватиния, ибо при нём не было ни зимы, ни весны, ни лета, ни осени» 267. – Цезарь Август, услышав, что среди детей, которых Ирод приказал убить в возрасте двух лет и младше, убили также и его сына, сказал: «Я бы предпочёл быть лучше свиньёй Ирода, чем его сыном» 268. Величественным возвращался Цезарь после победы при Акции; среди поздравлявших навстречу ему вышел человек, державший ворона, которого он научил говорить: «Да здравствует Цезарь, победитель император!». Изумлённый Цезарь купил любезную птицу за 20 000 монет. Товарищ мастера, которому от той щедрости ничего не досталось, уверял Цезаря, что у того есть ещё и другой [ворон], и просил, чтобы того заставили принести [птицу]; когда ворона принесли, он произнёс слова, которые выучил: «Да здравствует победитель император Антоний!». Не особенно этим раздражённый, Цезарь счёл целесообразным приказать тому разделить награду с приятелем. Когда его точно так же поприветствовал попугай, он приказал купить и его. Подивившись также [приветствию] сороки, он и её выкупил. Этот пример побудил бедного сапожника обучать такому же приветствию ворона; исчерпав средства, он имел обыкновение часто говорить не отвечавшей ему птице: «Пропали даром и труды, и затраты». Как-то всё же ворон начал выговаривать сказанное приветствие. Август проходил мимо и, услышав это, ответил: «У меня дома достаточно таких поздравителей». Но у ворона осталось в памяти и то, что он обычно слышал от жалующегося хозяина, так что он присовокупил: «Пропали даром и труды, и затраты». Цезарь засмеялся на это и приказал купить птицу за столько, за сколько до этого не покупал ни одну [другую] 269. – Один жалкий грек обычно протягивал Цезарю, когда тот спускался из дворца, какую-нибудь почтительную эпиграмму; часто он делал это напрасно, и, когда Август увидел, что тот опять собирается это сделать, своей рукой нацарапал на листе короткую греческую эпиграмму, а затем послал её жалкому греку, идущему ему навстречу. Тот, прочитав, [стал] расхваливать [её] и выражать восхищение и голосом, и выражением лица; а когда Цезарь подошёл к креслу, грек, опустив руку в тощий кошелёк, достал несколько денариев, чтобы дать их принцепсу, и сказал: «Не в соответствии с твоими трудами 270, Август; ибо если бы я имел больше, то больше бы и дал». Когда последовал всеобщий смех, Цезарь подозвал казначея и приказал отсчитать греку 100 000 сестерциев 271. – Один ветеран, оказавшись в опасности, ибо ему назначили день для ответа в суде, пришёл в приёмную к Цезарю и просил, чтобы тот ему помог. Тот без промедления дал защитника, которого счёл нужным выбрать из своей свиты, и поручил ему тяжущегося. Но ветеран закричал громким голосом: «А вот я, Цезарь, когда ты подвергался опасности в битве при Акции, не искал заместителя, а лично сражался за тебя», и обнажил глубокие шрамы. Цезарь покраснел и лично пришёл на [его] защиту, как тот, кто боялся показаться не только высокомерным, но и неблагодарным 272. Ведь при большом могуществе право свободно распоряжаться собой (licentia) должно быть ограничено, ибо то, что у малых сочтут за небрежность, у сильных сочтут за гордыню. – Лаберия, римского воина непоколебимого свободолюбия, Цезарь побудил за 500 000 [сестерциев] выйти на сцену и исполнить мимы, которые он сочинял, посвящая против других. Но власть принуждает не только если побуждает, но даже если просит; потому и Лаберий, признавая, что был вынужден Цезарем, ответил таким образом: «Необходимость, гнёт превратного течения которой многие хотели избегнуть, но немногие смогли. Фортуна, неумеренная в добре и во зле, стремясь под влиянием безумного настроения сокрушить вершину нашей цветущей славы и пойти навстречу народу, а не мне, низвергла ныне, после того как незапятнанно минуло шестьдесят лет, того, кого в юности ни тщеславие, ни подкуп никогда не могли сбить с позиции выдающегося мужа 273. Как древесные силы губит вьющийся плющ, так меня душит старость лет». А в самом действии он в образе как бы избитого плетьми и вырывающегося [раба] кричал так часто, как мог, над вводимым к нему юным сирийцем по имени Публий 274: «Вперёд, квириты, мы теряем свободу». А чуть позже он, бегая туда сюда перед Цезарем и тыча пальцем, добавил: «Нужно, чтобы многих боялся тот, кого боятся многие». После этих слов все обратили глаза и уста на одного Цезаря, отметив его бессилие, уязвлённое этой колкостью. Цезарь, однако, обратил ярость в общественное одобрение, подарив Публию пальмовую ветвь, а Лаберию – золотой перстень. Тогда Публий сказал уходящему Лаберию: «Писатель, с кем тягался, поддержи того зритель». А Лаберий добавил новому миму такие стихи:

«Не могут первыми быть все во всякое время.
Когда ты придёшь к высшей ступени славы,
То едва устоишь и скорее рухнешь, чем спустишься.
Упал я, упадёт и тот, кто последует, а слава – общая.
Благодеяние, давая, получает тот, кто дал его достойному.
Переноси, а не обвиняй то, чего не можешь изменить.
Кому можно больше, чем то справедливо, желает больше, чем можно.
Красноречивый спутник в дороге заменяет повозку.
Если нет благоразумия, то нет и доброй славы.
Плач наследника – смех под маской.
Часто оскорбляемое терпение обращается в ярость.
Бесстыдно обвиняет Нептуна тот, кто вторично терпит кораблекрушение.
В чрезмерных спорах теряется истина.
Часть благодеяния – если ты быстро откажешь в том, что просят.
Обращайся с другом так, как если бы считал, что он может стать врагом.
Перенося старую несправедливость, ты поощряешь новую 275.
Ничто не подобает герцогу больше, чем думать обо всех».

63. (75.) Благодаря этим и другим такого рода остротам аббат стал более расположен к милости и по секрету спросил, какова была причина их прибытия к нему. Тогда те открыли то, что им поручили: план епископа и герцога, а также просьбу церкви блаженного Губерта выменять ей церковь в Шевиньи. Когда же аббат поинтересовался, что они предлагают в обмен за неё, те ответили, что предлагают церковь в Мэсене (Melsinensem) 276 с одним мансом земли на рубеже Вилланса (Vilantiae), которая по своему местоположению была удобнее для Прюмской церкви 277, равно как и церковь в Шевиньи была полезнее для церкви блаженного Губерта. Когда аббат передал обстоятельства этого вопроса на рассмотрение и решение братьев, то по их общему мнению решил уступить то, что просили. Итак, чтобы решением дела поручение вступило в законную силу, был назначен день, когда аббаты обеих церквей должны были съехаться вместе со своими фогтами для его решения и утверждения. В установленный день герцог Готфрид прибыл в Прюм вместе с аббатом Теодорихом; там же был и призванный аббатом Вульфраном граф Бертольд 278; так, при всеобщем присутствии, с общего согласия братьев, а также многих вельмож королевства, собравшимися вместе с названными князьями, договор о названном обмене между обеими церквями был выставлен, заключён и законным образом утверждён руками аббатов и фогтов в 1083 году.

64. (76.) Рожер из Мезьера (Maceriensis) с согласия своего сына Готфрида ещё при жизни господина аббата Теодориха Старшего подарил блаженному Губерту всё, что имел в Шевиньи (Chevugio), ради получения у него места для погребения и обретения спасения своей души. Через четыре года после этого дара, когда Рожер уже умер и был погребён там, как и просил, Рудольф, аббат Музонский (Mosomensis) 279, внушил Рейнольду, архиепископу Реймсскому, что названный милостивый дар этот Рожер обещал некогда Музонской церкви и что её праву и чести подобает, чтобы обещанное было отдано аббатству под её властью. Епископ поверил аббату и силой запретил церкви святого Губерта [пользоваться] тем, что принадлежало ей в Реймсской области, если она не признает за Музонской церковью того, на что та притязала. Вынужденный такой необходимостью, аббат пришёл к архиепископу и, взяв Ламберта, приора из церкви святого Ремигия, поинтересовался у него, почему он таким образом запретил блаженному Губерту [пользоваться] тем, что ему принадлежит. Поскольку Рейнольд упорно держался раз принятого решения и, особенно, в тех делах, где у него, как ему казалось, наибольшие возможности, а также потому, что он мало мер принимал против жадности и в каких бы то ни было делах надеялся на какую-то выгоду, он решил вынести рассмотрение этого спора на собрание епископов, которое в скором времени собирался провести в городе Суассоне. Аббат пришёл на собрание, приведя с собой Готфрида, сына названного Рожера, который был готов законным образом утвердить за ним милостивый дар своего отца. Когда на собрании среди прочего обсудили также дело аббата, по приговору епископов было открыто вынесено следующее решение по этому поводу. Архиепископ Реймсский может свободно вызвать аббата в суд по поводу алтарей Реймсской церкви, которые приобрела церковь святого Губерта; но по поводу имений аббатства тот ничего не обязан отвечать ему иначе, как только в суде Льежской церкви, к которой относится это аббатство, ибо известно, что по решению канонов никому не позволено налагать руку на чужой урожай. Так дело аббата было решено по приговору епископов. Прекрасно сознавая, что Рейнольд ему враждебен, он, поскольку не надеялся на то, что с его стороны ему достанется какая-то выгода, так ублажил его подобающими дарами, что получил подаренный церкви в При алтарь в Бедольсе (de Bedols), после того как была утверждена грамота и навсегда исключено [державшее его] лицо 280.

65. (77.) Также Рожер, граф Порсьена (Porcensium) 281, начал строить перед самим замком Порсьеном, по ту сторону реки Эны, церковь в честь блаженного Тибольда и, выделив [ей] там некоторые владения из своих средств, которые перечислены в грамоте этой церкви, будучи человеком великодушным, задумал выстроить монастырь во имя какого-нибудь великой [святого]. Но, преданный своими людьми и обесчещенный в плену, он, когда не смог продолжить то, что, как сам видел, слишком затянул, то, будучи охвачен сильнейшей досадой из-за своего бесчестья, отдал в жёны Готфриду, сыну Альберта, графа Намюрского, свою дочь Сивиллу, а само графство Порсьен вместе со всем, что ему принадлежало, продал отцу и сыну, получив от них за это очень большую сумму. С их единодушного согласия и в качестве законного дара аббат Теодорих получил в вечное владение церкви блаженного Губерта и блаженного Петра названную келью блаженного Тибольда и поселил там своих монахов, после того как по этому поводу была открыто утверждена грамота в епископском архиве Реймсской церкви, а архиепископ Рейнольд вместе с клириками Пресвятой Приснодевы Марии это признал и одобрил 282.

66. (78.) Он приобрёл также келью в Коне (Cunensem) 283, ту, что в честь блаженного архангела Михаила, со всеми её принадлежностями, а именно, отмеченными в грамоте этой церкви, с подчинёнными ей церквями, десятинами, челядью, возделанными и невозделанными землями, лугами, лесами, виноградниками, водами, мельницами, рыбными ловами, печами, переданную в вечное владение церкви блаженного Петра и блаженного Губерта в качестве законного дара Вальтера и его брата Додо, а также его Хавиды, дочери графа Арнульфа 284. Разместив там с согласия Энгельберта 285, архиепископа Трирского, монахов, он поставил настоятелем Роберта, монаха превосходного образа жизни, до этого – клирика верденской кафедральной церкви; и тот благодаря своему усердию возвысил это место владениями и постройками.

67. (79.) Бозо, аббат [монастыря] святого Агерика, муж весьма превосходного благочестия, находился в Юпиле вместе со своим епископом Теодорихом Верденским 286. Там он заболел и, когда почувствовал, что скоро умрёт, то всяческими просьбами добился от своих, чтобы его перенесли в Сент-Юбер и там похоронили. Его [тело] провожали некоторые благороднейшие мужи замка Юи (ибо он был тамошним уроженцем, а именно, племянником архидьякона Бозо, о котором упоминалось гораздо выше), и он был с почестями погребён в церкви справа от алтаря блаженного первомученика Стефана, в то время как похоронный обряд над ним совершал господин Генрих, епископ Льежский, который тогда там был. От его родителей этой церкви по наследственному праву достались два дома на рынке Юи стоимостью 20 ливров.

68. (80.) Епископ Генрих, будучи мужем, заботящимся о добродетели, решил всеми способами изгнать из города Отберта, настоятеля церкви святого Креста, уличённого в преступлениях. А тот, вырвавшись, пришёл к Беренгеру, аббату святого Лаврентия, и столько долго у него скрывался, пока при его содействии не вернул себе милость епископа. Но спустя малое время он, собрав свои вещи, пришёл к королю Генриху, который уже десять лет находился под отлучением папы Григория и преследовал римскую церковь какими только мог походами. Так, осадив и взяв Рим, он прогнал папу Григория и, хотя тот был ещё жив, поставил на его место Гвиберта Равеннского 287, который и сам был давно уже отлучён и безрассудно посмел захватить апостольский престол. Когда же Григорий скончался в Беневенте 288, кардиналы римской церкви с согласия благочестивейших горожан поставили на апостольском престоле вместо него 289 Одо, епископа Остийского, некогда реймсского клирика, а затем клюнийского монаха, и решили именовать его папой Урбаном 290. Когда духовная и светская власть рассорились таким образом, то, хотя святая церковь подвергалась опасности по всему миру, особенно сильно её угнетал наседавший на неё Генрих, в то время как епископы, пренебрегая справедливостью и благоволя ему, уклонялись от Урбана и примыкали к Гвиберту. Когда справедливость тускнела при таком церковном расколе, то, помимо прочего упадка добродетелей, всюду усилилась ересь симония, в то время как Гвиберт тут же снимал отлучение с тех, кого отлучал Урбан, а Урбан собирал покинувших Гвиберта. Между тем, Отберт ещё при жизни епископа Генриха пребывал вместе с государем и, почитая его привезёнными с собой дарами, насколько мог, добивался от него получения какой-нибудь должности.

69. (81.) В 1091 году от воплощения Слова, в 16-й год своего пребывания в должности, господин Генрих ушёл из этого мира 291 к ущербу для льежской славы и к величайшим потерям для нашей пустыни, которую он особо почитал. Едва только услышав о его смерти, Отберт вырвал епископство из рук короля без церковного избрания, но посредством огромных даров, обусловленных уговором, и принеся ему также клятву верности.

70. (82.) К этому государю отправились два лжеаббата – Гвольбодо из [монастыря] святого Лаврентия и Леупо из [монастыря] святого Трудо, которых, после того как были доказаны [их] преступления, господин Генрих изгнал из Льежского епископства, как уличённых и отлучённых [от церкви]. Услышав о его смерти, они, окрылённые надеждой на возвращение должности, сами дали государю [за это] деньги. Отберт также поклялся восстановить их по его милости и увёл их с собой в Льеж 292. Между тем, однако, он скрывал то, что собирался сделать, пока не был посвящён в Кёльне 293 и не сделался более решителен в совершении зла. И в тот самый день, когда вернулся, он поручил аббату Беренгеру без промедления уйти из церкви святого Лаврентия и оставить аббатство Гвольбодо, чтобы тот мог свободно им владеть. Беренгер, дабы не быть неразумно обвинённым в том, что бросил церковь, которую принял в управление законным образом, на следующий день предстал перед Обертом, открыто жалуясь перед наилучшим горожанами, что его совершенно безосновательно притесняют; что справедливость попрана силой и без решения суда; что хотя ему и угодны Божьи промысел и попущение, но он хочет всё же, чтобы ими было решено, заслужил ли он подобное обращение. Когда некоторые закричали в ответ, что это весьма несправедливо и что он не должен претерпеть подобного, Отберт ответил, что он и сам это прекрасно сознаёт, но ему, мол, нельзя обойти повеление его государя, которое, – справедливое ли оно, несправедливое ли, – он клятвенно обещал ему исполнить. На это Беренгер с ещё большей твёрдостью сказал: «Без большой скорби оставляют то, чем владеют без большой любви». Уйдя таким образом, он унёс с собой и пастырский посох, который держал, хотя некоторые, в том числе и сам Отберт, заявляли, что тот по праву подобает именно ему 294. Взяв с собой братьев, каких ему было угодно, он удалился в церковь блаженного Губерта, которую безусловно признавал матерью своего обращения и исповедания. Охотно там принятый, он не только рассказал о причинённой ему обиде, но и переговорил с аббатом Теодорихом и братьями о публичных мероприятиях, которые безрассудно совершил Отберт, а именно, что он принял епископство из рук отлучённого, без законного избрания и за оговоренную сумму денег; что он, изгнав его таким образом, передал правосудие низложенному Гвольбодо; что он за установленную цену открыто продал Флоренское аббатство Гизельберту, настоятелю Астьера (Hasteriensi), а Броньское (Broniensem) 295 – некоему Гвармунду, монаху из [монастыря] святого Иакова; что так заразил [ересью] до сих пор свободную и славную церковь Пресвятой Марии и святого Ламберта; и тем самым возбудил в них такое негодование против Отберта, что они при всеобщем согласии достойным образом решили не вступать с ним более в общение, как с отлучённым. При этом Беренгер, боясь за эту церковь ввиду опасности времени и учитывая простоту её аббата, недостаточную для её защиты, прибавил, что никто не пачкается иначе, как только с согласия души; что его силой изгнали и ему по этой причине надлежит уйти в другое место; они же пусть в мире остаются на своём месте и не навлекают на себя безрассудно какой-либо вражды, раз их никто к этому до сих пор не вынуждает; пусть всячески остерегаются неразумно начинать что-либо подобное, о чём когда-нибудь им придётся пожалеть, что они это начали. Аббат ответил, что он и его люди беспокоятся о своём и предпочитают оскорбить скорее Отберта, чем Бога; если кто человек Господень, то пусть упорно держится Его, либо оставаясь в этом месте, либо уйдя из него. Итак, когда было совместно принято такого рода решение, Теодорих, взяв с собой Беренгера, удалился во Францию; когда они обратились к Рейнольду, архиепископу Реймсскому, с просьбой позаботиться об успехе [их] дел, тот, частным образом выслав к ним Иеруина, епископа Амьенского 296, поручил передать прибывшим, чтобы те к нему не являлись, ибо он никоим образом, ни словом, ни поцелуем, не вступит с ними в общение, пока они не признают свою вину и высланный к ним епископ не разрешит их от гвибертинской ереси и от общения с Обертом. Те, убедившись благодаря этому выпаду в правильности своего решения, были разрешены Иеруином и почтительно приняты архиепископом Рейнольдом; утешенные им и укреплённые в намерении упорствовать в деле защиты истины, они свернули в келью в Эверньикуре. Теодорих предоставил её Беренгеру, чтобы тот оставался там со своими людьми, пока не дождётся по ходу времени окончания этого дела, а сам устремился таким образом в келью в Коне, собираясь там жить. Между тем, Беренгер [стал] чернить [Отберта] обвинениями, умалять его жизнь и нравы, горевать в непрерывных жалобах, сколь дурно тот с ним обращался, кричать, что это, мол, не он удостоился чести благодаря званию епископа, но епископство лишилось чести из-за него. От Отберта не укрылось это их решение и распускаемые ими о нём дурные слухи, которые он, хоть и игнорировал, но сознавал в душе их справедливость. Итак, он решил за себя отомстить, но, чтобы не казалось, что он сделал это необдуманно, он вызвал посоветоваться тех, кого либо наградами, либо обещаниями сделал своими вернейшими друзьями. Собрались также аббаты, которых он рукоположил или восстановил в должности, а именно, Гвольбодо из [монастыря] святого Лаврентия, Леупо из [монастыря] святого Трудо, Гизельберт из Флорена, Гвармунд из Броня, готовые осудить аббата Теодориха, хотя, сами осуждённые на основании канонов, не имели никакого права судить. Но, дабы не казалось, что они одни вынесли решение некоего безрассудства, они, проведя совещание с архидьяконами, решили преследовать аббата законными вызовами в суд и, если он в течение указанных сроков не явится в епископский суд, то его следует по праву отлучить, а то и вообще низложить. Между тем, Отберт бушевал и гневался на аббата; поражаясь, откуда в нём такая твёрдость против епископа Льежского, он грозился изгнать из этого места монахов и разделить аббатство между своими воинами. Он отправил в монастырь Готшалка, аббата Астьера, и Гвармунда из Броня, чтобы те, сообщив братьям об этой опасности, тем самым отвратили их от [принятого] решения и методом запугивания склонили к его ереси. Когда братья твёрдо упорствовали и не хотели вступать с ними в общение даже при даче ответа, некоторые простолюдины, услышав о такого рода угрозе, стали жаловаться, что аббат и монахи сходят с ума и во смятение аббатству ссорятся с епископом Льежским из-за новых и неслыханных бредней; что те, мол, понесут кару за этот раздор, а они не будут больше служить ни им, ни церкви, если спор из-за этой новизны не будет улажен с обеих сторон. Аббат, побуждаемый столькими нападками и жалобами, когда все его осуждали, как беглеца, решил броситься навстречу опасности и, положившись на помощь Божью, вопреки всеобщему чаянию пришёл в Льеж. [Отберт] был удивлён тому, что он пришёл, и в назначенный день он предстал перед судом противников. Итак, когда от имени Отберта огласили жалобу, аббат Теодорих был обвинён в указанных преступлениях, а именно, что он в своих планах обратился к папе Урбану и Рейнольду, архиепископу Реймсскому; что император, его государь, и он сам, его епископ, отлучены по его наущению; что он признаёт его отлучённым тем, что отказался от общения с ним вместе со своими людьми, а также тем, что удержал своих братьев от чинов из его рук; и что он, сверх того, в пику ему оставил у себя Беренгера, который публично распространял дурные слухи о нём.

Аббат, получив возможность принять в отношении себя нужные меры, призвал тех, кого знал, как наиболее здравомыслящих, и, намереваясь оправдаться, с чистой совестью ответил на предъявленные ему обвинения, а именно, что он никоим образом не добивался отлучения ни императора, ни епископа, и что он не хочет признавать их отлучёнными. Братьев своих он удержал от чинов из его рук потому, что рукоположенных вполне хватает для церковных обрядов. Аббата Беренгера, который прибегнул к его матери церкви после такого ущерба и насилия, ему не следовало отвергать, особенно ввиду того, что апостол велел принимать участие в нуждах святых 297. Он готов вверить себя их суду, если им кажется, что он во всём этом чем-то погрешил против кого-либо. Когда все эти оправдания были переданы через архидьякона Генриха, аббату внушили, каким образом он должен удостоверить сказанное; когда вновь было проведено совещание, обсуждение приговора такого рода суда привело к решению о том, что, поскольку монашеский чин был апостольского звания, аббату, по евангельскому предписанию, для оправдания достаточно сказать «да» или «нет», ибо Господь решительно запретил клясться, а что сверх этого, то от лукавого 298. Отберт, негодуя, что после стольких оскорблений в его адрес, после стольких угроз ему за его упорство аббату достался столь лёгкий путь избавления, поручил передать ему, что милость епископа Льежского – всегда необходима аббату святого Губерта, и он должен сейчас постараться приобрести её за большие дары, ибо ещё, по-видимому, не оказал ему никаких услуг. На это аббат, чувствуя свою правоту и весьма жадный до иной славы, ответил, что епископу Льежскому не будет отказа в службе со стороны аббатства; но церковные средства при таком раздоре уменьшились, и их ни ему, ни братьям не хватает даже для жизненных потребностей. Когда его, наконец, отпустили оттуда после многих насмешек, и он вернулся в монастырь, то выдержал серьёзнейший скандал со стороны братьев, ибо был заподозрен в том, что вступал в общение с теми, с кем те решили в общение не вступать без ущерба для веры. Но, когда они убедились, что он этого не делал, то решили, что он должен, взяв из братьев тех, кого захочет, уступить обстоятельствам места и времени и, увезя с собой наилучшие украшения церкви, переместить их по отдалённейшим кельям, дабы Отберт, внезапно нагрянув, не отобрал их силой. Когда аббат ответил, что не хочет уклоняться от общей опасности, ибо те беды, которых бояться по одиночке, куда хуже тех, которые переносят сообща; но когда братья присовокупили, что бояться скорее за него, чем за себя, которые ничего не должны епископу, как частному лицу, он, наконец, согласился принять их совет и увёл с собой Ламберта Старшего и Виреда, добровольно предложивших себя для защиты веры. Увезя с собой также лучшие церковные украшения, он ушёл в свою келью, которая была более безопасной, чтобы жить там в замке Кон. Получив от Додо, правителя названного замка, честное слово наряду с заложниками, что тот вернёт церковные украшения и всё, что ему от него досталось, он спустя малое время, взяв тех, которые с ним пришли, а также Роберта, приора этой кельи, решил навестить аббата Беренгера; придя в город Реймс, он застал его в [монастыре] святого Ремигия. Беренгер с ужасом отшатнулся от него, который посетил его ради любви, словно тот уже стал отступником, и, дабы не осквернить себя от общения с ним, бежал. Когда между ними возникла таким образом ссора, аббат возмутился, что к нему без всякой причины так переменился тот, на кого он надеялся как на близкого друга. Беренгер отказывался верить тому, кто, как он полагал, вступал в общение с отлучёнными, и приготовился уйти со своими людьми, если тот захочет вступить в предоставленную ему келью. Но, когда он посредством размышлений признал, что не верно судит об аббате, они, помирившись, ушли в Эверньикур и застали там братьев серьёзно взбудораженными из-за лживого сообщения о названном общении. Когда он стал разъяснять им, что дело обстоит совсем не так, то двоих из них лишь с трудом удалось склонить к этому оправданию, а именно, Ламберта и Херибранда, монахов [из монастыря] святого Лаврентия, которым тогда настолько ненавистно было имя Отберта, что они, услышав о нём даже в общей беседе, не могли удержаться от того, что не плюнуть от негодования. Правда, один из них, а именно, Ламберт, поддавшись страсти к честолюбию, спустя малое время был рукоположен этим Обертом в аббаты Флорена, но уже через год, одумавшись, ушёл из того места частным лицом. В этой келье собралось как из наших, так и из братьев святого Лаврентия до 25 монахов, которые вели себя с такой благопристойностью и со столь правильным благочестием, что Рейнольд, архиепископ Реймсский, и Элинанд, епископ Ланский, вдохновлённые благоуханием высокого мнения, которое о них сложилось, наперебой подавали им всё, что нужно для жизни; также аббат Беренгер настолько старался приноровиться к нравам тех, среди которых оказался, что в скором времени сделался самым ценным из всех, и граф Эбл 299, тиран для всех прочих, с ним держался кротко и любезно. В это же время он по внушению своей жены Сивиллы пожаловал церкви в Эверньикуре третью часть десятины и законным распоряжением утвердил за этим место в вечном владении луг под названием Королевский. Также Манассия, настоятель реймсской церкви, окружил его такой любовью, что, часто вызывая, заставлял оставаться у себя по два, а то и по три дня, и собирался поставить его во главе аббатства святого Ремигия после аббата Генриха; и сделал бы это, став впоследствии архиепископом 300, если бы тот не был отозван в своё аббатство и не вернулся в Льеж.

71. (83.) Между тем, Мецкая церковь, лишившись досточтимого епископа Германа, избрала себе для поставления епископом Бурхарда, настоятеля Трирской церкви 301. Принятый в городе без согласия короля Генриха, он, избегая благословения со стороны епископа Трирского, поскольку тот был сторонником Гвиберта, а он – Урбана, призвал к себе ради посвящения Гуго 302, архиепископа Лионского и легата римской церкви. Гуго, будучи предан католической вере, неустрашимо подошёл к Мецу в сопровождении пяти епископов, Констанцского 303, Маконского 304, Лангрского 305, Тульского 306 и Верденского 307, а также аббата Дижона Иеронта и написал ему следующее письмо своего утешения: «Теодориху, аббату из Сент-Юбера, мужу по милости Божьей досточтимому за благочестие, и всей общине, служащей Богу при этом отце, Иеронт, аббат Дижона, и вся община святого Бенигна [желает] мужества Моисея в отношении Фараона и всех его слуг. Моисей, истинный слуга Всевышнего, предпочёл исповедовать истину и претерпеть мучение вместе с народом Божьим, чем, соглашаясь с ложью, называться сыном дочери Фараона. Иоанн Креститель, чья десница сподобилась коснуться святейшей головы Спасителя, был таким воином и другом истины, что выбрал скорее неприветливость темницы и отсечение головы, чем молчать перед лицом беззаконного царя и не препятствовать уздой закона и оружием справедливости его нечестивым бракам. Евангелист Иоанн, испивший из источника Спасителя и превосходивший всех любовью у любящего, не пожелал попарить в бане свои старые кости, когда увидел, что среди моющихся сидит еретик Керинф 308, веря, что нет у него ничего общего с тем, кто из-за своего неверия исключил себя из сообщества христиан, и уча, что не следует иметь никакого общения с теми, которые из-за ереси отсекли себя от тела Христова, с теми, которые из-за жадности сделались стрелами дьявола, зубами в пасти антихриста, обманчивым порождением ехидны 309, орудием древнего змия. Но чем Керинф хуже Отберта? Керинф вредил католической вере одной лишь хитростью и лукавством своего неверия привлекал к согласию со своей ересью всех, кого мог. А Отберт дал деньги, чтобы стать еретиком, чтобы печь вожделения и алчности затмила храм всякого благочестия и истины и чтобы ему, запачканному всякой мерзкой грязью, своими проклятиями осквернить, если можно так выразиться, святая святых. Вот, истинный вассал антихриста, колесница и надёжная конница Сатаны, истинное подобие Симона Волхва, пытается сокрушить царство Христово, не переставая воевать против благосостояния святой матери церкви и стараясь перенести в своё тело тех, кого Христос выкупил своей кровью, тех, кого Он кормит и поит. Он стремится сделать напрасной смерть такого главы, не боится предать овец, с таким потом обретённых Спасителем, льву, который всегда жаждет крови наших душ, более того, спешит низвергнуть всех вместе с собой к забвению истины и ненависти к вере. Итак, поскольку настали ныне опасные времена, которые предсказывал апостол, пусть все стремятся быть тем, что исповедуют. Если труба Сатаны глухо гремит, угрожает потерей земных благ, напоминает о муках плоти, которая когда-нибудь умрёт, то любовь Христова охотно всё предусматривает, чтобы ни смерть, ни жизнь, ни какое-либо творение не отпугнули нас от защиты истины и ревности к правосудию, чтобы нас не могли исторгнуть из лона матери церкви и сбить с пути римского престола. Поэтому вы, о друзья Божьи и доныне ревнители истины и святости, не оставляйте вашего места, то есть католической веры, изгоняйте, насколько можете, волков, с бешенством напавших на замки Господни, и, вооружённые верой и укреплённые надеждой на небесную славу, почитайте величайшим достоинством всякий упрёк за имя Иисуса, с радостью принимайте расхищение ваших благ, считайте надёжнейшим лекарством от ваших грехов оскорбления и истязание ваших тел. Пусть слава и богатство Христово будут в вашем сердце! Пусть чистое свидетельство вашей совести будет вам неослабным утешением! И если вы малость потерпите ради истины, то верен Бог, который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил 310; но непременно придёт, и не промедлит 311, и даст облегчение, чтобы вы могли перенести 312. Если же вы убоитесь челюстей львов, которые Господь разбил 313 во гневе своём, дабы они не пожрали вас и не нарушили каким-то образом течения вашей простоты, то дом святого Бенигна в милости Христовой радушно примет бежавших к нему сынов церкви, и мы готовы, не скажу дать, но как бы воздать вам ваше и предоставить вашей воле наше убогое пристанище. Поэтому, о дражайшие братья, соблюдайте мужество в деле Божьем и старайтесь ни в коем случае не отступать от истины, которая есть Христос. Прощайте. В исходе Израиля из Египта Господом освящено истинное исповедание». В установленный для названного благословения день аббат Теодорих в сопровождении аббата Беренгера, Ламберта, Виреда и Роберта постарался принять участие в этом собрании, чтобы обратиться к легату римской церкви по поводу себя и своих людей. По совету названного Иеронта, аббата Дижона, и Радульфа, аббата Верденского 314, господин Гуго, легат римской церкви, одобрил и похвалил его дело, изложенное в собрании епископов, и своей властью рекомендовал его вернейшим из верных, объявив счастливой ту церковь, у которой были такие сыны, что упорствовали в католической и апостольской вере, в то время как другие пали, и обещая им помощь со стороны римской церкви и своего легатства, категорически запретив подчиняться Отберту и вступать с ним в общение.

72. (86.) Отберт, огорчённый донесением об этих событиях, как обычно воспылал гневом и, не раз всплеснув руками, укорял себя как за то, что не отнял у однажды загнанного им [в угол] аббата возможности вредить его партии, силой взяв с него слово ни в чём ему не противоречить, что всё ещё продолжалось, так и за то, что не привёл в полное расстройство церковь святого Губерта, мятежную ему таким образом, изгнав оттуда братьев. Не в силах долго скрывать обуявшую его ярость, он, собрав вооружённый отряд, решил прийти в монастырь; заночевав в Насони, он выслал к братьям гонцов с вестью о своём прибытии, чтобы те на завтра почтительно вышли к нему и встретили прибывшего [к ним] Льежского епископа, как подобает, пригрозив, что отомстит им, если они не сделают этого старательнее и торжественнее, чем обычно. Когда высланные вперёд служители грозно потребовали этой славы, никто не ответил по дружески; но, дабы не углядели крайнего негодования в их полном молчании, приор Гизельберт сказал только дрожащим голосом, что он и братья сообща посоветуются по поводу всего этого и, смотря по обстоятельствам, сделают то, что должны сделать. Когда на следующий день они посовещались об этом деле, то, хотя некоторые втайне и колебались в весьма нетвёрдой вере, наилучшее всеобщее единодушие пришло всё же к такому мнению: во главе их стоит законный аббат, хотя ему и случилось тогда отсутствовать; он разошёлся во мнении с епископом по их общему согласию; без его ведома они не должны соглашаться с кем-либо, тем более, с опасностью для веры; подобает повиноваться скорее Богу, чем людям. А был тогда праздник апостола Иоанна 315, когда вспоминают, как перед Латинскими воротами он был помещён цезарем Домицианом в бочку кипящего масла. Итак, когда братья, презрев страх, исполняли свой распорядок, и в надлежащее время проводилась уже главная месса, Отберт, внезапно нагрянув, со смятением и гневом ворвался в открытую церковь и, не предпослав никакого почтения к молитве, с яростью бросился на верхние хоры; наложив руки на дьякона, читавшего Евангелие, он закрыл книгу и под влиянием гнева грозно велел прервать начатую службу. Затем, не терпя никакого промедления, он, схватив священническую столу, поднялся на амвон и без всяких раздумий отлучил отсутствовавшего аббата и поимённо всех тех, которые ушли вместе с ним, открыто ссылаясь на то, что он, как святотатец, унёс лучшие церковные украшения и, – что его особенно тяготило, – не вступал с ним в общение, как с отлучённым. Те, кто стоял вокруг, застыли в изумлении от такой чрезмерной несдержанности, ибо, с одной стороны, все были возмущены тем, что увидели, а с другой стороны, сильнейшим стыдом были охвачены те благородные миряне, которые с ним пришли, и те, которые были наиболее усердны в сохранении ему верности; с трудом добившись от него согласия переговорить с ними как бы в совете, они стройными доводами постарались удержать его от самого себя, говоря, что он, конечно, гневается вполне справедливо, но умному человеку преступно позволять гневу взять над собой верх; что всем кажется странным, что он захлопнул и сбросил таким образом Евангелие Божье; что они не хотят и не могут позволить, чтобы служба, которую он запретил, была и далее прервана; в таком деле нужно действовать не безрассудно, но обдуманно, особенно, когда у него есть возможность совершения какой угодно, но более подобающей мести. Отберт при этом устыдился, что осмелился на то, чего не стал бы делать по здравом размышлении, и открыто признал, что уже тогда претерпел сильный страх, когда внезапно увидел, что братья, выстроившись, стоят на хоре и, отринув перед ним всякий страх, почтительно служат одному Богу; и что он с негодованием удивился, что встретил там стольких и таких храбрых мужей, тогда как ему сообщали, что в этом месте остались лишь немногие. Тут же извинившись перед ними за то, что безрассудно их потревожил, он смиренно просил их продолжать начатую службу, и вышел из церкви. В тот же день он, взяв с собой припасы, в полной мере насытил их за завтраком, не для того, чтобы примириться с ожесточёнными, но чтобы дарами смягчить тех, кого не смог поразить грозными страхами. Кроме того, через некоторых подходящих людей своей партии [он стал] обхаживать всех ласками, испытывать настроения каждого, обманывать более твёрдых, находить более слабых, настойчиво проявлять к ним смирение и любезность, приобщаться, если они позволяли, к их выгодам. Пытаясь таким образом через своих людей соблазнить братьев, Отберт на следующий день лично предстал перед ними и, хотя те отказались перед ним встать, он, научившись скрывать своё раздражение, как бы болея за них, стал расспрашивать, как у них обстоят дела, сетовать на их нужды, как на свои собственные, готовый содействовать им во всём; пусть только согласятся с ним, устранив всякие споры, и предпочтут испытать скорее его дружбу, нежели вражду; взвесив, сколь рискованно погубить такую церковь и разогнать церковную челядь. Когда те, которые с ним пришли, закричали в ответ, что, мол, епископ произнёс прекрасную речь и разумно заткнул все их рты против себя; что им не выгодно потерять в своей вине такого мужа, который, ослабив бремя власти, не постеснялся смиренно просить о том, что, если бы захотел, мог заставить силой; не многого уже не доставало, чтобы, как говорится, из-за меча, обмазанного мёдом 316, защита истины в них, уже почти разгромленная, совсем угасла, если бы обдумывание решения, с которым немного промедлили из-за одного стыда, не пришло на помощь. Ибо братья, отойдя в сторону ради совещания, какое-то время колебались, то ли отступить, то ли упорствовать во мнении, но, в конце концов, всеми было принято решение: ничего не предпринимать без согласия аббата, который, как они видели, ещё не свергнут по какому-либо законному судебному приговору и которого, как они знали, нельзя низложить по праву в силу того, что ему нечего предъявить; лучше выпросить у епископа отсрочку, пока они, отправив посольство, не обратятся к аббату по этому поводу и не приведут его с собой, если смогут, добившись льготы свободно приходить и уходить. Когда они с трудом этого добились, и отрядили к аббату трёх братьев, то посреди этих дел некие бульонцы, собрав рядовых вассалов возле Грюпона, устроили засады в лесу, заняли дороги и, захватив двенадцать телег, на которых везли доходы епископа, пока их делили, заперлись в замке Мирварт, что был рядом. Когда распространилась молва, которая, как ей свойственно, делает из мухи слона, Отберту сообщили, что он вместе со своими людьми окружён врагами и что тут и там в лесах укрываются полчища врагов, ибо никто не отважится на подобное, если не опирается на большие силы. Каждый начал мерять размеры опасности собственным страхом и побуждать друг друга к бегству; таким образом Отберт, наняв ближайшей ночью людей, хорошо знавших местность, не окончив дела, ради которого они пришли, по тайным закоулкам удалился. Когда же те, которые были отправлены звать аббата, изложили ему в присутствии Додо последовательность событий, то аббат по совету этого Додо решил, что не стоит безрассудно бросаться в руки разгневанного властителя; что надо иногда уступить судьбе и обстоятельствам, и ни один умный не вменит ему это в вину, ибо сам Господь велел бежать из-за гонения из города в город. Когда аббат пока что бездействовал таким образом, стало слышно, что Отберт ушёл из его места, и аббат, чувствуя себя уже в безопасности, поторопился вернуться в монастырь; пробыв с братьями какое-то время, он вновь привёл их к мнению, которое защищал, и, приведя в порядок их дела сообразно обстоятельствам, удалился, вверив их Богу.

73. (87.) В это же время Отберт ради приращения епископии стал искать возможности купить замок Кувен (Coviniacum) 317, который был наследием графа Балдуина 318. Исполнителями этого дела он выбрал Арнульфа и Вигера, благороднейших братьев из замка Тюэн (Tudetiani) 319, которые казались ему тем более подходящими для этого, чем в более близких личных отношениях с названным графом из-за соседства с ним они были. Исполнив эту обязанность, они, считая, что весьма угодили Отберту по дружбе, внушили ему, что готовы не только отдать ему награду за исполнение этого дела, но и от себя прибавить столько, сколько ему будет угодно, только бы он отдал аббатство святого Губерта другому их брату – Ингобранду, монаху лобского монастыря святого Петра. Поскольку это дело казалось Отберту сложным из-за того, что ещё жив был законный аббат, пусть даже и непокорный ему и враждебный, то присутствовавший там граф Арнульф 320, их родственник, прибавил, что если он беспокоится из-за этого о каком-то препятствии, то заботу о нём пусть оставит ему; аббатство будет счастливо благодаря такому попечителю, а спустя малое время будет восстановлено в прежнем состоянии его племянником, который [за это] ручается. Итак, Отберт, когда, с одной стороны, его какое-то время донимали столькими обещаниями и суждениями, а с другой стороны, гнев и ненависть побуждали его низложить Теодориху таким образом, хотя совесть и противилась из соображения рассудка, согласился всё же взяться за подобное мероприятие. Наконец, он велел Арнульфу, аббату Лобскому, прийти к нему как можно скорее и привести с собой своего монаха Ингобранда. Когда последнего привели к нему, он приказал дать ему свободу и в присутствии [Арнульфа] поставил его аббатом церкви святого Губерта, хотя этому не было предпослано правильного избрания со стороны братьев и в нём не заметно было никаких заслуг зрелой жизни. Затем, отправив послание, он велел передать братьям, что он позаботился об их выгодах и чести; что поставил им благородного и весьма снисходительного аббата и умоляет добровольно принять его ради любви к нему и с должным расположением выйти к нему, когда он придёт вместе с ним. Все были взволнованы столь внезапной переменой обстоятельств и, когда, наконец, каждый пришёл в себя после общего изумления, с одной стороны, а неизбежность опасности отодвинули на второй план, с другой стороны, стало ясно видно, сколько доблестного в каждом было до сих пор благодаря любви и сколько притворного скрывалось из-за страха; доблестных мужей тяготило, что враг человеческого рода так злоумышлял против них, а бесстыдных моралистов возбуждало, что им выпал такой успех новизны, к коей они стремились. У одних из-за серьёзности и важности дел едва была возможность уйти или хотя бы время посовещаться. А других удерживала одна лишь робость, что их будут порицать за чересчур поспешное отступление от общего решения, хотя весьма нелегко соблюдать выдержку в сокрытии своих радостей. Собравшись всё-таки воедино, они сообща стали искать, как им приготовиться к настоящей нужде и, хотя сердце некоторых далеко отстояло от уст 321, все, по-видимому, согласиться с тем, что надо позаботиться о своей чести и добром имени, хотя бы на время проявив твёрдость в решении, дабы казалось, что и те, которые решили отпасть, сделали это как бы вынужденно.

74. (88.) Между тем, Отберт пришёл, приведя с собой своего ставленника и имея при себе Арнульфа, аббата Лобского, а также графа Арнульфа и многих благороднейших мужей епископии. Хотя он с трудом удержался от гнева, досадуя, что никто не вышел к нему, как он поручил, он был вынужден скрывать его по совету своих вельмож, дабы не казаться раздражённым тем, кому пришёл навязать личность незнакомца. Итак, вызвав братьев, он велел им собраться всем вместе, так как он намерен появиться среди собравшихся ради беседы.

75. (89.) Между тем, оставив Ингобранда и взяв с собой тех, кого знал, как пригодных для желаемого дела, он вышел к братьям и расположился, приветствовав их с радостным выражением лица. Предпослав вопрос, как они себя чувствуют и на какой результат при стольких своих бедах надеются, он прибавил с отеческой заботой, что это было его [обязанностью] – загодя позаботиться о них, добыть для их пустоши подходящего отца и привести его к ним. Когда те при этом молчали и как бы из-за состояния нарушенной в отношении них справедливости опустили взоры в землю, из тех, кто собрался, каждый стал по мере своей власти сердиться на молчавших, [говоря], что поведение такого рода – весьма грубо и до крайности оскорбительно; что крайним безумием выглядит то, что они таким образом хотят противостоять епископу Льежскому; что из-за чрезмерного терпения упал в их глазах тот, кто столь долго и столь безнаказанно сносил их дерзость; когда братья, со своей стороны, стали открыто ссылаться на то, что их притесняют вопреки закону, что весьма незаконно и до крайности преступно навязывать аббата тем, у кого он и так есть, и притом такого, которого они совсем не знают и не избирали законным образом. Отберт возмутился, что он и его люди уличены столь очевидным образом и его рукоположение будет уже недействительным, если он силой не подавит возражающих, презрев всякие канонические нормы. И, чтобы не оставить чего-либо неиспробованным в отношении противящихся ему, он раз и два пытался броситься им в ноги, хотя те его и удерживали, чтобы хотя бы таким унижением епископского достоинства победить тех, кого, как он признавал, до сих пор никак не удавалось победить силой. Итак, после многих споров, после разных словесных возражений и отповедей, он поднялся из среды братьев и ушёл в комнату, велев передать им через аббата Лобского и графа Арнульфа, чтобы те по своей воле и охотно присоединились к его мнению или, оставаясь при своём, ушли из этого места. По вынесении столь сурового решения братья стали просить об отсрочке, чтобы вызвать настоятелей келий и посоветоваться вместе с ними; но так и не смогли её получить, кроме как до завтрашнего дня. Между тем, граф Арнульф начал склонять на сторону своего племянника отдельных [братьев], насколько знал того или иного [из них], обещать ради него церкви свою помощь и содействие, тогда как его сын Отто, между тем, в тот же день захватил фиск Шевиньи (Caviniacum) и, увезя всю взятую в нём добычу и убив также некоторых людей, вызвал недоверие к отцовским обещаниям. Но, поскольку более стойкие были измотаны столькими потрясениями, а более слабые прельщены столькими обещаниями, твёрдости к дальнейшему сопротивлению уже не осталось. Первые решили про себя либо не принимать участия в этом мероприятии, либо уйти из этого места, когда смогут; а вторые горячо желали ввиду представившейся надежды на готовящиеся перемены или добиться выгод какой-либо должности, или в результате дозволенной свободы следовать праздности или занятиям по своему желанию. Когда братья таким образом разошлись между собой, или скорее отпали от самих себя, Отберт ввёл Ингобранда в должность и, введя, оставил там, а сам, радуясь, что, хоть и запоздало, но одержал верх над теми, кто всё ещё был с ним не согласен, удалился.

Текст переведен по изданию: Chronicon sancti Huberti Andaginensis. MGH, SS. Bd. VIII. Hannover. 1848

© сетевая версия - Strori. 2016
© перевод с лат., комментарии - Дьяконов И. В. 2016
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Monumenta Germaniae Historica. 1848